Винзор Дж. Маклеод

Станция X

© ООО «Издательство «Северо-Запад», 2021

Глава I

Новая должность

АЛАН МАКРЕЙ ГУЛЯЛ по Плимут Хо, любуясь последними оттенками заката, бледнеющего над парком Маунт-Эдж-камб. Этот молодой человек резко контрастировал с окружавшими его флегматичными жителями Западного кантри. Высокая стройная фигура, задумчивый взгляд и нервная, напряженная манера держаться выдавали в нем иностранца. Прикосновение к руке отвлекло его от явно мрачных мыслей – прикосновение девушки, которая незаметно подошла к нему.

При виде нее меланхолия Макрея исчезла.

– Мне очень жаль, что я опоздала, Алан! – весело воскликнула девушка. – Но у шефа случился приступ.

– Приступ? – переспросил молодой человек.

– Да, приступ трудоголизма! Он продолжал диктовать мне письма, совершенно равнодушный к тому, что это наш последний вечер, проведенный вместе. Давай пройдемся, хорошо?

Они медленно зашагали вдоль Хо. Контраст между ними был поразительным. Оживленная настороженность Мэй Трихерн, казалось, подчеркивала угрюмость и душевную мрачность ее спутника.

Эти двое были помолвлены уже год и ждали момента, когда фортуна улыбнется им и они смогут пожениться. Как выразилась однажды Мэй, «хлеб, сыр и любовь – это хорошо, но хорошо бы быть уверенным в хлебе и сыре».

Макрей по чистой случайности получил назначение на «иностранную радиостанцию». Это было все, что он знал о своей новой работе, кроме того, что там платили приличное жалованье. На следующий день ему предстояло отправиться в неизвестное место назначения, после чего он был бы потерян для всего мира на шесть месяцев. Ему не разрешалось ни посылать оттуда письма, ни получать их, и он поклялся не разглашать никакой информации о том, где будет находиться и в чем будет заключаться его работа.

– Возможно, я был глупцом, когда занял этот пост, – сказал он, глядя на свою спутницу сверху вниз пессимистичным взглядом.

– Ну зачем ты так, Алан? – по-прежнему весело сказала девушка, решив взбодрить его и вывести из мрачного настроения. – Ты поступил так, чтобы мы могли… – она сделала паузу.

– …пожениться, – закончил Макрей фразу за нее. – Да, я знаю, но подумай о шести месяцах без тебя, да еще в таком месте, о котором я ничего не знаю.

– Не унывай, Алан! – радостно воскликнула мисс Трихерн. – Время пройдет быстро. С твоей стороны было очень мило принять это предложение. Я устала от продаж и лимитов, а еще больше устала от нашего начальника. От этого маленького червячка, съеденного молью.

– Ну да, ты права, Мэй. Время, конечно, покажется тебе долгим, но поскольку за это полагается двойное жалованье, я не должен роптать. – Молодой человек улыбнулся, глядя на свою любимую сверху вниз и добавил: – А то, что это приблизит определенный день – это самое лучшее.

– А пока, – сказала его невеста, – я буду представлять себе, как ты ведешь своего рода существование смотрителя маяка и в свободные от дежурства минуты думаешь обо мне.

Ее взгляд остановился на луче, идущем от маяка Эддистоун, который уже был ясно виден на корнуоллском побережье в сгущающейся темноте.

Пара слов об опасностях станции X

– ТЫ ПРАВА! НА дежурствах и после них все-все мои мысли будут сосредоточены на тебе, дорогая, – заверил девушку Макрей.

– А теперь, Алан, скажи мне, почему ты сегодня не очень-то весел или, лучше сказать, совсем не весел? Мне это, конечно, льстит, но не беспокоит ли тебя что-то? – Мэй вопросительно посмотрела на своего жениха.

– Да, что-то я захандрил. Такое впечатление, что на меня давит чувство, будто бы что-то должно произойти. Я не могу сказать, что именно, но у меня такое ощущение, что будущее таит в себе что-то темное и ужасное.

– Скажи мне, Алан, дорогой, не знаешь ли ты чего-нибудь такого о своих будущих обязанностях, что навлекло бы на тебя опасность? Будешь ли ты там среди дикарей? Случалось ли там что-нибудь с кем-нибудь на посту? Или это всего лишь чувство?

– Оно ни на чем не основано, но…

– Тогда ради Бога, мой дорогой мальчик, не беспокойся ни о чем, – с облегчением вздохнула Мэй. – И вот что, – добавила она, разворачивая Макрея кругом, – давай встретимся лицом к лицу с ветром, и он выдует из твоей головы эту паутину.

Девушка задумалась, как бы получше утешить своего возлюбленного, и тут ее взгляд упал на статую сэра Фрэнсиса Дрейка.

– Ты когда-нибудь слышал о Дрейке, Алан? – спросила она, думая, что ее жених может и не знать, кто это, учитывая пробелы в его образовании, которые она решила исправить в будущем.

Когда они приблизились к статуе, Трихерн рассказала жениху о Дрейке и о той бессмертной игре, в которую ее любимый герой играл на этом месте, о грозящей ему опасности и о том, как великий девонец не позволил запыхавшемуся посланцу волновать или даже просто торопить его. Кельт, всегда быстрый в предчувствиях и самоприменении, не нуждался в этом.

– У разных людей разная природа, – сдержанно сказал Макрей. – И это не значит, что только у какого-то одного вида людей есть мужество. Это значит, что я должен признаться: если бы я жил и выполнял свой долг в то время, то я уверен, я не смог бы закончить эту игру. Это все вопрос нервов. Что же касается другого вопроса, то я знал, что ты его не поймешь. Ты – городская девушка, а я из одинокой долины. Есть некоторые вещи, которые можно только почувствовать. Лес, ручей, скалы и горы могут научить ребенка чему-то такому, чему он не сможет научиться позже. Это своего рода шестое чувство. У некоторых из нас оно есть. Сам я на это не претендую, но все же обычно чувствую приближение туч. В детстве я любил бродить в одиночестве, слушать рев бурного потока, карабкаться по крутым обрывам горного склона и часто, находясь на уровне облаков, наблюдал, как приближается огромная пушистая масса. Она медленно двигалась вдалеке, потом, казалось, приближалась все быстрее и быстрее. А потом она вдруг поглощала меня. Так вот, милая Мэй, сейчас надвигается туча, которой суждено меня поглотить. Не легкая и пушистая масса, а темная и страшная, полная молний и опасностей, и я не вижу себя освободившимся из ее объятий.

Большая возможность

– АЛАН, ДОРОГОЙ, НЕ скрывай ничего от меня. Если тебе известно что-нибудь опасное, связанное с твоим новым постом, скажи мне об этом, – попросила мисс Трихерн. – Ты говоришь, что ценишь свою новую работу, потому что она приближает определенный день. И поскольку ты уезжаешь, я признаюсь, что и сама ценю ее по этой же причине. Когда ты упрочишь свое положение, мы сможем быть так счастливы вместе! В настоящее время, как ты знаешь, меня можно назвать какой угодно, но не счастливой. И все же я бы предпочла, чтобы ты все это бросил, если есть какая-то особая опасность.

– Если она и есть, то я ничего об этом не знаю, – ответил Макрей с улыбкой. – К несчастью, ты заметила мое настроение и заставила меня рассказать об этом впечатлении, которое на самом деле ни на чем не основано. Но, – поспешно добавил он, – давай поговорим о другом.

Мэй вздохнула, понимая, что спорить дальше на эту тему бесполезно. Она знала, что у Алана очень напряженный и нервный темперамент, но знала также и о том, что он при любых обстоятельствах обязательно выполнит свой долг. Девушка не могла понять его дурных предчувствий, но, сознавая, что близится момент расставания, решила оставить эту тему.

Алан Макрей был бедным, полуголодным юношей из горной Шотландии, который по чистой случайности получил неквалифицированную работу на станции беспроводной телефонии Маркони, созданной правительством на северо-восточном шотландском побережье. Он проявил такие готовность, трудолюбие и интерес к работе на станции, что ему была предоставлена возможность получить дальнейшие знания о ней. Преимущество, которым он воспользовался, было настолько хорошим, что ему были даны все возможности для самосовершенствования. Через несколько лет он стал одним из самых компетентных специалистов по беспроводному электричеству в штате фирмы Маркони. А одно случайное открытие привело к тому, что его перевели в Полду в Корнуолле.

Когда радиотелефония находилась в зачаточном состоянии, уловить передаваемые слова было нелегко, и оператору был абсолютно необходим острый слух. До известной степени это все еще было так, поскольку на любой станции всегда есть диапазон, близкий к пределу слышимости, где от остроты слуха зависит разница между возможностью и невозможностью связи. Было обнаружено, что дар Макрея в этом отношении был почти феноменальным, и именно благодаря этому его отправили на Корнуоллскую станцию, используемую для трансатлантических сообщений. А позже именно это, в сочетании с его уравновешенностью и компетентностью, стало причиной того, что его выбрали для какого-то таинственного правительственного назначения.

Когда настал момент подняться на борт крейсера, который должен был доставить его в неизвестное место, Мэй Трихерн, главным образом для того, чтобы Алан смог заполнить часть свободного времени, которое, как она опасалась, будет висеть на нем тяжелым грузом, попросила его вести дневник, чтобы в будущем она могла иметь удовольствие прочесть его. Он пообещал сделать это и после нежного прощания быстро зашагал в ту сторону, где его ждала шлюпка крейсера.

Начало работы на станции Х

В ТОТ ЖЕ вечер Алан явился к капитану корабля «Сагитта» Эвереду, у которого познакомился с лейтенантом Уилсоном, который должен был командовать станцией X, куда направлялся Макрей. Зная, как надолго они будут брошены вдвоем в неизвестном месте, капитан Эверед очень хотел, чтобы они произвели друг на друга взаимно благоприятное впечатление, но инстинкт с самого начала подсказывал ему, что это далеко не так. Уилсон, разговаривая в тот вечер со своими братьями-офицерами, не скрывал своего смятения.

– Вот ведь невезуха, – сказал он, – полгода сидеть взаперти с этим несчастным механиком!

Со своей стороны, Макрей ничего не сказал, однако он инстинктивно почувствовал полное отсутствие симпатии между ним и его будущим начальником. Только познакомившись с лейтенантом Уилсоном, Алан осознал всю изолированность места, в которое он направлялся. Юноша не испытывал никакой обиды на Уилсона за то, что, как он понимал, было их общим несчастьем – что они никогда не смогут быть приятелями, и ему было ясно, что одной из главных причин этого было отсутствие у него образования.

Эверед нашел возможность заранее объяснить Уилсону его задачу и дать ему несколько разумных советов, указав на то, что от него требуется с точки зрения правительства, на ответственность его должности и на желательность установления хороших отношений со своим компаньоном, который имел меньше преимуществ, чем он сам, и так далее, и так далее. Тем не менее задолго до окончания путешествия капитан пришел к выводу, что эти двое были самой разношерстной парой, какую он когда-либо видел.

Путешествие прошло без происшествий. В Индийском океане они подобрали еще одного служащего, китайца из Гонконга. Это было спокойное методичное создание, которое наняли в качестве слуги на станции.

В остальном безымянный островок, известный адмиралтейству как станция X, был обнаружен на горизонте утром 7 сентября. Для высадки нового персонала и складов, а также для принятия на борт тех, кто закончил свою работу, не понадобилось много времени. И прежде, чем новая троица осознала всю странность своего положения, «Сагитта», эта водяная гончая, исчезла за горизонтом. Однако первым, что понял лейтенант Уилсон, приняв командование, было то, что Макрей, несмотря на все его социальные недостатки, был очень умным и очень компетентным инженером и оператором радиосвязи.

Глава II

Предчувствия оправдались

ПРОШЕЛ МЕСЯЦ, В течение которого сомнения капитана Эвереда по поводу отсутствия симпатии между Уилсоном и Макреем полностью оправдались. На Алана, привыкшего с детства к одиночеству, новая обстановка не произвела особого впечатления, но с лейтенантом Уилсоном все было иначе. Он становился раздражительным, неразумным и почти угрюмым. Его жертвой стал китаец Линг, на которого он, казалось, с диким удовольствием изливал свою желчь.

В свободное от дежурства время Макрей отправлялся на утес и там час за часом сидел, размышляя или делая записи в дневник, который Мэй Трихерн с поразительной предусмотрительностью уговорила его вести. Его ранние записи были посвящены описанию многих событий этого путешествия и сто одного впечатления, которые зафиксировал его крайне восприимчивый ум.

Алан нашел в дневнике новое средство самовыражения и облегчение от мрачных воспоминаний из своего детства. Поначалу ему было очень трудно выражать свои мысли, но постепенно он обнаружил, что пишет с поразительной легкостью и удовольствием. Однажды, перелистывая предыдущие страницы, он с удивлением заметил, как неловко они читаются. Молодой человек понял, что они не очень хорошо представляют или отражают его жизнь. Но он знал, что теперь может сделать это лучше, и поэтому решил начать все сначала и теперь, когда он больше привык выражать свои мысли в письменном виде, дать описание своей жизни на станции Х.

Дневник о жизни на станции

5 октября

ТЫ ЕДВА ЛИ отдаешь себе отчет в том, какую задачу поставила передо мной – я имею в виду ее сложность, – когда попросила меня вести дневник. Это большое удовольствие, так как ничто не вызывает в моей памяти твое милое лицо так ясно, как описание для тебя всего, что у меня на уме. Это лучшее занятие после разговора с тобой вживую. Я уже говорил тебе, что мне запрещено рассказывать о месте, где я нахожусь, и о моих обязанностях. Они очень легкие, хотя и чрезвычайно важные в наше время. Как выразился бы солдат, мы скорее резерв, чем действующая сила, которую можно призвать, но которую по важной причине используют как можно меньше. Мы ежедневно обмениваемся парой слов, чтобы убедиться, что находимся в рабочем состоянии.

Я боюсь, что иногда этот дневник покажется тебе неинтересным, но ты будешь знать, что у меня есть какое-то оправдание. Даже погода здесь не меняется. Там, у нас дома, мы и представить себе не можем, каким утомительным и однообразным может быть вечно голубое небо!

В долгие часы, свободные от дежурства, я сижу здесь, на самом высоком краю утеса, возвышающемся над океаном. Я пишу тебе, дремлю или смотрю на бескрайнее водное пространство. Длинная медленная зыбь, кажется, двигается, как зачарованные волны, пока мои собственные мысли тоже не начинают казаться убаюканными в гармонии с неизменным ритмом этой зыби. Именно в такие моменты зловещее впечатление приближения той тени, о которой я тебе говорил, кажется более реальным.

Здесь я узнал, что чувство одиночества, когда я заключен с неподходящим мне товарищем, может быть более гнетущим, чем если бы я был совершенно один. Как все было бы иначе, если бы только лейтенант Уилсон был другим человеком! Я часто думаю, что мог бы гораздо лучше поладить с намного более неприятными людьми, чем он. Он наиболее точен в том, что касается исполнения долга – мне кажется, даже слишком точен. Нет никакой возможности, чтобы кто-нибудь из его подчиненных хоть на минуту уклонился от исполнения своих обязанностей, и конечно же, у меня нет такого желания. На самом деле обязанностей так мало, что я охотно взял бы на себя и свои, и половину обязанностей лейтенанта, если бы он разрешил. Он обращается со мной с самой жесткой вежливостью, но я всегда чувствую за этим что-то еще. Я сознаю свои социальные недостатки и могу найти любое оправдание тому, что у него нет компаньона, который бы нравился ему больше. Он чувствует жизнь так же сильно, как и я, но, кажется, не в состоянии расслабиться. Ты бы удивилась, как мало мы разговариваем каждые двадцать четыре часа. Мы обмениваемся лишь парой фраз и часто, сменяя друг друга у дверей сигнальной комнаты, отдаем друг другу честь без единого слова!

Китаец

ПОНАЧАЛУ ЭТО ПОКАЗАЛОСЬ любопытным даже китайцу, ибо я не раз видел, как он смотрит на нас своими миндалевидными глазами с подозрительной усмешкой, на мгновение очеловечивающей его непроницаемое лицо.

Интересно, все ли китайцы такие же, как этот, и на кого из них он похож? Этот человек – ходячий образ непостижимости и безмолвия, сама его поступь не издает ни звука. Я думаю, что если бы кто-то хотел притвориться очень мудрым, совершенным кладезем мудрости, которой он на самом деле не обладал, то самым правильным для него было бы ничего не говорить. Это может быть весьма впечатляюще, если все будет сделано как надо. Китаец делает это правильно, в то время как лейтенант Уилсон, ведущий себя так же, не впечатляет, а только раздражает.

Обязанности китайца легки, и он выполняет их очень методично. Он никак не показывает, нравятся они ему или нет, давит ли на него мертвым грузом медленно тянущееся время. Я думаю, что он, должно быть, философ, принимающий все это – как трату времени за такую большую оплату, так и выполнение своего контракта – со спокойствием, которое, кажется, содержит в себе элемент презрения ко всему миру и ко всему, что в нем есть. Как я уже упоминал, лейтенант Уилсон тоже может выражать презрение, но мне кажется, что у китайцев оно гораздо возвышеннее.

И все же именно эта безмятежная личность умудрилась впасть в немилость лейтенанта Уилсона.

Я совершенно убежден, что это происходит не столько из-за какой-то ошибки Линга, сколько из-за необходимости иметь какой-то предохранительный клапан, чтобы избежать вспыльчивости лейтенанта. Срываться на мне ему запрещено правилами. Но он действительно очень неразумен. Несколько минут промедления в исполнении какого-нибудь незначительного задания или услуги, когда, видит Бог, один час мало что изменил бы, – этого достаточно, чтобы вызвать вспышку его гнева. Лейтенант Уилсон всегда отличался суровым и властным, я бы даже сказал, задиристым нравом.

Поэтому, как видишь, кроме моих незначительных обязанностей, я мало чем могу занять свое время, и мне приходится быть самому себе компаньоном, в лучшем случае жалкой заменой приятной компании. Вот тут-то и появляется мой дневник, который спасает меня от того, что в противном случае было бы очень утомительными часами. Иногда я задаюсь вопросом, не это ли было у тебя на уме, когда ты ставила передо мной эту задачу. Я думаю, что так оно и было, поскольку, хотя я и пишу тебе, я не смогу опубликовать то, что пишу. Если так, то спасибо тебе за обещание, которое ты с меня взяла. Чего бы я только не отдал, дорогая Мэй, даже за несколько минут твоего общества!

Одиночество в океане

6 ОКТЯБРЯ

ЕСЛИ БЫ Я прожил здесь долго, мне пришлось бы стать астрономом. Мне не позволено вдаваться в подробности, но ты знаешь, что мы изолированы и наши окна выходят на море. Днем я смотрю на океан вокруг, а ночью – на океан наверху, оба они теперь стали мне так хорошо знакомы, что кажутся мне моими настоящими компаньонами, менее далекими, несмотря на их необъятность, чем те два напарника, с которыми мне выпал жребий работать. Я думаю, что притягательная сила природы – это великая тайна бытия. Одни только морские птицы – это вечное чудо. Сколько я себя помню, я всегда с удивлением и восторгом наблюдал за орлами, но эти морские птицы, кажется, превосходят в волшебстве даже орлов. Они прилетают из невидимой дали, плавают туда-сюда, туда-сюда, вверх-вниз и снова уходят за горизонт, и при этом почти не машут крыльями. Они не летают, а парят, но секрет этого известен только им, или, во всяком случае, он находится за пределами моего понимания механики.

Но что такое эти тайны по сравнению с теми, что распростерты выше? Если ты слышала, как я ворчу из-за однообразия вечных голубых небес, то никогда не услышишь моего ворчания ночью. Именно тогда я чувствую бремя своего невежества, наблюдая по ночам за маршем звездных батальонов и не зная имени хотя бы одной из них. Я с нетерпением жду, чтобы стать ученым в этой, как и в других науках, если у меня когда-нибудь появится такая возможность. Несомненно, это возросшее желание получить информацию о звездных воинствах отчасти объясняется тем, что я никогда раньше не знал, что так много звезд сразу. На шотландском небосклоне в лучшие времена можно увидеть всего десяток. Но главная причина заключается в том, что здесь было бы гораздо больше поводов для размышлений, потому что я сделал еще одно открытие – о том, что невежественный человек одинок больше, чем может быть одинок человек, обладающий знаниями. И все же я осмелюсь сказать, что даже знание мудрейшего – это ничтожная величина по сравнению с мерой его невежества.

Иногда мне кажется, что если бы я не мог обратиться мыслями к тебе, дорогая Мэй, то я почти потерял бы рассудок. Это место, вернее, обстоятельства моей здешней жизни, действуют мне на нервы, и я вздрагиваю при малейшей тени или малейшем звуке. Я действительно должен взять себя в руки и еще больше думать о тебе и о двойном жалованье, которое ведет к тебе, и решительно отвернуться от вещей, «ни на чем не основанных», как ты говоришь, от «паутины», как ты их называешь.

Я ни за что на свете не хотел бы, чтобы ты была не такой, какая ты есть, и самым большим счастьем в моей жизни было найти тебя. С твоей маленькой уравновешенной головкой и деловым здравым смыслом, направляющим меня, чего мне бояться?

Сейчас самое время сменить лейтенанта Уилсона на посту связи. Один из нас всегда должен быть в пределах слышимости сигнала вызова. Ему еще никогда не приходилось ждать меня! До свидания, дорогая Мэй, до завтра.

Еще о китайце

ЕСЛИ БЫ ЭТИМ строчкам суждено было сразу встретиться с тобой, я бы не стал их писать, потому что они могли бы только взволновать тебя. Что-то случилось. На этот раз никакой «паутины». Мои дурные предчувствия всегда были очень смутными: мне казалось, что это часть моей беды, но я не мог сказать, в каком направлении ее искать. Мне никогда не приходило в голову, что характер лейтенанта Уилсона может превратиться из неудобного в опасный, но то, что произошло сегодня, показало мне, что, полагаясь на непоколебимое спокойствие Линга, я строил замки на песке. Эти две вещи могут быть еще совершенно не связаны между собой, так как сегодняшнее дело касается меня только косвенно, но отныне я буду жить в особом страхе перед тем, что может здесь произойти.

Линг опоздал на несколько минут из-за какого-то незначительного дела, и поэтому был готов к упрекам Уилсона. Они приняли обычную форму, но в этот раз включали в себя дополнительную черту – предупреждения в стиле «Сколь веревочка ни вейся…» Обычно я, по возможности, стараюсь не присутствовать при их ссорах, но сегодня я случайно наблюдал за китайцем и был поражен, увидев, что завеса его вечного спокойствия на мгновение приподнялась. На его лице промелькнуло выражение, полностью изменившее его черты. Это длилось всего одно мимолетное мгновение, но его хватило, чтобы показать мне существование невидимого вулкана внутри нашего слуги. Затем на его лицо снова опустилась непроницаемая маска. Но этого взгляда дьявольской и мстительной ненависти было достаточно, чтобы показать мне, что мое понимание характера Линга было неверным и что здесь в любой момент может произойти трагедия. Никогда больше я не буду жаловаться на однообразные дни. Пусть каждый день моего пребывания здесь будет таким же однообразным, как и до сих пор, и пусть, наконец, благополучно настанет время, когда мы вместе посмеемся над всеми моими страхами. Никогда еще я не испытывал такой потребности в тебе, дорогая Мэй, как сейчас, потому что если случится что-то подобное, чего я так боюсь, то это нанесет последний удар по моим расшатанным нервам.

Страшная тайна и убийство

8 ОКТЯБРЯ

НЕУЖЕЛИ ТОЛЬКО ВЧЕРА я написал последнюю строчку в этой тетради? То мне кажется, что часы стали короче, потому что время летит с невероятной скоростью, то, если судить по количеству событий, которые происходили одно за другим на секунды, время кажется растянувшимся в вечность. Курок спущен. Никогда больше, Мэй, я не буду сидеть и писать тебе свои мысли в тени той скалы на утесе, возвышающемся над залитыми солнцем волнами. Но сейчас я постараюсь, насколько это в моих силах, записать ужасный отчет о том, что произошло, и о том странном событии, которое за этим последовало. Я благодарен судьбе за то, что мои нервы достаточно восстановились для этого. На самом деле они восстановлены до такой степени, что даже мне самому это кажется чудесным. Совсем недавно я был слишком рассеян, чтобы что-то писать.

Мое последнее письмо к тебе было написано, как обычно, на моем любимом месте на утесе. Закрыв дневник на зловещих словах, которыми я заканчивал это письмо, я некоторое время сидел в полудреме, мечтательно наблюдая за какими-то морскими птицами с огромными крыльями, название которых мне неизвестно, и лениво удивляясь, как всегда, их легкому пренебрежению законами тяготения, как вдруг меня разбудило нечто более эффектное, чем удар грома. Говорят, что у меня феноменальный слух, и он, без сомнения, чрезвычайно острый, но скрытый страх, который со вчерашнего дня лежал в глубине моего сознания, вместе с нервным напряжением, которое так долго угнетало меня, в любом случае заставили бы меня быстро уловить любой необычный звук, доносящийся со станции, которая находится почти в полумиле от утеса.

То, что я на самом деле услышал, было гневным криком – так кричат от неожиданности, от ярости и от чего-то еще, что, казалось, заморозило мою кровь. На мгновение к этому крику примешался второй голос, такой же взбудораженный, а потом грохнул пистолетный выстрел – и все стихло. Сама наступившая тишина, казалось, вселяла ужас в мой разум. При первом же звуке я вскочил на ноги, потом несколько мгновений стоял как зачарованный, а потом со всех ног бросился к зданию станции.

В течение двух или трех минут, которые это могло занять, я не мог отделаться от мысли о сотне ужасных объяснений происходящего, толкавшихся в моей голове. Я боялся найти кого-то из моих напарников страшно раненным, а может быть, и их обоих… Возможно, Линг даже был мертв, поскольку я знал о роковом умении лейтенанта Уилсона обращаться с пистолетом.

Реальность превзошла все мои догадки. Бедный Уилсон лежал на боку, изогнувшись назад, как лук. Его поза и выражение лица были слишком страшны, чтобы их можно было теперь вспомнить, и в нем все еще слабо ощущались последние судорожные подергивания жизни. В спине у него торчал нож китайца, воткнутый по самую рукоять. Китаец же лежал как спящий, но в данном случае это был тот сон, за которым не последует бодрствования – с лицом, на котором уже вновь появилось его привычное спокойствие, и с пистолетной пулей в голове.

Выход из транса

МОЯ ДОРОГАЯ МЭЙ, я не могу рассказать тебе, что было сразу же после того, что я увидел на станции: это время стерлось у меня из памяти. Действительно ли я потерял сознание от шока или нет, я не знаю, но у меня не сохранилось никаких воспоминаний о том, что происходило в течение значительного времени. Помню, в конце концов я обнаружил, что стою на том же самом месте и, подняв глаза от ужасной сцены у моих ног, заметил, что солнце уже светит на западе. Меня трясло, как осиновый лист. Я изо всех сил пытался собрать свои мысли в связную цепочку, инстинктивно понимая, что нужно что-то делать – немедленно.

Мысль об этих мертвых телах, лежащих так близко от меня в бледном свете звезд в безмолвные ночные часы, была невыносима. Я решил похоронить их, пока не рассвело, в таком виде, как они лежали, закопать как можно глубже – с глаз долой! Даже сейчас я не могу подробно остановиться на всех деталях этой задачи. Я оттащил их как можно дальше от станции, где их кровь пометила то место, где они упали, ужасным знаком. Они лежали прямо у двери – слава Богу, снаружи.

Я решил, что их могилы должны быть глубокими, но земля была каменистой, и мои инструменты не предназначались для такой работы. Хотя я был благодарен за то, что у нас вообще были инструменты для копания.

Наконец, я выполнил свою задачу. Признаюсь, что твердость почвы была не единственной моей трудностью – их было очень много. Я отрывался от своей работы, живо представляя себе искаженное лицо китайца, каким я его не так давно видел, совсем рядом за моим плечом. Ничто, кроме присутствия трупов на поверхности земли, не заставило бы меня завершить начатое. Я начал копать не слишком рано, потому что к тому времени, как дело было закончено, на остров уже опустились короткие сумерки. Но мое неразумное, неистовое желание стереть все следы трагедии было таким сильным, что еще до наступления черной ночи я не только похоронил убитых, но даже смыл пятна крови.

Когда я вошел в здание, одиночество нахлынуло на меня и, казалось, окутало меня со всех сторон. Я думаю, что именно это чувство, а не обязанность сообщить о случившемся, привело меня прямо к механизму. Я жаждал услышать голос моего собеседника с другой станции. На сигнальном столе беспроводной телефонии имеется головной убор, который надевается на оба уха и который не нужно придерживать руками, так как руки должны быть оставлены свободными для записи сообщения. Этот убор заглушает все звуки, кроме тех, которые идут через механизм.

Беспроводная связь… откуда?

НАДЕВАЯ ЭТОТ ГОЛОВНОЙ убор, я испытывал сильное физическое и умственное напряжение, а еще странное чувство, которое вряд ли смогу описать – можно сказать, что я был наполовину полностью выжатым от усталости, а наполовину взбудораженным. Я передал сигнал, а затем произнес слово вызова и чуть не выпрыгнул из кресла при звуке собственного голоса. Мне следовало ожидать, что наушники, приемники, а также отсеиватели всех звуков, кроме приходящих по беспроводной связи, окажутся настолько эффективными, и все же, когда я заговорил, мне показалось, что я кричу.

Попробовав еще раз, теперь произнеся слово вызова тихо, я добился того же эффекта. Так и не дождавшись ответа от соседней (соседней! Всего три тысячи миль!) станции, я снял головной убор и некоторое время сидел неподвижно. Потом я понял, почему мой голос показался мне криком. Мои нервы, или как там это правильно называется, были в состоянии неестественного возбуждения. Каким бы невероятным это ни казалось, мне было ясно слышно журчание волн вокруг островка. Оно было похоже на свист самого нежного ветерка над бунгало, а скрип доски был громким, как пистолетный выстрел.

Обрыв связи

Я СНОВА НАДЕЛ головной убор и принялся раз за разом подавать сигнал связи. Звон сигнала вызова на приемной станции слышен на некотором расстоянии от нее, и для его приема не обязательно иметь на голове специальный механизм. Так что отсутствие ответа доказывало, что в данный момент ни на одной из двух станций, с которыми мы поддерживали связь, никого не было. Правда, время для передачи сообщений было необычным: фактически в этот час никто никому не звонил, и это могло быть единственной причиной, по которой я остался без ответа. Это была наглядная иллюстрация того, как даже самые лучшие люди могут расслабиться в определенных обстоятельствах. В тот момент я почувствовал, что это каким-то образом оправдывает методы лейтенанта Уилсона, чьи недостатки, какими бы они ни были, конечно же, не приводили к слабости. Никто не мог бы подать нам сигнал в любой момент, днем или ночью, во время его командования здесь, не получив немедленного ответа.

Не снимая головной убор, я ждал, время от времени повторяя вызов.

Как долго это продолжалось, я не могу сказать, но через некоторое время произошло нечто такое, чего я не могу объяснить иначе, как предположив, что это результат физического истощения, до которого я сам себя довел. Я заснул в ожидании ответа. Моя голова, должно быть, упала вперед на сигнальный стол, за которым я сидел, и поскольку головной убор все еще был прикреплен к моей голове, сон внезапно одолел меня в окружавшей меня полной тишине.

Проснувшись, я, казалось, внезапно полностью пришел в себя, и меня тотчас же поразило удивление, что ночь уже закончилась!

Мне не потребовалось и минуты, чтобы осознать ужасное пренебрежение долгом, в котором я был повинен, вспомнив при этом, что прошло не больше часа после захода солнца, когда я заснул. Моим первым действием было посмотреть на хронометр. Он показывал, что сейчас четыре часа, и было совершенно непонятно, как такое возможно, потому что в четыре часа солнце еще не вставало. Поспешно сняв головной убор, я вышел из здания станции. Солнце уже клонилось к западу! Этому могло быть только одно объяснение – я проспал больше двадцати часов.

Вспомнив, что до сих пор не было отправлено никакого отчета о вчерашней трагедии, а также о настоятельной необходимости довести эти факты до сведения Адмиралтейства, чтобы мне могли выслать помощь, я поспешил вернуться к прибору. Здесь меня ждал еще один сюрприз, и чтобы ты смогла понять, какой именно, необходимо небольшое объяснение. Часть наших инструкций гласит, что во время сеансов связи каждое произнесенное слово должно быть записано стенографически, и каждое слово, произнесенное на другом конце провода, также должно быть зафиксировано, как принятое. Это дает Адмиралтейству две записи обо всем, что проходит, по одной на каждой станции, которые должны точно соответствовать друг другу.

Я открыл книгу записей, и представь себе мое удивление, когда я обнаружил в ней мною же собственноручно записанный отчет о долгом разговоре с Квинслендской станцией, в котором я, по-видимому, подробно описал все происшедшее и получил ответы и инструкции. Я попытался припомнить что-нибудь из этого, но тщетно. Моя память была совершенно пуста – она остается таковой и сейчас и, без сомнения, будет пустой всегда. Единственным возможным объяснением было то, что я сделал это во сне или в каком-то подобном сну трансе, вызванном тем ненормальным состоянием, в котором я находился накануне вечером».

Изменения в физическом состоянии

ТЕПЕРЬ МНЕ ВПЕРВЫЕ пришло в голову, какая огромная перемена произошла во мне по сравнению с предыдущим днем. Каким бы невероятным ни казался этот забытый мной сеанс связи – ничто, кроме свидетельств моих собственных записей, смотревших мне прямо в лицо, не убедило бы меня в том, что он действительно имел место – почти столь же странным мне казалось, что мой сон, который, очевидно, должен был быть крайне беспокойным, мог так хорошо привести меня в норму. Мое нервное состояние совершенно исчезло, и я чувствовал себя собранным, как никогда в жизни. Можно было бы сказать, что я более чем восстановился, так как теперь я едва ли мог признать себя тем человеком, который провел последние несколько недель и особенно последние дни в мучительном беспокойстве и в дурных предчувствиях.

Казалось, что сама катастрофа, которую я предчувствовал, своим появлением освободила мой ум от напряжения. Если бы кто-нибудь сказал мне несколько месяцев назад, скажем, когда мы с тобой виделись в последний раз, что при таких обстоятельствах – ужасе, изоляции, ответственности – я был бы в состоянии принять это так спокойно, это было бы последнее, во что я согласился бы поверить. Вскоре мне пришло в голову, что я ужасно голоден, что вполне могло быть правдой, и эта потребность вдруг оказалась настолько сильной, что ее надо было немедленно удовлетворить. Никогда еще еда не была так хороша на вкус, и все же, прежде чем я наелся, очередной глоток, казалось, наполнил мой рот пеплом. Мне пришло в голову, что книга записей, конечно, содержала отчет о сообщениях, написанный моим почерком, но что доказывало, что я действительно связался с другой станцией, а не просто видел об этом сон наяву? Бросив еду и забыв о голоде, я подскочил к аппарату и меньше чем через минуту уже разговаривал с Квинслендом. Велико же было мое облегчение, когда я обнаружил, что мой отсчет полностью подтвержден. Они получили мое донесение и теперь подтвердили данную мне инструкцию постоянно дежурить у аппарата, насколько я физически был на это способен.

Покончив с прерванной трапезой, я написал для тебя этот отчет, держась в пределах слышимости сигнала вызова. Был почти тот же самый час, когда я вчера заснул за инструментом. Это больше не повторится, но теперь я надену головной убор. В этом нет необходимости, но мне почему-то кажется, что мне следует быть у инструмента, как будто что-то призывает меня к нему. Так что пока говорю тебе «до свидания», дорогая Мэй.

Глава III

Что обнаружила «Сагитта»

ЭТО БЫЛО ВО второй половине дня 11 октября. Крейсер «Сагитта» доставлял сотрудников беспроволочного телеграфа – людей, чей отпуск истек – из Новой Зеландии, где они выполняли свои последние обязанности, на подмогу станции Вэй-хай-вэй. Около шести часов было получено кодовое радиосообщение со станции восточного удлиненного кабеля:

Возьмите на борт персонал для отправки на помощь станции X. Всякое сообщение прекратилась. Доложите о прибытии.

Когда капитан Эверед получил это сообщение, он был уже далеко к северу от архипелага Бисмарка. Во время чтения этого письма, его лицо не могло бы стать еще более серьезным, даже если бы он увидел приближающийся тайфун на горизонте. В общем-то, в переносном смысле слова именно тайфун он и видел.

Тотчас же нос его судна, идущего со скоростью тридцать узлов, отклонился на северо-восток, и он помчался на всех парах по новому маршруту, пролегавшему через бесчисленные острова Каролинского и Маршалловского архипелагов, туда, где дно Тихого океана опускается в Амменскую впадину, вблизи которой находилась его цель.

Капитан понимал, что произошло что-то необычное, но секретность его службы исключала возможность задавать какие-либо вопросы. Вполне возможно, подумал он, что Уайтхолл знает не больше его самого. «Всякое сообщение прекратилось» – вот что окрашивало тревогой естественную мысль, мгновенно пришедшую ему в голову. Два молодых и здоровых человека вряд ли будут полностью выведены из строя в одно и то же время – по естественным причинам.

Размышляя о тех двух молодых людях, о которых шла речь в данном случае, моряк думал совсем не о естественных причинах, и, судя по выражению его лица, это были не особенно приятные мысли. Встретив судового врача на палубе вскоре после смены курса, капитан спросил:

– Что вы думаете об этом послании, Андерсон? У вас есть какая-нибудь теория?

– Вероятно, болезнь, – ответил медик.

– Возможно, – сказал Эверед с сомнением в голосе, – или что-нибудь еще хуже.

– Что вы имеете в виду, сэр? – последовал изумленный ответ. – Вы думаете, что Германия…

– Первой моей мыслью было, что разразилась буря, – сказал капитан Эверед, – но если бы такая мысль пришла в голову кому-нибудь на берегу, то сообщение было бы сформулировано иначе. Мы живем в такие щекотливые времена, что должны быть приняты все меры предосторожности, но я не думаю, что это объясняет такую формулировку.

Никакой связи со станцией Х

– ТОГДА У ВАС есть какая-нибудь другая теория? – уточнил Андерсон.

– Я не хочу называть это теорией, но я привез этих двух парней из Англии, и я не могу забыть, какой плохой парой они были. – Капитан Эверед закурил сигарету.

– Другими словами, вы считаете, что у нас могут быть неприятности? – спросил доктор.

– Вас не было с нами во время нашего путешествия, так что вы не встречались с ними. Уилсон выказывал все признаки, говорящие о том, что это солдафон, и притом угрюмый. Макрея, инженера и оператора, описать гораздо сложнее. Он благонамерен, но мало образован, очень нервозен и слаб волей: все это не порок, но эти качества не делают человека устойчивым. Таким образом, мы имеем недисциплинированный характер одного, своеобразный, нестабильный характер другого и чрезвычайно трудные условия – насколько они могут быть трудными, известно только тем, кто был заперт вместе в течение нескольких месяцев таким образом.

– Надеюсь, между ними не было никакой ссоры!

– Очень может быть, что и нет, но меня ничто особо не удивит. Ясно только одно: ни один из них не дежурит у передатчика, и чем больше я об этом думаю, тем меньше верю во внешнее вмешательство. Это было бы явным актом войны, и тогда мы бы уже увидели другие ее признаки.

Станция X была полностью приспособлена для радиотелеграфа, а также для несравненно более крупной установки междугородной телефонной связи. По мере того как расстояние между ней и островом уменьшалось, «Сагитта» снова и снова пыталась дозвониться до станции, но ответа не получала.

Утром 14-го числа вдалеке появился остров – крошечное пятнышко на краю океана. Подойдя достаточно близко, чтобы за стеклом можно было разглядеть каждую деталь скалы и берега, крейсер в качестве меры предосторожности обошел его, но ни на суше, ни на воде не было видно никаких признаков жизни. Затем корабль выпустил ракету, чтобы привлечь к себе внимание, и стал ждать ответа, но тщетно. Лицо капитана Эвереда выражало крайнее изумление. Даже если предположить худшее в отношении Макрея и Уилсона, то что случилось с китайцем? Капитан повернулся к своему первому лейтенанту:

– Мистер Флетчер, берите катер и отправляйтесь на разведку. Андерсон пойдет с вами. И пусть остальные останутся у лодки, когда вы с Андерсоном высадитесь. Если вы никого не увидите, дайте мне знать об этом и отправляйтесь в здание станции. Возьмите свои револьверы. Будьте осторожны, чтобы не потревожить ничего, что имеет какое-либо отношение к тому, что произошло, и возвращайтесь как можно скорее.

Высадка с «Сагитты»

КОМАНДА ШЛЮПКИ ОТПРАВИЛАСЬ в путь и вскоре уже добралась до пологого пляжа. Оба офицера вышли на берег и начали взбираться на утес. Они постояли немного, и вся внутренняя часть острова предстала перед ними, как на карте. С «Сагитты» за ними следили с большим любопытством. Для сохранения тайны станции X были приняты все меры предосторожности, чтобы скрыть от унтер-офицеров тот факт, что с ней были связаны какие-либо секреты или что она чем-либо отличалась от других периодически посещаемых станций. Поскольку в таких случаях речь всегда шла о чем-то необычном, капитан Эверед намеревался принять все меры, чтобы скрыть любую необычность, связанное с визитом его корабля. Правда, то, что теперь на секретной станции произошло что-то странное, скрыть было невозможно, но он надеялся, что заявление о том, что на острове случилась вспышка какой-нибудь болезни, будет достаточным объяснением, что бы ни произошло там на самом деле. Вот почему доктор был назначен одним из членов десантного отряда.

Условленный знак, что ничего не видно, был сделан, и двое мужчин исчезли за утесом.

– Во всяком случае, на станции все в порядке, – сказал врач. – Но нет никаких признаков жизни. Куда, черт возьми, мог деться этот парень?

Они направились к зданию станции и распахнули дверь, которая была закрыта, но не заперта на задвижку.

На полу лежало, растянувшись на спине, тело Макрея, а рядом с ним валялся перевернутый стул. Судя по всему, бедняга сидел, не вставая, за столом перед прибором, а потом по какой-то необъяснимой причине упал навзничь вместе со стулом и всем прочим, ударившись затылком об пол. И не было никаких признаков того, что после этого он предпринял какие-то усилия, чтобы пошевелиться.

– Мертв! – сказал доктор после короткого осмотра. – Но где же остальные?

Каталепсия или смерть

ВСЕ КОМНАТЫ ЗДАНИЯ станции, построенного в форме бунгало, были тщательно обысканы, но там не нашлось ничего, что могло бы пролить свет на отсутствие двух сотрудников.

– Вы можете назвать причину смерти оператора, Андерсон? – поинтересовался лейтенант Флетчер.

– Нет, – ответил доктор. – Я не вижу никаких следов насилия. Это очень странно.

– Возможно, в бумагах будет что-то написано о том, что произошло, – предположил Флетчер, – но я думаю, что нам лучше не вмешиваться в это дело. Я вернусь и доложу обо всем. Без сомнения, тогда капитан сойдет на берег.

– Правильно… ох! – отозвался доктор, снова обративший свое внимание на тело в сигнальной комнате.

Лейтенант вернулся на «Сагитту» и доложил обо всем капитану, в результате чего тот немедленно решил сам сойти на берег и лично осмотреть остров.

Прибыв на станцию, Эверед сразу же направился в сигнальную комнату, где обнаружил доктора Андерсона, стоявшего на коленях у тела Макрея.

– Мы с Флетчером подумали, что вам лучше осмотреть это место, прежде чем что-нибудь трогать, сэр, – сказал медик, поднимая голову.

– Он мертв? – спросил капитан Эверед, указывая на Алана.

– Сначала я так и думал, – последовал ответ.

Капитан пристально посмотрел на врача, так как и в его словах, и в тоне было что-то многозначительное.

Отвечая на этот взгляд, Андерсон продолжил:

– Я провел еще один осмотр и теперь не уверен, что мое первое сообщение было абсолютно правильным.

Говоря это, он укладывал тело Макрея в более удобную для живого человека позу.

– Я действительно не могу найти никаких признаков жизни – ни пульса, ни температуры, но с другой стороны, я не могу найти и никаких определенных признаков смерти, – объяснил он. – Смотрите, у него нет ни окоченения, ни каких-либо признаков разложения. А если судить по времени прекращения сигналов, то он, возможно, пролежал в этом состоянии четыре дня. Причем в жарком климате.

– Но может ли живой человек впасть в такое состояние? – изумился капитан Эверед.

– Трудно сказать, что возможно в таких случаях, – ответил доктор, – но если он в трансе, то это самый необычный транс, о каком я когда-либо слышал.

– И что нам теперь делать?

– Он должен быть доставлен на борт как можно скорее и пройти курс лечения.

Некоторое время капитан Эверед молчал, обдумывая происходящее с точки зрения его службы.

– Ну что ж, – сказал он, наконец, – так тому и быть. Мы действительно не можем оставить его здесь, хотя это очень печально. Но как же остальные? Где они сейчас?

– Мы не видели никаких их следов, – сказал Андерсон, – и пока вас не было, Флетчер не стал смотреть записи сигналов, чтобы проверить, не могут ли они пролить свет на происходящее.

Проверка книги записей

СЛЕДУЯ ПОДСКАЗКЕ ДОКТОРА, капитан Эверед подошел к сигнальной книге и начал читать ее. Первым, что он заметил, так как при данных обстоятельствах начал с конца, было то, что последний сигнал был подан 10 октября, то есть за день до того, как ему было приказано изменить курс. Развернув листки, он сразу же наткнулся на сообщение Макрея о трагедии. Это показывало ему, что на данный момент Адмиралтейство уже располагало информацией о случившемся. Как видно, первая договоренность с Аланом была изменена позже, когда он перестал отвечать – после этого решено было послать на остров «Сагитту». Капитан Эверед рассказал своему спутнику ужасные подробности, которые он узнал из книги, и попросил его найти место, где были похоронены тела погибших.

Пока Андерсон был занят этим делом, Эверед обратился к дневнику Макрея, изучение которого он в данных обстоятельствах счел оправданным. Капитан просмотрел его с самого начала, немного прочитав то тут, то там, и вскоре увидел, что это был совершенно неподходящий отчет, содержащий множество указаний, которые, попав в определенные руки, могли бы дать нежелательные подсказки о местонахождении станции Х и ее работе. Дойдя до рассказа Алана о смерти его товарищей и о том, как это отразилось на нем самом, капитан Эверед окончательно утвердился во мнении, которого всегда придерживался: Макрей никогда не был человеком, подходящим для такого рода обязанностей.

Читая этот поразительный документ, он пришел к неизбежному выводу, что случившееся перевернуло мозг бедняги и что последняя часть дневника – всего лишь бред сумасшедшего. По правде говоря, Алан, как это ни печально, и сам подозревал об этом.

Когда доктор вернулся в сигнальную комнату, Эверед отложил дневник.

– Ну что, нашли вы это место? – спросил он.

– Да, сэр, я нашел могилу, – отозвался врач.

– Тогда это пока подтверждает доклад Макрея, но необходимо, чтобы о нашем прибытии и о том, что мы обнаружили, было доложено Адмиралтейству. Вы же автомобилист, Андерсон – не так ли? Значит, без сомнения, сможете заправить двигатель бензином и завести его.

Пока доктор занимался этим делом, капитан Эверед написал рапорт для отправки. Покончив с этим, он повернулся к медику.

– То, что здесь произошел какой-то скандал, меня бы не удивило, но обнаружить, что все они мертвы, – это выше моих худших ожиданий. Что вы теперь думаете о Макрее?

– Я могу только повторить то, что уже сказал. Он должен быть доставлен на борт, – сказал доктор, – но у меня мало надежды на то, что он очнется.

– Тогда, – решил капитан, – после того, как отчет будет отправлен и спасательный персонал высадится на берег, вы должны будете взять его на борт на крытых носилках и как можно меньше говорить о нем. Скажем, что он находится в коматозном состоянии и слишком болен, чтобы оставаться здесь. Надо соблюдать осторожность и не показывать его необычное состояние. Об отсутствии двух других сотрудников не будет сказано ни слова, и вряд ли кто-то из членов экипажа обратит на это особое внимание.

Пострадавший на борту крейсера

ОСТАВИВ ДОКТОРА АНДЕРСОНА дежурить на станции, капитан Эверед спустился в шлюпку и вернулся на борт. Он объяснил ситуацию офицеру, который должен был принять командование, и послал его вместе с инженером-оператором и слугой немедленно занять остров, а затем связаться с Британской Колумбией и сообщить, что станция снова работает.

Под предлогом ожидания, пока не будет произведен ремонт, необходимый в связи с «недавним взрывом на станции», «Сагитта» простояла у острова до захода солнца. В сгущающихся сумерках «раненого» оператора положили на носилки и под присмотром врача доставили на борт. Задолго до этого «Сагитта» получила из дома приказ отправиться в Гонконг.

Капитан Эверед захватил с собой дневник Макрея и еще раз тщательно изучил его последнюю часть. Он был совершенно убежден в истинности версии о том, что на самом деле произошло между Уилсоном и китайцем. После этого в дневнике шли записи, датированные двумя следующими днями. Первая была написана сначала стенографически, так, как записывается полученное сообщение, а затем переписана обычным языком. А запись под второй датой, последняя в дневнике, была сделана только в виде стенограммы. Первую из них капитан Эверед, находясь на острове, посчитал доказательством безумия писавшего.

Расшифровка стенограммы

ПРИ ПЕРВОЙ ЖЕ возможности он заговорил на эту тему с доктором Андерсоном.

– Мне бы хотелось, – сказал капитан, – чтобы вы пробежались по этой его записи. У бедняги, похоже, была самая невероятная галлюцинация, какую только можно себе представить. И скажите, что вы сейчас думаете о его состоянии?

– Абсолютно все то же самое. По моему мнению, если это транс, то он должен закончиться смертью, и вероятно, ничто не указывает на точный момент, когда он начался. Проливают ли эти его записи хоть какой-то свет на то, как он оказался в том положении, в котором мы его нашли?

– То, что написано обычным языком – нет, но одна запись сделана только при помощи стенографии. Сам я ее прочесть не могу, а потому не решаюсь передать дневник в руки кого-нибудь на борту, кто это может.

– Ну что ж, раз уж вы хотите вручить мне эти бумаги, я посмотрю, что можно сделать. Если это письмо Питмана и если запись сделана достаточно грамотно, я думаю, что смогу ее разобрать, и, если хотите, напишу для вас расшифровку.

– Спасибо. Если это что-то похожее на запись предыдущего дня, то, признаюсь, мне бы очень хотелось ее увидеть, хотя писавший и находился в диком заблуждении. Но возьмите дневник и прочтите. Само его существование, от начала до конца, показывает, насколько Макрей был непригоден для секретной службы на одной из этих станций. В какой момент началось его безумие, я оставляю решать вам. Во всяком случае, ближе к концу он кажется достаточно сумасшедшим.

– Как вы думаете, что заставило его потерять рассудок?

– Одиночество и шок. Я в этом нисколько не сомневаюсь, – сказал капитан Эверед. – Это был молодой человек с большими способностями, но нервный, с богатым воображением, во всяком случае не приспособленный к жизни, связанной с такой должностью. И когда случилось событие, которое оставило его там одного, при обстоятельствах, которые были бы неприятны любому, он просто рассыпался на куски. Однако прочтите первую часть этой тетради, которая написана обычным языком, и скажите мне, что вы об этом думаете.

Мозговые и нервные расстройства всегда были той частью его профессии, которая особенно привлекала доктора Андерсона, и причуды расстроенных и ненормальных умов были для него особым предметом изучения. Так что он принял сочинения Макрея для ознакомления с научным интересом. Прочитав ту часть, которая уже была здесь изложена, он подошел к тому месту, где Алан, сидя в сигнальной комнате, заканчивал свою ежедневную запись или письмо с явным намерением подойти к инструменту и надеть головной убор для передачи сигналов, потому что, цитируя его собственные слова, его «как будто что-то призывало» сделать это.

Глава IV

Загадочный голос

ТО, ЧТО ДОКТОР Андерсон начал читать в своей каюте, выглядело следующим образом:

Не очень-то приятно, моя дорогая Мэй, писать о том, что я чувствую, и это неизбежно заставит тебя поверить, что я совершенно безумен. И сильно ли ты при этом ошибешься? Именно этот вопрос я постоянно задаю себе. Во всяком случае, вот то, что представляется мне точными подробностями того, что со мной произошло.

Закончив вчера свое письмо тебе, я пошел к столу и надел головной убор, сам не вполне понимая, зачем я это сделал. Почти сразу же после того, как наушники закрыли мне уши, я услышал голос, и он тут же показался мне очень странным, очень приятным и музыкальным, но совершенно непохожим на все, что я когда-либо слышал. «Макрей, вы здесь?» – спросил этот голос. Ответив, я был удивлен, что после короткой паузы, он продолжил повторять один и тот же вопрос, как будто меня никто не слышал. Но тут мне пришло в голову, что я ответил очень тихо, а не так громко и отчетливо, как нам предписано говорить. Поэтому во второй раз я попытался ответить громче, но обнаружил, что почти совсем потерял голос. Я мог ответить только в той же манере, что и раньше. На минуту воцарилось молчание, а затем вопрос опять повторился. Моя неспособность ответить иначе, чем прежде, приводила меня в крайнее замешательство, ибо, как я думал, при таком положении вещей я был абсолютно бесполезен для работы с радиотелефонией. А поскольку я был единственным человеком на станции, это было серьезно. Приложив все свои усилия, но без какого-либо дополнительного результата, я снова ответил: «Да! Я здесь. Кто вы?» В наушниках опять прозвучал тот же вопрос. Пока я сидел неподвижно, раздумывая, что же мне делать, голос снова заговорил – и оказалось, что меня, наконец, услышали.

А теперь, дорогая Мэй, постарайся поверить мне, как бы это ни было трудно. Подумай, стоит ли мне выбирать такое ужасное время для романтических фантазий? Нет! Либо это великое чудо действительно произошло, либо я… Но нет, я должен, должен отогнать эту ужасную мысль.

Странное сообщение от неизвестного источника

«ВЫ НА МЕСТЕ! – сказал голос. – А теперь слушайте внимательно, и пусть неожиданность того, что вы услышите, не заставит вас покинуть инструмент или ослабить самое пристальное внимание. Кроме того, помните, что ответ на любой ваш вопрос или замечание может прийти к вам только через шесть минут после того, как вы его зададите. Я говорю с вами не из какой-либо точки вашей планеты, а из ближайшего к вам соседнего мира, который вы называете Венерой».

«Но вы же назвали меня по имени!» – перебил я его.

«Это, – продолжил голос, словно не слыша меня, – событие в истории вашего мира, огромное значение которого другие ваши собратья смогут осознать гораздо лучше вас. Это имеет более важное значение для вашего мира, чем для нашего, поскольку мы более развиты в интеллекте и знаниях, чем вы, и поэтому должны учиться у вас меньше, чем вы у нас. Узнав от вас все, что мы можем, я, пока не будут приняты необходимые меры для того, чтобы ваши ученые беседовали с нами, дам вам некоторую информацию о нас самих и о мире, из которого я обращаюсь к вам. Да, я назвал вас по имени! Вы не помните, но мы беседовали уже двадцать часов – столько, сколько могла выдержать ваша натура. Это я вам сейчас объясню. То, что вы называете радиотелеграфией, – это запуск через пространство эфирных импульсов, которые распространяются от генерирующего центра бесконечно во всех направлениях. Среда, в которой распространяются эти импульсы, универсальна. В отличие от звуковых сигналов, которые, распространяясь в воздухе, ограничиваются атмосферой, эти эфирные сигналы не имеют определенных границ. Они легко обнаруживаются рядом с вами и гораздо дальше. Следовательно, ваши радиопереговоры были с жадностью прослушаны в моем мире и вызвали интерес, который вы вряд ли поймете.

С незапамятных времен, за тысячи лет до начала вашей записанной истории, мы хотели поговорить с вами. Все эти века мы могли видеть вас, но не могли с вами говорить. Мы страстно желали этого не только для того, чтобы помочь вам продвинуться вперед, но и для того, чтобы у нас были средства для решения тысячи проблем, связанных с вашим миром, и особенно с вашей ошеломляюще непостижимой (для нас) человеческой природой, проявляющейся через ваши поступки. Таким образом, хотя содержание большинства ваших радиосообщений само по себе представляет тривиальный интерес, свет, который они проливают на менталитет вашего вида, придает каждому слову глубокий интерес.

Межпланетная телефония

«КОГДА, НАКОНЕЦ, ВЫ открыли для себя телефонию, – рассказывал голос, – мы поняли, что скоро последует общение, и сделали все возможное, чтобы привлечь ваше внимание. Но вы упорно оставались глухи к нашим словам. Из этого мы сделали вывод, что ваши слуховые способности были недостаточны для межпланетной связи, которая, следовательно, навсегда останется невозможной, если не будут изобретены какие-то средства для установления ментального контакта с кем-то из вас. В последнем случае мы все еще надеялись, что благодаря возвышенному состоянию сенсорных способностей, которые можно было бы вызвать и особенно контролировать с помощью гипнотического воздействия, нам удастся добиться успеха. Однако трудность осуществления этого плана оставалась непреодолимой, и только случайность решила ее. Этот шанс зависел от одной из ваших собственных специфических особенностей и от того, что вы оказались в непривычных обстоятельствах. Ваше изолированное положение привело вас в психическое состояние, одним из симптомов которого было ненормальное функциональное возбуждение сенсорных ганглиев. В ночь на то, что вы называете седьмым октября, в этом состоянии нервного и физического возбуждения вы, по всей видимости, заснули за инструментом. Сон – это один из естественных феноменов, которые в вашем случае кажутся до сих пор странно непонятыми. Пока я просто скажу, что ваше подсознание было в то время особенно активным и могло слышать мой зов. Вы ответили, и все остальное было просто. Улучшая настройку вашего уже отзывчивого состояния гипнотическим внушением, мы в течение двадцати часов оставались в самом тесном ментальном контакте. Это время было использовано для получения от вас всей информации о человеческих и земных вещах, которую вы были способны дать. За исключением коротких промежутков времени, когда я помогал вам в выполнении работы вашей станции. Вы разрешили тысячу вопросов, которые обсуждались у нас на протяжении тысячелетий. Мы с сожалением обнаружили странное отсутствие у вас знаний о предметах, очевидно, относящихся к нынешним достижениям вашей расы. Почему вы не знаете всего… но об этом в другой раз. Возможно, вам будет приятно узнать, что, хотя в настоящее время вы ничем не выделяетесь на Земле, в данный момент вы самый знаменитый человек на Венере».

Ваш ближайший сосед, как сказал голос

ГОЛОС УМОЛК, И МОЖНО ли удивляться, дорогая Мэй, что на какое-то время мой разум подвел меня и я не мог сообразить, что сказать в ответ. Среди сотен мыслей, теснившихся в моем мозгу, наиболее настойчиво звучала одна: «Может ли это быть на самом деле?» «Ваш ближайший сосед», сказал мне голос. Я не знаю, что это значит. Ужасная мысль обрела форму: это было заблуждение, безумие! Я не могу винить тебя за то, что ты, как и все остальные, придешь к такому выводу. Должно быть, гораздо легче думать, что беда свела с ума несчастного человека, чем поверить, что кто-то заговорил с ним со звезд!

Через некоторое время – не знаю, сколько времени прошло – я взял себя в руки и ответил. Я попытался заговорить в трубку, но обнаружил, что могу говорить только тем же тихим голосом, что и раньше. «Как же так, – спросил я, – если поначалу я мог слышать вас только из-за особого состояния, в котором тогда находился, то почему я могу слышать и сейчас?» Как я ни старался, я не мог говорить громче, и в конце концов я отказался от этой попытки и сидел, удрученный своим бессилием. Пока я сидел, склонив голову, голос заговорил – он ответил мне! Я был поражен тем, что столь низкий тон моего голоса оказался столь действенным.

«Потому что вы все еще находитесь в особом состоянии, как вы это называете, – сказал голос, – то есть под моим гипнотическим контролем, который я установил во время нашей первой беседы. Именно в соответствии с моим предложением вы пришли на эту встречу и теперь можете говорить со мной только тихим голосом. С другими вы сможете говорить так громко, как только пожелаете. Хотя ваше сознание сейчас бодрствует и вы не чувствуете контроля, оно все же доведено до совершенства, что доказывает ваша потеря голоса. Я приказал сделать это отчасти для того, чтобы иметь необходимые доказательства, а отчасти, чтобы наш разговор был конфиденциальным. Так никто из ваших собратьев не может вас слышать, и только вы, конечно, можете слышать меня».

«А как же тогда другие будут с вами разговаривать?»

«Сначала через вас, а потом, я надеюсь, прямо – вы увидите, как, когда придет время».

«Но мне никто не поверит. Все будут думать, что я сошел с ума, а не предполагать, что человеческий голос донесся до меня с такого расстояния».

«Никаких затруднений не будет. Во время этой или последующих бесед будет много тем для обсуждения. По вашим заметкам будет ясно, что они исходили не от вас. Но не говорите человеческий голос – вы не должны думать, что я хоть в малейшей степени человек».

Станция Х говорит с Венерой

«КТО ЖЕ ВЫ тогда?» – спросил я, и, дорогая Мэй, ты даже не представляешь, какая ужасная дрожь была у меня у меня в голосе, когда я задавал этот вопрос, и как по спине у меня побежали мурашки. Я уже немного привык к звенящему музыкальному голосу и, привлеченный им, как мне кажется, совершенно бессознательно начал представлять себе человека, говорящего со мной из другого мира, причем представлял я его себе не без симпатии. Но теперь все это чувство мгновенно исчезло – не осталось ничего, кроме ощущения отвратительной сверхъестественности всего происходящего.

«Я принадлежу к господствующей расе на Венере, – ответил голос, – точно так же, как вы принадлежите к господствующей расе на Земле, и не удивляйтесь и не обижайтесь, когда я сообщу вам, что, если бы мы были на вашей планете и могли бы там жить, нам было бы не труднее, благодаря нашим большим умственным способностям, господствовать над вами, чем вам – над вашими лошадьми и скотом».

Если это правда, Мэй, то слава Богу, между нами огромная пропасть расстояния! Говоря о расстоянии, не забывай, что в таких разговорах всегда приходится ждать ответа около шести минут. Если, как я предполагаю, это следствие расстояния, то это дает мне некоторое представление о том, как это все должно происходить. При передаче сигналов в Квинсленд или в Британскую Колумбию я часто замечал, что там вообще не обнаруживается никакого интервала.

«Как же тогда получается, – спросил я, – что вы, хоть и не человек, но говорите со мной человеческим голосом?»

«Очень разумный вопрос, – отозвался мой собеседник, – показывающий, что вы понимаете, что звуки человеческой речи могут быть произведены только человеческими или в какой-то мере человеческими органами. Но объяснение этому очень простое. Когда вы впервые изобрели радиотелефонию, то есть когда мы впервые услышали ваши голоса на наших приемниках, мы сразу же выучили ваши языки. То, что у вас их больше одного, показывает, насколько грубо все еще ваше социальное устройство… но об этом позже. Наша следующая забота состояла в том, чтобы создать механизм, который мог бы выдавать звуки, о которых идет речь. Этот механизм я сейчас и использую – как вы могли бы играть на органе – и это он издает звуки, производимые так, что вы их слышите».

Удивительный интеллект венерианцев

КОГДА Я УСЛЫШАЛ ЭТИ последние слова, я почувствовал облегчение от груза страха и от подозрения в моем собственном безумии, которые так давили на меня. Конечно, ни безумная, ни здравомыслящая идея не могла возникнуть у меня спонтанно. Кто-то откуда-то общался со мной.

«Пока вы не начали пользоваться радиотелефонией, мы не обращали внимания на звуки, которые вы издавали, общаясь друг с другом, – продолжал говорить житель Венеры, – и кажется, вы используете для общения практически одни только звуки – любопытное ограничение».

«Но вы могли видеть нас и раньше? – уточнил я. – Вы знали, что наш мир населен?»

«Мы знаем об этом уже сто тысяч лет и даже больше, и все это время внимательно и заинтересованно наблюдали за событиями на вашем земном шаре, расположенном так, что вы особенно хорошо подходите для наших наблюдений. Даже когда мы в целом были еще не так хорошо развиты умственно, как сейчас, мы уже создали инструмент, который позволил нам делать это. Тот факт, что вы еще не изобрели подобную технику, объясняется тем, что вы интеллектуально устроены совершенно по-другому, что побуждает вас посвятить свои исследования и усилия другим направлениям. То есть в первую очередь вы направлены на другое. Наблюдение природы и Вселенной, в которой мы живем, кажется вам бесконечно менее важным, чем вопросы, которые для нас выглядят бесполезными и тривиальными».

«Мне очень жаль, что у меня не было времени изучить эти вещи, – сказал я, – но я думал, что ближайшим к нам миром является Марс, а не Венера, и я слышал некоторые разговоры о том, что он, возможно, обитаем. Я должен был бы интересоваться наукой, но у меня не было времени на это, мне нужно было зарабатывать себе на жизнь».

Марс тоже обитаем

«БЕЗ СОМНЕНИЯ, – СКАЗАЛ голос, – но ваши ученые заблуждаются по поводу относительных расстояний до Венеры и Марса. Вы оказывали больше внимания Марсу, потому что он лучше подходит для вашего наблюдения. Я могу сообщить вам, что он обитаем. Из всех вещей, о которых мы будем говорить, это самое важное для вас. Но мы приступим к этому только завтра, так как время нашего теперешнего разговора уже почти подошло к концу».

Это, конечно, показалось мне очень удивительным, и теперь я совершенно не понимаю, что бы это могло значить. Мне кажется, что никакие новости о жителях Марса не могут иметь для нас большого значения, как сведения, приносящие нам практическую пользу.

Услышав, что наш разговор близится к концу, я сказал: «Не могли бы вы дать мне какое-нибудь доказательство, чтобы другие люди согласились, что этот разговор действительно имел место, а не просто был плодом моего собственного воображения?»

«Какого рода доказательства вы хотите?»

«Что-то такое, чего я не мог бы узнать другим способом, как, например, описание той штуки, с которой, как вы сказали, вы могли видеть нас так давно, когда были не умнее нас. Никто не поверит, что я сам изобрел нечто подобное».

«Очень хорошо! Так как вы, возможно, не в состоянии следовать всему описанию, которое я должен сделать кратким, аккуратно запишите слова, которые вы сейчас услышите, чтобы другие могли понять их, даже если сами вы не можете этого сделать. Учитывая совершенное мастерство изготовления, мощность телескопа зависит от площади линз его объектива. Это происходит не из-за какого-либо превосходства в четкости изображения, а из-за его большей собирающей свет силы. Изображение, которое он производит, способно к большему увеличению, потому что лучше освещается. Но за пределами некоторых умеренных измерений практические трудности в создании оптически совершенных целей несоизмеримо возрастают с дополнительной областью. По этой причине наши ученые обратили свои усилия на открытие некоего способа сделать так, чтобы ряд целей, расположенных последовательно, давал один совершенный образ объекта».

Двойная рефракция и поляризация

«ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ КРИСТАЛЛЫ, о которых вы, вероятно, лично никогда не слышали, которые преломляют свет вдвойне, – объяснял голос. – Когда один луч света входит в один из этих кристаллов в определенном направлении, он разделяется на два, которые идут расходящимися путями и выходят наружу в виде двух лучей. Если луч или пучок света, входящий в кристалл, несет в себе изображение какого-то объекта, то стороны кристалла легко могут быть разрезаны таким образом, что оба выходящих луча будут нести совершенно одинаковое изображение. И наоборот, если два луча войдут в кристалл теми путями, по которым первый из них покинул его, они соединятся и выйдут как один луч. Остальное очевидно. Надо расположить в ряд много объективов и столько же промежуточных кристаллов. В каждый промежуточный кристалл входят два луча по указанным необходимым путям, один из которых исходит от объекта непосредственно через одну из целей, а другой – это луч, выходящий из расположенного перед ним кристалла, который является объединенными лучами от цели и от предыдущего кристалла. Таким образом, луч, выходящий из последнего в ряду кристалла, состоит из объединенных пучков, идущих от цели, и если прибор изготовлен совершенно, он даст совершенное изображение объекта, причем свет будет пропорционален объединенной площади всех целей. Расположение второстепенных линз и способ борьбы с поляризацией будут настолько очевидны для ваших оптиков, что их можно здесь опустить.

«А что такое поляризация?» – спросил я.

«Сейчас нет времени для дальнейших описаний, – сказал голос, – и тот факт, что вы этого не знаете, делает мое описание еще более ценным для вас с той целью, для которой вы попросили меня его дать. Ваши люди будут знать все об этом. Теперь мы должны прекратить общение, и вы не сможете слышать меня до завтрашнего дня в тот же час, что и сегодня, когда вы снова подойдете к инструменту».

Подходя к концу диалога

НА ЭТОМ НАШ разговор прекратился, и я больше ничего не сказал. На самом деле у меня было странное чувство, как будто мне запретили это делать. Я надеюсь, что скоро буду освобожден от этой ужасной должности. В штабе мне сказали, что помощь придет как можно скорее.

Я ничего не могу сказать против того дружелюбного голоса, который я слышал, или того общения, которое у нас с ним было. Я в долгу перед ним за то, что во время нашего первого свидания во сне он, очевидно, успокоил мои нервы, когда я, вероятно, был на прямом пути к безумию. Очень возможно, что это спасло мой рассудок. И все же я не могу забыть, что нахожусь за сотни миль от любой живой души, и мурашки бегут у меня по коже, когда я слышу голос того, кто открыто говорит мне, что он вовсе не человек! Интересно, каким он может быть? Я не смею даже думать об этом!

Я официально не сообщал ни об одном из этих разговоров. Да и какая от этого польза? По крайней мере, теперь я уверен в существовании того, кто говорил со мной. Я слишком сильно ощущаю его личное влияние, чтобы сомневаться в этом, не говоря уже о других доказательствах. Но это не доказывает истинности его слов или того, что он говорит с Венеры. Возможно, это какой-то лживый и блуждающий дух – но я не буду об этом думать. Чего бы я только не отдал за то, чтобы уйти с этой ужасной скалы, которая кажется затерянной в самой дальней глуши океана. Раньше я любил оглядываться с края утеса и видеть далекий круг горизонта без единого пятнышка в любом направлении, чтобы нарушить его линию, но теперь я боюсь этого зрелища. Я решил не садиться к инструменту в назначенное голосом время. Пусть следующий разговор будет тогда, когда здесь будут другие люди.

Окончание дневника

ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ЛЮБОВНЫХ фраз, главным образом выражавших желание скорейшего воссоединения с возлюбленной, дневниковая запись, сделанная в тот день, закончилась. Под датой следующего дня, помеченной точно назначенным собеседником Макрея часом, была сделана еще одна запись. Очевидно, несмотря на твердое намерение Алана сделать все наоборот, состоялся еще один разговор, который тоже был записан. Это была только стенограмма, и пока доктор ломал голову над ее первыми словами, дверь открылась, и вошел капитан Эверед.

– Ну, Андерсон! Что вы думаете о бреднях этого бедняги? – спросил он. – Любопытное заблуждение, не правда ли?

– Более чем любопытное, но между нами говоря, его записи читаются вовсе не как бредни! – возразил медик. – Здесь есть интересная проблема, которая в данный момент, должен признаться, озадачивает меня. Если бы Макрей был человеком с научными достижениями, это было бы все еще очень любопытно, как пример самообмана. Но число таких случаев очень велико, и это может просто сойти за достойный внимания экземпляр среди них. Однако если он был всего лишь необразованным человеком, как вы дали мне понять, то этот документ – самая удивительная вещь, о какой я когда-либо слышал. И все же я полагаю, что мы можем принять его собственную версию случившегося?

– Ну, вы знаете об этом больше меня, но для меня это просто бред сумасшедшего!

– И все же это не бред! То, что он записал как слова говорившего с ним голоса, указывает на значительные научные знания, и раз сам Макрей не обладает ими, то теория его безумия не может этого объяснить. Давайте немного поанализируем эти записи. Либо он обладал значительными научными знаниями, когда приплыл сюда…

– Мой дорогой Андерсон, я внимательно наблюдал за ним во время долгого путешествия, пытаясь установить лучшие отношения между ним и бедным Уилсоном. Я провел с ним несколько бесед и как следует его обо всем расспросил, и вы можете полностью полагаться на то, что он был просто невежественным, неначитанным горцем, хотя и очень изобретательным. Он усердно занимался практической частью радиотелеграфии, а затем и телефонии. Он почти ничего не знал о научной теории этого процесса, но был очень сведущ в технике и в общей работе. Что же касается общенаучных знаний, то у него их попросту не было.

– Может быть, – продолжал доктор, – он брал с собой книги и учился на острове.

– Ничего подобного при нем не было, когда его сюда высадили.

– Или он был проинструктирован Уилсоном в свободное время, – предположил врач.

– Об этом не может быть и речи. Уилсон с таким же успехом мог бы поучать горного козла.

Обсуждение выводов из дневника

– ЗНАЧИТ, ОН ПОДДЕРЖИВАЛ радиосвязь с кем-то, кто счел нужным поддержать с ним этот разговор. Это единственное объяснение, – сказал доктор Андерсон, постукивая пальцем по лежащей перед ним рукописи.

– На Земле есть только две станции, – сказал капитан Эверед, – которые имеют необходимое оборудование для такого типа связи со станцией X. Ни на одной из них сотрудники, если только они не настолько безумны, как сам Макрей, не осмелились бы нарушить правила ради такой цели. С помощью азбуки Морзе принимаются сигналы любого судна в широком диапазоне, но отвечать на них запрещено. Поэтому, если мы склонны верить, что он откуда-то получил эти послания, мы должны, по-видимому, принять версию связи с Юпитером или где бы так ни находился его собеседник, как он утверждал.

Капитан засмеялся, но Андерсон не присоединился к его смеху.

– Ну что ж, – сказал Эверед, – поскольку вы, как я вижу, не принимаете моего простого объяснения, объясните мне, что именно в его рассказе вызывает затруднения.

– Конечно. Вы обратили внимание на это сообщение о некоем сложном телескопе?

– Я видел, что там было какое-то описание чего-то в этом роде.

– Я не говорю, что это осуществимо. На самом деле, по моему мнению, это не так, но описание вполне понятно, и теория там в порядке. Трудности при создании такого устройства могут быть фатальными, но они будут чисто механическими. Насколько мне известно, эта идея совершенно нова. В руках высших существ, как утверждает этот венерианец, механические трудности исчезнут. Так что, во-первых, вся эта история выглядит логичной, а во-вторых, Макрей не мог ее выдумать. Далее, читая его, я проверил положение Венеры в момент написания этой книги и приблизительно рассчитал расстояние от нее до Земли. Я нахожу, что при скорости волн Герца это было бы почти точно трехминутное путешествие. Так что шесть минут, отведенных Макрею на ответы, вполне корректны. Опять же, там есть замечания предполагаемого венерианца о нашем, землян, отсталом социальном состоянии, которое заключается в том, что мы не принимаем универсальный язык, и по другим социальным вопросам. Можете ли вы представить себе, что они исходят от Макрея? Кстати, о языках: не кажется ли вам, что те записи, где цитируется венерианец, написана совсем не в стиле Макрея?

– Клянусь Юпитером! Андерсон, вы правы! Теперь это действительно интересно. Возможно, эта следующая стенограмма прольет свет на истину, а также на нынешнее состояние бедняги. Кстати, я надеюсь, что оно не продлится долго. Становится все труднее скрывать это от экипажа.

– Я рад видеть, что вы, наконец, заинтересовались этим. Но здесь передо мной стоит непростая задача. Я так давно не пользовался знаками Питмана, что почти забыл их.

Прочитать стенограмму оказалось достаточно трудно, как доктор и ожидал, и только далеко за полночь Андерсон закончил расшифровку – он был слишком поглощен содержанием записи, чтобы оставить ее не дочитанной до конца.

Глава V

Капитан Эверед получает расшифровку

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО доктор Андерсон встретился с капитаном Эвередом, чтобы поговорить о расшифрованной стенограмме Макрея.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил капитан, когда они шли к его каюте.

– Я бы предпочел не говорить об этом, пока вы не прочтете, сэр, – последовал ответ, – чтобы вы не подумали, что я сумасшедший, как вы думаете о Макрее. А сам я теперь пойду спать. Я долго не мог закончить расшифровку.

Чтобы скрыть состояние Алана от экипажа и чтобы доктору было удобнее наблюдать за ним лично, Андерсон покинул свою каюту и на некоторое время поселился в выделенном больному отгороженном углу барбета.

Расшифровка таинственного сообщения

КАПИТАН ЭВЕРЕД ЗАПЕРСЯ в своей каюте и развернул рукопись. Начиналась она так:

«Вы здесь, Макрей?»

«Да, я здесь, хотя, поразмыслив об этом после нашего вчерашнего разговора, я решил не выходить с вами на связь».

«Почему?»

«Я решил, что лучше оставить все как есть, пока рядом со мной не будет других людей. С тех пор, как вы сказали мне, что я слушаю не человеческий голос, мне хочется как-то уклониться от этого. Это сверхъестественно. Кроме того, через некоторое время после того, как я оставил инструмент, ко мне вернулись сомнения, что все это может быть иллюзией».

«Итак, вы решили не приходить к инструменту для этой встречи, но, когда время приблизилось, вы изменили свое мнение, или, скорее, ваш ум изменился, и вы почувствовали желание присутствовать на этом месте, не так ли?»

«Ну да, именно так все и было».

«Совершенно верно, так и должно быть. Пока вы разговариваете со мной, неужели вы сомневаетесь в моем существовании?»

«В этот момент – нет. Я отчетливо чувствую, что вы где-то есть, что есть еще кто-то, кроме меня».

«Именно так. По ту сторону бездны, которая нас разделяет, вы чувствуете мое личное влияние. Я думаю, Макрей, что вы должны быть исключительно приспособлены, даже среди вашего впечатлительного вида, к той роли, которую исполняете. Будьте совершенно уверены в моей объективной реальности. С этого момента выбросьте всякую мысль об обратном из своего ума, пусть такое сомнение больше не приходит вам в голову. Что же касается другого вопроса, который вы поднимаете, хотя вы ничего не знаете о телесных формах на Венере, не позволяйте этому беспокоить вас. Любопытство, которое, несомненно, будет существовать среди ваших собратьев, заинтересовавшихся нами, будет полностью удовлетворено позже. А пока постарайтесь осознать, что тело – это всего лишь одеяние. Только сущность, облеченная в него, имеет значение. В свете того, что я собираюсь вам сказать, очень важно, чтобы вы держали это в уме, так как это поможет вам понять меня. А в остальном смотрите на нас здесь как на друзей своего рода. О том, как срочно вы нуждаетесь в нашей помощи, вы сейчас узнаете, ибо здесь было решено, что ввиду этой чудесной возможности, которой может помешать случайность, не следует терять ни одного дня на ознакомление вас с подробностями. Поскольку это сообщение крайне важно только для вас, будьте очень осторожны в своем письменном отчете о нем. А теперь слушайте внимательно».

Предупреждение от дружественной планеты

«ВАМ ГРОЗИТ СТРАШНАЯ опасность, от которой вас может спасти только та счастливая случайность, благодаря которой вы первыми вступили в контакт со мной – если вам суждено спастись. Чтобы вы лучше поняли то, что вам предстоит услышать, необходимо начать с рассказа о некоторых давно минувших событиях, связанных с жизнью в других мирах, кроме вашего или моего. Тайна происхождения жизни, как и материи – это океанская глубина, и как бы глубоко ни погружался в нее разум, он не может достигнуть дна. Это достаточная иллюстрация грубости ваших представлений об этом вопросе, чтобы у вас не возникло никаких сомнений в том, что другие планеты нашей системы обитаемы. Теперь у вас есть доказательства того, что это так, и вы должны поверить мне на слово, что есть веская причина, по которой ни одна планета при такой температуре и других условиях, которые делают жизнь возможной, не может оставаться бесплодной для органического развития. Но в прошлом были времена, когда такие условия не достигались, когда разные планеты нашей системы были слишком нагреты, чтобы жизнь на них была возможна. Вследствие более быстрого охлаждения малых планет первым местом жизни стал ваш спутник – Луна. Это было миллионы лет назад, и климатические условия на нем тогда сильно отличались от нынешних. Тогда он обладал обильной атмосферой и влажностью и представлял собой место для развития жизни задолго до того, как ваш или наш мир тоже стали приспособленными для этого. Эти условия привели к неизбежному результату. Луна была покрыта мириадами живых существ, из которых в конце концов появился один вид, который, благодаря своему умственному превосходству в сочетании с достаточной физической подготовкой, мог доминировать над всеми остальными. Повинуясь законам развития, эта раса продвигалась все выше и выше, достигая положения, подобного тому, которое занимаете вы в вашем мире и мы в нашем. Теперь вы должны представить себе, как много времени прошло до той великой трагедии, о которой я сейчас расскажу. За неисчислимые тысячи лет лунарии, как мы их будем называть, развили в себе силы, как умственные, так и физические, намного превосходящие ваши или наши в настоящее время. В то время на Земле и Венере еще не было ничего, кроме низших форм жизни, вследствие их более позднего заселения. Единственным отличным от Луны местом, где жизнь в то время продвинулась на более высокий уровень, была гораздо меньшая, чем наши, планета – Марс. В то время, когда господствующая раса на Марсе достигла приблизительно вашего нынешнего ментального статуса, лунарии были значительно продвинуты вперед. Луна ощутимо старела и была не приспособлена для легкой жизни ее обитателей. Она первой стала пригодной для жизни и должна была первой стать непригодной для этого. Что касается причин этого, то я не могу углубляться в них сейчас, но объясню их в будущем. Близкое соседство с вашей Землей имело к этому большое отношение. Лунарии видели, что недалеко то время, когда ежедневные резкие изменения на их планете полностью прекратятся и возникнут условия, с которыми они больше не смогут бороться – сокращение атмосферы и влажности и не только. Поколение за поколением их борьба с природой на все менее и менее легких условиях становилась все более напряженной. Чтобы судить о лунариях, достаточно просто вспомнить следующие факты. Наука и интеллект этих существ позволили им провести тщательное исследование местных условий, преобладающих над другими объектами Солнечной системы или, во всяком случае, над четырьмя внутренними планетами. Они начали обсуждать вопрос – есть ли среди этих планет такая, которая стала бы для них лучшим домом, если бы это было возможно? Такая планета была только одна – Марс! Но там уже обитали существа с высоким интеллектом, с которыми лунариям удалось установить контакт. Можно ли было добраться до Марса? Да, такой способ был – такой ужасный в своем эгоизме, такой дьявольский в своей невыразимой злобе, что ум отказывается от мысленного контакта с ним даже по прошествии миллиона лет. Но сейчас мой мучительный долг – рассказать вам эту ужасную историю. Лунарии знали двойную непрактичность переноса своих тел на Марс: невозможно было запустить себя на миллионы миль сквозь межпланетное пространство и выжить при этом, и невозможно было продолжать существование в новом мире, даже если бы они могли безопасно прибыть туда».

Бактерии разных планет

«УСЛОВИЯ ЗДОРОВЬЯ ТАК же сильно, как и условия болезни, зависят от микроскопических форм жизни, которые кишат как в наших телах, так и вокруг нас. Основная часть внешних микробов безобидна только потому, что, будучи изначально, как говорят ваши ученые, ab initio привыкшими к их действию, мы приобрели иммунитет. Но эти бактерии и другие низшие формы жизни на Марсе сильно отличаются от тех, которые являются общими для Земли и ее спутника. В результате ни одна животная форма жизни с одной планеты не могла бы продолжать существовать на другой. Она стала бы беззащитной жертвой бесчисленных новых болезней, любая из которых была бы смертельной. И все же выход был. Подумали ли вы, что в том, что касается вашей воли, вы теперь полностью находитесь под моим влиянием? Что мне было легко поддерживать с вами связь в течение двадцати часов без вашего ведома? Что даже не зная, почему, с сознанием внешнего влияния, вы пришли на эту теперешнюю беседу в назначенный момент, несмотря на то что вы решили обратное? Чего вы не понимаете, так это того, что у вас не было выбора в этом вопросе. Это целиком было моей задачей. Но такие силы, как у меня, хотя, возможно, и не очень отличаются от того гипноза, который известен на вашей Земле – правда, мой гипноз, несомненно, сильнее, – ничто по сравнению с теми силами, которыми обладают лунарии, как сейчас, так и в то время, о котором я говорю, когда ни в вашем мире, ни в моем не было ни одного разумного существа. Лунарии могли легко установить со своими собратьями ментальную связь по взаимному согласию и не только обмениваться идеями без внешних физических средств, но даже обмениваться личностями, что практически равносильно обмену телами. Но такой обмен не обязательно должен был происходить с другим лунарием. Это можно было проделать с любым существом, обладающим достаточно высоким ментальным статусом, чтобы с ним можно было установить ментальное взаимопонимание на одном уровне, и простое физическое расстояние было для этого не важно. В случае с более слабыми существами обоюдное согласие не требовалось. Как только такое общение позволяло им с помощью гипнотического воздействия установить взаимопонимание с другим существом, они смогли принудить более слабую волю. И вот так была задумана и в свое время безжалостно осуществлена ужасная идея осуществить телесный обмен с несчастными жившими в те дни марсианами».

Страшное межпланетное преступление

«НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ВДАВАТЬСЯ во все подробности этого ужасного преступления, растянувшегося на несколько недель. Наука лунариев, тщательно изучившая условия жизни на Марсе через общение с намеченными там жертвами, позволяла им заранее приобретать все необходимые сведения для успешного освоения новых условий и приспособления к ним, так что, вступая во владение своими новыми телами, они не терялись в отношении того, как им жить дальше. А вот каждый марсианин, напротив, пробудившись от своего гипнотического сна, обнаруживал себя – то есть вовсе не себя, если говорить о его телесном облике, а какое-то странное и для него отвратительное существо – в мире, о котором он ничего не знал. Разум марсианина не выдерживал такого сильного потрясения, и он умирал в бредовом помешательстве. Так погибло шестьсот миллионов существ высокого интеллекта и культуры. Это величайшая трагедия, которую когда-либо наблюдало наше Солнце. Захватчики же теперь населяли новый мир, полный жизни и красоты, с бесконечно разнообразной фауной и флорой, великолепными и новыми для них, и общие условия жизни делали их существование как расы приятным и легким. Но все во Вселенной является средством для достижения цели. Преступление не является исключением, и его цель – не счастье. Суть преступления – это эгоизм. Преступление лунариев, о которых мы отныне будем говорить как о марсианах, было расовым преступлением. Оно не было лишено героических качеств, когда речь шла о тех, кто его совершил. Лично для них преимущества были сомнительны, а жертвы неизбежны. Нельзя забывать, что каждый из них, как и его жертва, теперь обитал в теле по меньшей мере столь же непривлекательном для него, как его тело было непривлекательным для несчастного марсианина, который был вынужден в него вселиться. Более того: старшая и значительно превосходящая марсиан раса не могла не чувствовать себя униженной более примитивной и неразвитой телесной формой. Эта форма была гораздо менее приспособлена для них, чтобы быть орудием их воли – ведь они в течение многих веков адаптировались к совсем другой форме тела. В этой связи необходимо упомянуть хотя бы о языке лунариев, который теперь нужно было перевести в совершенно новые звуки. Только время могло облегчить эти тяжелые условия, и только смена поколений полностью их устраняла. Марсиане – бывшие лунарии – оправдывали себя тем, что условия лунной жизни становились такими, что угрожали им, ухудшая их телесное благополучие, ослабляя их умственные способности, снижая и в конечном счете уничтожая великолепный интеллект, которым они так справедливо гордились. Если, как они оправдывали себя, одна из двух рас должна была погибнуть, то почему бы не выжить высшей? Заметьте, что их аргумент, говоря о расах, презирает простую физическую часть и имеет дело только с разумом, что обитает в ней, ибо, конечно, при обмене телами, если говорить о физической форме, то погибала именно высшая».

Марсианам не выжить на Земле и Венере

«А ТЕПЕРЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ. Слишком поздно в свете грядущих эпох лунарии узнали, что их предыдущее обиталище не было столь уж непригодным для жизни, как они опасались, что оно было рассчитано на то, чтобы продержаться в качестве их обиталища как расы, способной жить там, пока ее большая сфера-спутник – то есть ваша Земля – не станет пригодной для их приема, что возрастающие трудности лунного существования были точно рассчитаны не на разрушение, а на стимулирование и усиление их умственных и телесных сил, пока их физический перенос на Землю не станет возможным, и что их растущая наука была бы достаточно развитой, чтобы осуществить это совершенно законным образом, перенеся их тела через сравнительно незначительное расстояние к их земной цели, где они были бы приспособлены жить и развиваться, потому что бактериальные формы жизни на Земле и на ее спутнике одинаковы.

В настоящий момент их научный прогресс так велик, что проблема благополучного путешествия и прибытия на Землю не только с Луны, но и с Марса для них решаема. Но, как уже говорилось, теперь такое переселение было бы фатальным, так как марсианские организмы не могли бы существовать на Земле или, за что мы очень благодарны, на Венере. Таким образом, они сами навсегда отрезали себя от этой естественной и счастливой развязки, к своему вечному сожалению. Они видят ошибочность злого дела своих предков, но не видят никакого способа избежать его последствий при помощи каких-либо менее злых дел. Но они так же стремятся покинуть Марс, как их предки стремились завоевать его. Одна из причин заключается в том, что с момента своего прибытия на Марс, результат которого они совершенно не смогли предвидеть, они перестали продвигаться вперед интеллектуально. Им удалось продвинуться только в науке – это совсем другое дело. Другая же причина заключается в том, что Марс сейчас стареет».

Падение лунариев

«ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТА ЗЛАЯ мысль пришла лунариям в голову, они были во всех отношениях прогрессивным и благородным народом, естественными наследниками интеллектуального богатства, полное значение которого даже сейчас не очевидно. Куда бы ни падал их взгляд на окружающие миры, они видели, что нет ничего равного им самим. Их трудолюбие всегда шло в ногу с их интеллектом, их колоссальная энергия всегда была равна нарастающей борьбе с природой. Господство, которое они приобрели над своим родным миром и его условиями, было выше всяких похвал. Когда вода и даже атмосфера начали покидать их, огромные круглые резервуары, которые они создали для их сохранения и которые должны быть так ясно видны с вашей Земли, стоят и по сей день в своих руинах без крыши – вечные памятники их способностям. Теперь марсианам, все еще неизмеримо превосходящим нас, невыносимо больно видеть, как мы все время движемся вперед, пусть медленно, пусть мучительно, все время движемся по дороге, где они стоят неподвижно, обреченные, как кажется, на то, чтобы их догнали и перегнали в этой гонке. Со времен беззакония их предков их прежнее благородство, кажется, умерло. Их интеллект, столь огромный, что мы не в силах его измерить, кажется уже не приспособленным к высоким идеалам – он приспособлен лишь к злу, что, вероятно, и является причиной его застоя. А теперь мы подошли к опасности для вас, и поскольку ваш ум подготовлен историей, которую вы выслушали, она может быть изложена в одном предложении. То, что случилось с бывшими марсианами, то же самое может…»

Оборванный конец рукописи

ДАЛЬШЕ СТЕНОГРАММА РЕЗКО обрывалась. Очевидно, именно в этот момент произошло событие, из-за которого Макрей не только прекратил свои записи, но и упал на пол в том удивительном состоянии, в котором он все еще находился.

Несколько минут капитан Эверед сидел, глядя прямо перед собой, а затем позвал своего ординарца и велел ему немедленно пригласить доктора Андерсона в его каюту.

Войдя, Андерсон быстро взглянул на своего начальника.

– Садитесь, – только и сказал ему Эверед.

После почти минутной паузы он продолжил:

– Сумасшедший, как мартовский заяц, – нет?

– Я сомневаюсь в этом, – сухо заметил врач, все еще не оправившийся от бесцеремонного прерывания своего сна, который он так долго откладывал.

– Но этот парень не понимал, о чем пишет, – настаивал капитан Эверед.

– Ну, кто-то же понимал это! – тихо возразил Андерсон. – Я не думаю, что вы могли внимательно прочитать эти записи и всерьез поверить, что они имеют какое-то сходство с бессвязностью безумия или могли быть составлены кем-то, кто не понимал, что делает.

– Скотт великий! Вы же не хотите сказать, что верите в эту историю?

– Едва ли это вопрос, сэр. Я думаю, что на данный момент мы можем оставить споры о том, правда здесь написана или что-то другое, в стороне. Вопрос в том, откуда взялся этот рассказ?

– Ну, конечно же, от Макрея. Мы не можем пойти дальше этого.

– Я никогда не видел Макрея в сознании, чтобы с ним можно было поговорить, – сказал Андерсон. – Но вы описали мне его самого, его характер и его образование, вернее, отсутствие такового. Я принимаю ваше мнение о нем как верное. А эта история, – он указал на бумаги в руке Эвереда, – затрагивает вопросы астрономии, эволюции, физиологии и других наук, и везде это написано так, как написал бы человек, хорошо знакомый с ними, или, по крайней мере, так, как это совершенно невозможно для человека, который совершенно их не знает, как вы говорите о Макрее.

Доктор откинулся на спинку кресла с видом человека, бросающего вызов сомнениям.

– Вот именно! – сказал капитан Эверед. – Я понимаю вашу точку зрения. Я пройдусь по этому вопросу еще раз, и мы еще поговорим об этом. Какова же ваша теория?

– Пока что у меня их нет, сэр, – ответил Андерсон. – Я в полном ауте!

Поиск теории для решения загадки

В ТЕЧЕНИЕ ДНЯ капитан Эверед еще раз перечитал рассказ Макрея, высматривая разные подозрительные моменты, обозначенные доктором, и понял всю силу сделанных им наблюдений.

– Андерсон прав, – пробормотал он. – Это могло исходить из головы Макрея не больше, чем из моей. Он не мог этого сделать. Но тогда кто, черт возьми, это сделал? – Эверед прибыл в ту же точку, что и медик.

Тем временем, доктору было любопытно, каков будет результат дальнейшего изучения документа капитаном. Ближе к вечеру Эверед послал за ним.

– Странная штука эта радиотелеграфия и телефония, Андерсон, – сказал он, когда врач вошел в его каюту. – А вы верите в то, что другие планеты обитаемы?

– Профессор Радж твердо убежден, что по крайней мере на одной из них есть жизнь. Он считает, что открытия Скиапарелли абсолютно доказали это в том, что касается Марса. На самом деле он хочет попытаться каким-то образом подать им сигнал. А другие ученые убеждены, что если эта планета необитаема, то много признаков говорит о том, что она не является непригодной для жизни.

– Значит, Радж хочет вступить с ними в контакт, не так ли? Судя по всему, это весьма опасное дело, – сказал капитан, постукивая пальцем по рукописи.

На мгновение их взгляды встретились. Доктор продолжал молчать.

– Послушайте, Андерсон, – снова заговорил Эверед. – Я думаю, мы оба согласны, что эта история с Макреем – самая невероятная из всех, что мы когда-либо слышали, а также что в ней есть какая-то тайна, требующая прояснения. Вся эта чертовщина вертится у меня в голове весь день, и я нисколько не продвинулся в ней. А вы?

– У меня все в точности то же самое, сэр. Я застрял, – признался Андерсон.

– Тогда что же мне делать?

– Если вы действительно хотите знать, что бы я сделал на вашем месте, сэр, я бы попросил Адмиралтейство доверить секрет станции какому-нибудь выдающемуся ученому, например, профессору Раджу, о котором мы только что упомянули, и передать ему рукопись Макрея – и таким образом снять с вас всю ответственность.

– Столица! Именно это я и сделаю. Есть еще один момент в пользу этого. Профессор Радж, как изобретатель метода этой новой системы телефонии, без которой эти передачи на большие расстояния были бы невозможны, был вызван на консультацию, когда их изучали и когда для них выбирались места. Он уже знает о существовании станции X.

– Тогда никаких трудностей быть не может. Я только хотел бы, чтобы в дополнение к тому, чтобы передать бумаги в его руки, мы могли бы отдать в них и беднягу Макрея.

– Вы все еще не видите никаких шансов на его выздоровление? Если он на самом деле не мертв, это не может быть совершенно безнадежно, не так ли?

– Я вполне убежден, что он скоро поправится физически, но его разум при этом выйдет из транса и погрузится в смерть, – убежденно сказал Андерсон.

Тут их разговор был прерван чьим-то стуком в дверь.

– Войдите, – сказал капитан Эверед, и в каюту вошел матрос.

– Прошу вас, сэр, Мистер Макрей встал со своей койки и ходит по кораблю в одеяле, спрашивая вас, сэр. Он кажется немного ошеломленным.

– О боги! – пробормотал Андерсон, когда они с капитаном выскочили из каюты.

Глава VI

Профессор Радж расследует

НИКОГДА ЕЩЕ ВРАЧ не был так рад ошибочному диагнозу, как доктор Андерсон в отношении загадочного случая с Аланом Макреем. К его естественному удовольствию видеть возвращение пациента к жизни, на которое он даже не надеялся, прибавилось предвкушение дальнейшего исследования интересной проблемы, которая теперь занимала их с капитаном мысли. Теперь у него был шанс самому разобраться не только в душевном состоянии Макрея, но и в его характере и достижениях, и таким образом окончательно удостовериться, имело ли место это предполагаемое общение с венери-анцем. Медик уже убедил себя, что вера в возможность этого далеко не абсурдна с научной точки зрения, и знал, что в этом его поддерживают некоторые из самых выдающихся ученых того времени.

Взяв на себя заботу о пациенте, он сразу же увидел, что бедняга не столько «ошеломлен», сколько взволнован, и прошло некоторое время, прежде чем его удалось успокоить – Алан нервничал, по крайней мере до тех пор, пока ему не объяснили, как он оказался на борту «Сагитты». Доктор Андерсон отвечал на его вопросы, одновременно стараясь как можно быстрее вернуть его в каюту. Затем Макрей постепенно успокоился, принял пищу и уснул, тем самым избавив Андерсона от страхов, которые тот уже начал испытывать.

Быстрое выздоровление

ПОСЛЕ ЭТОГО АЛАН быстро пришел в себя, показав, что физически с ним все в порядке и что запас прочности его молодого организма не был окончательно нарушен. Прошло два дня, прежде чем доктор Андерсон разрешил допросить своего пациента о том, что произошло с ним в приемной станции X. Макрей, со своей стороны, не выказал никакого желания обсуждать эту тему. Отчасти из-за молчаливого уклонения больного от этой темы Андерсон поначалу возражал против того, чтобы ему слишком рано навязали этот разговор.

– Удар, – сказал он, – чем бы он ни был вызван, был нанесен по нервной системе, и если для него есть какая-то опасность, то мы должны искать ее именно там.

К концу второго дня Алан, казалось, настолько пришел в себя, если не считать некоторой физической слабости, что доктор решил, что не будет никакого вреда от небольшого разумного допроса. Он уже окончательно убедил себя, что в его пациенте нет и следа безумия, и поэтому решил удостовериться, действительно ли Макрей не желает затрагивать эту тему, а если нет, то подготовить его к визиту капитана Эвереда.

– Конечно, сэр, – сказал Алан, увидев входящего доктора, – я уже достаточно здоров, чтобы встать. На самом деле, я не чувствую ничего плохого, кроме слабости из-за того, что я так долго лежал здесь.

– А до этого неделю ничего не ели, мой мальчик. Вы ведь могли бы упомянуть и это, а? Однако я намерен разрешить вам встать завтра же. Не кажется ли вам, что пара дней отдыха и скуки – это много после того, что вы пережили? Говоря о пережитом, я не хочу заставлять вас углубляться в эту тему, пока вы не почувствуете себя достаточно хорошо, но капитан хочет поговорить с вами.

– Я ожидал этого, сэр. Я, конечно, должен все объяснить, хотя то, что мне придется рассказать, не имеет никакого отношения к моим служебным обязанностям.

– Что же это? – спросил доктор.

Беседа с оператором

– ТО, ЧТО БЫЛО на острове, сэр, – начал рассказывать пациент. – Это так странно, что никто в это не поверит. Я и сам с трудом в это верю. Не очень-то приятно сознавать, что на меня будут смотреть как на сумасшедшего или лжеца.

– Это совершенно не факт. И вы не должны рассматривать ваши разговоры с капитаном или со мной как официальные экзамены. Это, без сомнения, произойдет позже, в Лондоне. А нам вы скажете ровно столько, сколько вам угодно, пусть даже очень мало, и ни в коем случае не углубляйтесь в то, что может вас чрезмерно взволновать.

– Говоря об этом, сэр, я бы предпочел рассказать все целиком, но я не совсем понимаю, с чего начать. Капитан, конечно, знает, как я оказался один на острове.

– Да… а, вот и он! – медик замолчал, когда вошел Эверед.

– Ну что, Макрей, – сказал капитан, приятно улыбаясь, – вам полегчало?

– Я думаю, что теперь все в порядке, сэр, но эта ужасная история с лейтенантом Уилсоном и все эти таинственные события были для меня слишком тяжелы, – вздохнул Алан.

– Полагаю, вы были удивлены, оказавшись на борту «Сагитты»? – предположил капитан Эверед.

– Да, сэр, я этого не ожидал.

– Вы помните все, что произошло на станции? Конечно, я видел официальный отчет, а также просмотрел ваш личный отчет о ваших переживаниях. Я боюсь, что его придется засекретить, так как он содержит некоторые моменты, которые могут выдать положение станции, если он попадет в неподходящие руки.

– Мне очень жаль, сэр, – сказал Макрей, краснея, – если я сделал что-то не так.

– Я уверен, что не намеренно, – добродушно сказал Эверед, – но, возможно, вы не вполне осознали, что необходима крайняя осторожность. Завтра, вероятно, мы высадим вас в Гонконге. Помните о торжественном обещании, которое вы дали при подписании договора, не сообщать посторонним лицам ничего, каким бы то ни было образом относящегося к станции X. Мы вернемся к этому утром. А сейчас мы с доктором Андерсоном хотели бы услышать ваши последние воспоминания о жизни на острове. Не могли бы вы рассказать нам, как вы оказались там, где мы вас нашли?

– Я рад слышать, что вы прочли мой дневник, сэр, потому что, хотя он предназначался не кому-нибудь, а девушке, с которой я помолвлен, теперь он избавляет вас от многих объяснений. Я прекрасно понимаю, что любой, кто прочтет то, что я написал, естественно, сочтет меня либо лжецом, либо сумасшедшим. Но я могу торжественно заверить вас, сэр, что написанное мною – чистая правда.

– Вы помните все, что написали? – спросил капитан. – Помните, как разговаривали с кем-то, кто сообщил вам, что он говорит с вами с другой планеты – с Венеры?

– Я все прекрасно помню, – серьезно сказал Макрей, – и записал в точности все, что произошло. Последний разговор до сих пор записан только стенографически. Если вы хотите, сэр, я сейчас же расшифрую его.

– Я как раз собирался сказать вам, когда вошел капитан Эверед, – перебил больного Андерсон, – что расшифровал вашу стенограмму. Так что это подводит нас к тому моменту, когда все так резко обрывается.

Прерванная связь

АЛАН НА МГНОВЕНИЕ заколебался, как если бы ему не хотелось затрагивать столь неприятную тему.

– Да, – сказал он, наконец, – все это внезапно кончается. Вот тогда-то и случился этот обрыв связи.

– Обрыв связи? – переспросил доктор. – Как это выглядело?

– Ну, сэр, все это началось и закончилось за несколько секунд. Я даже не знаю, как это описать. Голос обращался ко мне и, казалось, хотел о чем-то предупредить, как вдруг раздался другой голос, более громкий… О! Такой голос… – Макрей сел, и его слушатели с удивлением увидели выражение благоговейного ужаса, появившееся на его лице. – Я не могу описать его. Казалось, он обладал огромным авторитетом.

– И что он сказал? – спросил доктор.

Алан ответил после паузы, во время которой он явно напрягал свою память.

– Я не могу этого вспомнить. Мне кажется, что у меня в голове что-то перепуталось. Это единственное описание, которым я могу дать – там все туманно, скрыто. Я не помню слов, помню только великолепный голос.

Видя, что разговор прошел настолько хорошо, насколько это было полезно для его пациента, доктор Андерсон приподнялся, чтобы закончить его, но капитан Эверед жестом пригласил его снова сесть, а потом сказал Макрею:

– Вы сказали: «великолепный голос». Вы имеете в виду более громкий голос, который вы могли слышать более отчетливо и который заглушил тот, первый голос?

– Я не знаю, был ли этот голос громче, – сказал Макрей, – но в его тоне, в его силе было что-то такое, что заставляло прислушаться. Я больше не могу это описать.

– Значит, он оказал на вас большое влияние? – осведомился капитан.

– Да, большое влияние, – ответил Алан, невольно содрогнувшись.

– И как долго это продолжалось?

Яростный удар – забвение

– СРАЗУ ЖЕ РАЗДАЛСЯ первый голос, и это прозвучало как спор, но не на словах, – попытался объяснить Макрей. – Все это началось и закончилось так быстро, что в моей памяти все перемешалось. Единственное, что остается ясным – это то, что речь тех двух голосов была передана через инструмент и они заговорили со мной одновременно. Хотя я и не помню их слов, но знаю, что и то, и другое, казалось, оказывало на меня какое-то влияние. Один, казалось, боролся с другим, но второй голос все усиливался. Затем внезапно наступило что-то вроде темноты, и раздался резкий приказ первого голоса. Мне показалось, что меня сильно ударили по затылку. Следующее, что я помню – это то, как я оказался на борту этого корабля.

– И это абсолютно все, что вы помните? – спросил капитан Эверед.

– Это все, сэр.

– Постарайтесь забыть об этом на сегодня, – сказал доктор Алану. – Засните как можно скорее, а завтра встаньте и выходите на палубу.

Они с капитаном пожелали ему спокойной ночи и покинули каюту, после чего несколько часов беседовали в уединении каюты Эвереда, но все закончилось так же, как и началось. Каждый из них знал, что он был частично увлечен историей, рассказанной Макреем – и ее содержанием, и очевидной искренностью рассказчика. В то же время каждый из них слишком ясно видел ее необыкновенную природу, чтобы признать, что он полностью верит в нее, даже самому себе, а тем более кому-либо другому.

– Он кажется вам совершенно нормальным? – спросил капитан.

– Совершенно верно, таким же разумным, как вы или я, – подтвердил доктор.

– Что ж, я последую вашему совету по поводу профессора Раджа, – сказал Эверед. – Ему не составит никакого труда встретиться с Макреем. Мы высадим его завтра в Гонконге, и оттуда он будет демобилизован домой вместе с моим отчетом и, конечно же, с этими его записями. Я сообщу, что он, по моему мнению, не подходит для такого рода службы, а вы сможете это подтвердить.

– Я так и сделаю, – сказал Андерсон. – Макрей относится к замкнутому на себе типу людей. Вы заметили, как много в его дневнике записей о нем самом?

– Именно. Кстати, что вы думаете о двух голосах и об ударе по голове, который он получил?

– Ну, я полагаю, что два голоса не более загадочны, чем один, – заметил врач. – Если можно поверить в одного инопланетянина, то почему не в двух? По его словам, даже между нашими друзьями венерианцами иногда возникали разногласия. Я полагаю, что там есть те, кто не хочет иметь с нами ничего общего.

– Вероятно, – улыбнулся капитан Эверед и добавил: – Я намерен не только представить профессору Раджу этот отчет Макрея, но и написать ему лично пару строк, чтобы он знал, что что-то затевается. Правительственное ведомство, мой дорогой Андерсон – в данном случае это Адмиралтейство, и, надеюсь, я не скажу ничего кощунственного – пойдет так далеко, как его пнут. Но я думаю, что Радж не позволит им отложить это дело в долгий ящик.

Возвращение к возлюбленной

ТАКИМ ОБРАЗОМ, ВЫШЛО так, что Макрей отправился домой гораздо раньше, чем предполагал, покидая Англию. Это не радовало его, так как молодой человек был подавлен чувством неудачи, не имея возможности понять, как еще он мог бы поступить в сложившихся обстоятельствах. Он боялся, что его рассказ будет воспринят как нелепая история и обернется против него, после чего правительство может не найти ему работу даже дома. Это чувство подавленности продолжалось до самого входа в Бискайский залив, когда серое небо напомнило ему о родных холмах. Ветер Атлантики пробрал его до костей, и он воспрянул духом.

В телеграмме, отправленной Мэй Трихерн, сообщалось о неожиданном возвращении ее возлюбленного, и она приехала в Портсмут, чтобы встретиться с ним. Ее лицо было одним из первых, которые он увидел, и ее радушие завершило лечение, начатое северными небесами.

Проницательные глаза Макрея не преминули заметить в глазах девушки непроизвольный вопрос, который тактичность не давала ей произнести, и он задумался, как же ему ответить на него, ведь он обязан был хранить все в тайне.

Ни для кого не было секретом, что он был на беспроводной станции, и он бы ничего не нарушил, если бы сказал, что его положение там было несколько изолированным. На Земле было много мест, подходивших под это описание. Поэтому Алан рассказал Мэй, что во время его короткого отсутствия на станции его товарищи по работе были убиты, что он нашел их мертвые тела, когда вернулся, и остался единственным выжившим. Также он рассказал, как потерял сознание и как из-за шока, нанесенного его организму, его освободили от службы, дали ему больничный и, в конце концов, отправили обратно работать на станции в Англии. А потом юноша добавил, что есть и другие подробности, которые он не может разглашать в силу строгости служебной тайны.

Эта история привела девушку в ужас, и она вцепилась в своего жениха в знак благодарности за то, что он спасся.

– Представь, дорогой Алан, что ты был бы на станции, когда эти негодяи убили твоих товарищей. Тебя бы тоже убили. Ох! Как же я рада, что ты вернулся в Англию! Когда я получила твою телеграмму, я ужасно удивилась.

Макрей видел, что его объяснение кое-что прояснило в сознании Мэй и, казалось, развязало ей язык, так что теперь ему оставалось только терпеливо выслушать ее полный отчет о ее не особо богатой событиями жизни во время его отсутствия и обсудить планы на будущее, измененные этим новым развитием событий.

Правительственные расследования в Лондоне

В ТОТ ЖЕ вечер Мэй Трихерн вернулась в Плимут, а Макрей отправился доложить о своем прибытии в Лондон. На следующее утро он явился в Адмиралтейство, и ему сказали, что он должен будет присутствовать там в определенное время на следующий день, «когда будет прочитан доклад о нем». Затем его подвергли очень тщательному осмотру, так как всех сильно беспокоило, что в основе всего этого дела лежит какой-то план возможного врага. Чиновники с удивлением обнаружили, что после самых исчерпывающих расспросов им не удалось выяснить ничего, что могло бы подтвердить эти подозрения.

Очевидно, проверяющие испытали облегчение, обнаружив, что все указывает на то, что смерть сотрудников Макрея произошла в соответствии с официальным сообщением, сделанным сначала им самим, а затем капитаном «Сагитты». В остальном же это был, посчитали они, конечно, любопытный случай бреда под влиянием нервного шока. Дневник Алана был конфискован. Он получил выговор за то, что написал его, и особенно за то, что использовал выражения, которые могли бы служить указаниями на то, что было государственной тайной. В будущем, сказали ему, он будет работать на местных станциях до тех пор, пока не допустит какие-нибудь новые неосторожности. А пока молодому человеку предписывалось явиться на службу через месяц, предоставленный ему в качестве отпуска.

Следующий день застал Алана в Плимуте. Теперь было ясно, как мудро поступил капитан Эверед, решив написать письмо профессору Стэнли Раджу, поскольку если бы он не сделал этого, то никто больше никогда бы ничего не услышал о приключениях Макрея на острове, где находилась станция Х.

Письмо, которое Радж получил, содержало не так уж много информации, но ее оказалось достаточно, чтобы он захотел узнать больше. Профессор имел беседу с первым лордом, и в результате отчет оператора о переживаниях на острове был передан в его руки с просьбой соблюдать все необходимые меры предосторожности.

Стэнли прочитал отчет Алана с безграничным изумлением. Когда он прочел эти страницы во второй раз, решение было принято. Этот ученый вообще был человеком быстрых решений и столь же быстрых действий.

На следующее утро Макрей получил от профессора письмо, к которому тот прилагал денежный перевод и просил его в качестве одолжения вернуться в город и навестить его при первой же возможности «с целью дальнейшего изучения вашего недавнего замечательного опыта». Эта фраза показала Алану, что автор письма был в контакте с властями, и он счел своим долгом немедленно подчиниться, хотя и не без ворчания – как его собственного, так и его невесты.

Осмотр оператора

И СНОВА МАКРЕЯ изучали и допрашивали. На этот раз осмотр был более глубоким, детальным и тонким, чем все, что он испытал раньше. От ученого не ускользнуло абсолютно ничего. Радж был, по крайней мере, так же компетентен, как доктор Андерсон, чтобы исследовать психическое здоровье испытуемого, и гораздо более компетентен, чтобы изучить его характер, склонности, образ мыслей и общие знания, а также сформировать точное мнение о его личных особенностях. Сам Алан потом описал это как процесс полного выворачивания наизнанку.

Еще до того, как осмотр был закончен, он очень привязался к профессору. Научная работа научила Раджа подходить к предмету изучения без предубеждений, и под влиянием его сочувственной манеры Макрей раскрылся и разоткровенничался так сильно, как он никогда не считал возможным прежде. Затем разговор перешел на радиоустановку на станции, и Алан обнаружил, что об этом предмете, который он знал лучше всего, его знания были невелики по сравнению с тем, что знал его экзаменатор. Стэнли расспрашивал его по всем деталям, хотя они явно не имели отношения к делу.

Профессор Радж решает посетить станцию X

НАКОНЕЦ, ОНИ ПОЧТИ слово в слово повторили сообщение «голоса». О самом голосе тоже было задано бесчисленное множество вопросов. Особенно много Алана расспрашивали – он понятия не имел почему – о каких-либо странностях, касающихся акцента или ударения на различных слогах и об изменениях в интонации его загадочного собеседника. Макрей, без сомнения, был в состоянии разумно ответить на эти вопросы, быстро понимая их смысл, тем более что сам был двуязычным. Он заметил, что профессор, казалось, был доволен, узнав, что, хотя артикуляция и произношение венерианца были правильными, его интонация была заметно однообразной, слишком спокойной, что делало стиль его речи довольно монотонным. Главная же особенность его речи, добровольно выложенная Макреем, заключалась в том, что каждая его фраза, казалось, резко обрывалась, без понижения голоса, как будто на самом деле говорящий собирался добавить после нее что-то еще.

Наконец, когда разговор, казалось, был закончен, Алан сам отважился задать вопрос, к какому выводу пришел его собеседник, если ему вообще удалось сделать какие-либо выводы.

– Я пришел к нескольким выводам, Макрей, и так как я заметил, что у вас есть опасение, как бы люди не стали сомневаться в вашей искренности, позвольте мне сразу же сказать, что для меня это невозможно, – заверил Стэнли молодого человека. – Даже при самом большом желании обмануть вы не смогли бы ни на минуту ввести меня в заблуждение в этом вопросе.

– Этот голос на самом деле говорил со мной? – нетерпеливо спросил Алан.

– Несомненно. Нет ни малейшей вероятности, что вы сами в этом заблуждаетесь, – ответил профессор.

– Как же я рад, что пришел на эту встречу с вами, сэр! – воскликнул Макрей со вздохом облегчения. – И все, о чем я прошу сейчас – это забыть все это дело, голос, остров и все остальное.

– Тогда вы просите слишком многого, мой мальчик! – ответил Радж с улыбкой. – Сказать вам, как сильно вы меня заинтересовали? Лучший способ сделать это – рассказать вам о моем намерении, которое только что у меня сформировалось. Я собираюсь посетить станцию X и возьму вас с собой!

Глава VII

Голос с Марса

ЕСЛИ БЫ В НАЧАЛЕ ХХ века был задан вопрос, кто является самым выдающимся ученым этого времени, девять из десяти ответили бы: Стэнли Радж. Отличительной чертой его характера была открытость. Если бы он был, к примеру, церковным сановником, его терпимость привела бы к скандалу. И даже в научных кругах на него время от времени бросали косые взгляды из-за этого качества. Некоторым из его собратьев было неприятно, что человек, чьи научные достижения и труды невозможно было опровергнуть и чье положение было неоспоримо, баловался с этим, по их мнению, нечистым делом, осмеливался утверждать возможность существования того, что не могло быть помещено под микроскоп.

Ценность его научной работы признавалась, поскольку она была неоспорима, а его склонность к спиритуализму рассматривалась как слабость, странная на фоне остального тонкого интеллекта. Посторонние же, не связанные с наукой узколобые, считали, что у него должен быть хоть какой-то недостаток.

Профессор отнюдь не был тонкокожим, но мало кто смог бы не раздражаться, пусть даже слегка, слушая насмешки. Стэнли прекрасно понимал, что именно так люди относились к его психологическим исследованиям и что результаты, которые он считал проверенными, были встречены с нескрываемым недоверием. Он знал также, что его трактат об обитаемости Марса был встречен весьма холодно. Свое собственное мнение об универсальности жизни и о том, что она будет обнаружена, если это в принципе будет возможно сделать, там, где условия, необходимые для органической химии, делают ее существование реальным, Радж держал при себе. То, что такие условия имелись на Марсе и, вероятно, на других планетах, он считал вполне установленным. В этом отношении Стэнли был не одинок, но многие ученые не были в этом уверены.

Профессор Радж, похоже, большой авторитет

В УСЛОВИЯХ ТАКОГО разделения мнений в научном мире можно было не удивляться, что, когда дело Макрея было доведено до сведения Стэнли Раджа, тот с энтузиазмом взялся за него. Чем больше профессор размышлял над рассказом Алана, тем сильнее разгорался его интерес. Изучив Макрея, он убедился, что никакого преднамеренного обмана не было, а особые условия, в которых происходило общение оператора с венерианцем, казалось, совершенно исключали любые объяснения, кроме того, которое было выдвинуто. Радж был настолько убежден в этом, что сразу же решил продолжить расследование на месте, несмотря на его отдаленность.

– Я собираюсь посетить станцию X, – сказал он, – и возьму вас с собой!

Ответ Макрея удивил его.

– Нет, сэр! Все остальное, что я могу сделать, чтобы угодить вам, я сделаю, но я никогда, никогда больше не ступлю на этот остров, – запротестовал молодой человек.

– Что за вздор! Ну же, парень, я не могу представить себе ни одно существо на Земле, которое не ухватилось бы с жадностью за такой шанс сделать себя вечно знаменитым. Вы уже убедили меня в правдивости вашего рассказа, но уверяю вас, других вы так легко не убедите.

– Я ничего не могу с собой поделать, сэр, – сказал Макрей с тихим упреком, – и мне действительно очень жаль, что я вас разубеждаю.

– Но вы можете и должны помочь мне в этом деле, – заявил профессор. – Вы должны понимать это, потому что до тех пор, пока не будет проведено расследование, я принимаю вашу версию, но это еще не доказывает ее. Это просто побуждает меня взять вас с собой на место и провести там время, необходимое для ее подтверждения.

– Я сожалею, сэр, очень сожалею, что…

– Итак, Макрей, – прервал профессор Радж Алана, – в этом вопросе я не потерплю отказа. Вы должны немедленно отказаться от всех причудливые возражений, которые могут у вас возникнуть. Я получу приказ от Адмиралтейства, и это все уладит.

– Я скорее откажусь от своего нового назначения, чем поеду туда, – упрямо сказал Алан. – Прошу вас, сэр, извините меня. Попросите меня еще о чем-нибудь, но я не могу вернуться на эту станцию.

– Я намерен щедро вознаградить вас за ваше время и за услуги, пока мы будем отсутствовать, причем в гораздо большей степени, чем то жалованье, которое вы получаете от Адмиралтейства.

– Благодарю вас, сэр, но…

Попытки уговорить оператора

– ТОГДА ПОДУМАЙТЕ О мисс Трихерн, о той, которую вы якобы любите, разве вы вправе отказать ей? Она ждет, когда вы сможете жениться на ней, и вот я предлагаю вам те самые средства, которые вам для этого нужны, а вы отказываетесь от них. – Для профессора Раджа Макрей был теперь просто препятствием на пути расследования.

Его слова попали в цель. Алан молчал. Он переминался с ноги на ногу и выглядел очень встревоженным.

Профессор же, думая, что его победа почти одержана, добавил:

– Конечно же, нет на свете человека, который не завидовал бы вашей славе. Подумайте также о гордости и об удовольствии этой юной леди, и о том, какую неизмеримую пользу вы принесете всему человеческому роду – о пользе, которой было бы преступно пренебречь, упорствуя в своем отказе. Что такое награда, которую я могу дать вам, по сравнению с теми наградами, которые обрушит на вас мир?

Теперь Макрей выглядел так, словно разрывался между двумя порывами: на его лице отражались противоречивые эмоции. В конце концов он обрел дар речи и заговорил чуть слышным голосом:

– Мне очень жаль, но я не могу вернуться на станцию X!

Настала очередь Стэнли замолчать. Он был поражен и смотрел на Алана взглядом, который ясно говорил: «Неужели я все-таки неправильно понял твой характер?» Но в лице молодого человека, стоявшего перед ним, не было и следа упрямства. Это лицо выражало скорее безотчетное огорчение, как бывает, когда друг, которому он особенно желал услужить, просит невозможного.

Сделав над собой усилие, чтобы скрыть раздражение, профессор Радж, наконец, сдался:

– Конечно, вы пережили там ужасный опыт и, вполне возможно, еще не совсем оправились от потрясения. Я не буду вас пока больше задерживать. Возвращайтесь в Плимут, и вы скоро снова услышите обо мне.

Продолжительная нерешительность

АЛАН ПОПРОЩАЛСЯ И отправился в Паддингтон в самом подавленном состоянии, какое только могло у него быть. Молодой человек не обманывал себя мыслью, что профессор Радж отказался от своей затеи – наоборот, он был убежден, что ученый подаст заявку на получение приказа Адмиралтейства, и если бы ему дали такой приказ, это означало бы, что Алану придется подчиниться или потерять свое место. Тем не менее Макрей действительно чувствовал именно то, что он сказал Раджу: по какой-то причине он не мог согласиться ехать на тот остров. Теперь он надеялся только на то, что Адмиралтейство откажется дать Стэнли требуемое разрешение.

Однако ему его дали. Заявление Раджа было воспринято с удивлением, но тот факт, что столь великий ученый, проведя полное исследование записей Алана, был так заинтересован, чтобы решиться на такое путешествие, показывал, что он, во всяком случае, не считал пережитое Макреем простой галлюцинацией и уж тем более не считал это намеренным обманом. Так что ему было дано разрешение доставить Макрея на станцию X, а также полномочия распоряжаться в сигнальном доме на то время, которое ему потребуется, в соответствии с официальными обязанностями местного сотрудника.

Вооружившись этим, профессор Радж отправился в Плимут и снова долго беседовал с Макреем. Использовать этот документ так, как опасался Алан, было не в характере Стэнли. Никаких угроз не последовало, но были приняты все другие меры, чтобы изменить его решимость не ехать. Макрей так искренне привязался к ученому, что эти беседы были для него весьма болезненными, поскольку он все еще не мог удовлетворить его просьбу.

Все, кто был знаком со Стэнли Раджем, знали, что он не из тех людей, которые с легкостью отказываются от того, на что они рассчитывали. Если бы он легко отвлекался от своей цели, то его собственная борьба в начале его карьеры не привела бы к нынешнему успеху. Чтобы показать твердое упорство его натуры, часто было достаточно немногого, но для него это было не малым делом. Поэтому можно было не сомневаться: до тех пор, пока Радж желает, чтобы Макрей сопровождал его на станцию X, он будет продолжать добиваться этого до победного конца. Он мог бы сразу уехать один, но его долгий опыт и глубокое знание психических явлений говорили ему, что это бесполезно. Стэнли полностью осознавал, что способность слышать тот голос через пустоту, всегда предполагая его подлинность, бесконечно больше зависит от ранее установленного ментального контакта говорящего и слушающего, чем от ушей того, кто слушает.

Радж не ослабляет усилий

ПРОФЕССОР ПОНИМАЛ, ЧТО чувствительный организм Макрея, когда тот впервые услышал неземной голос, а также исключительное состояние этого необычного молодого человека, балансирующего на острие иглы неустойчивого равновесия в сочетании с усталостью и ужасом, позволили ему скорее почувствовать, чем услышать эфирный импульс далекого призыва. При этом Алан, находясь в бессознательном состоянии, держал рядом с ушами приемник самой мощной радиотехнической установки на земле – шанс на это был один к миллиону, вернее, к бесчисленным миллионам.

Благодаря такой случайности между ним и венерианцем установилось взаимопонимание, и теперь оставалось только воспользоваться этим обстоятельством. Макрей должен был снова оказаться у инструмента. Но как подавить его упрямство?

Для ученого все сводилось к проблеме, которую требовалось решить. Стэнли знал, что не бывает причины без следствия или следствия без причины, и он убедился, что Алан – молодой человек с острым умом, но со слабой волей. Человеческая воля подобна всему остальному в том, что слабое должно уступить сильному. Радж не сомневался, что его собственная воля намного сильнее, но Макрей не уступал. Это было проблемой, очевидно, содержащей нечто неизвестное, что требовало дальнейшего исследования.

Тем временем профессор решил попытаться преодолеть это препятствие путем дальнейшего давления и с этой целью познакомился с Мэй Трихерн. Он узнал, что она работает машинисткой в Плимуте, и был приятно удивлен, когда встретил ее. Ученый сразу понял, что эта девушка была гораздо лучше образована, чем Макрей, что она обладает сильным характером и здравомыслием. Он намеревался заручиться ее поддержкой, продемонстрировав ей материальные преимущества, которые мог бы получить Алан, а в конечном счете и она сама. А кроме того, профессор быстро понял, что Мэй способна с энтузиазмом увлечься каким-либо делом, не считаясь с грязными соображениями, и начал спрашивать себя, как много он может ей рассказать.

Любимая велит ехать

ПРОФЕССОР РЕШИЛ, ЧТО он обязан уважать государственную тайну, но все же рискнул поделиться с мисс Трихерн своими собственными выводами и тем самым продемонстрировать доверие, которое она ему внушила. Он был удивлен, обнаружив, как мало рассказал ей Макрей. Это произошло из-за упрека, брошенного капитаном Эвередом на «Сагитте», но Радж об этом ничего не знал.

Под большим секретом Мэй Трихерн узнала довольно много о происшедшем на станции, за исключением того, что профессор, проявляя осторожность, опустил – всех подробностей, которые могли свидетельствовать о существовании такого места, как станция Х.

Стэнли с радостью увидел энтузиазм девушки – ее реакция превзошла все его ожидания. Ученый вложил ей в руки запись разговора с «голосом» и сказал, что это была часть, фактически конец дневника, который Макрей вел, находясь на станции, в форме ежедневных писем, адресованных ей самой.

– Значит, ты все-таки вел записи, – сказала она, повернувшись к жениху, и в ее взгляде и тоне чувствовалось, что предыдущее отсутствие дневника не ускользнуло от ее внимания. И все же девушка ни разу не намекнула на то, что должно было показаться ей невыполненным обещанием. – А где же тогда, – спросила она, – все остальное?

Профессор объяснил ей, что в Адмиралтействе посчитали, что в дневнике Алана содержатся замечания, слишком близко относящиеся к государственной тайне, и что в результате он был конфискован.

– Могу добавить, – сказал он, – что, по-моему, в целом это было оправдано.

– О! – сказала Мэй, и на мгновение Стэнли показалось, что девушка хочет добавить что-то еще, но она решила соблюдать осторожность и совсем не по-женски промолчала.

Потом мисс Трихерн задала Макрею очень много вопросов по той теме, в которой ее просветил Радж. Во время этих бесед профессор, который был начеку, чтобы вмешаться в случае необходимости, был поражен тем, как тактично Мэй держалась в рамках этого предмета и не ступала на запретную почву.

– И к тебе, Алан, – просияла она под конец беседы, – пришла эта честь! Ты должен поехать с профессором Раджем, как он хочет, и вернуться самым знаменитым человеком в мире.

Стэнли сразу же понял, каким могущественным союзником он заручился, и не сомневался в результате. Но он ошибся. Макрей остался непреклонен, как и раньше.

Развитие теории и некоторые письма

НЕ ИМЕЯ ВОЗМОЖНОСТИ оставаться дольше в Плимуте, ученый покинул спорящих влюбленных и вернулся в город. Но он не бросил свою затею. Радж знал, что на данный момент разыграл свой лучший козырь, и, ожидая развития событий, внимательно изучал записи Алана. Особое внимание он уделил тому, какую информацию удалось получить от Макрея о том моменте, когда молодой человек потерял сознание. Стэнли был особенно поражен словами, которые Алан употребил, описывая это доктору Андерсону: «…затем внезапно на меня опустилось что-то похожее на темноту, сопровождаемое какой-то резкой командой первого голоса, и я, по-видимому, получил сильный удар в темноте по затылку». В голове Раджа уже начала складываться одна теория, но прежде чем продолжить работу, он решил дождаться новостей из Плимута.

И через месяц после разговора с Макреем профессор получил письмо от Мэй:

Дорогой профессор Радж!

Я не добилась никакого успеха с Аланом и не могу понять его. Мне казалось, что из нас двоих я обладаю более сильной волей. Я сделала все, что могла, чтобы убедить его сделать то, что вы хотите, но потерпела неудачу. Он не упрямится по этому поводу – напротив, он очень расстроен, по-видимому, тем, что не может мне угодить. В сложившихся обстоятельствах я не могу сделать большего и прошу вас больше не писать ему на эту тему: это его очень беспокоит. Мне очень жаль вас разочаровывать.

С уважением, Мэй Трихерн

Профессор Радж рассмеялся, прочитав письмо.

– Маленькая предательница! Сперва выбралась из своих глубин и вынуждена была карабкаться обратно, а теперь перешла на сторону врага. Не доверяй женщинам! Эта девчонка – просто кремень, и она с легкостью расцарапает мне лицо, если я вернусь в атаку. Но теперь я знаю о происходящем все. Моя теория абсолютно обоснована.

Вскоре Мэй получила ответ:

Моя дорогая мисс Трихерн!

Хоть я сам и не слышал этого голоса, я не мог бы желать лучшего подтверждения его реальности и личности, стоящей за ним, чем ваше письмо. Это замечание может показаться вам загадочным, но сейчас я все объясню. Ваше мнение по поводу воли мистера Макрея в сравнении с вашей собственной, а также, могу добавить, с моей, совершенно верно. Когда я понял, что нам не удалось переубедить его, мне пришлось искать причину этого. Перечитывая имеющиеся в моем распоряжении отчеты, я обнаружил, что в тот момент, когда он потерял сознание, у него было отчетливое впечатление отданного ему приказа. Сам приказ, вполне согласующийся с известными законами гипноза, не поднимается теперь до уровня его сознания, но тем не менее абсолютно определяет его волю и поведение.

Мы оба напрасно тратим силы и огорчаем нашего друга. Он не сдается, потому что не может этого сделать. На самом деле мы имеем дело не с ним, а с венерианцем! А значит, венерианец существует. Возможно, хотя и не вполне определенно, что с помощью гипноза можно было бы обнаружить сам приказ, но я думаю, что против этого будет много возражений. Для целей расследования, которым я сейчас так интересуюсь, лучше не делать ничего поспешного, что могло бы помешать тому влиянию, которое сейчас действует на мистера Макрея. Этот приказ, возможно, был запретом на возвращение к инструменту навсегда или только на некоторое время. В последнем случае это может длиться не очень долго. Поэтому я предлагаю немного подождать и ничего не предпринимать. Я хочу, чтобы все это пока оставалось тайной, поэтому, пожалуйста, сожгите это письмо, как только прочтете.

С наилучшими пожеланиями, верьте мне, искренне ваш, Стэнли Радж

Мэй это письмо обрадовало, главным образом потому, что Алана больше не нужно было волновать. В споре с ним она не чувствовала себя достаточно компетентной, чтобы составить собственное мнение. Видя, что вся эта тема стала ему очень неприятна, девушка даже не показала ему письмо Раджа – она сожгла его, как и просил профессор.

Голос был с Марса

МОЖНО БЫЛО БЫ не сомневаться, что эта тема каким-либо образом исчезла из мыслей профессора. Время от времени он продолжал внимательно изучать ее. Он часто ломал голову над загадкой этих двух голосов. Почему их было двое? В чем заключались разногласия между венерианцами? Было немыслимо, чтобы кто-то из жителей Венеры или какая-то их группа могли иметь какие-либо возражения против связи с Землей. Ведь первый голос отчетливо говорил, что они жаждали этого тысячи лет, и ничто, кроме отсталости землян, не могло этому помешать. Отчет Макрея гласил, что в своих последних словах первый голос, казалось, собирался дать ему какое-то предупреждение, когда вмешался другой голос, «великолепный голос»…

– Боже мой! – профессор вскочил со стула в возбуждении от своего открытия. – Вот же, – сказал он себе, – все ясно! Ясно, насколько это возможно! Этот голос был с Марса!

Глава VIII

На станции Х

ПРИДЯ К ЭТОЙ новой гипотезе, профессор Радж почувствовал себя так, как мог бы чувствовать человек, который молотком и холодным долотом долбил какой-нибудь старый снаряд с поля боя, и вдруг обнаружил, причем не слишком поздно, что этот снаряд может взорваться. Стэнли полностью отдавал себе отчет в том, что если его догадка верна, то с этой ситуацией не стоит шутить. Он также вспомнил, что однажды пытался установить связь или хотя бы обменяться сигналами с Марсом и потерпел неудачу.

– Глупцы бросаются туда, куда боятся ступить ангелы, – пробормотал он себе под нос, хотя никто другой не употребил бы слово «ангел» в его отношении. – Какое счастье, что влияние венерианца оказалось слишком сильным для моего назойливого вмешательства!

Между тем время шло как обычно, и ни у кого не было ни малейшего желания двигаться дальше. Как будто станции X никогда и не существовало.

По истечении отпуска Макрея его отправили на одну из местных станций после медицинского обследования на предмет пригодности. Оттуда Мэй Трихерн часто получала от него письма. По ним она, как ей показалось, поняла, что Алан каким-то образом изменился после всего пережитого. В нем не было ни капли жизнерадостности прежних дней. Девушка задумалась, не было ли это сожалением из-за потери двойной зарплаты, которую он получал так недолго, и последовавшей за этим отсрочкой их планов. Если бы его жизнь была такой же однообразной, как и ее, она могла бы понять любую его депрессию.

Оператор дает согласие

ДЕСЯТОГО ИЮНЯ СЛЕДУЮЩЕГО года профессор Радж, сожалевший и опасавшийся, что вся эта история будет закрыта, с удивлением получил письмо от Макрея, написанное с Западно-Ирландской станции, известной как станция Круагаун, которая смотрит вниз на Атлантический океан с высоты двух тысяч футов.

Письмо гласило:

Уважаемый сэр,

Если у вас все еще есть то же желание, что и тогда, когда я видел вас в последний раз, я был бы рад получить от вас весточку. Что касается меня, то теперь я вполне готов отправиться с вами в то место, которое вы хотели посетить. Оглядываясь назад, я чувствую, что мне очень стыдно за мое прежнее упрямство, и я не могу объяснить его. Сейчас я склоняюсь совсем к другому. Я хочу приехать туда и постоянно вижу это место во сне, и не только во сне, а часто и наяву – возможно, потому, что сейчас тоже нахожусь в уединенном месте, почти таком же одиноком, как и то, другое. Мне кажется, будто меня зовут, просят прийти туда. Мне даже, кажется, пришла в голову дата, когда я должен это сделать: я чувствую огромное желание быть там в это время. Вы будете думать, что это в высшей степени причудливая вещь, но можем ли мы прибыть туда 27 июля? Я пишу вам в надежде, что ваше желание будет таким же, и что у нас будет на это время, когда я вернусь. Надеюсь вскоре получить от вас весточку.

Всегда ваш, дорогой сэр,

С уважением,

Алан Макрей

«Это вполне решает один вопрос, – сказал себе профессор. – Ему запретили появляться там на какое-то время, но не навсегда. Очевидно, на время до названной им даты. Как же велика должна быть психическая сила, которой обладают эти существа!»

Назначить свидание с венерианцем

СТЭНЛИ ПОНИМАЛ, ЧТО с небольшой правительственной помощью у него будет время добраться до станции X к назначенному сроку. Повинуясь первому порыву, он тотчас же сел отвечать на письмо Макрея. Но на середине письма Радж сделал паузу. Ему пришла в голову мысль, которая совершенно изменила суть дела. Он был абсолютно уверен в том, что выполнит волю венерианца, но Макрей слышал два голоса, и они оба, по его словам, обращались к нему с какими-то повелительными приказами. Кроме того, у Алана сложилось впечатление, что они находятся в оппозиции друг к другу. Так под каким же влиянием он теперь находился? Это было жизненно необходимо выяснить. Но как?

Профессор решил не продолжать письмо, пока он не получит ответа на этот вопрос. Какое-то мгновение он не видел способа сделать это, но вскоре ему пришла в голову возможная догадка, и он сунулся в книгу, содержащую несколько астрономических таблиц. Сделав короткий расчет, Стэнли облегченно вздохнул. Он обнаружил, что 27 июля Марс будет находиться на крайней противоположной стороне своей орбиты по отношению к Земле и между ними окажется Солнце.

– Молодец, венерианец! – воскликнул профессор вслух. – Застигнутый врасплох – очевидно, совершенно врасплох – и не подготовленный, он, не теряя ни секунды, сражаясь в проигрышной битве с существом более великим, чем он сам, и каждое мгновение находясь в страшной опасности, сохранял хладнокровие. В какой-то момент венерианец определился с планом действий, мысленно произвел астрономические расчеты, навязал Макрею свой приказ и отправил землянина на время в забытье, чтобы тот был вне опасности. «Что-то вроде темноты опустилось на меня, – говорил Алан, – сопровождаемое каким-то резким приказом первого голоса, и я, по-видимому, получил сильный удар по затылку». Это значило, что он ударился об пол. В разговоре с Макреем венерианец заявил о своем умственном превосходстве. Это уже было установлено без всяких споров – он доказал это!

Поездка на станцию X, расставание влюбленных

ПРОФЕССОР РАДЖ БЫЛ не из тех людей, которые легко выказывают волнение или позволяют своим эмоциям оказывать на себя заметное влияние, но на этот раз он казался немного увлеченным. То, чего он желал сильнее, чем понимал, зачем ему это, казалось, наконец-то стало возможно осуществить – теперь это было почти в пределах его досягаемости. На самом деле в его поведении на данный момент было столько же от простого человека, сколько от ученого. Он размышлял о том, что если это открытие выпадет на его долю, то он не только сделает шаг, степень которого выше всех человеческих возможностей, но еще и разобьет в пух и прах своих противников.

Получить новое разрешение Адмиралтейства на поездку и отпуск для Макрея было не трудно. Оставалось только упаковать немногочисленные вещи, которые могли понадобиться в пути на станцию X и на самой станции. Здесь профессор Радж оказался в затруднительном положении. Он никак не мог решить, чем себя обременить – большим или малым. Стоит ли ему брать с собой справочники? Что будет там происходить, если все пойдет хорошо? Научная дискуссия? Не окажется ли он, судя по тому, что было сказано Макрею, в положении ученика, которому предстоит многому научиться и который сам мало что может рассказать? Стэнли был так поглощен представившимися ему возможностями, что рассеянность его сделалась очень заметной, и у его сестры, которая вела его хозяйство, возникли самые серьезные подозрения, что он, должно быть, наконец-то влюбился.

Было решено отправиться на пароходе в Гонконг, где, по договоренности с Адмиралтейством, их должен был взять на борт один из крейсеров, приписанных к китайской станции, который и доставил бы их на станцию X. Власти были вполне готовы заплатить эту небольшую сумму за те ценные услуги, которые ученый ранее оказывал им в связи с радиотелефонией, а также с выбором и оборудованием этих станций – услуги, за которые он отказался принять вознаграждение.

Прощание между Макреем и Мэй Трихерн снова состоялось на Плимут Хо, и девушке опять пришлось утешать и подбадривать своего возлюбленного. Она не могла не видеть, насколько он подавлен.

– Ты уверен, что хочешь отправиться в это путешествие, Алан? – спросила она. – Ты же помнишь, как мы договорились, что от него надо отказаться.

– Я должен ехать туда, Мэй, – решительно ответил молодой человек. – И мне ничто не помешает. Но помнишь ли ты, дорогая, как мы в последний раз прощались, когда я уезжал в… в то место? Тогда я говорил тебе об облаке, нависшем в будущем.

– Да, Алан, и ты оказался прав, – сказала мисс Трихерн, – но теперь все это в прошлом, не так ли?

Путь на станцию Х

– КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ, ты сказала, что случившееся доказало мою правоту, и я оставил все как есть. Но, несмотря на это, облако не исчезло. Оно остается впереди, Мэй, и оно темнее, чем когда-либо, и гораздо ближе. – Макрей невольно вздрогнул.

Сильно огорченная, девушка попыталась даже в эту последнюю минуту отговорить его от столь неудачного путешествия, но безуспешно. Точно так же, как раньше Алана невозможно было склонить к тому, чтобы он поехал на станцию, теперь его единственной мыслью было отправиться туда. Девушка поняла, что дальнейшие ее слова будут потрачены впустую. На нее саму его дурное предчувствие не произвело особого впечатления, но она была бы очень рада, если бы он отказался от поездки. Но видя, что он непоколебим, она сделала все возможное, чтобы подбодрить его, и добилась в этом некоторого успеха. И все же расставание было печальным, а внешняя веселость обоих влюбленных несколько натянутой.

Плавание прошло без происшествий, и 26 июля, накануне назначенного дня, Стэнли и Алан высадились на станции X.

Профессор Радж познакомился со старшим офицером, лейтенантом Хьюзом, и выяснил, что все приготовления к его приезду были сделаны и что им с Макреем выделили комнаты. Стэнли вручил Хьюзу принесенные с собой документы, дававшие ученому полномочия пользоваться сигнальной комнатой, и его нетерпение проверить цель своего путешествия было столь велико, что в тот же вечер они с Аланом сели за сигнальный стол.

В ожидании вестей с Венеры

МАКРЕЙ ВКЛЮЧИЛ ПРИЕМНИКИ.

– Вы здесь? – спросил он, и ему сразу же пришло в голову, что он без всякого умысла использовал тот же низкий тон, что и в своих предыдущих разговорах. Затем он замолчал.

Профессор Радж был достаточно убежден в заинтересованности жителей Венеры в контакте с Аланом, чтобы быть уверенным, что их с Макреем прибытие на станцию X было замечено, тем более что венерианский собеседник Алана сам говорил о том, что они были способны наблюдать за землянами. От этого, очевидно, зависело, насколько быстро Макрею ответят.

Время, казалось, тянулось бесконечно. Профессор не мог оторвать глаз от своего спутника и не мог спокойно сидеть на стуле. Точно так же он не мог теперь, когда наступил столь великий момент, полностью изгнать из своего сознания мысли о втором, марсианском голосе. Он чувствовал себя так, словно протягивал руку в темноте, ожидая схватить желанный предмет, но с неприятным чувством неуверенности в том, что его пальцы могут сомкнуться на предмете, а не в пустоте.

Прошла одна, две, три минуты. Радж забарабанил пальцами по столу. Неужели этот момент никогда не настанет? Перед ним лежали его часы, и он видел, что прошло всего четыре минуты. Потом прошло пять минут, потом шесть – таков был интервал между репликами в предыдущих разговорах Макрея, но ответа не последовало. Стэнли почувствовал, как у него пересохло в горле. Секундная стрелка его часов поползла дальше.

Внезапно Алан вздрогнул, и профессор, увидев это, чуть не вскочил со стула.

– Да, я здесь, – сказал Макрей, а затем, отвернувшись от трубки к Раджу, прошептал, как они договаривались: – Это он!

Беседа с дружественным венерианцем

ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ профессор – он быстро привык к этим задержкам – увидел, что Макрей начал делать стенографические заметки. Молодой человек повторял слова венерианца, когда писал, и таким образом Радж мог следить за разговором.

– Вы сейчас не один? – спросил голос из космоса.

– Да, со мной ученый джентльмен, и он надеется поговорить с вами, – ответил Алан.

– Мы уже слышали о профессоре Радже. Сейчас он не может слышать мой голос, и нам нужны вы, но по какой причине, я объясню ему, когда это будет возможно. Тогда желательно будет сразу же установить прямую связь с ним. Спросите его, готов ли он к тому, что я возьму его под контроль, установлю с ним полную связь.

Стэнли Радж, услышав эти слова, повторенные Макреем, сразу же догадался, что от него требуется, но не понял, какими средствами это должно быть достигнуто. Пару мгновений он молчал. Ему предлагали пойти на большой риск, отдать свое «я» под контроль другой личности. Несколько секунд ученый торопливо размышлял, а затем он, казалось, пришел к какому-то решению и жестом велел Алану убрать наушники.

– Макрей, вы все еще отчетливо помните те два голоса, которые слышали в тот момент, когда были здесь в прошлый раз? – спросил Стэнли.

– Совершенно отчетливо, сэр. Я вообще никогда этого не забуду! – заверил его молодой человек.

– Вы совершенно, абсолютно уверены, что голос, который вы сейчас слышите – это первый голос, тот самый, с которым вы разговаривали?

– Вполне уверен, сэр.

– А было между теми двумя голосами какое-нибудь сходство?

– Вообще никакого! Второй голос, – добавил Алан, и профессор заметил тот же тон и то же выражение благоговейного ужаса, которые поразили двух слушателей Макрея на борту «Сагитты», – был… был… я бы сказал, от него шло тепло. Это был самый дружелюбный голос, какой когда-либо говорил со мной.

После еще одной короткой паузы профессор решился:

– Передайте, что я готов сделать все, что он пожелает.

«Вот только я в упор не вижу, как это можно сделать», – добавил он про себя.

– Да, он согласен, – ответил Макрей голосу.

Гипноз с планеты Венера

СПУСТЯ ПОЛОЖЕННЫЕ ШЕСТЬ минут Алану и Стэнли пришло указание:

– Встаньте лицом друг к другу.

Профессор Радж понял, что Макрей каким-то образом будет использован в качестве медиума, но он по-прежнему не мог догадаться, как все это будет работать. Он знал, что воля его венерианского собеседника настолько велика, что его собственная сила никак не смогла бы войти с ним в контакт.

Голос, тем временем, обратился к Алану:

– Несмотря на то что вы находитесь под моим влиянием и именно благодаря установившемуся у нас взаимопониманию слышите меня, этого недостаточно для настоящей цели. В нынешней фазе связи между нами эта попытка потерпит неудачу, во-первых, потому, что вы, вероятно, не сможете повлиять на профессора Раджа, который, вероятно, обладает более сильным умом, а во-вторых, потому, что, если вы преуспеете, он будет находиться под вашим влиянием, а не под моим, и поэтому все равно не сможет услышать меня. Необходимо, чтобы вы перешли во вторую фазу, в которой ваше сознание сливается с моим. При этом вы сначала заснете, а потом будете действовать так, как я вам укажу. В мысленном контакте почти не будет нужды в словах.

Макрей мгновенно отреагировал на первый же намек, на упоминание слова «сон» – не оказывая никакого сопротивления, его сознание ускользнуло от него, как это происходит с человеком, принявшим обезболивающее.

Профессор Радж заметил эту перемену, и его собственное знание предмета позволило ему понять, что вторая фаза уже наступила.

– Смотрите пристально мне в глаза, – сказал оператор ничего не выражающим голосом, после чего он, явно повинуясь приказу венерианца, провел рукой за затылком и над макушкой ученого.

Пока они смотрели друг другу в глаза, профессор начал замечать в глазах молодого человека очень странное выражение, которого он никогда раньше не видел у стоявших перед ним людей. Был ли это особый взгляд или что-то в очертании глаз? Конечно, это было очень странно для него – а также очень ново. Как странно неподвижными и немигающими казались ему глаза Алана! Он никогда прежде не видел ничего подобного в глазах этого парня – да и в глазах любого другого человеческого существа. Что за существ напоминают ему эти глаза? Его память казалась затуманенной – происходящее было очень успокаивающим.

– Спите! – сказал Макрей тихим, но твердым голосом.

Профессор молча кивнул.

– Спите! – повторил Алан.

Голова профессора поникла.

Наконец, Макрей, очевидно повинуясь приказу, встал и сказал:

– Подойдите, сядьте на это место. Возьмите головной убор, наденьте его и слушайте голос, который будет говорить с вами.

Хороший аппетит после гипноза

ПОХОЖИЙ НА СОМНАМБУЛУ Стэнли поменялся с ним местами. Он надел головной убор, и Макрей, повинуясь последнему приказу, постепенно пришел в сознание. Затем он увидел произошедшую перемену и направился к выходу. Он постоял немного у двери, глядя на профессора, а потом услышал, как тот сказал:

– Да, я здесь.

Алан тихо вышел и закрыл дверь, оставив его одного.

Было уже восемь часов, и на улице стемнело. Оператор подошел к внешнему входу, но, не испытывая никакого желания присоединяться к сотрудникам станции, остался стоять возле двери, наблюдая за яркой звездой, которая сияла ровным серебристым светом на западе. Он знал, что это Венера.

Прошел целый час. Алан ждал, задремав на скамейке в углу маленького внешнего вестибюля станции. А потом он и вовсе крепко уснул. Когда молодой человек проснулся, было уже совсем темно, и на его плече лежала чья-то рука. Подняв глаза, он увидел, что рядом с ним стоит профессор Радж. Макрей тут же встал.

– Доброе утро, сэр. Как все прошло, успешно? Вы слышали?

Он заметил, что на лице профессора появилось озадаченное выражение.

– Дело в том, – сказал тот, – что я ничего не слышал. Я ничего не знаю – не знаю даже, как получилось, что я сижу в наушниках. Не могли бы вы дать мне какую-нибудь информацию?

Макрей сразу же понял ситуацию. Он вспомнил свое собственное двадцатичасовое общение с венерианцем под полным гипнозом – у профессора такое общение длилось, кажется, всего около двенадцати часов. Оператор объяснил, что со Стэнли, несомненно, было то же самое, что и с ним.

Теперь профессор Радж понял, что произошло: его, как мешок, набитый информацией, развязали, взяли за нижние углы и перевернули вверх ногами. Это показалось ему недостойным. Но вскоре этот здравомыслящий и здоровый человек вынырнул на поверхность из охвативших его эмоций, рассмеялся и окончательно пришел в себя. А еще он почувствовал хороший аппетит.

– Вы что-нибудь ели со вчерашнего дня, Макрей? – спросил он.

– Нет, сэр, – с улыбкой ответил оператор.

– Тогда, мой мальчик, давайте займемся этим немедленно. Все остальное может подождать.

После этого станционный персонал занял сигнальную комнату, а профессор позвал дежурного, и они с Аланом принялись за еду. Шесть футов крепкой мускулатуры Стэнли представляли собой мощный двигатель, который нельзя было поддерживать без значительного количества топлива.

После этого Радж и его спутник тщательно исследовали остров. Профессор всегда старательно следил за своей физической подготовкой, и его товарищу было бы гораздо лучше, если бы он следовал тем же курсом. Таков был вывод Макрея после двухчасовой ходьбы и подъема по скалам. Причем после этого Стэнли вернулся на станцию почти бегом. Ученый верил, что жизнь должна быть напряженной, и жил в соответствии со своим кредо.

Глава IX

Макрей под подозрением

ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ, КАК только прибор снова оказался в их распоряжении, профессор Радж и Макрей заняли сигнальную комнату.

Стэнли не терпелось узнать, сможет ли он теперь сам услышать этот голос, и он сразу же надел головной убор.

– Вы здесь? – спросил он. Его тон был немного неуверенным от сдерживаемого волнения.

После обычного промежутка времени ученый с радостью затрепетал, услышав слабый, но отчетливый голос – тот самый голос. Он был именно таким, как его описывал Алан, ошибиться было невозможно.

– Да, профессор Радж, – сказал этот голос, – я здесь, но говорите тише, как Макрей. Тогда вас не услышат другие ваши станции, а я услышу. Кроме того, чтобы у вас была запись нашего разговора, повторяйте мои слова вслух Макрею, и пусть он их записывает. Я предвижу, – продолжал голос, – что вы можете не одобрить манеру нашего первого общения прошлой ночью. Но это был самый лучший способ. Он сэкономил время, а это самое главное. Вы в полной мере воспользовались информацией, полученной от Макрея, и наши будущие беседы могут быть посвящены возвращению вам памяти об этом, чего вы, без сомнения, пожелаете. За исключением одного вопроса, о котором я должен поговорить, прежде чем вы уберете трубку. По какому вопросу вы прежде всего хотели бы сравнить венерианское мнение с вашим собственным?

Звездный час профессора Раджа

УСЛЫШАВ ЭТИ СЛОВА, Радж почувствовал, что настал самый великий момент в его жизни.

Несмотря на то что он уже отрепетировал сотню воображаемых бесед с венерианцем на такие темы, теперь, когда инопланетянин внезапно сам предложил ему это, он на мгновение растерялся, не зная, что сказать. Наконец, он решился:

– Теперь, когда эта новая дверь к знанию была так неожиданно открыта для человечества, я надеюсь, что она никогда больше не будет закрыта. Я надеюсь, что скоро наступит время, когда под вашим руководством наши знания будут равны вашим собственным, поскольку наши низшие умы способны понять все, что составляет ваши достижения.

– Мы не станем утаивать от вас никакой информации, – сказал голос, – но мы не можем ее вам дать. Не в нашей власти сделать вас равными себе. Увеличение знаний будет способствовать развитию вашего ума, но вы всегда должны помнить, что эти две вещи – совершенно разные сущности.

– Я понимаю это, – сказал профессор, – и так как вы в обоих отношениях выше меня, то вы лучше всех можете судить о том, что должно быть предметом нашего разговора сейчас. Поскольку я использую инструмент в течение ограниченного времени, я оставлю выбор за вами и останусь слушателем, чтобы сэкономить интервалы ожидания ответов.

Венерианец одобрил курс, предложенный профессором Раджем, и сразу же приступил к тому, что фактически было длинной научной лекцией, которая заворожила его страшно заинтересованного слушателя. Достижения венерианцев и размах их интеллекта, показанные Стэнли, заставили его снова почувствовать себя новичком.

– Не думайте, что мы приписываем себе что-то, приближающееся к непогрешимости, – начал венерианец. – Мы всего лишь ваши попутчики на пути к великой цели – истине.

Теория мироздания, рассказанная созданиями с Венеры

ПЕРВОЙ ТЕМОЙ, КОТОРУЮ выбрал далекий собеседник Раджа, была венерианская теория устройства Вселенной, соответствующая тому, что известно на Земле как теория Лапласа, с которой она, однако же, не имела никакого сходства.

– Ваша теория, – сказал венерианец, – предполагает всеобщую потерю энергии, пока космос не будет населен только мертвыми солнцами. Вселенная со всем ее теплом, светом, жизнью, потухнет. Не будет ни единого луча, блуждающего в ее черной тьме, и ни одного вздоха, нарушающего ее вечное молчание. Для таких образованных умов, как наш, такое развитие, когда впереди еще целая вечность, несложно все это опровергнуть.

Затем венерианец изложил теорию, принятую в его мире, и подкрепил ее такими доказательствами, что профессор Радж был вынужден полностью признать ее. Она доказала ему совершенное и полное сохранение энергии звезд, в котором не было никаких сомнений. Как только изложение новой теории и ее демонстрация были завершены, его венерианский собеседник сказал:

– Мы чувствовали, что это должно стать для вас первым плодом знаний, которые мы надеемся дать вам по многим вопросам в обмен на информацию, которую вы дадите нам о своих земных делах. Но теперь мы должны поговорить о предмете более насущной важности. Не повторяйте моих слов Макрею. То, что следует дальше, касается только вас.

В эту минуту кто-то постучал в дверь сигнальной комнаты. Очевидно, их собирались прервать, и Алан жестами сообщил об этом Стэнли.

– Идите, – сказал ему профессор, – и узнайте, нужен ли кому-нибудь этот инструмент. Если да, то спросите, можем ли мы пользоваться им еще несколько минут.

Макрей отошел к двери, но вскоре вернулся и сказал, что лейтенант Хьюз хочет послать сообщение, но оно может немного подождать.

Вернув на место трубку, которую он убрал с прибора, чтобы услышать ответ Алан, профессор обнаружил, что венерианец перестал говорить. Он тоже слышал слова Макрея.

Наконец, голос заговорил снова:

– Вы здесь, профессор Радж?

Опасность прерывания с Марса

ПОЛУЧИВ ОТ УЧЕНОГО утвердительный ответ, инопланетянин продолжил:

– Теперь молчите! Помните, что по вопросу, о котором я собираюсь говорить, Макрею ничего говорить не следует. Здесь было бы очень тревожно, если бы вы с ним не приехали вовремя. По счастливой случайности вы не опоздали. Но теперь с каждым днем положение становится все менее надежным. Когда моя последняя беседа с Макреем во время его первого визита на эту станцию была внезапно прервана, это произошло из-за непредвиденного вмешательства с Марса.

«Я был прав», – подумал профессор.

– Марсиане продемонстрировали силу, о которой мы даже не подозревали, что она у них есть, и Макрей тоже был опосредованно задет ею, через его связь со мной. Эта сила быстро пробила мою защиту, прикрывавшую Алана, но затем мне удалось загипнотизировать его, и у меня было время только на то, чтобы дать ему указание ничего не помнить до тех пор, пока он не покинет остров и не вернется на него к двадцать седьмому июля. Мои инструкции были неадекватны и даже ошибочны, но ситуация в тот момент, когда я их давал, была крайне сложной. Теперь мы приняли все необходимые меры предосторожности, чтобы то же самое не случилось с вами, но мы не можем исправить зло, которое могло быть совершено в случае с Макреем, и не можем пока сказать, насколько оно велико. Именно этот последний момент мы и хотим проверить. У нас есть все основания предполагать, что этот вред носит серьезный характер, фактически смертельный, если не защищаться от него. Имея так мало времени для размышлений, я дал ему указание не возвращаться на остров до двадцать седьмого июля – даты, когда Марс будет максимально далеко от Земли. Если бы у меня было время поразмыслить, я бы выбрал куда более радикальный курс. По этой причине я чувствую себя до известной степени ответственным за возникшее положение – слишком опасное. Теперь мы опасаемся, что пагубное влияние было успешно оказано на него, потому что, хотя я и не просил его вернуться, он все же выказал тревожное желание быть здесь до истечения запретного периода. То, что произошло с ним на станции, не могло привести к тому, чтобы это желание появилось у него спонтанно, естественным образом. Поэтому мы заключаем, что теперь он – конечно, совершенно бессознательно для самого себя – находится под влиянием марсианин и что позволить ему сесть за приемник после того, как Марс выйдет из-за солнечного экрана, было бы самым большим риском. Сегодняшний день безопасен, завтрашний, возможно, тоже, но лучше не рисковать, потому что эти существа всегда превосходят наши расчеты. Мои инструкции вам таковы: позаботьтесь о том, чтобы Макрей никогда больше не надевал головной убор, как если бы от этого зависела ваша жизнь, и понаблюдайте за ним, чтобы выяснить, не проявляет ли он какое-нибудь тайное желание сделать это или не подсказывают ли ему это. Вот и все. Не отвечайте. Я буду готов продолжить нашу беседу, когда вы в следующий раз подойдете к инструменту.

– Сейчас мы скажем лейтенанту Хьюзу, что сигнальная комната в его распоряжении, – сообщил профессор.

– А что говорил голос в эти последние пару минут? – поинтересовался Макрей, когда они вышли из комнаты.

– Он говорил мне о приемнике, – спокойно сказал Стэнли. – С инструкциями, которые он мне даст, я надеюсь, что смогу улучшить эту часть инструмента. Давайте пройдемся вокруг острова.

Когда они вернулись в штаб-квартиру, уже наступила ночь, и Алану было приказано отложить написание отчета до следующего утра. Усталый, он был рад этой передышке и вскоре крепко заснул.

Профессор Радж тоже рано ушел в свою комнату, но спать он не собирался. Этот день открыл ему новые взгляды на разные научные темы – не только на одну, но на многие. Он снова стал студентом, и весь его мир перевернулся. Спать! Какой человек сможет заснуть в таких условиях?

В конце концов, после того как первое стремление ученого – переварить новые знания – было преодолено, он перешел к неотложному делу, о котором говорилось в последних словах венерианца. В тот поздний вечер ему не давали уснуть вовсе не размышления о науке, а ощущение опасности.

Злые деяния марсиан в прошлом

ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ДАВНЕЙ трагедии на Марсе, о которой говорилось в отчете Макрея, живо встали перед мысленным взором Раджа. В том, как это было сделано, не было никакой тайны. Он вполне понимал метод всего этого чудовищного преступления, от его окончательного замысла до ужасного совершения. Стэнли знал, что лучше не смотреть на это как на басню или сказку старой бабки. Серьезность венерианца говорила о ее правдивости.

В своем воображении он поставил себя на место лунариев. Подобно тому, как утопающий хватается за соломинку, так и эти явно погибающие существа позволили инстинкту самосохранения задушить в себе совесть.

Радж пытался понять природу и силу нынешних марсиан. Однако самое яркое представление о них он получил, осознав очевидный ужас, который они внушали венерианцам.

Если бы какой-нибудь марсианин смог утвердиться на земле, захватив личность одного из ее обитателей и таким образом переселившись в человеческое тело, то весь мир, благодаря его психической силе и интеллекту, оказался бы в его власти и во власти всех его сородичей, которые последовали бы за ним. Чем больше профессор думал об этом, тем сильнее ощущал он пугающую тяжесть своей ответственности, зная, какая судьба грозит теперь всему миру, и понимая, что только он и этот далекий венерианец стоят между Землей и катастрофой.

За ночь профессор не раз выходил из своей комнаты и мерил шагами маленький вестибюль станции, куда выходили и его спальня, и сигнальная комната. Каждый раз, когда он ложился и закрывал глаза, ему не удавалось заснуть: прежде чем мгновенная дремота успевала перейти в сон, какой-нибудь странный кошмар, связанный с предметом его мыслей, будил его.

Два ключа от одной двери

НОЧЬ КАЗАЛАСЬ БЕСКОНЕЧНОЙ. Но, наконец, она закончилась без происшествий. При первой же возможности Стэнли попросил лейтенанта Хьюза, чтобы ему дали ключ от сигнальной комнаты. Он заметил, что ее дверь никогда не запирается и вообще редко закрывается, разве что в ветреную погоду.

– Конечно, сэр, – ответил Хьюз, несколько озадаченный этой просьбой.

Это был добродушный молодой человек, который весьма благоговел перед профессором Раджем из-за славы ученого.

– Благодарю вас, – сказал Стэнли. – Вы, наверное, удивляетесь, зачем я приехал на эту станцию. Все подробности, я надеюсь, будут известны в свое время, но я могу сказать, что это связано с экспериментом в области радиотелефонии. Как вы знаете, это самая мощная из существующих в мире установок, и она единственная приспособлена для моей цели.

– Я так и думал, что это должно быть что-то в этом роде, сэр.

– Позвольте мне объяснить, – сказал профессор, – то, что могло показаться вам странной просьбой. Макрей, который помогает мне, – очень хороший человек, очень компетентный, умный и заинтересованный в том, что я делаю, но вы понимаете, что в некоторых экспериментах малейшее необдуманное действие может быть очень пагубным. Я хочу быть совершенно уверен, что он не станет, даже с самыми благими намерениями, вмешиваться в какую-либо часть механизма в сигнальной комнате, когда меня там не будет.

– Конечно, сэр, – сказал Хьюз, – дверь можно держать запертой.

– Если вы сможете найти еще один ключ.

– Если и не найду, то мы прямо сейчас сделаем парочку. Для Джонса это не составит никакого труда.

Джонс был радиоинженером, работавшим вместе с лейтенантом Хьюзом.

Профессор несколько раз был близок к тому, чтобы до некоторой степени довериться Хьюзу. Но он видел в этом не только преимущества – были у него и возражения против разглашения такой информации. В конце концов он решил пока ничего не говорить.

К середине дня ему вручили ключ.

– Есть еще только один ключ, – сказал Хьюз. – Он остается у меня, так что все будет в порядке.

Это сильно ослабило непосредственное чувство опасности, которое испытывал профессор Радж. В назначенное время он в сопровождении Алана подошел к сигнальному столу, чтобы возобновить вчерашний разговор. На его первый вопрос вскоре ответили.

– А Макрей с вами? – последовал новый вопрос.

– Да, – ответил Стэнли.

– Тогда мы продолжим нашу вчерашнюю беседу, но по ее окончании вышлите его из комнаты, прежде чем вы положите трубку, чтобы мы могли поговорить о наших проблемах с ним.

Затем последовало еще одно длинное изложение различных отраслей науки, которое профессор повторил Макрею. Радж вскоре был зачарован открывающимися ему интересными данными венерианской науки и потерялся в восхищении от того, как далеко она продвинулась за пределы человеческого знания. Он был настолько погружен в свои мысли, что не мог, повторяя эти слова, с той же скоростью мысленно следить за ходом дискуссии. Отказавшись от этих попыток, как от сбивающих с толку и приводящих к ошибкам, он стал повторять слова венерианца механически, не вдумываясь в них, мудро решив отложить все размышления и изучение новой информации до тех пор, пока не сможет прочитать запись этого разговора на досуге.

В конце беседы наступила короткая пауза, явно предназначенная для того, чтобы насторожить профессора. Затем голос заговорил снова:

– Не повторяйте больше мои слова! Найдите какую-нибудь причину, чтобы удалить Макрея из комнаты.

– Похоже, на данный момент это все, Макрей, – сказал Радж оператору. – Я думаю задать вам несколько вопросов, но мне не понадобится ваша помощь. Вы, должно быть, уже порядком устали от этого, так как эта тема вам совершенно недоступна, не так ли?

– Я ничего не понимаю, сэр, – сказал Алан, подавляя зевок.

– Тогда отнесите стенограммы в свою комнату и расшифруйте их мне, пока еще светло, – попросил ученый, и Макрей покинул сигнальную комнату.

– Теперь я один, – сказал профессор, поправив головной убор.

– Вы приняли все необходимые меры предосторожности, чтобы Макрей не подошел к прибору? – уточнил венерианец.

– Да. Теперь дверь постоянно заперта, когда никаких сообщений не отправляется.

О надвигающейся опасности с Марса

– ЭТО ХОРОШО, НО я уверяю вас, что необходима очень большая бдительность, и мы не уверены, что вы сможете пережить ту опасность, которая вам угрожает. Наша единственная надежда основана на знании того, что вы не человек маленького ума или отсутствия воображения. Если бы это было так, мы были бы бессильны помочь вам. Вы бы в таком случае безошибочно посчитали опасность слишком далекой, почти непонятной и даже нереальной. Мы убеждены, что в вашем случае это не так, но сомневаемся, что вы адекватно оцениваете опасность и ее неизбежность. – Хотя вы уже знаете ее общую природу, позвольте мне, рискуя показаться утомительным, снова заговорить о ней. Я не могу сказать вам, как влияние марсиан будет действовать на Макрея, но вы должны быть готовы ко всем тонким средствам достижения их цели. Вы уже видели что-нибудь, что могло бы вызвать подозрение?

– Абсолютно ничего.

– Со времени самой удаленной от вас позиции Марса прошло уже три дня. Теперь Марс быстро увеличивает свой угол наклона к Солнцу. Время опасности теперь очень близко. Если в течение одного-двух дней не будет никаких признаков влияния, которого мы боимся, то все будет хорошо, и зло не будет причинено. Помните, что-то может случиться в любое время дня и ночи, и дайте мне сразу же знать о любом явном признаке.

– Конечно, я так и сделаю, – сказал профессор.

– Ни в коем случае не позволяйте себе поддаваться ложному представлению о безопасности, полагаясь на огромную физическую силу, которой вы можете обладать. В случае, если начнется то, от чего мы стремимся защититься, она будет совершенно бесполезна. Вас и всю вашу расу приведут к средствам связи, как ягнят на заклание. Мы можем возобновить нашу беседу завтра в тот же час, что и сегодня, если нам не потребуется связаться с вами раньше.

Расценив это, как знак, что его пока отпускают, профессор Радж снял наушники и некоторое время сидел, глядя на прибор перед ним, но не думая о нем. В конце концов он встал и с очень озабоченным видом покинул сигнальную комнату.

Глава Х

Беспокойство венерианцев

КОГДА РАДЖ ВЫШЕЛ из сигнальной комнаты и направился в свою комнату, у него в ушах все еще звучали слова предупреждения венерианца. Вскоре он погрузился в размышления, но его ум был сосредоточен не на общей науке. Он вертел в голове вопрос, так настойчиво навязываемый ему собеседником с Венеры.

Стэнли был поражен главным образом тем, что, каким бы острым ни было его собственное ощущение опасности со стороны марсиан, его информатор боялся гораздо больше. При этом ученый не забывал, что этот информатор был существом более высокого ментального статуса, чем он сам. Он вспомнил слова венерианца, которые, хотя и сопровождались некоторыми лестными замечаниями, создавали впечатление, что чувство опасности говорящего проистекало главным образом из знания характера марсианин, а отчасти еще и из недостатка доверия к человеку, даже такому высокоинтеллектуальному, как Радж.

Ему было велено быть настороже в поисках всевозможных тонких средств, которыми невидимый враг мог бы воспользоваться для достижения своих целей. В то же время Стэнли не мог представить себе никаких доступных средств, против которых он мог бы выставить охрану, кроме как принять очевидные меры предосторожности, чтобы не подпускать Макрея к сигнальному столу. Это он сделал весьма успешно, но венерианец, несмотря на обещание ученого, что Алан ничего не сможет сделать с аппаратурой, явно не был полностью в этом уверен. Это вызвало у профессора Раджа неприятное чувство, ибо он ни на мгновение не скрывал от себя того факта, кто из них с венерианцем обладал более глубокими знаниями и суждениями.

Страх венерианцев

ВЕНЕРИАНЕЦ УТВЕРЖДАЛ, ЧТО его раса имеет огромное превосходство над человечеством, и привел более чем убедительные доказательства этого. Однако было ясно, что, испытывая величайшее восхищение наукой и умственным состоянием марсиан, венерианец, выступая против них, чувствовал свою неполноценность и опасность поражения. Насколько же сильнее должна быть человеческая неполноценность по сравнению с марсианской! Если житель Венеры чувствовал большую тревогу, то она могла возникнуть только из-за того, что он более глубоко знал своего врага.

Как профессор Радж ни напрягал свой мозг, он не видел, что еще он может сделать. Ученый с нетерпением ждал прибытия «Сагитты». Он знал, что никто не может обойтись без сна. Если его ответственность означала постоянную бдительность днем и ночью, то он понимал, что время работает против него. Все зависело от прибытия крейсера.

Чтобы отвлечься от бесполезного беспокойства, Стэнли попытался сосредоточиться на научных открытиях, которые он только что выслушал. Если бы у него была только эта информация, он не мог бы думать ни о чем другом. Эти открытия были эпохальными, колоссальными, но теперь от него требовалось отчетливое усилие, чтобы сконцентрировать свой ум на них. В этом, однако, Радж в конце концов преуспел.

Научные богатства были излиты на него щедрой рукой. Он видел, что это новое знание означало революцию в научном мире, ибо оно не только выходило далеко за пределы мечтаний величайших земных мыслителей, но и противоречило многим давно принятым теориям. Каждая отрасль науки была настолько тесно переплетена с другими, на которые она воздействовала, что было очевидно, как глубоко это повлияет даже на те области, о которых он и не слышал. В качестве примера Стэнли вспомнил давний спор между геологами и астрономами о возрасте Земли. Каждая сторона в нем утверждала, что другая ошибается на многие миллионы лет, и приводила доказательства этого. Профессор же теперь видел, что все их доказательства рухнули перед новой и великолепной теорией сохранения космоса.

Наконец, почувствовав, что глубокие размышления не помогают ему держать мозг готовым к возможной борьбе со сном в течение многих часов, он решил оставить эту тему до следующего утра и поискать компанию лейтенанта Хьюза за вечерней трапезой. Ученый понял, что времени, которое он до сих пор уделял этому молодому человеку, учитывая, что тот был практически хозяином станции, едва ли было достаточно для соблюдения правил вежливости. А кроме того, Стэнли хотел прощупать его, чтобы все-таки решить, насколько можно или, скорее, желательно ему довериться.

Профессор Радж считал Хьюза веселым беззаботным парнем, и тот оказался еще приятным собеседником. Ученый сделал одну-две попытки заинтересовать его научными предметами, но увидел, что, хотя молодой офицер и проявлял к нему вежливое и даже почтительное внимание, его интересы лежали явно не в этом направлении, а его знания в таких вопросах были весьма поверхностны.

В итоге Стэнли утвердился в своем мнении, что лейтенанту лучше ничего не говорить.

Прогулка по острову – подозрения профессора Раджа

НАПРАВЛЯЯСЬ В СВОЮ комнату, Радж еще раз попробовал открыть дверь сигнальной комнаты. Она была надежно заперта, но он все равно приготовился провести ночь в полной бдительности. Он чувствовал себя невыгодно из-за того, что не знал, какую форму примет опасность и с какой стороны она придет. Из-за этой неопределенности он мог бы временно выкинуть проблему из памяти и позволить себе несколько часов отдыха, но его удерживало знание о тревоге венерианца, способного лучше, чем он сам, оценить происходящее.

Он позволил себе ненадолго забыться тревожным сном, стараясь удерживать марсианскую угрозу на заднем плане сознания, но эта угроза все равно неотступно маячила перед ним.

На следующее утро профессор Радж встал рано. Несмотря на тревожный отдых, он чувствовал, что беспокойство его не так сильно, как накануне, а вскоре его дух и вовсе оправился от подавленности. С наступлением дня Стэнли снова ощутил себя почти таким же жизнерадостным, как раньше. Дело было не в том, что он на мгновение забыл об опасности и о своей ответственности, а в том, что утро принесло ему более серьезную уверенность в своей способности справиться с ситуацией.

Он разбудил Макрея, и они вместе отправились к утесу, вдыхая прохладный утренний бриз с океана.

Ученый взял Алана с собой, отчасти для того, чтобы не оставлять его на станции без присмотра, а отчасти, чтобы при первой же возможности тактично прощупать его воспоминания и мысли о том, что он пережил во время своего первого визита на остров. Радж хотел посмотреть, не прольется ли еще какой-нибудь свет на желание Макрея вернуться на станцию X. При этом профессор решил приложить все усилия, чтобы у его спутника не создавалось впечатление, что его допрашивают или что разговор ведется с какой-то определенной целью.

Мысль венерианца о том, что в желании Алана вернуться на станцию X, где он пережил столь ужасные события, были основания для подозрений, не приходила профессору в голову, но теперь он видел всю ее силу. Он вспомнил, что раньше Макрей никогда не выказывал ему такого желания, и теперь, не задавая резких вопросов, убедился, что молодой человек и не хотел этого. Это не было неожиданностью для профессора, который знал больше, чем большинство людей, об этом темном предмете подсознания. Он видел, что этот факт подтверждает мнение венерианца.

Совещание с венерианцем

КОГДА ОНИ ВЕРНУЛИСЬ с прогулки, оба с нетерпением ожидающие завтрака, Радж был полностью удовлетворен тем, что у Макрея не было сознательного желания общаться с марсианином – со «вторым голосом», как он неизменно называл его. Профессор заметил, что всякий раз, когда Алан произносил эти слова – а он никогда не говорил их по собственной инициативе – в его взгляде и тоне появлялось все то же выражение благоговения, которое было замечено в первый раз на борту «Сагитты».

Контакт с марсианином был очень коротким, почти мгновенным, и те немногие слова враждебного инопланетянина, если они вообще были произнесены, произвели на Макрея огромное впечатление. Однако было что-то особенное в понимании, что если Алан попытается предпринять что-то такое, чего следует остерегаться, то сам он не будет совершенно ничего знать об этом.

Частичное облегчение тревоги профессора Раджа привело к тому, что его естественная склонность к научным знаниям взяла верх над остальными его мыслями. Он снова погрузился в размышления о великом приобретении знаний, так странно ему подаренных. Макрей отдал ему расшифровку вчерашнего разговора с венерианцем, и Стэнли провел основную часть утра, читая ее и записывая новые темы, о которых ему хотелось поговорить с инопланетянином в следующий раз.

В обычное время они с Аланом снова отправились в сигнальную комнату.

Профессор заметил, что на его первый призыв ответили без секундного перерыва. Этот факт поразил его: на другом конце «провода» ему теперь явно уделялось постоянное внимание. Какую бы тревогу ни испытывал Стэнли, он убедился, что существует еще более сильная тревога, и это обстоятельство усилило его собственное беспокойство. Причиной его волнения были не столько его собственные страхи из-за знакомства с обстоятельствами дела, сколько явное беспокойство, которое испытывали жители Венеры. Если бы не это и не ежедневные предупреждения венерианца, страхи ученого неизбежно прошли бы из-за полного отсутствия каких-либо внешних признаков, стимулирующих их.

– Вы здесь? – задал Радж обычный первый вопрос, и сразу же получил ответ:

– Не повторяйте за мной! Ответьте одним словом, «да» или «нет». Были ли какие-нибудь признаки или признаки того, чего мы боимся?

– Нет.

– На какую тему, профессор Радж, вы хотите поговорить сегодня?

История Вселенной, рассказанная венерианцем

ЗАТЕМ ПОСЛЕДОВАЛ РАЗГОВОР на самые разные темы, и все они вызвали у профессора невероятно живой интерес, так что все заботы о других вещах были на время забыты. Впрочем, так было бы с любой личностью, обладающей склонностью к науке или даже с обычным умным человеком.

Вопросы, которые Стэнли с венерианцем обсуждали, включали в себя, среди прочего, общий закон природы, которая в материальном мире всегда развивается циклично, никогда не приближаясь к завершенности. Эта теория не была новой для профессора Раджа, но теперь ему объяснили и продемонстрировали ее таким образом, что это вызвало у него восхищение. Ему показали, что происхождение жизни находится вне пределов любого конечного интеллекта, будь то человеческий, венерианский или даже марсианский. Венерианец объяснил абсолютную тщетность попыток человека выяснить, когда и как материя впервые стала живой, поскольку на самом деле она никогда не была мертвой и никогда не начинала жить. Тайну смерти жители Венеры объясняли так: в какой-то момент рука, заставляющая механизм работать, убирается с него, и он останавливается. Просто наше бодрствующее сознание не видит руку, а видит только механизм.

Житель Венеры рассказал о земном геологическом периоде, во время которого развивался вид «человек разумный», с датами разных этапов его эволюции и дал краткий отчет о происхождении нынешних человеческих рас, восходящем к отдаленным временам, хотя по историческим меркам это было буквально вчера. За этим последовало сравнение нынешнего политического и социального состояния двух миров, Земли и Венеры. И снова профессор Радж жадно ловил каждое слово. Он быстро увидел две вещи: во-первых, в политическом отношении положение дел в венерианском мире было идеальным, превосходящим его прежние мечты о том, каким может быть любое государство, а во-вторых, что применение их способов управления страной на Земле будет бесполезно и даже хуже – что это приведет к абсолютной анархии.

В конце этой части беседы наступила пауза, и, вспомнив такую же паузу накануне, Радж насторожился. Затем голос продолжил:

– Не повторяйте за мной! Пусть теперь Макрей вас оставит.

Профессор повернулся к своему товарищу и отложил трубку:

– Будьте добры, расшифруйте, пожалуйста, все, что я сейчас надиктовал, в вашей комнате. И отдайте мне расшифровку, как только она будет готова. – Через минуту он повернулся к трубке. – Теперь я один.

Меры предосторожности

ЧЕРЕЗ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ голос продолжил:

– Я должен вернуться к теме угрожающей опасности. Теперь у нас есть все основания полагать, что необходима самая тщательная бдительность. Хотя никаких признаков этого не было, мы полагаем, что влияние врага скоро даст о себе знать. Если все обстоит именно так, как мы опасаемся, Макрея могут побудить сделать то, что он сам был бы не в состоянии объяснить. Следите за ним постоянно!

– Я буду очень рад, когда он покинет этот остров. Это будет через два дня, – сказал ученый. – А пока будут приняты все меры предосторожности.

– Все меры предосторожности! Вы слишком легкомысленно произносите эти слова, профессор Радж. Я не могу описать вам ту тревогу за вас, которая ощущается здесь, и когда я говорю «за вас», я имею в виду весь ваш человеческий род. Скажу прямо: вы недостаточно серьезны в этом вопросе. Весь ваш мир теперь полагается только на вас. Если бы вы только имели более полное представление о природе существ, выступающих против вас, по сравнению с которыми мы – дети, это могло бы помочь вам, хотя могло бы и парализовать вас страхом. Я заклинаю вас, не допускайте ни одного незащищенного момента. Но два дня!..

Профессор был глубоко потрясен серьезностью этого предупреждения. Он не знал, как на это ответить. В другое время ученый, возможно, почувствовал бы некоторую обиду. Зная, как он заботился о безопасности и какое тревожное время провел, Стэнли едва ли мог признать справедливость слов венерианца. Они, однако, заставили его еще полнее осознать беспокойство и заботу, которые, очевидно, испытывали обитатели Венеры, и таким образом они выполнили свою цель – усилили его собственное понимание серьезности ситуации.

– Я уверен, – сказал Радж, – что вы лучше меня знаете, насколько опасно это положение. Спасибо за новое предупреждение. Я обещаю быть максимально осторожным, насколько я вообще способен. Вы полагаете, что наш разговор подслушивают на Марсе?

– Мы с вами находимся сравнительно близко друг к другу, а Марс в настоящее время так далеко и находится в неблагоприятном положении по отношению к нам, что мы не думаем, что это возможно. Но в этом нет никакой уверенности. Мы знаем только, что, если бы позиции поменялись местами, мы не смогли бы этого вынести. Есть еще одна вещь, о которой я должен просить вас – чтобы вы немедленно пришли к инструменту, если Макрей проявит какие-либо явные признаки влияния, которого мы боимся. Если подозрение превратится в уверенность, то наши действия должны быть пересмотрены. Если же ничего подозрительного не случится, приходите к инструменту завтра в то же время, что и всегда. Отныне всегда найдется кто-то, кто ответит на ваш зов. На сегодня это все.

Профессор Радж снял головной убор и провел рукой по лбу. Он долго сидел, погруженный в свои мысли. Наконец, с видом еще более озабоченным, чем накануне, он встал и вышел из сигнальной комнаты. Затем он запер дверь и уже собирался положить ключ в карман, когда к нему подошел Макрей.

– Вы закончили? – спросил его Стэнли.

– Да, сэр, вот отчет, – сказал молодой человек и добавил: – Если сегодня я вам больше не нужен, сэр, я хотел бы прилечь. У меня немного болит голова.

– Конечно, – кивнул профессор. – Вы мне не понадобитесь. Надеюсь, утром с вами снова все будет в порядке.

Глава XI

Опасность неминуема

ПРОФЕССОР СЕЛ НА единственный стул в маленьком вестибюле. В помещение выходили три двери: вход на станцию, в сигнальную комнату и в комнату, которую занимал сам Радж, так что со своего места он мог приглядывать за всеми тремя дверями. Сидя там, он попытался использовать последние лучи дневного света, чтобы прочитать расшифровку беседы с венерианцем, и читал ее, пока угасающий солнечный свет не заставил его бросить это дело. Он был слишком взволнован, чтобы сосредоточиться на чем-то другом.

Потом Стэнли дал волю своим мыслям. Бумаги выскользнули из его пальцев на пол и остались лежать там, никем не замеченные. Радж понимал, что немалая часть неприятностей, которые его угнетали, происходила из-за неясности их природы. Он действовал, повинуясь предостережению, которое само по себе было столь же таинственным, как и грозившая Земле опасность. Ученый был предупрежден о нападении, но его не проинформировали о том, как оно произойдет.

Что же касается того, чтобы помешать Макрею связаться с Марсом или с кем-либо еще, то это было несложно. Кажущаяся простота, однако, не избавляла от неприятного ощущения на-двигающейся опасности. Если бы был хоть какой-то внешний признак, сказал себе Стэнли, его нервы были бы готовы к этому случаю и у него на душе стало бы легче. Но пока он словно сражался с призраком или ожидал нападения в темноте, не зная, кто и с какой стороны накинется на него.

Через некоторое время к профессору присоединился лейтенант Хьюз, и они несколько минут сидели вместе за обеденным столом. Молодой человек уже два дня ломал голову над тем, каким образом этот ученый приобрел репутацию человека веселого нрава в обществе. Его ученость, несомненно, была неоспорима, но в остальном, возможно, его переоценивали. А этим вечером, он казался особенно неразговорчивым.

Ночная вахта профессора Раджа

В СРАВНИТЕЛЬНО РАННИЙ час профессор удалился спать. Монотонность жизни на станции X приводила к тому, что люди рано отправлялись в постель. Комната Стэнли на самом деле принадлежала лейтенанту Хьюзу, который любезно предоставил ее ученому на время его пребывания здесь. Радж оставил дверь открытой и придвинул свою маленькую походную кровать к тому месту, откуда была видна дверь сигнальной комнаты. Он лишь частично разделся и решил не спать. Света было достаточно, чтобы разглядеть предметы в темноте.

Время тянулось очень медленно. Порой по лицу ученого скользила мрачная улыбка без всякого намека на веселье – он сравнивал свое нынешнее положение с обычной жизнью. Казалось, что та привычная ему жизнь принадлежит далекому прошлому. Каким далеким казался Лондон! Каким далеким казалось все, кроме опасности!

Зная, что, какой бы серьезной ни была необходимость следить за Макреем, полностью обходиться без сна все время, пока не придет «Сагитта», было бы невозможно, Стэнли составил план: он решил довольствоваться сравнительно коротким периодом сна один раз в день, пока сигнальная комната была официально занята. В молодости он мог заснуть, когда и где хотел, и теперь полагался на эту способность. Поначалу ему не составляло большого труда бодрствовать, несмотря на то что он мало спал с момента прибытия на остров.

Радж справедливо приписывал свою бодрость странности пережитого и особенной сверхъестественности грозившей всем опасности. Он не мог ожидать, что этой ночью что-нибудь случится. Алан не мог ни с кем установить радиосвязь, потому что дверь сигнальной комнаты была заперта, а ключ лежал в кармане пиджака Стэнли, висевшего на крючке, в пределах досягаемости его руки. Сотни теснящихся мыслей проносились в голове профессора, и вскоре он потерял счет времени.

Сомнамбула под марсианским влиянием

ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ ЧЕРЕЗ пару часов – где-то около полуночи – послышался топот босых ног, мягкий, но отчетливо различимый в тишине. Шаги прошли мимо двери Раджа в направлении сигнальной комнаты. Пересекающая вестибюль человеческая фигура была еле видна.

Весьма удивленный таким неожиданным поворотом событий, профессор встал. Быстро подойдя к двери, он высунул голову, чтобы получше рассмотреть незваного гостя. Света было достаточно, чтобы он узнал фигуру Макрея, пытавшегося открыть дверь сигнальной комнаты. Зная, что она надежно заперта, Радж постоял несколько секунд, ожидая развития событий. Несколько раз Алан поворачивал дверную ручку и пытался тихонько открыть дверь.

– Что вы там делаете, Макрей? – тихо спросил профессор.

Ответа не последовало, но молодой человек повернулся и направился в сторону Раджа, при этом не обращая на него никакого внимания, хотя он и был в нескольких футах от ученого. Пройдя мимо него, Алан вышел из вестибюля и зашагал к своему жилью. Повернувшись, профессор увидел, что его глаза закрыты: его лицо было освещено ярким светом, так что было видно, что он спит.

Радж знал, как опасно будить лунатика, и позволил ему уйти без дальнейших помех. Он почувствовал, что наконец-то обрел нечто осязаемое. Макрей показал ему, что метод воздействия марсиан – это сомнамбулизм. Это прояснило для Стэнли многое, чего он не мог понять раньше. Теперь уже не оставалось и тени сомнения, что Алан находился под гипнотическим воздействием и внушением и действовал во сне, повинуясь чужой воле. И не было никаких сомнений в том, чья это воля. И все же теперь, когда профессор знал, с чем ему придется сражаться – знал план действий врага, – его напряжение спало, и он почувствовал себя в безопасности. Когда дверь была заперта, сигнальная комната была защищена. А завтра он доложит о случившемся венерианцу и получит совет.

Он придвинул к себе шезлонг и возобновил свое бдение.

Как же медленно тянулось время! Раз или два, чувствуя сонливость, вызванную несколькими минутами возбуждения, которое он испытал, Радж вставал и подходил к наружной двери, глядя на развернувшееся над ним на чудесное зрелище. Ученый долго смотрел на многие известные созвездия, украшавшие тропическую ночь, и на другие, южные, не столь знакомые. Он наблюдал за их стройными рядами, за их безмолвным, непрерывным маршем с востока на запад. Это вернуло его мысли к таинственному голосу, который пришел к нему через Зодиак, слабый, но ясный, как звук серебряного колокольчика от серебристой звезды. Успокоенный взглядом, устремленным в бесконечные дали, он вернулся назад, чтобы просидеть без сна оставшиеся до рассвета часы.

Ключ исчез из кармана

РАДЖ СИДЕЛ В тишине, думая более или менее связно о разных пустяках и кивая отяжелевшей от сна головой.

Внезапно профессор вскочил, совершенно проснувшись и не понимая, как и почему он так внезапно очутился на ногах. Он отверг бы предположение, что даже на мгновение отключился. Но именно в таких вещах человеку очень легко ошибиться.

Был уже четвертый час ночи, и если не считать звездного света, на улице еще стояла темнота. Секунду Стэнли стоял, напряженно прислушиваясь, а затем до него донесся звук, безошибочно указывающий на то, что кто-то находится в сигнальной комнате.

Мысли Раджа мгновенно обратились к Хьюзу, как к единственному человеку, у которого был ключ – но что лейтенант мог делать там сейчас? В это время он либо его помощник должны были бодрствовать в своих маленьких комнатушках, чтобы не пропустить сигнал вызова с одной из станций связи. Но сигнала, конечно, не было.

Профессор протянул руку, чтобы достать ключ из кармана пиджака. И не сразу нашел пиджак, потому что тот каким-то образом оторвался от вбитого в стену гвоздя и лежал на полу. Стэнли нашел его и стал искать ключ. Но ключ исчез!

Одним прыжком ученый очутился в вестибюле, а следующим – в сигнальной комнате, дверь которой была распахнута настежь. Добравшись до места связиста, он обнаружил там Макрея с надвинутым на голову шлемом, который как раз надевал наушники с трубкой.

Схватить одной рукой головной убор, а другой швырнуть тощую фигуру сомнамбулы на пол было делом одного мгновения. После этого Радж обнаружил, что его колени дрожат и что с него градом льется пот. Он тяжело опустился на сиденье, которое так недавно освободил.

Секунду или две растянувшийся на полу Макрей лежал там, где упал. Потом он начал приходить в себя и, наконец, поднялся и встал, подняв руки к голове и оглядываясь вокруг с выражением страха и растерянности. Тихий стон, вырвавшийся у него, мгновенно привел ему на помощь профессора Раджа. Стэнли уже понял, что повел себя слишком бурно, не подумав перед тем, как действовать. Он пожалел о своей грубости, сказав себе, что достаточно было бы просто схватить головной убор.

Беседа с проснувшимся Макреем

КОГДА РАДЖ ПОДОШЕЛ к Алану, тот уже окончательно проснулся.

– Как я сюда попал? – пробормотал молодой человек. – Что все это значит?

Профессор заметил, что он начинает нервничать, и решил сказать ему как можно меньше о своем вмешательстве в это дело.

– Вы ходили во сне, мой мальчик, – сказал он успокаивающе, – и падение на пол внезапно разбудило вас. Вы были здесь, когда я вас нашел. Надеюсь, никто не пострадал. Вы когда-нибудь раньше ходили во сне?

– Никогда, сэр!

– Как вы себя сейчас чувствуете?

– Моя голова, кажется, совершенно ошеломлена. Я вернусь в постель. Может быть, утром я почувствую себя лучше. Я с радостью покину этот ужасный остров, – вздохнул Алан, а затем добавил: – Почему я вообще хотел приехать сюда – загадка!

Профессор снова заметил легкое, но быстро нарастающее волнение молодого человека, поэтому он взял Макрея за руку и повел оператора в его комнату.

– Лунатизм – не такое уж редкое явление, – сказал Стэнли. Это шок от внезапного пробуждения так вас расстроил. А теперь лежите спокойно и засыпайте.

Радж просидел рядом с Аланом еще некоторое время, по-прежнему испытывая угрызения совести. «Я ведь мог убить его, – думал он, – и в конце концов это была бы моя вина. После этого я уже никогда не смог бы доверять себе».

Дожидаясь, пока Макрей уснет, Стэнли думал о том, какое сильное влияние он оказал на молодого человека второй раз за эту ночь, и о том, как Алан взял ключ оттуда, где он видел его, когда бодрствовал. Наконец, ученый встал, собираясь выйти из комнаты, и вздрогнул, заметив, что на улице уже забрезжил рассвет.

Он решил немедленно вернуться в сигнальную комнату, чтобы выполнить свое обещание и, если возможно, передать дело в более компетентные руки, чем его собственные. Надевая головной убор, Радж снова почувствовал неприятную дрожь. Кто ответит на его зов? Предположим, ему не ответят! Отказываясь думать в этом направлении и собрав все свое мужество, он взял трубку.

– Вы здесь? – спросил он.

Приветливый голос с Венеры

ОЖИДАНИЕ ДЛИЛОСЬ НЕ дольше обычного, но никогда еще оно не казалось Раджу таким долгим. Затем раздался хорошо знакомый, приветливый голос:

– Я здесь. Что случилось?

Профессор подробно рассказал о событиях этой ночи, и этот рассказ вызвал у него новое, более сильное чувство, чем все остальное – он ощутил вину за свою беспечность. Радж вспомнил, что его специально дважды просили пообещать, что он немедленно сообщит обо всем, указывающем на то, что Макрей находится под чужим влиянием, но он из-за своего дурацкого чувства безопасности не сделал этого, когда спящий оператор в первый раз попытался войти в сигнальную комнату. Сообщая о событиях, которые доказывали, что он, должно быть, заснул, Стэнли чувствовал себя совершенно недостойным возложенной на него ответственности. Он был рад, когда история закончилась, включая рассказ о его ненужном насилии над спящим Макреем. Он ожидал упреков. Он был готов смиренно принять все, что ему могли сказать, и стал ждать ответа. На этот раз промежуток после его слов был больше, чем когда-либо прежде. Прошло шесть минут. Десять… Наконец, пришел ответ. Упреков не последовало.

– Напишите записку дежурному офицеру с просьбой не беспокоить вас в сигнальной комнате в течение двух часов, – сказал ему венерианец. – Поместите ее снаружи на дверь, а затем оставайтесь в комнате, заперев дверь изнутри. Оставайтесь с головным убором на голове, пока я вас не позову.

Радж сделал, как ему было приказано, и стал терпеливо ждать дальнейших указаний. Через четверть часа в наушниках снова раздался голос:

– Вы здесь, профессор?

Он ответил и покраснел, обнаружив, что и в этот раз никаких замечаний не последовало. Каждые четверть часа этот вопрос повторялся, и каждый раз профессор отвечал тоном, не выражавшим ни малейшей обиды:

– Да, я здесь.

Примерно на седьмом вызове голос не ограничился этим вопросом и продолжил:

– Мы созвали совет, поскольку вопрос слишком серьезен, чтобы я принимал решение в одиночку. Мы пришли к заключению, и теперь я прошу вас полностью отдать себя в мои руки. Я хочу, чтобы вы подчинились моей воле и перешли во вторую, бессознательную, фазу, не боясь никакого вреда. Положите руки вперед и уступите моему предложению уснуть. Я не смогу добиться успеха, если вы будете против, но искренне прошу вас помочь. Изгоните все вопросы и, по мере возможности, все мысли из вашего ума. Усните.

Голос продолжал звучать тихо, настойчиво и монотонно, призывая Стэнли ко сну. При первой такой просьбе профессор Радж воспротивился этому предложению. Ему хотелось задавать вопросы. Однако он продолжал молчать, а голос продолжал уговаривать его заснуть. Наконец, ученый решил согласиться. Он уступил этой просьбе, положил голову на руки и постарался думать только о том, что ему предлагало существо, под чьим влиянием он уже находился. Очень медленно сознание полностью покинуло его, и на сигнальном столике осталась лежать явно спящая фигура.

Глава XII

Марсианский триумфатор

РАССКАЗЫВАЯ ПРОФЕССОРУ РАДЖУ о способности марсиан навязывать свою духовную власть существам, обладающим меньшей силой, чем они сами, обитатель Венеры упомянул, что в их, венерианцев, власти осуществить этот психический обмен с согласия другого заинтересованного существа. Именно непреодолимая сила марсиан, позволявшая им обойтись без такого согласия, давала им страшные возможности для зла.

Просьба и указания, данные венерианцем Раджу за сигнальным столом, были нужны именно для такого обмена.

То, что чуждый или внешний дух может обладать или овладевать личностью человека, было хорошо известно задолго до начала современной цивилизации – это факт, о котором имеется множество библейских и других свидетельств. Такой чужеземный захватчик может либо навязать свою волю, либо изгнать и заменить дух, находящийся в своих законных владениях.

Когда два часа истекли, лейтенант Хьюз отправился посмотреть, не вышел ли профессор Радж из сигнальной комнаты. Особой нужды в служебном помещении не было, но Хьюзу стало любопытно. Он тоже был озадачен происходящим – все вокруг было загадочным.

Чем больше лейтенант думал об этом, тем более удивительным ему это казалось. Такой выдающийся, полезный и известный специалист, как профессор Радж, не стал бы тратить свое время на станции X без какой-то очень важной цели. И уж конечно, он не стал бы тратить его на то, чтобы каждый день коротать время в беседе с другой станцией. И даже если это была единственная цель его визита, то почему сюда привезли инженера-оператора? Если, как можно было предположить, этот оператор явился на остров с целью внести какие-то изменения в систему проводки или в какую-то другую часть аппарата по указанию профессора, то почему его нигде не было видно?

Впрочем, если во всем этом и была какая-то тайна, Хьюз не собирался ее разгадывать. Он старался не мешать, но спрашивал себя, почему его держат в полном неведении, даже если он не может помочь.

Именно такие мысли занимали лейтенанта, пока он ждал, когда ему откроют дверь. Вероятно, даже тогда эта проблема не заняла бы и минуты в мыслях этого беззаботного молодого человека, если бы не короткий разговор, который только что состоялся у него с Джонсом, его помощником. Этот парень рассказал о шуме, который он слышал в сигнальной комнате прошлой ночью: сначала там была какая-то возня, потом стон, а потом голоса. Джонс приложил ухо к стене и готов был поклясться, что слышал голоса профессора и Макрея.

История драки в сигнальном здании

– ТЕБЕ, ДОЛЖНО БЫТЬ, это приснилось, – сказал Хьюз. – Что они могли там делать в это время? Был у них свет?

– В окне не было света, сэр, там было темно.

– Странная история, Джонс. Почему ты не пошел и не посмотрел, что там?

– Ну, сэр, я не хотел идти, – ответил помощник лейтенанта.

– Почему нет? – спросил тот.

– Я не хотел вмешиваться, когда услышал эту возню в темноте. Говорят, здесь не так давно уже была пара трупов.

– Да, здесь действительно было две смерти.

– Не знаю, правда ли это, сэр, но на «Сагитте» ходят слухи, что эти двое убили друг друга.

– Но сейчас мы говорим о вчерашнем вечере, – напомнил собеседнику Хьюз.

– Ну, сэр, я не хотел вмешиваться, когда услышал эту возню и стон, – нерешительно сказал Джонс.

– Но почему же?

– Сейчас, сэр, средь бела дня, это звучит глупо, но вчера вечером я вспомнил, что читал в сказках о сценах убийств, которые разыгрывались снова и снова…

– Довольно, Джонс! Я знаю тебя как здравомыслящего человека.

– Теперь я уверен, что это были всего лишь профессор и Макрей. Но я выясню, что произошло, – сказал Джонс.

– Каким же образом? – спросил Хьюз.

– В свободное от дежурства время схожу немного порыбачить и попрошу Макрея пойти со мной. Похоже, ему пока нечего делать. Я вернусь к этой теме, когда представится возможность.

– Никаких перекрестных допросов! – предупредил Хьюз.

– О нет, сэр, если он не захочет, я от него отстану. Но я могу попытаться.

На этом они расстались. Лейтенант Хьюз подождал еще немного. Когда подошел час ежедневного обмена сигналами, он решил намекнуть профессору, что время, о котором он просил, истекло. Но прежде чем постучать в сигнальную комнату, он подошел к креслу в своей спальне, которое часто занимал, прямо перед окном, расположенного так, что из него открывался вид на окрестности, и убедился, что слышит сигнал вызова.

С этого места он увидел профессора, стоящего посреди сигнальной комнаты. Радж внимательно осматривал все вокруг: сигнальную аппаратуру, стол, стулья и даже пол, стены и потолок, как будто он никогда раньше не видел этого места. И что еще более удивительно, он, казалось, изучал даже самого себя!

– Черт возьми! Правительственная служба точно не ожидает такого, – проворчал Хьюз и поспешил к сигнальной комнате. Очевидно, профессор подошел к ее двери в тот же миг, когда лейтенант постучал в нее снаружи, потому что сразу после стука ключ повернулся и дверь открылась. Профессор стоял перед лейтенантом, и на мгновение Хьюзу показалось, что его тоже изучают, но если это действительно было так, то длилось изучение лишь секунду.

Радж под марсианским влиянием

СО СВОЕЙ СТОРОНЫ Хьюз заметил что-то незнакомое в поведении профессора Раджа. Он увидел, что зрачки глаз, смотревших на него, были необычно расширены, и их спокойный, напряженный взгляд заставил его почувствовать себя странно неуютно. Казалось, они каким-то странным образом схватили и удерживали его, умственно и телесно, и ему буквально пришлось заставить себя выговорить простое замечание, что ему теперь нужно работать в сигнальной комнате. После этого лейтенант заметил, что, отвечая, профессор, казалось, путался в словах, как человек, говорящий на языке, который он знает, но на котором не говорил уже много лет.

– Мне очень жаль, если я пробыл там слишком долго, – сказал он. – Вы можете сказать мне, где Макрей?

– По-моему, он пошел с Джонсом на пляж ловить рыбу, – сказал Хьюз. – Да, – добавил он, – вот они. – И он указал на две фигуры, которые как раз в этот момент исчезли за краем утеса в полумиле от него.

Профессор поблагодарил лейтенанта, и тот, поймав на мгновение его взгляд при прощании, снова испытал странное чувство и невольно вздрогнул. Что бы ни было еще в этом спокойном, но умиротворяющем взгляде, Хьюзу показалось, что Радж не только слышит слова, но и читает самые сокровенные мысли.

Молодой человек подошел к сигнальному столу, чтобы послать сообщение другой станции, а Стэнли вышел на улицу и медленно зашагал по его неровной, каменистой поверхности, позволив своему взгляду блуждать по острову. Яркая голубизна неба над головой, казалось, вызывала у него восхищение. А потом он ускорил шаг и направился к тому краю утеса, где исчезли двое мужчин.

Обменявшись сигналами с другими станциями и узнав, что от него больше ничего не требуется, Хьюз вышел из комнаты и, взяв книгу, сел на свое обычное место, чтобы быть в пределах слышимости сигнала вызова в то время, пока он был на дежурстве. Вскоре он начал задремывать.

Две фигуры, которые Хьюз видел исчезающими вдали и которые, как он сообщил профессору Раджу, были Джонсом и Макреем, на самом деле были Джонсом и слугой. Не оправившийся от вчерашней встряски Алан не испытывал ни малейшего желания присоединиться к Джонсу и предпочел спокойно отдыхать в своей кровати, где почти сразу же и заснул.

В конце концов он встал, явно не совсем проснувшись, и прошел мимо спящего Хьюза. Тихо и медленно он вошел в сигнальную комнату и направился прямо к прибору.

Хьюз под марсианским контролем

КОГДА ПРОФЕССОР РАДЖ – который на самом деле не был профессором Раджем – подошел к краю утеса и посмотрел вниз на море и пляж, он никого не увидел. Было очевидно, что двое мужчин обошли вокруг скалы по кромке воды. В какую бы сторону они ни пошли, оба в любом случае должны были почти сразу скрыться из виду за изгибающейся скалой. Оставалось понять, какую же сторону они выбрали, и поскольку отсутствие следов на песке не давало профессору определить это, он быстро повернул направо. Но сначала оглядел остров, как бы желая убедиться, что никто из отправившихся на рыбалку людей не возвращается на станцию.

Теперь он двигался гораздо быстрее, как будто был недоволен своим положением. Пройдя немного и не увидев никаких признаков тех, кого он искал, Радж повернулся, но не для того, чтобы вернуться назад, а чтобы быстро взобраться на утес в том месте, где он уже был. Оттуда он снова оглядел остров и явно решил, что ни один из рыболовов не должен вернуться на станцию без его ведома. Никого не видя, он быстро перешел на другую сторону утеса, не спускаясь с него, и, взглянув на скалу, сразу же заметил двух молодых людей. После этого он позвал Макрея.

Услышав зов, Джонс поднял голову, увидел профессора и, предположив, что тот близорук, ответил:

– Мистера Макрея нет с нами, сэр. Мы оставили его на станции.

Фигура наверху мгновенно исчезла, и если бы Джонс мог видеть ее с края утеса, он был бы поражен, увидев дородного ученого, торопящегося к зданию станции, где его никто не ждал. В открытую дверь сигнальной комнаты Радж увидел нечто такое, что, казалось, еще больше придало ему сил – кто-то сидел за сигнальным столом, а Хьюз занял стул снаружи.

Лейтенант Хьюз оторвался от книги, услышав быстрые шаги, и увидел быстро приближающуюся фигуру. Нечто странное, что он еще раньше заметил в устремленных на него глазах, теперь было уже не просто предположением. Если раньше не был уверен, увидел ли он что-то на самом деле или это была игра его воображения, то теперь глаза профессора словно вспыхнули светом, и лейтенант в буквальном смысле съежился на своем стуле, когда тот проходил мимо.

– Будьте бессильны подняться, пока я не дам вам разрешения! – приказал ему Радж.

При звуке этих слов и при ужасном взгляде ученого вся сила и воля, казалось, вытекли из Хьюза. Он обнаружил, что не может даже заставить себя встать со своего места.

А профессор, тем временем, уже вошел в сигнальную комнату. Он пересек ее и подошел к креслу связиста. Макрей в этот момент снимал головной убор, и при виде этого Стэнли замер, а Алан поднялся со стула, положив шлем на место, после чего он, двигаясь совсем не так, как обычно двигался оператор, быстро, гибко и энергично развернулся.

– Иди сюда, – сказал он, указывая на стул, с которого только что поднялся, и произнося это звенящим ровным тоном уверенного приказа.

Стоящий перед ним человек не двигался. Он поднял голову, и их взгляды встретились.

Жестокое противостояние

В ТОТ ЖЕ миг, когда марсианин узнал в профессоре своего неожиданно оказавшегося на Земле врага, только физическое состязание могло решить исход поединка, в голове у него сложился план. Он должен был измотать своего противника в бою, нейтрализовать его значительно превосходящую силу в непрерывной борьбе. Это было возможно, так как венерианец в теле пожилого профессора уже задыхался от бега, а на стороне марсианина были молодость и ловкость тела Алана.

Житель Марса рванулся вперед, но тут же был сбит с ног. Едва коснувшись земли, он с упругостью пантеры снова вскочил на ноги и атаковал противника. В последовавшей за этим яростной схватке не было ни паузы, ни передышки. Это был бой на поражение.

Тела метались взад и вперед. Стулья и все, что попадалось им на пути, были отброшены в сторону и разбиты. Бунгало содрогнулось от ударов двух тел.

Венерианец видел план своего врага и его опасность. Он слишком поздно пожалел, что так поспешно сбежал со скалы. Его попытка спасти положение грозила теперь обернуться гибелью для него. Он попытался использовать свое более крупное и тяжелое телосложение, чтобы раз и навсегда сокрушить противника, пока ему еще хоть как-то хватало дыхания. Но этот противник, казалось, был со всех сторон от него одновременно. Он был подобен духу ярости в теле из стальной проволоки.

Сцепившись на мгновение, они вылетели из комнаты через дверной проем мимо перепуганного Хьюза, и бой продолжился на открытом месте. Марсианин знал, что теперь он сражается на виду у других свидетелей, своих сородичей, далеко в пустоте. Он сражался как главный герой не только за себя, но и за всю свою расу, чье существование зависело от одной лишь силы его рук. Знание об этом добавляло ему энергии, которая была уже сверхчеловеческой.

Выпучив глаза, Хьюз, неспособный вмешаться, наблюдал за состязанием. Это была самая бешеная дуэль, которая когда-либо имела место в мире. Лейтенант чувствовал почти физическую боль при виде боя, в котором не было ни правил, ни передышки.

Удары были быстрыми и яростными. Надежда венерианца на быстрый финал исчезла. Задыхаясь и всхлипывая, он чувствовал, что конец близок. Неукротимый дух вторжения, захвативший тело Макрея, вел его обладателя к победе, причем за это была бы заплачена немалая цена – цена, которая заставила бы самого Алана беспомощно лежать в пыли.

Макрей побеждает

В КОНЦЕ КОНЦОВ победила наука марсианина. Возможно, к ней добавилось его высшее знание о человеческом теле, которое он получил раньше, кто знает?

Он нанес противнику удар в солнечное сплетение, очевидно зная точное место, куда надо бить, и защитник землян упал, поверженный – его бой был проигран.

Марсианин склонился над распростертым противником, который едва дышал, и, прошептав ему что-то, заставил его, наконец, собраться с силами.

Вскоре оба поднялись на ноги – победитель и побежденный, причем как в физическом, так и в психическом смысле. Марсианин подвел венерианца к креслу связиста, и тот включил приемник.

Для Хьюза эта тайна была неразрешима. В течение нескольких минут он наблюдал за фигурой профессора и отметил, что она держится прямо и с не поддающимся описанию и удивительным в данных обстоятельствах, при поражении, спокойствием и достоинством.

Он посмотрел на мрачное непроницаемое лицо Макрея, стоящего над креслом, как высокий зловещий дух зла, и на мгновение уловил вспышку в его глазах. Затем вся эта сцена дрогнула в глазах Хьюза и исчезла. Откинувшись на спинку стула, он потерял сознание.

Через минуту фигура в операторском кресле тоже поникла. Казалось, она вот-вот упадет, но потом, немного придя в себя, она выпрямилась, но ее поза была теперь совсем безвольной.

Профессор Радж поднял дрожащие руки, чтобы снять головной убор. Обнаружив, что он сидит в кресле оператора на станции X, ученый с трудом поднялся на ноги и, повернувшись, посмотрел в глаза марсианину.

Глава XIII

«Сагитта» прибыла

В ТЕЧЕНИЕ ОДНОГО ужасного мгновения победа и отчаяние смотрели друг на друга. Аура марсианина делала его жертву бессильной и не способной противиться его воле. Он жестом пригласил профессора снова сесть за инструмент и помог ошеломленному и пораженному ужасом человеку надеть на голову приемное устройство. Но потом рука марсианина неожиданно дрогнула, и он пошатнулся.

В это же мгновение профессор почувствовал, что с его души внезапно свалилась тяжесть – словно пружина, которая заставляла его подчиняться другой воле, внезапно лопнула.

Он поднял голову. Лицо марсианина было мертвенно-бледным. Он снова покачнулся и в следующую секунду рухнул на пол. Дух жителя Марса мог быть бесстрашен, но человеческое тело, в которое он вторгся и с помощью которого мог действовать на материальном плане, на мгновение сдалось в этом последнем испытании, не выдержало обрушившегося на него бремени и упало в обморок.

Профессор поднялся со стула и некоторое время стоял неподвижно. Затем, осознав, что произошло, он почувствовал, что у него вновь возродилась надежда на победу.

– Хьюз! – крикнул он. – Помоги мне связать этого… э-э… сумасшедшего, пока он не пришел в себя!

Лейтенант с готовностью вскочил, с облегчением обнаружив, что освободился от необъяснимого влияния, которое не давало ему пошевелиться. Он побежал за веревкой и через несколько секунд вернулся. Моряк и ученый проделали очень большую и тщательную работу: связали марсианина так, чтобы можно было с уверенностью сказать, что он не сможет освободиться, какие бы усилия ни прикладывал. Затем они отнесли пленника в комнату Макрея и положили его там на пол.

– Я подожду здесь, пока он придет в себя, – сказал профессор. – Без сомнения, вы хотите доложить о том, что произошло.

Как только лейтенант вышел из комнаты, Радж принялся затыкать марсианину рот – так же старательно, как до этого он его связывал. Он еще не решил, как много можно рассказать Хьюзу о реальном положении дел. Ему хотелось спокойно подумать.

Ученый подождал, пока пленник не начал постепенно возвращаться в сознание – это можно было не только увидеть, но и почувствовать. А затем Радж поспешно удалился, заперев за собой дверь.

Он прошел в сигнальную рубку, где Хьюз делал доклад Адмиралтейству. Профессор не делал попыток прервать его сообщение или добавить что-либо – он хотел, чтобы это был отчет самого лейтенанта, сделанный с точки зрения того, что Хьюзу было известно.

Уделяя половину своего внимания отчету, Стэнли одновременно с этим обсуждал с самим собой, как много или мало из истинного положения вещей он должен сказать Хьюзу. Наконец, он решил рассказать ему все.

Радиограмма в Адмиралтейство в Лондоне. Радж вне марсианского влияния

КОГДА ЛЕЙТЕНАНТ ЗАКОНЧИЛ доклад, профессор сказал ему, что им есть что обсудить. Он начал с самого начала, с первого приезда Макрея на остров и со всего, что последовало за этим, шаг за шагом. Радж был готов к удивлению Хьюза и даже к его недоверчивому взгляду. И по мере того, как он продвигался вперед в своем рассказе, удивление его слушателя росло, а недоверие исчезало.

Закончив, Стэнли с большим удовлетворением услышал заверения Хьюза, что тот поддержит его в любом, даже в самом радикальном направлении действий.

«Даже в самом радикальном» – именно к этому склонялись мысли самого профессора.

– А теперь, Хьюз, – сказал Радж, – главный вопрос – что нам делать дальше?

Лейтенант молчал, не решаясь высказать свое мнение.

– Я подумал, что будет лучше, – снова заговорил ученый, – если вы сделаете свой доклад, прежде чем я объясню вам суть дела. Это нужно было сделать, и для вас в тот момент было бы бесполезно и нежелательно узнать те реальные факты, которые известны вам теперь. Это знание помешало бы вам.

– Совершенно верно, – согласился Хьюз.

– Теперь нужно сделать кое-что, – сказал профессор Радж, – и сделать это должен я. Но меня беспокоит вопрос, действительно ли это нужно…

– Если бы я знал все, что знаю сейчас, – отозвался его собеседник, – я вообще не представляю, как бы я смог сделать доклад!

– Я чувствую, что нельзя терять время, – заметил Стэнли. – Я знаю, что, по моему мнению, должно быть сделано, но поскольку это влечет за собой то, что суды назвали бы убийством, я не решаюсь взять на себя ответственность, тем более что «Сагитта» уже на подходе.

– Хорошо, что капитан Эверед так много об этом знает, – сказал лейтенант. – Он будет лучше подготовлен к тому, что сейчас произошло.

– Жаль, что его здесь нет, – вздохнул профессор Радж. – Я привык думать, что, как только узнаю, в какой форме нам грозит опасность, мои тревоги рассеются, а в ушах зазвенит предупреждение венерианца. Я никогда не ожидал такой ситуации.

– Во всяком случае, мы связали его как индейку, – сказал Хьюз. – Пока мы в безопасности.

Тревога Раджа от этих слов не уменьшилась. Живой марсианин и безопасность – профессору нелегко было совместить эти понятия.

– Я только надеюсь, – сказал он, – что капитан Эверед выслушает меня, когда прибудет, и убьет этого дьявола.

– Он обязательно первым делом доложит об этом, – убежденно сказал лейтенант.

– Клянусь небом, Хьюз, вы правы! – воскликнул профессор. – Если он первым пойдет в сигнальную комнату, нам конец. Значит, решено. Я возьму быка за рога и сейчас же сделаю свой собственный доклад, если мне удастся связаться с первым лордом на другом конце провода. Он уже наполовину готов к тому, что я ему скажу.

Убивать ли Макрея?

СТЭНЛИ ПОПРОСИЛ ХЬЮЗА позвонить в Адмиралтейство и сообщить, что профессор Радж со станции X желает немедленно переговорить с мистером Мэнсфилдом, первым лордом Адмиралтейства. Несмотря на то что звонок поступил на два часа раньше обычного, лейтенанту ответили, что мистер Мэнсфилд ждет сообщения от Раджа.

Следующий час, в течение которого на станцию X опустилась темнота, ученый провел в беспокойстве, которое невозможно было сдерживать. Несколько раз он подходил к двери комнаты Макрея и прислушивался, но оттуда не доносилось ни звука. Думая, что марсианин мог лежать в абсолютной тишине, только когда слышал, что кто-то приблизился к двери, Радж отошел от нее и через некоторое время бесшумно вернулся. Но в комнате по-прежнему стояла глубокая тишина.

Был ли марсианин мертв?

Профессору было все равно, убил он марсианина или нет. Вопрос был в том, что ему делать, если тот был жив? Стэнли ни на секунду не поверил, что его пленник умер. Но даже учитывая то, что он был весьма надежно связан, он все-таки мог пытаться освободиться, и несмотря на то, что его рот был заткнут кляпом, мог издать какой-нибудь нечленораздельный стон. Тогда из комнаты доносились бы звуки, но профессор ничего не слышал.

Один раз Радж сунул руку в карман за ключом. Это действие напомнило ему о том, как другая рука вынула ключ из этого кармана, и это воспоминание заставило его остановиться.

Он подошел к выходу со станции, остановился на пороге и уставился в освещенное звездами небо. Ему вспомнились слова венерианца: «Вы не совсем искренни, профессор Радж». Сказал бы он то же самое сейчас? – пришла Стэнли в голову неловкая мысль. Вполне возможно!

Если бы венерианец заговорил с ним сейчас, Радж в глубине души знал, что он посоветовал бы ему сделать. Он почти слышал в своем сознании резкие слова жителя Венеры: «Убейте, убейте!»

Через некоторое время какой-то импульс заставил его вернуться к комнате Макрея и воспользоваться ключом. Это был именно импульс, потому что у него не было четко определенной цели идти в комнату, где лежал марсианин.

Когда ночью рука Алана вынула ключ из кармана профессора, наступил поистине критический момент, возможно, более важный, чем нынешний. Теперь рука была другой, но направляющий ее ум – тем же самым. В первый раз марсианин действовал на расстоянии, а теперь оказался в опасной близости от землян.

Через несколько секунд бледный профессор Радж снова стоял у входа в сигнальную комнату и искал глазами Хьюза. В этот момент пришло сообщение, что первый лорд находится на связи.

Стэнли надел головной убор и подробно рассказал обо всем, что произошло на станции X с момента его прибытия и до текущего момента. Радж напомнил мистеру Мэнсфилду об их разговоре в Лондоне, когда ученый попросил разрешения приехать вместе с Макреем на станцию – после того, как убедился в добросовестности его отчета о беседе с инопланетянином. Все это, как оказалось, мистер Мэнсфилд прекрасно помнил – в том числе содержание дневника Макрея и показания, данные им перед экзаменаторами в Адмиралтействе. Это запомнились ему даже лучше, чем он ожидал.

Профессор Радж был рад и тому факту, что мистер Мэнсфилд, казалось, сильно удивился, услышав, что теперь на станции X находится марсианин – существо, обладающее силами неизвестного масштаба, но определенно чрезвычайно превышающими человеческие. Стэнли ответил на множество его вопросов и в конце концов сам задал простой вопрос: верит ли сам первый лорд в то, что он, Радж, общался с венерианцем, верит ли его доказательствам нынешнего положения дел?

Реакция Адмиралтейства

ОТВЕТ БЫЛ РАЗОЧАРОВЫВАЮЩЕ уклончивым, и последовавший за этим разговор оставил профессора с убеждением, что было бы бесполезно, и даже хуже просить капитана Эвереда провести расследование с полным правом на казнь марсианина, если бы доказательства убедили его в необходимости этого. Лучше было обратиться к самому Эвереду с открытым вопросом, чем получить прямой отказ, связывающий капитану руки.

Радж отложил передающий шлем в подавленном состоянии, чувствуя, что он сделал очень мало, если вообще сделал что-то хорошее, так как окончательное решение заключалось в том, что теперь следовало ожидать подтверждения и совета от капитана Эвереда. Истинная цель его первого обращения к передатчику не была достигнута.

Мэнсфилд заинтересовался тем, что только что услышал, и всем этим «делом Макрея», как он его назвал, и с любопытством ожидал развязки. У него было достаточно знаний, чтобы понять, что предполагаемое сообщение с другими планетами не противоречит никаким научным законам. Зная, что эфирные волны, от которых зависит беспроводная связь, бесконечно распространяются из источника по всему космосу, он понял, что прием радиограммы с соседней планеты – это всего лишь вопрос возможности приемника уловить ее. Что же касается всего произошедшего в данном случае, то он хотел сохранить непредвзятость.

Такое отношение к профессору Раджу было столь же бесполезным, как и полное недоверие. Те, кто был не с ним, были против него. Марсианская опасность не произвела на Мэнсфилда достаточно серьезного впечатления, чтобы заставить его понять необходимость немедленных действий. Ему не хватило для этого необходимой проницательности ума. Сидя в уютной лондонской обстановке, он не был способен осознать, что событие, происходящее сейчас на отдаленном островке Тихого океана, может представлять угрозу для всего мира.

Такое отношение не мешало ему размышлять о том, как поведет себя капитан Эверед, когда прибудет на остров. Зная, что, если с ним не произойдет никакого несчастного случая, это будет через несколько часов, Мэнсфилд, прежде чем покинуть радиорубку Адмиралтейства, распорядился, чтобы его вызвали, как только поступит сообщение о прибытии Эвереда на станцию X.

По мере того как день подходил к концу, а ему никто не звонил, его любопытство переросло в беспокойство. К вечеру первый лорд почувствовал необходимость получить дополнительную информацию и вернулся, чтобы связаться со станцией X и навести справки о местонахождении «Сагитты». Он знал, что судно, независимо от того, опаздывало оно или нет, последние двадцать четыре часа должно было находиться достаточно близко к острову, чтобы принимать с него радиосигналы.

Он дал станции Х инструкции сообщить ему о местонахождении корабля. Через четверть часа ему сообщили, что ответа от «Сагитты» нет.

Тем временем на станции X ночь уже подходила к концу, но ни профессор Радж, ни Хьюз так и не отдохнули. Иногда они сидели вдвоем в сигнальной комнате и разговаривали, иногда, поодиночке или вместе, расхаживали взад-вперед под звездами. Никогда еще часы не проходили так медленно и тревожно, как те, что предшествовали прибытию «Сагитты».

Они вместе ходили туда-сюда по острову, когда профессор сказал:

– Я думаю, нам лучше и безопаснее находиться снаружи. Это место может быть нездоровым для нас.

– Нездоровым! Что вы имеете в виду, сэр? – не понял его Хьюз.

Вместо ответа Радж заговорил об аурах, об эманациях телепатической природы и о других близких темах, за которыми его собеседник с трудом мог уследить.

«Сагитта» на якоре у берегов острова

– ЧТОБЫ ПОКАЗАТЬ ВАМ, что вещи, о которых я говорю, не только реальны, но и имеют практическое значение для нас, я расскажу вам о том, что я по глупости сделал, ожидая, пока вы свяжетесь с мистером Мэнсфилдом, – сказал Стэнли. – Я думал о том, что сделал бы венерианец на моем месте, и пошел посмотреть на нашего связанного врага. Теперь я почти не сомневаюсь, откуда мне пришла эта мысль. Я отпер дверь, вошел и в свете звезд разглядел фигуру на полу. И внезапно на меня обрушилось какое-то влияние, атаковавшее мою силу воли и не дававшее мне сопротивляться. В одно мгновение я понял, откуда это влияние должно было исходить и что оно означает. Мне чудом удалось вовремя выбраться наружу, по-видимому, за пределы его досягаемости. А теперь послушайте! Мною овладела мысль – если это вообще можно назвать мыслью, – и в следующий момент она поглотила бы мою собственную волю. Если бы я остался, я бы развязал марсианина.

Хьюз задохнулся. Это было сверхъестественно и выходило за пределами его самых смелых представлений о мире. Они со Стэнли все еще говорили об этом, расхаживая взад и вперед перед зданием вокзала, когда прозвенел сигнальный колокол. Это была приближавшаяся к острову «Сагитта». В соответствии с полученными инструкциями лейтенант сразу же принялся докладывать о последних событиях на острове. Затем профессор Радж значительно дополнил его официальное заявление, так что к тому времени, когда «Сагитта» подошла к острову, капитан Эверед уже знал все. Когда крейсер встал на якорь, капитан послал на берег шлюпку и передал по радио, что профессор Радж и Хьюз должны подняться на борт вместе с Джонсом и слугой.

Ученый с лейтенантом тотчас же покинули сигнальную комнату, и Хьюз отдал необходимые распоряжения. Когда они проходили мимо двери Макрея, их внимание привлекли звуки, доносившиеся изнутри – казалось, будто бы кто-то яростно метался по комнате. Оба были убеждены, что ни один живой человек не сможет освободиться из того положения, в котором они оставили марсианина. Но когда они обменялись удивленными взглядами, их поразила одна и та же мысль – марсианин был частично свободен!

Двое мужчин замерли, словно парализованные. Ба-бах! Что-то с силой обрушилось изнутри на дверь, у которой они стояли. Их охватила паника, и они побежали к утесу, громко призывая Джонса и слугу следовать за ними. А потом профессор Радж внезапно остановился и бросился обратно в сигнальную комнату. Он быстро сделал то, что собирался, после чего он снова побежал за Хьюзом. Когда они преодолели половину расстояния до шлюпки, профессор оглянулся через плечо. Никого не было видно, даже двух других работников станции. Не подозревая о том, насколько срочно им надо было бежать с острова, они не слишком торопились подчиняться приказу.

Через несколько минут профессор уже плюхнулся в лодку и отдал приказ отчаливать. Когда они с Хьюзом приблизились к «Сагитте», в их сторону был направлен луч прожектора. Он освещал их путь и ту точку берега, с которой они стартовали. В его свете ясно виднелась фигура, стоявшая на утесе и наблюдавшая за ними. Профессор бросил на него быстрый взгляд. Это был марсианин – свободный.

Глава XIV

Решение капитана

КОГДА ПРОФЕССОР РАДЖ добрался до палубы «Сагитты», он увидел Эвереда, с нетерпением ожидавшего его. Стэнли понимал, что самым важным теперь было убедить капитана в истинном значении случившегося. Необходимы были надлежащие меры предосторожности и оперативные действия.

Показательно, что, когда прожектор высветил фигуру марсианина, стоявшего на утесе, Эверед приказал, чтобы, как только шлюпка будет поднята на борт, «Сагитта» отошла от острова. Но вид этой освободившейся от веревок фигуры также подсказал ему изъян в рассказе, который он перечитал, и капитан Эверед решил сначала выслушать доклад Хьюза. Он внимательно выслушал лейтенанта и задал ему много вопросов о жизни и о том, ладили ли между профессор Радж и Макрей во время пребывания на станции.

В конце концов капитан убедился, что между этими двумя людьми не произошло ничего, что могло бы хоть как-то объяснить случившийся теперь конфликт. Затем он послал за профессором и за доктором Андерсоном и попросил их присоединиться к ним с Хьюзом.

– Мне очень жаль, профессор Радж, – сказал капитан, – что с вами так обошлись, но я рад, что вы так мало беспокоитесь из-за своих травм.

– Мой дорогой Эверед, – ответил Стэнли, – у меня нет времени думать о них, нет времени думать о чем-то столь тривиальном, учитывая срочность стоящего перед нами дела.

– Что же делать? – спросил капитан. – Я слышал все, что смог рассказать Хьюз.

– Значит, вы верите в мой рассказ о том, что произошло, и о том, в каком мы сейчас положении?

– Мне никогда не приходило в голову сомневаться в вашей искренности или компетентности судить об этом лучше, чем кто-либо из ныне живущих.

– Для меня это большое облегчение – знать, что вы со мной, – признался профессор Радж.

– Именно потому, что я был уверен в вас, я первым делом обратил на это ваше внимание. Сначала я принял все это за бред Макрея, но Андерсон обратил меня в свою веру. Вы убеждены, что в силах этих существ навязать людям свою волю и действовать для их уничтожения?

– Я могу сказать по опыту, – сообщил Стэнли, – что, при взаимном согласии, это в силах венерианцев. А теперь есть, увы, доказательство того, что марсиане могут осуществить перенос сознания без какого-либо согласия со стороны жертвы.

Рассказ для капитана «Сагитты»

– ВЫ ХОТИТЕ СКАЗАТЬ, что это случилось с Макреем и что его тело теперь захвачено марсианским духом? – уточнил Эверед.

– Несомненно, – сказал профессор.

– Почему же они не захватили всех нас?

– Потому что, – предположил профессор, – первая часть процедуры, по-видимому, является чем-то вроде гипноза. Чтобы установить необходимую связь между марсианином и его жертвой, должен существовать некий канал связи между ними. В случае этих могущественных существ достаточно звука их голоса даже по телефону, беспроводному или обычному.

– И все же, – пробормотал капитан Эверед, – я не могу понять…

– Я понимаю вашу точку зрения, – кивнул профессор. – Мы в безопасности, и вот почему. В нормальном состоянии наш слух недостаточно острый, чтобы позволить их голосу загипнотизировать нас. Он оказывается таковым только в ненормальном состоянии восприимчивости, созданном предыдущей связью, существующей между говорящим и слушающим.

– И такое «взаимопонимание» установилось между марсианином и Макреем…

– Да, каким-то образом, – сказал профессор. – Через венерианца, причем к его же удивлению. Объяснение этого лежит далеко за пределами наших нынешних знаний об этом предмете. Хотя этот метод остается загадкой, у нас есть единичный пример, чтобы доказать, что один разум может быть сделан своего рода ступенькой между двумя другими, по крайней мере если одна из этих других ступенек – марсианин.

– Значит, вы считаете, что эта трудность первоначальной связи, которая, по-видимому, является нашей единственной гарантией, вызвана только межпланетным расстоянием.

– Без сомнения.

– И вы утверждаете, – подытожил капитан Эверед, – что в настоящий момент в двух-трех милях от нас находится марсианин, командующий самой большой из существующих радиостанций?

– Я рад, – сказал профессор Радж, – что вы это поняли. Это убедительное доказательство того, что вы понимаете всю нашу опасность. Если бы марсианин полностью контролировал установку станции X, мы бы сейчас здесь уже не сидели. После того, как мы с Хьюзом начали пробираться туда, у меня мелькнула мысль, что бежать бесполезно, и поэтому я бросился обратно в сигнальную комнату и отсоединил вакуумные трубки от обоих приборов – вот они!

Отключение передатчика

ПРОФЕССОР ДОСТАЛ ИЗ кармана две вакуумные трубки и положил их на стол.

– Эти детали, – добавил он, – незаменимы, и их к тому же невозможно изготовить из тех материалов, что имеются на острове.

Капитан Эверед посмотрел на Раджа с откровенным одобрением.

– Я не собираюсь пытаться установить связь со станцией X – мы оставим ее в покое. И я молю Бога, чтобы ее нынешний обитатель оставил в покое нас.

– Думаю, ему придется это сделать, – сказал Стэнли.

– Ну, в этом я полагаюсь на вас, – отозвался капитан.

– А вы помните, профессор Радж, – подал голос доктор Андерсон, – венерианец говорил, что марсианине всегда превосходят чужие ожидания.

– Да, – серьезно сказал профессор, – неизвестно, что марсианин может сделать для замены потерянных трубок. Может быть, их наука способна легко преобразовывать элементы.

– Предположим, – сказал врач, – наш радист получит вызов со станции X.

Эверед быстро перевел взгляд с Андерсона на профессора.

– Только что, – сказал тот капитану, – вы упомянули о мерах по уничтожению марсианина. Не могли бы вы принять эти меры сейчас?

– Вы бы посоветовали высадить десант? – спросил Эверед.

– Нет, – покачал головой ученый, – риск слишком велик. Венерианец предупредил меня, что по сравнению с марсианами мы – дети. И потом, есть еще кое-что, с чем мы должны считаться. На острове три человека, и теперь любой из них может оказаться марсианином.

Слова профессора, казалось, живо напомнили слушателям об огромной силе и хитрости их врага.

– Однако, – продолжил Стэнли, глядя на капитана, – у вас на борту хорошие пушки.

– Вряд ли они помогут нам в нашем деле, если речь идет о марсианине, – ответил Эверед. – Одна из причин, по которой для станции был выбран этот остров, заключается в том, что из-за его очертаний с моря не видно ничего, кроме окружающих его скал. Возможно, если бы у нас был воздушный шар для наблюдения… Но у нас его нет. Каково ваше решение, профессор?

– Да, оружие, – проговорил Стэнли. – Предположим, марсианин сможет заменить недостающие трубки. Наша единственная надежда – разнести всю установку на атомы!

Это предположение, казалось, ошеломило обоих его слушателей. Несколько секунд капитан Эверед молча смотрел на профессора Раджа, очевидно, обдумывая эту мысль.

– Что ж, – сказал он, наконец, – что касается меня, то я перешел Рубикон. Говорят, что можно быть повешенным, как за овцу, так и за ягненка. Взяв на себя ответственность действовать без официальных полномочий, единственный логичный путь – следовать туда, куда он ведет. – Эверед на минуту замолчал, а потом добавил: – И я это сделаю!

Затем он вышел из каюты, и Радж вздохнул с огромным облегчением.

Опасность все еще неминуема

– ПОДУМАЙТЕ, АНДЕРСОН, – СКАЗАЛ профессор, – мир должен благодарить вас за теперешнее отношение капитана Эвереда. Именно из-за того, что вы воспользовались своими возможностями, мы не можем сейчас убедить его в опасности.

– Надеюсь, он последует вашему совету, – ответил медик. – Это было бы большим облегчением. Я не чувствую себя в безопасности.

– Из-за марсианина, который может исправить повреждения?

– Да.

– Я был бы последним, – сказал Радж, – кто недооценил бы его способности, но без вакуумных ламп – а я забрал их все – радио не может работать. Здесь не обычная радиоустановка. Ее эффективность заключается в балансе двух элементов в вакуумных трубках взаимной противоположной силы – ртути и мышьяка. Эти два элемента, а также тантал для детекторной трубки, абсолютно необходимы для этого прибора, который, кстати, является моим собственным изобретением. И ни одного из трех элементов нет на острове, так что, если он не может создать их путем трансмутации в одночасье, он бессилен.

– Да, – повторил Андерсон, но в его тоне не было особой убежденности.

Как только стало достаточно светло, «Сагитта» заняла позицию у острова, чтобы иметь возможность обстрелять сигнальную станцию и установку в целом. И когда ее шестидюймовые орудия замолчали, от установки станции X не осталось ничего, кроме развалин.

Пока капитан Эверед наблюдал за работой пушек, за ним, в свою очередь, приглядывал Андерсон, который стоял на палубе крейсера вместе с профессором Раджем.

Доктор мог читать по лицу своего начальника как по книге и замечать признаки, пусть и незначительные, душевного расстройства, вызванного этим делом.

Наконец, он обратился к своему спутнику:

– То, как шеф подошел к этому случаю, великолепно. Только тот, кто знает его так же хорошо, как я, может понять, каково ему. Он знает, что это должно означать военный трибунал.

– По всей вероятности, – сказал Радж, – его вообще никогда не призовут к ответу.

– Почему же? – не понял его медик.

– Потому что если мир избежит угрожающей ему участи, то только из-за того, что он примет наши отчеты и доказательства и предпримет необходимые меры, пока не стало слишком поздно. Если же Земля не сможет избежать этого – а я очень боюсь, что это, в конце концов, самый вероятный исход – тогда всем нам придет конец.

– Вы действительно думаете, что шансы против нас?

– Боюсь, что так оно и есть, – серьезно ответил Стэнли, – хотя у нас еще есть шанс сразиться.

– Я несколько удивлен вашим мнением, – заметил доктор. – Прошлой ночью я больше всего боялся марсианина.

– Вы боялись, – сказал профессор, – того, что он может сделать в материальном плане. Думали, что он способен восстановить беспроводную связь в одночасье. Я так не думал. Это невозможно даже для марсианина. Мы знаем, какие вещества у него есть – их немного, и ничто, кроме трансмутации, не даст ему того, что ему нужно. А трансмутация не в его власти – все средства, которыми он может управлять, для этого не подойдут. Я не думал, что даже он сможет сделать это за одну ночь в таких обстоятельствах.

– Вы правы, – согласился Андерсон. – Преуспеть при таких ограничениях немыслимо.

– Однако вы упустили главное ограничение, – заметил профессор.

– Что? Главное ограничение? – не понял его доктор.

Перед состязанием с Макреем, ныне марсианином

– ВРЕМЯ! ЕСЛИ ОН и добьется успеха, то только благодаря тому, что у него будет слишком много времени. Все зависит от того, сумеем ли мы убедить наших собратьев в грозящей опасности, пока еще не поздно. Но именно в психическом плане я боюсь его больше всего. Если он сможет снова атаковать людей оттуда, он победит. Мы бессильны нанести ответный удар. До сих пор мы спасались только благодаря череде чудес.

– Нам действительно очень повезло, – кивнул Андерсон.

– И все же запомните, – сказал профессор. – Хотя он каждый раз упускает свою цель из-за какой-то узкой случайности, он каждый раз что-то выигрывает. Во-первых, когда Макрей в первый раз был в гипнотической связи с венерианцем и беседовал с ним, марсианин дотянулся до него каким-то непостижимым образом и почти схватил свою жертву. И хотя Макрей вырвался из-под его влияния, марсианин успел отдать ему приказ, который послужил своей цели позже. Во-вторых, когда он действительно схватил Макрея, только чтобы встретиться с венерианцем, он, сделав, казалось бы, невозможное, столкнулся лицом к лицу со мной. И здесь, хотя он проиграл просто из-за физического обморока Макрея, он выиграл гораздо больше. Он заполучил остров, а мы были оттуда изгнаны. Теперь у него, наконец, есть место, где с ним будет трудно иметь дело. Еще одна такая неудача, и наша гибель будет неизбежна.

Через несколько минут после того, как смолк грохот орудий, капитан Эверед спустился вниз, не отдав ожидаемых приказов. И почти сразу же профессору Раджу сообщили, что его ждут в капитанской каюте.

– Я сделал то, что сделал, потому что считаю, что этого требовали обстоятельства, – заявил капитан. – Я не утверждаю, что это было легко. Если бы мне пришлось иметь дело с врагом – как бы это назвать? – более очевидным и я получал бы выстрел за выстрелом в ответ, я был бы вполне доволен. Но это совсем другое дело.

– Я поздравляю вас с тем, что вы сделали нечто более прекрасное, – сказал профессор Радж. – Вы рисковали всем ради того, что считали своим долгом.

Если мы преуспеем в борьбе с нашим ужасным врагом, человечество будет обязано своим спасением и благодарностью вам.

– Во всяком случае, – ответил Эверед, – один шаг за пределы прецедента требует другого. Я хочу, чтобы вы одобрили то, что я сейчас предлагаю. Сделав то, что наверняка закончится военным трибуналом, я хочу добраться до ближайшей точки, откуда смогу доложить об этом. Есть ли у вас какие-нибудь возражения против этого?

– Я думал об этом вчера вечером, – сказал Стэнли, – пока мы ждали рассвета. Я знал, чего вы захотите, но будет лучше, если вы останетесь здесь.

– Мой поступок, – сказал капитан Эверед, – был совершен во многом из-за моей веры в вас. Я не вижу, что еще могу сделать здесь в настоящее время, но в делах такого рода я признаю, что вы лучший судья.

– Я рассуждал так, – сказал профессор. – Как только в Адмиралтействе обнаружат, что станция X по какой-то неизвестной причине отрезана и что нет никаких известий о «Сагитте», они пошлют крейсер, ближайший из доступных, чтобы узнать, в чем дело, то есть прямо на станцию X.

– Клянусь лордом Гарри, да! – воскликнул Эверед. – Но вы понимаете, к чему это приведет?

– К необходимости принятия нами ответных мер, – сказал Радж.

– Другими словами, – сказал капитан, – к необходимости дождаться прибытия этого корабля и помешать ему, если это возможно, в том числе и применив физическую силу, если это будет необходимо, выполнить свою миссию. Мятеж в чистом виде!

Радж поколебался, прежде чем ответить. Ему показалось, что в голосе Эвереда послышались нотки нерешительности, и ученый признался себе, что это было бы ужасное положение для капитана. Поэтому он решил по возможности не говорить пока о таком варианте развития событий. Хотя со своей стороны Стэнли считал, что было бы в тысячу раз более оправданно потопить весь флот, если бы только таким способом можно было добиться победы над этим смертельным врагом Земли. Он ни на минуту не мог забыть, что судьба всего мира висит на волоске.

– Если мы встретим корабль на значительном расстоянии от острова, то сможем отговорить его командира от связи со станцией, – сказал он капитану. – Это дает нам по крайней мере шанс, который, уйдя сейчас, мы потеряем. И мы не можем позволить себе упустить ни одного шанса, Эверед! Что же касается того, что делать, если командир крейсера не поддастся разуму, то у нас будет еще возможность обсудить это. Нам не нужно принимать решение в данный момент.

– Очень хорошо, – сказал, наконец, капитан. – Да будет так!

Радж вздохнул с облегчением.

– Слава богу! – пробормотал он.

Глава XV

Тревога мистера Мэнсфилда

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО после разговора с профессором Раджем мистер Мэнсфилд проснулся раньше обычного. Он провел тяжелую бессонную ночь – не мог отогнать мысли о тайне станции X. Первый лорд Адмиралтейства пытался убедить себя, что тревога, которую он испытывал, была вызвана необъяснимым молчанием станции, не говоря уже о том, что рассказал ему Стэнли Радж. Он пытался убедить себя, что высказывания ученого были слишком экстравагантны, чтобы их можно было принять на веру.

Давно привыкший слушать экстравагантные заявления, как в Адмиралтействе, так и в других местах, он знал, что они могут иметь определенную силу в данный момент, благодаря красноречию, с которым их высказывают. Однако их эффект не был бы столь сильным, если бы повествование не увлекло слушателя в данный момент. Позже эффект постепенно исчезал – но теперь этого не произошло.

Что же тогда было особенного в рассказе профессора, что заставило его так навязчиво вторгнуться в мысли Мэнсфилда? Дело было не в недостатке экстравагантности, сказал он себе. Почему же рассказ преследовал его всю ночь?

Как ни странно, чем больше первый лорд думал об этой истории, тем менее экстравагантной она ему казалась. И тем больше она его тревожила. До него начало доходить, что то, что он назвал экстравагантным, было бы правильнее определить как беспрецедентное, и что это было совсем не одно и то же.

В течение долгих ночных часов мистер Мэнсфилд продвигался к истине. Однако он не продвинулся достаточно далеко, чтобы быть готовым признать ее. Но утром у него была назначена встреча с первым морским лордом Адмиралтейства, и он попросил сэра Джона Саркби, министра внутренних дел и своего самого близкого друга в кабинете министров, также присутствовать на ней.

Он уже убедился, что получить ответ со станции X по-прежнему невозможно.

Было слишком рано для назначенной встречи, так что он стал прогуливаться по парку Сент-Джеймс и вскоре почувствовал, что его настроение поднимается в ответ на красоту утра. Велик тот человек, чье суждение нисколько не зависит от его физического окружения. Мистер Мэнсфилд же был умен, но не велик. Он был строгим блюстителем своего личного достоинства и остро воспринимал насмешки. А теперь он смотрел на веселое небо, на зелень парка, на водоплавающих птиц и на щебечущих воробьев и спрашивал себя, не являются ли, в конце концов, те страхи, которые мучили его ночью, химерическими. Чем больше природные красоты смотрели на него, тем более неловко ему становилось и тем неприятнее казалась предстоящая беседа.

Он пытался убедить себя, что единственное его дело – это молчание станции X и предшествовавший этому доклад Хьюза. Но как Мэнсфилд ни юлил, он не мог обмануть себя, когда речь шла о его долге. Он был обязан изложить профессору Раджу свою версию нынешнего положения на станции и свое мнение о возможных ужасных последствиях. И что самое трудное, он должен был признать, что и сам был в некоторой степени обеспокоен этим. А особенно неприятно это было делать в присутствии такого человека, как адмирал Бенсон.

Внезапно Мэнсфилду пришла в голову одна мысль, и он взглянул на часы. Время у него еще было. Он направился к торговому центру и поймал такси.

Шотландский ученый

МЭНСФИЛДУ КАЗАЛОСЬ ЗНАКОМ свыше, что именно в тот момент он вспомнил о том, что профессор Макфэйден из Эдинбурга сейчас находится в Лондоне. Макфэйден соперничал с выдающимся ученым Раджем. У каждого из них был свой особый круг почитателей, но практически все считали их двумя величайшими людьми в своей области. Радж лидировал в своих открытиях, а Макфэйден был равен ему по знаниям и более ортодоксален. И между ними было не слишком много любви.

Профессор Макфэйден был весьма удивлен появлению столь важного гостя, который пришел к нему, как раз когда он заканчивал завтрак.

– Я надеюсь, – сказал Мэнсфилд, – что старый друг извинит меня за отсутствие церемоний, но я хочу, чтобы вы отправились со мной в Адмиралтейство. Вы можете это сделать?

– Конечно, – сказал ученый, – но что все это значит?

– Вы знаете, что Радж открыл новый метод радиосвязи такой мощной природы, что он сделал возможной радиотелефонию на всемирных расстояниях?

– Я не отрицаю, что эта вещь делает ему честь, – сказал Макфэйден с явным шотландским акцентом.

– Вы были одним из немногих, с кем он поделился этим методом, – продолжил Мэнсфилд. – Сам я его не знаю, но это не имеет значения. Он существует, и мы надеемся и верим, что он не известен ни одной иностранной державе. Для военно-морских целей в Тихом океане существует очень мощная установка, намного превосходящая все остальные, и Радж находится сейчас там.

– Радж там! – изумился Макфэйден. – Я знал, что он в отъезде, но, черт возьми, почему он бродит по Тихому океану?

Мэнсфилд заколебался.

– Сейчас я не могу ответить на этот вопрос, – сказал он. – Мне придется оставить его для встречи в Адмиралтействе.

– Для чего я вам там понадобился? – спросил Макфэйден.

– Ну, – сказал его гость, – причина вот в чем. Мы получили от Раджа сообщение, которое поразительно отличается от всех предыдущих. Для его изучения требуются научные знания. Так что мне нужна ваша поддержка. Мне надо доложить об этом адмиралу Бенсону, которому эти рассуждения будут просто непонятны. Я не говорю, что Радж не ошибается. Если, выслушав доклад, вы скажете, что это так, вы снимете с меня всю ответственность. Чего я хочу добиться, так это того, чтобы Радж не был отвергнут из-за простого невежества.

– Что ж, это довольно загадочно. Я согласен, – сказал Макфэйден с улыбкой, когда они вышли в холл и он взял шляпу и трость. – Поехали туда.

Виды Адмиралтейства

ПРИБЫВ В АДМИРАЛТЕЙСТВО, они направились в кабинет мистера Мэнсфилда. До назначенного часа оставалось еще несколько минут, но двое других участников встречи были уже на месте.

Мэнсфилд представил профессора Макфэйдена и объяснил, что ввиду характера сообщения, которое он должен был сделать, он считает, что при этом должен присутствовать некто, способный судить о его научной ценности.

– Мы собрались здесь, я полагаю, – сказал адмирал Бенсон, – потому что потеряли связь со станцией X и должны решить без дальнейших проволочек, – он бросил свирепый взгляд на первого лорда и сэра Джона Саркби, – что с этим делать.

– Вот именно, – начал Мэнсфилд. – И поэтому…

– Поскольку совершенно очевидно, – перебил его адмирал, – что единственное, что нужно сделать, – это послать разведку и выяснить, в чем дело, причем наше решение должно быть принято быстро.

– Без сомнения, – продолжил мистер Мэнсфилд, – и я надеюсь, что ваше мнение не будет оспорено. Это дело, однако, осложняется другим вопросом, который не может быть решен так быстро.

Со стороны адмирала послышалось ярко выраженное фырканье. Он демонстративно посмотрел на часы, и Мэнсфилд почувствовал себя явно не в своей тарелке.

– Боюсь, – сказал он со спокойным достоинством, – мне придется отнять у вас некоторое время. У меня здесь доклад профессора Раджа, переданный мне по радио со станции X, где он сейчас находится.

– И где он никогда не должен был находиться, – проворчал Бенсон. – Что яйцеголовому делать на военно-морской базе?

Этот презрительный тон вызвал раздражение у профессора Макфэйдена.

– Послушайте, – сказал он, находясь под впечатлением от манер адмирала, – разве вы не знаете, что, если бы не этот яйцеголовый, как вы его называете, военно-морской базы никогда бы не существовало?

Адмирал Бенсон в ответ только зарычал.

Министр внутренних дел начал получать удовольствие от происходящего. Ему нравилось, когда его забавляли.

Затем мистер Мэнсфилд перешел к рассказу с самого начала.

Прошел час, прежде чем он закончил. Адмирал выказывал величайшее нетерпение, и когда ему стало ясно, о чем идет речь, не раз прерывал докладчика. Макфэйден сидел молча, с непроницаемым видом, медленно вращая большими пальцами и глядя в пол. Министр внутренних дел, казалось, заинтересовался, но ничего не сказал.

– Вот, джентльмены, – заключил мистер Мэнсфилд, – теперь вы знаете об этом столько же, сколько и я. Я созвал это неофициальное заседание, потому что необходимо немедленно что-то предпринять. Простой вопрос заключается в том, следует ли отправить крейсер на станцию X или принять другие меры предосторожности в ожидании дальнейших новостей. Я спрашиваю вас, профессор Макфэйден, после того как вы выслушали доклад профессора Раджа и узнали, что за его сообщением последовало столь странное молчание, считаете ли вы это желательным?

– Не вижу причин, – сказал Макфэйден, – чтобы не делать этого.

– А я говорю, что корабль уже должен был пройти сотни миль по своему курсу, – сказал адмирал Бенсон.

– А вы? – спросил Мэнсфилд, обращаясь к министру внутренних дел.

– Видите ли, – сказал сэр Джон Саркби со своей странной улыбкой, – я ничего не смыслю в морских делах!

– Вы знаете о них ровно столько же, сколько и я! – возразил Мэнсфилд.

Взгляд Бенсона ясно выражал его собственное мнение о гражданских начальниках служб.

– Ну что ж, послать еще один крейсер, – сказал сэр Джон, – это кажется очевидным. Мне очень жаль бедного Раджа.

Совещание закончилось решением отправить на станцию быстрый крейсер, и адмиралу Бенсону было предоставлено решать, откуда его послать. Для этой цели он выделил из состава китайского флота мощный боевой крейсер «Морской лев». Причина, по которой выбор пал на этот корабль, была то ли в его хорошем вооружении, то ли в огромной скорости – этого Бенсон не сказал.

Многие из тысяч прохожих бросали взгляды на здание Адмиралтейства, над которым возвышались антенны таинственного радиоприемника. К счастью, никто не знал, что от этой установки только что пришло роковое сообщение, и об ужасных последствиях, к которым оно должно было привести.

Мистер Мэнсфилд покинул Адмиралтейство вместе с профессором Макфэйденом.

– Не знаю почему, – сказал он, – но в глубине души я не совсем спокоен. Почему вы выступили за то, чтобы послать этот крейсер?

Дискуссия

– ОТЧАСТИ ПОТОМУ, ЧТО я не вижу ни единой причины, почему бы его не послать. А кроме того, боюсь, не может быть никаких сомнений в том, что Радж совершенно безумен в этом вопросе. Он всегда питал слабость к метафизике, и эта история с Макреем поразила его в самое уязвимое место. Теперь он безумен, как шляпник, хотя может казаться нормальным. Я его знаю. Возможно, он вполне способен убедить в своих бредовых идеях капитана того первого крейсера. И мне кажется, он уже это сделал. Что же касается Макрея, то вы не очень ясно выразились, но я пришел к выводу, что расследование покажет, что все странности начались с Раджа. Отвечая на ваш первый вопрос – да, я действительно так думаю. Поскольку все рабочие части радиостанции дублируются, она практически не подвержена такому длительному перерыву в обслуживании. Значит, дело в конкретных людях, наших или врагах. В отсутствие войны врагов отметаем. Это приводит нас к постоянному персоналу станции, а также к Раджу и его спутнику и к команде крейсера. Если вы спросите, кто из них виноват в том, что связь прервалась, я без колебаний отвечу: Радж.

– Ваша логика, – сказал мистер Мэнсфилд, – кажется неопровержимой. Только теперь убедите меня так же четко в его безумии, и я буду вам бесконечно благодарен.

– В этом, – сказал Макфэйден, – я могу высказать только свое мнение.

– А не может ли быть, – уточнил первый лорд, – что он находится в здравом уме, но каким-то образом поддался самообману?

Непреклонный ученый

– САМООБМАНУ! ДА, – СОГЛАСИЛСЯ Макфэйден, – но только потому, что он помешан на этом предмете. Если речь пойдет о любой другой теме, он, возможно, будет еще достаточно вменяем. Я скажу о нем так, хотя мы с ним не всегда соглашались: нет более умного исследователя, и если оставить в стороне его единственную слабость, то нет человека, которого труднее обмануть, чем Раджа.

– Хорошо! – сказал Мэнсфилд. – Теперь ваша позиция мне ясна. Вы полагаете, что станция Х вместе с «Сагиттой» теперь находится в руках маньяка, и по этой причине посоветовали послать туда еще один крейсер.

– Вот именно, – кивнул ученый. – А теперь я попрошу вас одолжить мне все досье по делу Макрея. Вы, когда излагали мне эту историю, могли что-то упустить. Я уже говорил, что ожидаю там найти.

– А если вы ничего не найдете?

– Тогда, – ответил ученый, – я вспомню, что говорил о своем друге Радже.

– Но тогда, – заметил мистер Мэнсфилд, – будет слишком поздно отзывать крейсер!

– Вовсе нет, – пожал плечами невозмутимый шотландец. – Пройдет добрых несколько часов, прежде чем он выйдет за пределы радиосвязи.

– Я не могу допустить, чтобы крейсер отозвали, когда он уже будет в пути, – возразил первый лорд.

– И будет с огромной скоростью сжигать уголь, без сомнения, – довольно холодно заметил его собеседник. – Тысяча к одному, что так и будет. Но я все же намерен изучить бумаги и сделаю это сейчас же. И снова увижусь с вами, если мое мнение об этом изменится.

– Не лучше ли было бы, – довольно сухо сказал мистер Мэнсфилд, – изучить документы до того, как будет отдан приказ?

– Шанс на то, что отдавать приказ не придется, очень мал, – сказал Макфэйден. – Есть только один или два момента, которые требуют прояснения. Без сомнения, они станут достаточно ясны, когда я смогу спокойно разобраться с этим вопросом. Трудно было уделять чему-либо спокойное внимание с этим бурным буревестником Бенсоном, обрушивающим на всех град вопросов.

Мистер Мэнсфилд подумал, что, возможно, Макфэйден немного боится адмирала Бенсона, как и он сам. Кроме того, он предположил, что возвращение «Морского льва» очень маловероятно. Он знал, что военные корабли такого типа не посылают туда-сюда, пока ученый изучает пачку документов. Однако он видел, что на Макфэйдена такое соображение не произвело ни малейшего впечатления.

Бумаги были переданы профессору, и к одиннадцати часам он уже занимался ими в своем кабинете.

Разгадка загадочного случая

ТЕПЕРЬ, УБЕДИВШИСЬ, ЧТО решение Макфэйдена было правильным, что адмирал Бенсон на время успокоился и поступил именно так, как требовалось, мистер Мэнсфилд вздохнул с облегчением и погрузился в работу, общаясь с секретарем и разбирая дневную корреспонденцию.

В три часа пополудни он с удивлением узнал, что профессор Макфэйден просит о встрече.

– Проводите его немедленно, – сказал он дежурному.

Ученый казался взволнованным больше, чем когда-либо в своей жизни. Он сразу же перешел к делу.

– Я очень внимательно просмотрел эти бумаги, – сказал он. – Говорю вам сразу, эта штука меня поражает. Моя теория прекрасно объяснила бы поведение Раджа, но, черт возьми, она не объясняет Макрея. Вы не смогли прояснить и оставили открытым тот факт, что до того, как был написан отчет Макрея, они с Раджем не встречались и не знали о существовании друг друга. Это меняет весь аспект доказательств. Предположение, на котором основывались мои рассуждения, уходит у меня из-под ног.

– Значит, вы изменили мнение? – спросил Мэнсфилд.

– Я скажу вам, какое мнение у меня сложилось. А пока, как я понимаю, у вас будет достаточно времени, чтобы вспомнить о «Морском льве», если вы пожелаете.

– Сначала я хочу услышать удивительно веские причины, – сказал первый лорд Адмиралтейства.

Тем не менее он позвонил в колокольчик и послал узнать, как долго Гонконг будет поддерживать связь с этим военным кораблем. Его заверили, что это продлится еще несколько часов.

Продолжение дискуссии

– Я снова задам вам вопрос, который задал вам сегодня утром, – сказал мистер Мэнсфилд. – Вы верите, что существует межпланетная связь?

– Когда вы задали мне этот вопрос в первый раз, – сказал Макфэйден, – я был убежден, что это дело основано на показаниях Раджа, и поэтому сказал: «Нет». Но теперь я изучил его очень тщательно. Я вижу, что Раджа в данном случае можно исключить, и говорю: «Не знаю!»

– На чем же вы теперь основываете свое мнение?

– На том, что случилось с оператором и при каких обстоятельствах это произошло. С научной точки зрения, доказательства очень убедительны.

– Тогда я могу сделать вывод, – сказал мистер Мэнсфилд, – что вы не считаете радиосигнал с соседней планеты невозможным, с научной точки зрения?

– До сих пор я всегда считал, что это практически невозможно, – ответил ученый.

– Я сказал: «С научной точки зрения», – настаивал его собеседник.

– Если бы мы увидели, что требуемое для этого средство точно существует, можно было бы усомниться в невозможности такой связи.

– А теперь скажите мне, какие доказательства, о которых я ничего не знаю, вы нашли в документах, – сказал Мэнсфилд, наклонившись вперед.

– Прежде всего, как я уже говорил, все бумаги Макрея были написаны до того, как он познакомился с Раджем. В остальном я остановлюсь на двух моментах. Во-первых, Макрей описал то, что, по его словам, является устройством венерианского телескопа. Поскольку мы имеем дело только с доказательствами, нам нет нужды говорить об их достоинствах или недостатках. Мы имеем дело с тем, что он описывает такой инструмент, какого не существует на Земле, и это описание требует научных знаний, которыми Макрей никак не мог обладать.

– Это, – сказал первый лорд, – безусловно, веское доказательство.

– Второй пункт, – сказал Макфэйден, – еще сильнее. В голове Макрея была назначена дата его будущего возвращения на остров, и я вполне уверен, что ни Радж, ни кто-либо другой не внушили ему эту дату. Оказывается, это был именно тот день, когда Марс находился максимально далеко от Земли. Это случается не так часто, чтобы выбрать подобный момент можно было случайно. Этот день был выбран в соответствии с его особенностью, и только так. Никаких других необычных признаков у этой даты нет. Вы понимаете, что такие свидетельства имеют большое значение?

Выводы

– ЭТО НЕОПРОВЕРЖИМО! – ВОСКЛИКНУЛ мистер Мэнсфилд. – И я имею в виду не только венерианца, но и марсианина!

– Логически это так, – сказал Макфэйден.

– Но вы все еще считаете, что «Морского льва» следовало послать на станцию Х до того, как мы узнаем, что там сейчас происходит?

– До сих пор нет ничего, что указывало бы на опасность отправки крейсера на станцию, – сказал ученый. – Возможно, люди оставили ее на некоторое время.

Профессор Макфэйден почти сожалел, что так безоговорочно согласился на отправку крейсера, но воздержался от подобных признаний.

– Бенсон устроит ужасный скандал, – задумчиво произнес мистер Мэнсфилд. Минуту или две он пребывал в нерешительности, а потом наконец сказал: – Я решил, что мне делать. Завтра состоится заседание Кабинета министров. Решение должно быть принято после него. Я пошлю «Морскому льву» инструкции, чтобы он шел только до тех пор, пока не потеряет связь с Гонконгом, а затем встал на якорь и ждал распоряжений.

И он приказал сделать это, несмотря на протесты адмирала Бенсона. Ближе к вечеру из Гонконга была получена телеграмма о том, что с радио что-то не в порядке и что ни на «Морского льва», ни куда-либо еще невозможно отправить никаких сообщений.

Радио Адмиралтейства

В ЭТО ЖЕ время секретарь Мэнсфилда упомянул, что с радио Адмиралтейства тоже что-то не так. Пораженный этим совпадением, первый лорд сам отправился на разведку, и ему сказали, что радиостанция не может принимать сообщения из-за того, что, по-видимому, случился какой-то новый вид электрической бури.

Мэнсфилд даже сам включил приемники и услышал непрерывный гул нечленораздельных звуков – громких, отвлекающих и исходящих неизвестно откуда. Это делало невозможным какую-либо связь при помощи радиотелефонии или даже обычного радиотелеграфа.

Глава XVI

Премьер-министр капитулирует

В ТОТ ЖЕ вечер мистер Мэнсфилд зашел к своему другу, министру внутренних дел сэру Джону Саркби.

– Это становится слишком тяжелым для меня, Саркби, – сказал он. – Я начинаю думать, что события развиваются быстро, но что это такое, почему они происходят, кто дергает за ниточки и откуда – это вопросы, на которые, кажется, нет настоящего ответа.

– Вы имеете в виду дело Раджа, – сказал сэр Джон.

– Да, но после той встречи с Бенсоном Макфэйден изучил все подробности дела с самого начала. Сегодня утром, когда я рассказывал профессору о нем, мне пришлось опустить много деталей, и похоже, среди них были вещи, которые были важны, как улики. Макфэйден уже не тот самоуверенный человек, каким был раньше. Он пришел ко мне сразу же после того, как переварил все факты.

– А что насчет «Морского льва»? – быстро спросил Саркби.

– Да, помимо всего прочего, он, казалось, более чем желал, чтобы его отозвали, хотя и не признался, что видит для этого какую-то особую причину.

– Что именно тяготит вас больше всего?

– Это совокупный эффект доказательств того, что в словах Раджа может быть правда. Поначалу он не произвел на меня впечатления, но размышления позволили мне частично отбросить этот эффект, благодаря беспрецедентному характеру его заявлений.

– Ну, – сказал Саркби, – и что же это меняет?

Утечка информации

– ТО, – СКАЗАЛ МЭНСФИЛД, – что «Сагитта» потеряна для нас, а станция X необъяснимо молчит – это факты, и они, похоже, подкрепляют рассказ Раджа. А теперь, судя по уликам, в которых Макфэйден разбирается гораздо лучше нас с вами, даже он не в себе. А в довершение всего – эта магнитная буря, или как ее правильно назвать. Я начинаю думать, что все это взаимосвязано.

– Ну, что касается меня, – сказал Саркби, закуривая сигару, – я не принимаю ничего из этой истории. Признаюсь, все это очень любопытно. Но вспомните, какие чудесные совпадения иногда случаются. Всему этому найдется какое-нибудь простое объяснение. Не позволяйте этому действовать вам на нервы, старина. Давайте поговорим об этом завтра на заседании Кабинета министров и таким образом избавимся от индивидуальной ответственности.

– Но я предпочел бы, если бы этого можно было избежать, чтобы дело не дошло до Кабинета.

– А почему бы и нет?

– Я собирался поговорить об этом, особенно о том, пойдет ли «Морской лев» на станцию X, или нет. Если это дело вырвут из наших рук, что в этом хорошего? Пока это следует держать в секрете.

– Что за крамольные речи! Вы намекаете на то, что секретную информацию нельзя доверить всему Кабинету министров? – изумился сэр Джон, сверкнув глазами.

– Вы прекрасно знаете, Саркби, – вздохнул Мэнсфилд, – что среди нас есть один или два человека, перед которыми было бы небезопасно упоминать, что у кошки были котята, если бы это было важно скрыть от газет.

– Что ж, Мэнсфилд, идите своей дорогой, – кивнул Джон.

– Теперь моя дорога ведет прямо к кабинету номер десять, – сказал первый лорд. – Я постараюсь как можно лучше объяснить все это шефу и убедить его вынести вопрос только на рассмотрение Комитета Кабинета министров. Надеюсь, он на месте.

– Пусть так и будет, – сказал сэр Джон.

Его пожелание сбылось – вопрос о станции X действительно не был вынесен на рассмотрение Кабинета министров.

В течение дня адмирал Бенсон несколько раз вызвал эхо в Адмиралтействе. Кто-то, видимо, обладающий специфическим юмором, предложил ему попробовать делать свою работу при помощи радиосвязи, поскольку так он мог заставить услышать себя сразу всех. Он принял это предложение, подошел к радио и включил приемники.

Больше никакой радиосвязи

НО ОН ДАЖЕ рта не раскрыл. На его лице отразились удивление и недоумение. Наконец, он осторожно положил трубки на стол.

– Ну что ж! – сказал он. – Из всех неквалифицированных…

Манеры адмирала Бенсона выражаться были печально известны всему Адмиралтейству.

Во второй половине дня состоялась неофициальная встреча у премьер-министра, и дело станции X обсудили во всех подробностях. Позиция премьер-министра, казалось, совпадала с позицией министра внутренних дел, хотя и не была столь оптимистичной. Он полагал, что теперешняя тайна скоро прояснится: либо после восстановления радиосвязи и получения новостей со станции X, либо после прибытия «Сагитты» в какой-нибудь порт и удовлетворительных объяснений случившегося, возможно, очень простых.

Мистер Мэнсфилд понимал, что спорить дальше бесполезно, и поэтому было с явным единодушием решено оставить все как есть, до тех пор, пока не произойдет что-нибудь новое, и, учитывая секретность станции, ни в коем случае не допускать, чтобы какая-нибудь паническая история попала в прессу.

Было легко строить такие планы, но когда тайну пытаются сохранить несколько человек, чей-нибудь шепот легко может распространиться в обществе. Что же касается «радио шторма», как его почему-то стали называть, то в этом, конечно, не было ничего секретного. Вскоре было установлено, что такое положение вещей распространилось на весь мир. Радиосвязь на планете полностью прекратилась.

Бесполезные попытки объяснений

ЭТО СТАЛО ОБЩЕЙ темой разговора. Каждый день колонки газет были полны информацией о проблемах с радиосвязью.

День за днем радио шторм продолжался, и ученые всех наций брались за исследование этого явления всеми средствами, какие только могла предложить наука.

Между тем, в письмах, которые получали редакции газет, можно было встретить великое множество фантастических объяснений этого, и они были представлены ошеломленной публике. Большинство непрофессионалов решили, что причина была в электричестве, причем чем меньше они знали об электричестве, тем чаще употребляли это сложное слово. Хотя были и другие объяснения – например, один человек предположил, что это было проявлением гнева Всевышнего на мир «за его чрезмерную светскость».

Было высказано предположение, что следует изучить любое необычное поведение полярного сияния в полярных областях. Даже звездный свет не остался без внимания. Один пессимист предположил, что радио шторм был вызван возмущением эфира из-за какой-то кометы или иного небесного тела с высоким электрическим зарядом, приближающегося из космоса с ужасающей скоростью и идущего, очень возможно, прямо на Землю – что означало конец мира, так как организовать бегство земного шара с орбиты было бы весьма проблематично.

Эта идея вызвала некоторое удивление, но если бы ее автор был способен интерпретировать свое предположение в духовных, а не материальных терминах, он был бы не так уж далек от истины.

В то время как публика была занята такими предположениями, существовали две группы глубоко заинтересованных в происходящем людей – ученые и политики. Представители власти во многих странах спрашивали себя, может ли это новое явление иметь нечеловеческое происхождение, а если оно все же было делом человеческих рук, то что оно могло предвещать.

Международный аспект

СИТУАЦИЯ В ЕВРОПЕ была щекотливой, и такое явление, как всеобщее прекращение радиосвязи, вызывало подозрения. Каждая из великих держав была под подозрением у других. Огромное количество денег секретной службы было потрачено безрезультатно. И все же проходили дни, в течение которых за все двадцать четыре часа не было ни одного мгновения, когда из радиоприемников не доносилось бы этого необычного и бессмысленного шума.

Правительство обратилось к научному миру с просьбой не жалеть ни труда, ни средств, чтобы выяснить причину происходящего – как, где и, если это возможно узнать, зачем это делается.

То ли из-за того, что Британская империя раскинулась шире, чем другие, то ли из-за того, что завистливые соперники считают именно британцев мастерами в искусстве захвата, но ходили слухи, что это препятствие для общения создает Англия по какой-то своей зловещей причине.

Эхо этих слов вскоре дошло до Палаты общин, и его настойчиво озвучивали те странные люди, которым доставляет удовольствие делать гадости исподтишка.

Премьер-министр по большей части отвечал на вопросы и, будучи мастером сарказма, с легкостью отбивал словесные атаки. Но втайне ему было не по себе. Он знал, что правительство не так уж твердо держится на своем месте и что очень небольшая дополнительная непопулярность в Палате опрокинет его, а также что многие члены Палаты, сохраняя молчание, подозревают его в каком-то безумии, связанном с этой тайной.

Ситуация усугублялась тем, что с происходящим смешивалось имя профессора Раджа. Весь мир сразу же захотел услышать его мнение по этому вопросу, и, само собой разумеется, все газеты моментально сообщили о том, что его нигде не удалось найти.

Премьер-министр чувствовал неловкость своей очевидной дилеммы. Он не мог рассказать ни того, что знал об отсутствии Раджа, ни того, что ему не хотелось рассказывать, ни того, что он намеревался скрыть.

И снова профессор Радж

ПРОШЛО СОВСЕМ НЕМНОГО времени после того, как Радж объявился и снял напряжение ситуации, после чего события начали развиваться очень быстро. Прежде чем кто-либо узнал, где находятся профессор и остальные, «Сагитта» была уже в Фалмуте, а Радж и капитан Эверед – в Лондоне.

Ученый прервал свое путешествие, остановившись на несколько часов в Плимуте, чтобы повидаться с Мэй Трихерн. По дороге домой он размышлял, как ему получить помощь этой девушки, не нарушая секретность. Он не знал, кто еще мог бы подойти ему в этой ситуации. Секретность сама по себе казалась достаточной причиной, чтобы исключить любую мысль о доверенном лице, но имя мисс Трихерн внезапно пришло ему в голову, и это было что-то вроде озарения. Стэнли вспомнил ее характер, ее кипучую жизнерадостность, ее энергию и прыткий ум, ее мужество и здравый смысл. Вспомнил, как предана она была своему жениху.

Ученый подумал о том, что Макрей, возможно, потерян для нее, и все из-за него, Раджа, потому что если бы не он, у ее любимого никогда не было бы возможности вернуться на станцию X.

Теперь Алан Макрей, несомненно, был мертв в прямом смысле этого слова, его личность была вытеснена из тела за неведомую завесу, в то время как само его тело, смертная часть, как ни странно, не умерло, но было оживлено свирепым и сильным духом, сражающимся теперь не против одного человека, а против всего человечества.

Мэй Трихерн и профессор Радж

ПРОФЕССОР РАДЖ НАШЕЛ Мэй Трихерн по ее старому адресу. Похоже, она тоже была готова упрекнуть себя за те усилия, которые приложила, чтобы вселить в Макрея энтузиазм и честолюбие, когда его собственное предвидение грядущей катастрофы удерживало его от поездки на остров.

Она выслушала все, что Стэнли Радж посчитал возможным ей сказать, приняла его предложение, слегка задохнулась от крайне привлекательной суммы обещанного им жалованья и пошла с ним на вокзал, чтобы успеть на лондонскую почту, заверив ученого, что она последует за ним через день или два.

Приехав в город, профессор Радж сразу же направился в свой дом на Грейт-Куин-стрит, где он жил с сестрой, которая была значительно старше его, убежденный, что ее единственная цель в жизни состоит в том, чтобы заботиться о своем замечательном брате. Эта женщина, простая и добрая душа, была вполне компетентной, чтобы занимать ту должность, которую занимала, но при этом сама посмеялась бы над «обвинением» в том, что она обладает интеллектом.

Стэнли пришел домой, но об отдыхе он даже не думал. Мисс Радж была обеспокоена сразу же замеченными в нем признаками беспокойства, но с женской тактичностью стала ждать, пока он сам не расскажет, в чем дело. Она заговорила о его одежде, поинтересовавшись, как он посмел возмутить соседей, появившись перед ними в таком жутком виде.

Через час Стэнли сбежал, на этот раз одетый «достойно и респектабельно», как сказала его сестра, и, конечно же, пообедав лучшей едой, которую он ел с тех пор, как покинул родной дом. Вызвав такси, он поехал прямо к дому мистера Мэнсфилда.

Мэнсфилд был не только удивлен, но и обрадован, когда ему доложили о приходе профессора Раджа. Наконец-то первый лорд должен был узнать что-то, что развеяло бы темноту, в которой он, казалось, блуждал на ощупь. Наконец-то нашелся кто-то, к кому он мог бы направить своих коллег и на кого мог бы возложить ответственность.

– Это большой сюрприз, – сказал он, когда профессор вошел. – Я не ожидал увидеть вас сегодня. Когда с «Сагиттой» еще была связь, мне сказали, что вы на борту.

– Вы видели капитана Эвереда? – спросил Радж.

– Пока нет. Сейчас, без сомнения, решается вопрос, что с ним будет. Бенсон в ярости из-за всего, что происходит, от эфирных помех до непокорных капитанов. Боюсь, для Эвереда это будет означать военный трибунал и перевод на половинное жалование.

– Посмотрим, – тихо сказал Стэнли. – Я сразу приехал к вам, мистер Мэнсфилд, потому что дело, стоящее перед нами и перед всем миром, не терпит отлагательств. В нем есть детали, о которых я ничего не знаю и в которых вы можете меня просветить.

– Все, что я знаю, полностью в вашем распоряжении, но я сам больше нуждаюсь в просвещении, чем в том, чтобы распространять его, – ответил Мэнсфилд с улыбкой.

– Я, конечно, знаю о том, что радиосвязь была нарушена, – продолжил Радж, – но, отчасти вследствие этого, я не знаю ничего другого – мнения правительства, общеизвестной информации о происходящем или какие меры были приняты или предложены в связи с делом станции Х.

Первый лорд Адмиралтейства принялся рассказывать гостю обо всех событиях, происходивших в Лондоне и в остальной Европе с тех пор, как станция X была отрезана от остального мира.

Профессор не удивился тому, что услышал: он ожидал подобного. Это доказывало ему, что любой шанс, оставшийся человечеству на этой планете, зависит от него самого, причем, по воле Провидения, только от него одного.

– Когда, – спросил он, – состоится следующее собрание Кабинета?

– На этой неделе, – сказал мистер Мэнсфилд.

– Его надо устроить завтра рано утром.

– Завтра, ни рано, ни поздно, заседание Кабинета министров точно не состоится, – сухо ответил чиновник. Мэнсфилду не нравились ни все эти «надо» профессора Раджа, ни его манеры.

Стэнли некоторое время смотрел на него молча.

Беседа с первым лордом и премьер-министром

– НЕ ХОТИТЕ ЛИ, – спросил, наконец, ученый, – пойти со мной к премьер-министру?

– Не думаю, что лорд Саксвилл сможет принять вас сейчас, – отозвался Мэнсфилд.

– Он меня примет, – мрачно сказал Радж.

Его собеседник напрягся еще больше.

– Я сожалею, – сказал он, – что не смогу сейчас пойти с вами.

– Ну, тогда до свидания, мистер Мэнсфилд, – сказал Стэнли с невозмутимым добродушием, поднимаясь, чтобы уйти. – Благодарю вас за всю информацию, которую вы мне предоставили. Я хотел знать, как обстоят дела, прежде чем встретиться с лордом Саксвиллом. Завтра мы с вами снова встретимся.

Когда Радж ушел, Мэнсфилд вспомнил, о чем он хотел расспросить ученого, но было уже поздно. Если беседа профессора с первым лордом была лишена сочувствия, то беседа с премьер-министром прошла весьма бурно. Никто еще не видел Стэнли Раджа в таком настроении. В этот день он не тратил время, чтобы умолять или объяснять что-либо: он шел вперед неумолимо, как таран.

В кабинете № 10 ему сначала отказали во встрече с премьер-министром. Не теряя времени, он написал записку и попросил передать ее лорду Саксвиллу. Его имя как минимум поспособствовало тому, чтобы ему оказали эту услугу. Остальное сделала записка.

Профессора впустили в приемную, откуда через несколько минут провели в комнату, где за столом, заваленным бумагами, сидел лорд Сэвилл.

– Итак, мистер Радж, – начал премьер-министр ровным голосом, – вы угрожаете мне!

Разногласия

– СЕЙЧАС Я ГОТОВ на все, – сказал профессор Радж, глядя прямо на Саксвилла. – Сегодня слишком многое поставлено на карту, чтобы можно было действовать по обычным правилам. Я узнал от мистера Мэнсфилда, что вам и правительству известно мое мнение по поводу нынешнего положения на станции X и его опасности. Я знаю, что это мнение не принято среди вас в целом. Но сейчас жизненно важно, чтобы вы его приняли и безотлагательно приняли меры. Я прошу, чтобы Кабинет министров собрался завтра рано утром и чтобы там присутствовали капитан Эверед с «Сагитты» и самые выдающиеся ученые люди, которые сейчас находятся в Лондоне или в пределах досягаемости. А еще, чтобы у меня была возможность изложить свое мнение перед собранием со всеми фактами, свидетельствами и доказательствами, которые я смогу представить в его поддержку.

– Боюсь, что это невозможно, – холодно ответил лорд Саксвилл.

– Значит, вы отказываетесь? – сказал Радж.

– Боюсь, это невозможно, – повторил его собеседник.

– Вы прочитали мою записку? – спросил профессор.

– Прочитал.

– И все же вы отказываетесь?

– Повторяю, ваша просьба невыполнима, – сказал лорд Саксвилл. – И я предпочитаю не упоминать об угрозе в вашей записке.

– Но встреча состоится? – настаивал профессор.

– Разумеется, нет!

– Тогда моя угроза, как вы ее описываете, будет выполнена, – заявил Стэнли.

Приняв самый надменный вид, премьер-министр намекнул, что беседа окончена, и вышел из комнаты.

Воодушевленный предстоящей встречей, профессор Радж покинул Даунинг-стрит. Он знал, что лорд Саксвилл боится прессы и что угроза огласки произвела на него впечатление. И он не ошибся.

Встреча ученых

ОН ПРОБЫЛ ДОМА около трех часов, когда от мистера Мэнсфилда пришел посыльный с сообщением, что премьер-министр связался с ним по вопросу, интересующему профессора Раджа, и что несмотря на то, что заседание кабинета в обычном смысле этого слова не может состояться завтра, вполне возможно, что состоится неофициальная встреча некоторых членов правительства, чтобы выслушать профессора. В конце письма спрашивалось, не скажет ли он теперь, каких именно людей науки он желает видеть, чтобы с ними можно было связаться.

«Так-то! – подумал Радж. – Милорд капитулирует. Феерический дурень!»

С бесконечной тактичностью он написал лорду Саксвиллу благодарственное письмо, кроме всего прочего, извиняясь в нем за ту довольно бесцеремонную манеру, с которой он обошелся с ним во время встречи, и за любую горячность, которую он мог при этом проявить.

Имена в списке, составленном профессором, были выбраны не потому, что это были люди, с которыми он был согласен по основным вопросам, или люди, на которых, как он полагал, ему было легче всего повлиять. Его злейший враг не мог бы отрицать, что в стране невозможно было бы найти шестерых более выдающихся ученых. Позже этот факт произвел большое впечатление на лорда Саксвилла.

Со всеми ими Стэнли был лично знаком, и когда на следующий день он вошел в комнату, где должно было состояться собрание, он увидел там всех шестерых. Хорошо зная, что одно направление его прошлых исследований в иные дни вызывало у них резкую критику, он не мог сдержать улыбки. «Они думают, что теперь я у них в руках!» – подумал Радж.

Первым заговорил вовсе не премьер-министр. Очевидно, сэру Джону Саркби было поручено объявить тему заседания и выступить в качестве главного докладчика.

В своей самой учтивой манере он объяснил, что «профессор Радж просил правительство дать ему возможность представить им и его собратьям-ученым предмет, который он считал чрезвычайно важным для интересов государства и, по сути, всего мира.

– Премьер-министр, – продолжил он, теперь явно обращаясь к присутствующим ученым, – и некоторые другие члены Кабинета уже выслушали краткое изложение предмета, который должен быть рассмотрен. Они и не претендовали на то, чтобы помешать профессору Раджу во всех высказанных им мнениях, но тем не менее, принимая во внимание высокое положение этого человека и важность темы, если он окажется прав, лорд Саксвилл со свойственной ему непредубежденностью и щедростью решил, что профессор должен иметь возможность изложить им свое мнение о некоторых недавних событиях и о том, почему он придерживается этого мнения. Ему и его коллегам было приятно видеть здесь шестерых других ученых, готовых поддержать собрата-ученого, – в этот момент сэр Джон Саркби стал особенно учтив, и его голос повысился на полтона, – если они смогут поддержать его выводы.

Речь раджа

ПРОФЕССОР РАДЖ БЫЛ прекрасным мыслителем, одаренным способностью ясного изложения своих идей. К тому же во время плавания со станции Х в Англию он готовился к этому моменту, так что мог подтвердить и обосновать каждое свое слово. От его внимания не ускользнул ни один, даже самый незначительный пункт, который мог бы послужить аргументом «за» или «против».

Поднимаясь со своего места, он полностью отдавал себе отчет в том, что перед ним сидят обладатели острых умов и что если в его броне доказательств есть хоть малейший изъян, то за него с жадностью ухватятся. Он знал, что эти шестеро были не только самыми критичными, компетентными и опасными специалистами, но и фактически, в конечном счете единственной частью его аудитории, которая имела значение. И знал, что если ему удастся убедить этих людей, то он убедит весь мир науки и с этой поддержкой сможет бросить вызов любому правительству. Поэтому он мысленно велел себе временно выбросить из своих мыслей политику. Впрочем, начав свою речь, он прежде всего отдал должное лорду Саксвиллу за то, что многие люди в его положении сочли бы неразумной просьбой. Саксвилл слегка поклонился, принимая это предложение мира.

Во время своей речи профессор Радж прочел много бумаг, которые, за исключением дневника Макрея, были в основном официальными. Но ему удалось почти три часа удерживать внимание аудитории, главным образом благодаря своему импровизированному красноречию. Все эти три часа его слушатели напряженно ждали, боясь пропустить хоть слово – даже когда большинство из них из-за недостаточно глубоких знаний не могли уследить за его мыслью.

Когда Стэнли, наконец, сел, воцарилось минутное молчание, во время которого присутствующие политики, не советуясь друг с другом, решили, что лучше всего будет дождаться указаний от научной скамьи.

Дань Макфэйдена

ПРОФЕССОР МАКФЭЙДЕН ЗАГОВОРИЛ первым.

– Радж, дружище, – сказал шотландец со своего места, и в его голосе слышалось неподдельное восхищение, – мы все знали, что у вас огромный дар красноречия, но сейчас вы превзошли самого себя. И я не удивляюсь этому, потому что вы, безусловно, говорили на самую великую тему, с которой когда-либо сталкивался кто-либо из профессоров.

– Благодарю вас, Макфэйден, – ответил Стэнли слегка хриплым голосом, – но давайте не будем тратить время на комплименты. Мне нужны ваши суждения.

– Не сомневаюсь, – сказал шотландец, – и вы их получите. В настоящее время мы все, несомненно, хотим обсудить этот вопрос. Я могу сказать, что теперь все выглядит совершенно по-другому по сравнению с тем, как все выглядело до того, как я услышал вас.

Он поднялся на ноги и, очевидно, решил, что для него встреча окончена. Было ясно, что слова простого премьер-министра мало его интересуют.

Однако лорд Саксвилл, видя, что в данный момент ничего больше нельзя сделать, успел сказать несколько слов, прежде чем собрание закончилось.

– Профессор Радж, – проговорил он, – я хочу сказать вам в присутствии всех здесь собравшихся, что, выслушав вас, я думаю, что вы были вполне правы, желая этой встречи, и в какой-то степени, – тут он запнулся, явно подбирая слова с большой осторожностью, – в тех шагах, которые вы предприняли, чтобы добиться ее. Я пока не высказываю никакого мнения о том, что вы рассказали, так как хочу сперва услышать дальнейшие консультации и особенно ознакомиться с мнением присутствующих здесь джентльменов, которые лучше других способны судить о его многочисленных научных аспектах, но я откровенно признаю, что теперь ваши аргументы представляются мне гораздо более убедительным, чем я мечтал. И я выражаю свое сожаление за любую резкость в моем поведении во время нашей последней беседы.

На этом собрание закончилось.

Глава XVII

Ультиматум профессора Раджа

ИЗ-ЗА ДЕЙСТВИЙ АДМИРАЛА Бенсона капитан Эверед не присутствовал на собрании, чтобы выслушать Раджа, хотя тот желал его присутствия, чтобы моряк мог ответить на вопросы об известных ему фактах. Однако его отсутствие не имело никакого значения, так как дополнительные показания никому не потребовались.

Как только собрание закончилось, профессор Мидж присоединился к мистеру Мэнсфилду и заговорил о положении капитана Эвереда.

– И что же, – добавил он, – теперь будет сделано?

– Военный трибунал, – сказал Мэнсфилд. – Вы должны понять, что это неизбежно. Бенсон хочет, чтобы он как можно скорее получил наказание. Боюсь, что его работа на Службу закончилась. Ему очень повезет, если его всего лишь посадят на половинное жалованье.

– Разумеется, – сказал профессор Радж, – если вы придерживаетесь того же мнения, что и я, вы легко поймете, что я хочу спасти капитана Эвереда от того, что кажется мне актом величайшей несправедливости. Я далек от того, чтобы считать его достойным наказания, и убежден, что только его поступок спас положение в той мере, в какой оно было спасено, и если бы не он, нас бы сейчас здесь не было.

– Конечно, я понимаю, – кивнул мистер Мэнсфилд.

– Если, выслушав меня, – продолжил Радж, – вы теперь разделяете мои взгляды, вы должны чувствовать то же самое. Так это или нет, я не спрашиваю, но я прошу вас, как первого лорда, остановить военный трибунал или хотя бы отложить его.

– Видите ли, – сказал Мэнсфилд, – для всех подобных случаев существуют определенные правила. Моя связь с любой из служб не такая уж близкая, и я очень мало знаю о таких процедурах. Но я вижу, что нарушение Эвереда очень уж явное. И потом, Бенсон – такой неприятный человек, с которым трудно иметь дело.

– Но если бы это было политическим делом?

– Это, – сказал мистер Мэнсфилд, – совсем другое. Тогда желания Бенсона можно было бы отбросить в сторону.

Решение необходимо

– ЧТО Ж, – СКАЗАЛ Радж, – я рассматривал такой вариант. Мое заявление сейчас находится перед вами и другими членами правительства, и решение по нему так или иначе должно быть принято без промедления. Является ли политикой проведение военного трибунала над Эвередом, в то время как вопрос о том, было ли его действие необходимым или нет, является sub judice? И помните, что решение правительства – это еще не окончательное решение, что время покажет, кто был прав, – и, я очень боюсь, покажет совсем скоро. Поэтому я прошу, чтобы военный трибунал был отложен, а место службы Эвереда сохранялось за ним до тех пор, пока его судьи не получат веских оснований для своего решения.

– В ваших рассуждениях, несомненно, есть большой смысл, – нерешительно сказал мистер Мэнсфилд.

– Объясните это лорду Саксвиллу, – попросил профессор Радж, – и скажите, что это моя искренняя просьба. Скажите, что Эверед действовал по моей указке и что я не остановлюсь ни перед чем, чтобы защитить его. Скажите все это уверенно.

Мэнсфилд в этом деле был в некотором роде сторонним наблюдателем. Он улыбнулся и пообещал сделать, что сможет.

Капитан «Сагитты»

В РЕЗУЛЬТАТЕ КАПИТАН Эверед был помещен под «открытый арест», сохранив на время свою должность на «Сагитте». Члены правительства, очевидно, провели закрытое заседание, выслушав Стэнли Раджа, так как еще до конца дня каждый из ученых получил просьбу как можно скорее – им было предложено сделать это на следующее утро – составить письменное заявление о своем мнении по поводу заявления профессора Раджа.

Ученые также провели свою отдельную встречу, в результате которой один из них высказал мнение, что Радж был введен в заблуждение каким-то неясным образом, причем этот человек признавал, что это произошло в таких странных обстоятельствах и из-за такой любопытной последовательности событий, что самообман Стэнли можно было почти полностью оправдать.

Еще один ученый отказался высказывать свое мнение в какой-либо форме, пока не будет объяснено нынешнее состояние радиосвязи или, вернее, причина ее потери. Этот специалист заявил, что, если профессор Радж прав, шум, заглушающий радиопередачи, должен быть связан с рассказанной им историей, и поэтому первое, что нужно сделать, прежде чем принимать гипотезы за факты, – это разобраться с этим шумом.

Остальные четверо – а это были те, кто отличался здравым смыслом в той же мере, что и научными заслугами – считали, что Радж привел достаточно веские доводы, чтобы оправдать немедленные действия правительства, как было бы в том случае, если бы истинность его слов была неоспорима. Их аргумент состоял в том, что для их заключения нет необходимости в абсолютном доказательстве – в том смысле, в каком это понятие используется в науке. Когда на карту было поставлено так много, было очевидно, как именно надо было действовать для безопасности.

После всех этих усилий профессор Радж отправился домой, чувствуя неизбежный в таких случаях упадок сил. Сестра постаралась дать ему весь возможный комфорт, чтобы помочь ему прийти в норму, но он хотел чего-то большего. Это был один из тех случаев, когда даже самые стойкие и уверенные в себе натуры чувствуют потребность в сочувствующей душе, способной понять и ободрить.

Но он не знал никого, кто мог бы ему посочувствовать. Тайна, наложенная на него, сама по себе казалась достаточной, чтобы исключить любую мысль о доверенном лице. Возможно, именно эта мысль навела его на мысль о том, кто уже многое знал и кому можно было доверить остальное – о Мэй Трихерн.

Завтра она будет под его крышей. Эта мысль почему-то ободрила и успокоила Стэнли. Он чувствовал, что было бы хорошо, если бы рядом с ним кто-то был – не только для того, чтобы освободить его от большой канцелярской работы, но и для того, чтобы он мог говорить о вещах, о которых не мог рассказать другим ни слова правды.

Почувствовав облегчение, Радж собрался с духом и отправился в лабораторию.

Ему пришла в голову одна мысль. У него дома была небольшая радиоприемная установка для экспериментальных целей, и он долго сидел с включенными приемниками и слушал. Радиошторм все еще продолжался. Столь же непонятный, как и прежде, он, казалось, вызвал у профессора новый интерес. Расследование, которым он занимался, длилось много часов. Уже почти рассвело, когда Стэнли, наконец, удалился в спальню, а проснувшись, он первым делом вернулся в лабораторию. Наконец-то он казался удовлетворенным.

Утром премьер-министру и его коллегам были представлены шесть докладов, и очень короткий обмен мнениями оказал лорду Саксвиллу, что расхождение во взглядах внутри Кабинета может привести к неприятностям. Отчасти потому, что на него не могло не повлиять большинство докладов, и, несомненно, отчасти из-за того, что он видел опасность задержки со стороны партии, премьер-министр решил, что этот вопрос должен быть решен немедленно. Он попросил наиболее важных членов Кабинета встретиться с ним в Адмиралтействе через два часа для дальнейшей беседы с профессором Раджем и с остальными шестью учеными.

Мнения ученых

НА ЭТОТ РАЗ лорд Саксвилл сам открыл заседание.

– Джентльмены, – сказал он, обращаясь непосредственно к профессору Раджу и его коллегам, – с момента нашей вчерашней встречи мы получили от вас ваши мнения о марсианской опасности. Один из вас отказывается в нее верить, а профессор Стенхэм из Оксфорда хочет получить дополнительные доказательства по одному пункту, который, по его мнению, имеет отношение к этому делу. Но остальные четверо настоятельно советуют немедленно действовать на основании тех доказательств, которыми мы уже располагаем. Перед лицом такого большинства бездействовать невозможно. Итак, главная цель этой встречи состоит не в том, чтобы решить, будем ли мы действовать, а в том, чтобы получить ваш совет по поводу того, что нам следует предпринять. Это не рядовое дело, и для его эффективного решения, очевидно, необходимы самые современные знания по предметам, на изучение которых у активных политиков, боюсь, мало времени. Сам я, несомненно, могу сделать вывод, что действие в данном случае означает принятие мер по уничтожению существа, находящегося сейчас на острове, известном как станция X. Уничтожение человека на этом острове – или любого другого человека – было бы простым делом, но суть всего происходящего перед нами. Это утверждение профессора Раджа, что это существо – не человек. Профессор говорит нам, что это марсианин, и сообщает, что его способности настолько сверхчеловеческие, что одна ошибка в принимаемых нами мерах неизбежно будет фатальной, и что каждый час промедления опасен. Итак, джентльмены, прежде чем мы продолжим, расскажите нам, какие меры вы предлагаете, исходя из предположения, что профессор Радж прав.

– Саксвилл, – прошептал министр внутренних дел и, возможно, будущий премьер-министр своему коллеге, сидевшему рядом с ним, – должен обращаться исключительно к ученым, но заметьте, как ловко он пытается заставить нас действовать в соответствии со своей «главной целью этой встречи». Как и Мэнсфилд, он попал под влияние этого Раджа.

– Может быть, Радж и сам марсианин, – рассмеялся его сосед по столу.

– Черт возьми, – сказал министр внутренних дел, – похоже на то.

Тем временем снова взял слово Стэнли Радж:

– Из всех отчетов, которые лорд Саксвилл прислал мне, я с огромным облегчением обнаружил, что в четырех есть все, о чем я мог бы просить, и что он склонен действовать в соответствии с ними. А теперь я хотел бы сослаться на одно из двух других сообщений – на отчет моего друга профессора Стенхэма, потому что в нем содержится весьма разумная точка зрения и потому что я полагаю, что нашел ответ на его вопрос. Он ссылается на нынешнее нарушение радиосвязи. Это было очень остроумное предположение, связанное с вторжением марсиан, и вчера мне тоже пришла в голову эта мысль. Я провел всю ночь, проверяя ее. У меня в лаборатории есть прибор моего собственного изобретения, который я намеревался представить миру на следующем заседании Королевского общества. При помощи этого прибора можно легко обнаружить в любой момент направление и длину волн Герца, от которых зависит беспроводная связь. Я провел более двенадцати часов за этим прибором, и мои первые наблюдения показали, что все эфирные волны исходят из одной и той же точки. Я предвидел это, предполагая, что они, возможно, идут со станции X. Но наблюдение, сделанное часом позже, показало, что теперь все они шли с нового места. Это казалось необъяснимым, потому что станция Х определенно не двигалась. При каждом последующем наблюдении я обнаруживал, что точка, испускающая волны, меняла свое местоположение. К концу двенадцати часов их направление было совершенно противоположным тому, с которого я начал.

Венера в Овне

– ЭТО ДАЛО МНЕ ключ к разгадке, – продолжал Стэнли. – Следуя этой подсказке, я вскоре обнаружил, что, хотя линия направления постоянно менялась по отношению к горизонту, она указывала на неподвижную точку в пространстве. Все дело было в созвездии Овна. И мне нет нужды напоминать моим собратьям, что в настоящее время Венера находится именно в Овне!

Присутствующие политики, казалось, не сразу поняли, к чему клонит профессор, но среди ученых внезапно возник живой интерес. Макфэйден ударил правым кулаком по левой ладони.

– С ума сойти, он сделал это! – воскликнул шотландец.

– Могу я спросить, – подал голос лорд Саксвилл с улыбкой, – что профессор Радж сделал?

– Объяснение, – ответил вместо Макфэйдена Стэнли, – состоит в том, что это эфирное возмущение, несомненно, создают венерианцы. Я теперь единственный человек на земле, способный слышать их голоса, благодаря чудесному взаимопониманию, которое они могут установить, и для этого требуется установка станции X. Но они нашли способ выбросить в космос этот непрерывный взрыв эфирных импульсов. Они могут издавать звуки всех возможных длин волн, которые может уловить наша техника. Отсюда наши не работающие радиостанции.

– Каковы их мотивы? – спросил лорд Саксвилл.

– По моему мнению, – сказал Радж, – это ясно указывает на то, что венерианцы видели, что марсианин восстанавливает или уже восстановил установку станции X либо что он сбежал или собирается сбежать с острова, и они делают это, чтобы помешать его общению с Марсом или с нами по радио, чтобы мы могли в течение более длительного времени иметь дело с ним одним и получить в результате больше шансов на победу.

– Это так, – подтвердил Макфэйден.

После этого встал профессор Стенхэм.

– Перед лицом этого открытия я хочу, чтобы мой доклад был дополнен, чтобы он совпал с четырьмя моими друзьями, – сказал он.

Шестой ученый, не согласившийся с остальными, посмотрел на министра внутренних дел. Вид у него был несчастный, но он ничего не говорил. Что на самом деле думал сэр Джон Саркби по этому поводу, было известно только ему самому, но его действия доказывали, что он полон решимости работать исключительно для достижения своих личных целей.

– Благодаря могущественному союзу небесных друзей профессора, – спокойно сказал он, – у нас теперь будет достаточно времени, чтобы обдумать наши действия. Лично я очень осуждаю любые опрометчивые поступки.

– Мы можем обсудить это, – сказал лорд Саксвилл, – после этой встречи.

– Что касается выбора определенного направления действий, – сказал профессор Радж, – то боюсь, что ваше решение, джентльмены, должно быть принято сейчас.

Лорд Саксвилл нахмурился.

– Я возражаю, – сказал сэр Джон, – против употребления слова «должен» любым человеком, не занимающим никакой должности.

«Должен» профессора Раджа

– ЭТО НЕ Я, – сказал Стэнли, – это чрезвычайная ситуация налагает на нас это «должен».

– Это решать правительству, – возразил Саксвилл.

– Это лишь слегка меняет слова самого лорда Саксвилла, – сказал профессор, – если я скажу, что в данном случае судить должна наука, а действовать – правительство.

– А если наши действия, – сказал министр внутренних дел, – не встретят вашего полного одобрения?

– Если ваше решение не встретит полного одобрения со стороны меня и моих коллег, – сказал Стэнли твердым и ровным тоном, – и если это решение не будет принято сейчас, то я уже сделал все для того, чтобы все это дело еще до истечения этого дня было изложено так же полно перед французским, немецким, итальянским, американским и японским правительствами, как сейчас перед вами. И в то же самое время, – продолжил он, глядя прямо на премьер-министра, – в самых подробных деталях передано мировой прессе.

Лорд Саксвилл знал, что профессор Радж в состоянии выполнить свою угрозу. Ему сообщили, что он богатый человек и свободно тратит деньги и что с тех пор, как он высадился на берег, между ним и Парижем постоянно находятся эмиссары. Кроме того, он часто обменивался с ними шифрованными телеграммами.

Очевидным желанием сэра Джона Саркби было посеять раздор в Кабинете министров ради своих собственных целей. Но вот лорд Саксвилл был уже наполовину убежден, что Радж прав. При этом он знал, что часть министров, возглавляемая министром внутренних дел, не разделяет этого мнения. Ситуация была полна трудностей и потенциальных осложнений.

Было решено, что Адмиралтейству следует дать указание выделить часть китайского флота для усиления «Морского льва», эффективного окружения станции X и предотвращения сообщений между ней и остальным миром, а также использовать наблюдательные аэростаты и аэропланы, способные разбомбить с большой высоты любое обнаруженное на острове судно. Эти суда должны были оставаться на своих постах до прибытия профессора Раджа, а затем следовать его советам и указаниям.

Эти указания были даны сразу же после окончания совещания, и Стэнли был удовлетворен тем, что все, что можно было сделать в данный момент, было сделано.

Сразу же после этой встречи министр внутренних дел назначил мистера Мэнсфилда ответственным за передвижение флота, чтобы тот нащупал с ним общий язык, но обнаружил, что первый лорд твердо стоит на стороне премьер-министра.

Затем он собрал вместе других членов правительства, которые подчинялись ему, вместе с адмиралом Бенсоном и единственным противником Раджа среди ученых – человеком, продавшим свою совесть и знания – и они некоторое время совещались между собой.

Несмотря на их заявления о том, что они не верят в марсианина, эти люди были более чем готовы использовать его для политического переустройства, которого они желали.

Они выдвинули и обсудили несколько вариантов решения этой проблемы, и в конце концов выбрали один из них, поразивший всех своей смелостью.

– Давайте, – сказал министр внутренних дел, – поверим Раджу на слово и покажем ему, что все пойдет не так, как он думает. Он будет в открытом море, и мы будет свободны в своих действиях. Давайте же, не прикладывая к этому рук, проследим, чтобы пресса узнала об этой истории и чтобы публика прочитала о ней все самое нелепое. Таким образом, можно будет задушить все это, включая Саксвилла, насмешками.

Что же касается лорда Саксвилла, то он, убедившись, что профессор Радж, возможно, прав, решил оставить его в покое.

Мисс Радж одобряет

«САГИТТА» ПОД КОМАНДОВАНИЕМ капитана Эвереда должна была доставить профессора Раджа на станцию X, где, как он предполагал, должен был состояться его второй и последний бой со смертельным врагом.

Было очевидно, что теперь ни один суд не сможет наказать капитана Эвереда за то, что он сделал то, ради чего на станцию Х был теперь послан целый флот, готовый, если понадобится, сделать это снова. Он был освобожден из-под ареста, несмотря на скандал, устроенный адмиралом Бенсоном. Более того, Эверед был назначен коммодором, командовавшим операциями против марсианина.

Вернувшись домой, профессор Радж обнаружил, что приехала Мэй Трихерн, за что был ей очень благодарен.

– Стэнли, – сухо сказала мисс Радж, когда он вошел, – я одобряю твой вкус в выборе личной секретарши, – и профессор почему-то почувствовал, что краснеет.

– Я был уверен, что ты бы ее одобрила, – сказал он, наконец. – Она, несомненно, сделает все, что в ее силах, и она очень способная.

– Она очень умна, – согласилась его сестра, – и удивительно хороша собой.

– Я рад, что вы поладили, – сказал Радж.

– Я тоже. Я давно думаю о твоем будущем. Девушки очень коварны.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил профессор, – но послушай. Я прямо сейчас уезжаю из Англии и буду отсутствовать довольно долго. Надеюсь, ты поможешь мисс Трихерн чувствовать себя здесь как дома.

И мисс Радж с готовностью пообещала ему это.

Позже, вызвав Мэй в свою лабораторию, где, как он знал, им никто не мог помешать, профессор Радж рассказал ей, что произошло. Девушка была поражена тем, что услышала, потому что, кроме короткого телеграфного сообщения о смерти Макрея, она ничего не знала о последних событиях. Она слушала Стэнли не перебивая – сидела, подперев рукой подбородок, и ее глаза с расширенными зрачками смотрели на него, пока она впитывала информацию. Один раз ей пришлось смахнуть слезы, но она не отвлекалась.

– А теперь, мисс Трихерн, – сказал профессор Радж, закончив рассказ, – я хочу, чтобы вы приступили к своим обязанностям здесь и занимались ими в мое отсутствие.

– Вы уезжаете прямо сейчас? – спросила Мэй.

– Да, – сказал Стэнли, – и ваше присутствие здесь – большое облегчение для меня. Пока меня не будет, здесь может понадобиться кто-то внимательный и преданный моему мнению. И я знаю, что вы сделаете все возможное.

– Я сделаю все, что в моих силах, – уверенно пообещала девушка.

– Хуже всего то, – признался Радж, – что я не доверяю правительству, а его члены разделились на два лагеря. Я разговаривал с профессором Макфэйденом, и теперь мы с ним абсолютно едины в этом деле. Поддерживайте с ним контакт. Он не только надежен, но и проницателен.

Затем он удивил Мэй, сказав ей, что в банке уже лежат пять тысяч фунтов на ее имя, и вручил ей чековую книжку.

– Если потребуется, потратьте их на наше дело, – сказал он, – посоветовавшись с Макфэйденом. Боритесь с теми, кто мне противостоит. Не позволяйте денежному вопросу беспокоить вас.

– Но… мисс Радж? – спросила Трихерн, проявляя женскую солидарность.

– Моя сестра остается хозяйкой моего дома. В этом она компетентна, в остальном – нет. В том деле, которым вы занимаетесь, она будет более чем бесполезна, и, к счастью, она это знает. Пусть каждый из вас выполняет свои обязанности, и все будет хорошо.

Глаза Мэй Трихерн заблестели – она подумала о своем последнем месте работы.

Девушка была горда, но немного нервничала из-за свалившейся на нее большой ответственности. Смелости у нее было хоть отбавляй, но она была рада видеть Макфэйдена своим советником.

«Сагитта» покинула Британию. Профессор Радж молился только о том, чтобы путешествие прошло без происшествий, но совсем без них не обошлось. Корабль был уже недалеко от цели, когда дома у Стэнли начались неприятности из-за эгоизма в высших кругах. Они быстро развивались, пока не стали величайшим в своем роде ужасом, который когда-либо испытывала Европа.

Не вдаваясь в подробности этого на данный момент, можно упомянуть, что первые известия о панике и беспорядках пришли на «Сагитту» по секретному военно-морскому коду, когда она остановилась для покупки углях в Сингапуре.

Профессор Радж и офицеры пришли в ужас от краткого изложения событий, происшедших дома, но пока они переживали из-за этого, капитан Эверед передал Стэнли телеграмму от адмирала, командующего китайской станцией. Это сразу же изгнало из головы ученого все прочие мысли.

Телеграмма гласила:

«Морского льва» нет на станции Х.

Радж побледнел, и лист бумаги полетел на палубу.

– Боже мой, Эверед, – простонал профессор он. – Мы опоздали!

Глава XVIII

Паника

КОГДА «САГИТТА» С профессором Раджем на борту покинула Англию, трудно было точно определить, какого мнения о марсианской опасности в целом придерживались те сравнительно немногие люди, которые хоть что-то знали о ней. По меньшей мере полдюжины людей не сомневались в том, что человечество находится сейчас перед лицом самой страшной опасности, какая когда-либо угрожала ему. Среди них были Макфэйден и, конечно же, двое его собратьев-ученых. Нашлось и еще несколько ученых, а также членов Кабинета министров, которые были достаточно убеждены в очевидности происходящего, чтобы принять все меры для борьбы с опасностью.

Остальные же специалисты несколько раз меняли свои мнения, и в итоге осталось совсем немного людей, кто категорически отрицал опасность с Марса и оправдывал свое недоверие утверждением, что Радж был сумасшедшим. Естественно, их выводы были слишком нелогичны, так что он служили скорее доказательствами правоты их оппонентов. Все могло бы остаться в таком положении, и общество было бы защищено своим незнанием от ужасов, которые за этим последовали, если бы не действия некоторых оппортунистов, которые думали, что смогут извлечь из происходящего личную выгоду.

Едва «Сагитта» вышла из Ла-Манша, как газеты стали публиковать статьи, посвященные слухам о появлении на Земле существа с Марса. Его прибытие и перемещения по нашей планете были описаны крайне нелепо – журналисты проявили в этом максимум своих способностей. Эта тема хорошо подходила для иллюстрированной развлекательной прессы, и вскоре она сделалась главной в мюзик-холле и в повторяющихся без конца припевах к популярным песням. Фраза «Ты видел марсианина?» стала крылатой.

Авторы всех этих статей, спектаклей и песен не давали ни малейшего намека на то, что за всем этим стоит политика, но желанная цель была достигнута. Весь мир теперь смеялся, говоря о марсианах, – в прямом смысле весь мир, потому как тема «Пришелец с Марса» была так же популярна на парижских бульварах и в Италии, как и в Лондоне. Принимая во внимание более непостоянный характер жителей континента, неудивительно, что фурор вокруг нелепого марсианина достиг гораздо больших высот за границей, чем в строгой и чопорной Англии. Ни одна кинопрограмма в континентальной Европе не обходилась без марсианской темы в той или иной форме.

В первоначальную схему заговорщиков континентальные европейские страны не входили – «инфекция» сама пересекла канал и распространилась за пределами Британии. Но заговорщики были довольны результатом своего труда и считали, что их цель достигнута – а цель эта состояла, конечно же, в том, чтобы общество как можно больше привыкло к марсианину и чтобы он представлялся всем максимально нелепым. В этом случае правительству стало бы очень трудно предпринимать какие-либо действия для защиты от него и для его уничтожения.

Теперь же, как посчитали заговорщики, настало время нанести удар и обвинить власти в том, что они восприняли шутку всерьез и растратили на нее государственные средства.

После насмешки – страх

СНАЧАЛА В ПРЕССЕ появились осторожные намеки, несколько неопределенные, но все же достаточные для того, чтобы напасть на след вечно бодрствующего существа, закоренелого борца с парламентом. Авторы статей были на пике своей славы, не зная, чьим интересам они служат, и не интересуясь этим. Вопросы, которые они задавали читателям, с каждым днем становились все более неловкими.

Лорд Саксвилл заподозрил, кто является источником его новых неприятностей. Инстинкт подсказывал ему, что очень скоро эту вражескую «тяжелую артиллерию» разоблачат и появится возможность обсудить обвинения в адрес правительства. Главная мысль этих обвинений заключалась в том, что британские власти по фантастической причине отправили неизвестно куда множество кораблей вместо того, чтобы оставить их там, где они действительно были нужны, и заблокировали радиосвязь, чтобы временно скрыть свою глупость.

Премьер-министр видел, что если ничего не предпринять, то его политическая гибель будет неизбежна. Публика прекрасно понимала, что ей что-то недоговаривают, а Саксвилл понимал, что для его собственной безопасности необходимо обнародовать часть правды. Тем более, что он и так уже был не в силах скрывать ее.

В результате в газетах начал публиковаться еще один отчет о событиях, и читатели навострили уши. Они сразу же узнали интонацию этих статей. Марсианин принял другую форму, уже не мифическую, а реальную, о нем писали в других выражениях, не комических, а зловещих и угрожающих.

Но это было уже чересчур. Если первоначальная идея публикаций о марсианине заключалась в том, чтобы сделать все преувеличенно смешным, то теперь статьи точно так же были специально нацелены на то, чтобы выставить ситуацию в самом мрачном свете. О последствиях этого почти никто не думал. Это была просто борьба одного политика против другого.

Результат этого внезапного кардинального изменения по отношению к марсианину был, несомненно, непредвиденным, но его во многом и невозможно было предвидеть. Политик сохранил свое место, но ни нападавший, ни атакованный не задумывались о цене своей игры. Государственному деятелю следовало бы знать, что сложившееся положение дел требует определенной сдержанности, но все пошло наперекосяк – потребность в полной и точной информации стала непреодолимой. Шумиху, распространившуюся по всей Европе, невозможно было игнорировать.

Если бы в публикациях на эту тему изначально не было никакой гротескности, если бы они содержали только необходимую информацию, поданную с должным благоразумием, ситуация вполне могла бы остаться под контролем. Но этого не случилось, и читатели помнили, что еще недавно их заставляли смеяться над тем, что теперь наполняло их ужасом.

Нельзя было ожидать, что иностранные правительства примут марсианина всерьез на основании тех весьма сомнительных свидетельств, которые были им представлены. Поэтому, когда зарубежные политики узнали, что значительная часть британского флота была перемещена неизвестно куда и неизвестно почему и что при этом была заблокирована (возможно, самими британцами) радиосвязь, они начали осаждать лондонские посольства в своих странах.

Мэй Трихерн и Макфэйден

ЧУВСТВУЯ НЕОБХОДИМОСТЬ ВЗЯТЬ часть ответственности на себя и подготовить для министерства иностранных дел более научный отчет, чем он мог бы подготовить для себя, лорд Саксвилл, доведенный почти до безумия, послал доверенного человека в дом профессора Раджа, чтобы спросить, кто теперь представляет интересы ученого в Англии.

Посыльный был весьма удивлен, обнаружив, что этим человеком является Мэй Трихерн. Сама же Мэй, узнав о его поручении, спросила, не согласится ли премьер-министр встретиться с профессором Макфэйденом, и получила ответ, что он будет рад, если профессор зайдет к нему как можно скорее.

Мисс Трихерн тут же отправилась к коллеге Раджа и сказала ему, что Саксвилл хочет немедленно встретиться с ним.

– Но почему? – удивился профессор.

– Точно не знаю, – ответила девушка, – но речь идет о марсианине.

– Ну, – сказал ученый, – я полагаю, что слушать значит повиноваться. Вы пойдете со мной?

Мэй отказалась от этой чести.

– Только будьте осторожны, профессор, – предупредила она. – Они такие хитрые, эти политики.

Ее тревожило, что он может переборщить с нагнетанием страха, общаясь с министром на Даунинг-стрит. Стэнли Радж напугал ее, и это весьма позабавило Макфэйдена.

– Я сделаю все, что в моих силах, юная леди, – заверил он девушку.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала она. – Профессор Радж так умен, так силен и так храбр, что любой должен считать честью действовать от его имени.

– В самом деле? – сухо спросил ее собеседник.

– Ну конечно же, – убежденно заявила Мэй Трихерн и на мгновение чуть было не решила все-таки поехать вместе с ним.

– Увидимся, когда я вернусь, – сказал ученый, – и вы узнаете, что оставили после себя два искусных адвоката Раджа.

– Два? – переспросила Мэй.

– Именно, два, – ответил профессор.

Лорд Саксвилл не стал намекать Макфэйдену на трудности министерства иностранных дел. Он объяснил, что ему нужно, чтобы профессор подготовил краткий текст, в котором объяснил бы с научной точки зрения, что сейчас происходит с марсианином. В этой работе надо было подробно изложить все факты, а главное – сделать это требовалось как можно скорее. А потом ученый должен был дать такие же объяснения в статьях, которые можно было бы опубликовать в научных журналах и таким образом еще лучше и более полно проинформировать образованную публику.

– Некоторыми людьми была предпринята попытка исказить факты, – сказал лорд Саксвилл. – Затем последовали меры по исправлению этого, в результате чего общественность смутилась и встревожилась. Поэтому я надеюсь, что вы опубликуете эту информацию в такой форме, чтобы ее поняли те, кто способен правильно воспринять доказательства, в отличие от невежественных и импульсивных масс. Потому что образованные люди – это влиятельная публика, и они сейчас становятся беспокойными, так как не доверяют ни одной из версий, распространенных в прессе на данный момент.

– Это поможет снять тревогу? – уточнил шотландец.

– Правительству предстоит разобраться с симптомами нарастающей паники. Я хочу, чтобы ваше выступление убедило думающую часть людей в том, что принятые меры были оправданы и что все необходимое уже сделано.

Макфэйден убеждает

– СОМНЕВАЮСЬ, – СКАЗАЛ ПРОФЕССОР, – что такое впечатление сохранится надолго.

– Вы считаете наши меры недостаточными?

– Я вообще сомневаюсь, – признался Макфэйден, – что какие-либо меры, доступные нам, окажутся достаточными, чтобы успокоить людей.

– Вы хотите сказать, что этот марсианин преуспеет в борьбе с вооруженным миром? – В голосе лорда Саксвилла зазвучала тревога.

– Мир, – сказал его собеседник, – насколько мне известно, не вооружен. После того, как люди прочитают мой отчет, они, возможно, сочтут, что я приукрашиваю факты.

– Но вы же не собираетесь писать паникерский документ? – еще более нервно спросил премьер-министр.

– Я собираюсь, – ответил Макфэйден, – изложить факты. И если только мой ум не обманывает меня, это будет более тревожный документ для человека, который способен думать – а таких людей не так много! – чем каждая из всех этих «желтых» историй, которые публикуются сейчас, или чем все они, вместе взятые.

– Ну что ж, – сказал политик, протягивая ученому руку, – я надеюсь, что вы напишете отчет как можно скорее, к завтрашнему дню, и что пока все не так плохо, как вы опасаетесь.

Профессор Макфэйден не замедлил отметить, что его собеседник в первую очередь сражается за свое собственное положение, но он видел также, что Саксвилл искренне желает ослабить всеобщую тревогу и уничтожить разные пагубные и преувеличенные слухи. Однако из-за этих тревог жизненно важное и неотложное дело борьбы с марсианином отодвинулось на задний план его сознания.

Ученый был совершенно прав. Правда не содержала в себе ни капли утешения и не могла никого успокоить. Макфэйден был серьезным мыслителем и обладал ясным умом, так что он потратил много времени и сил, пытаясь представить себе возможности и способности сверхчеловека. Это не придало ему оптимизма и не убедило его, что для борьбы с марсианином было сделано достаточно.

Он сдержал слово, данное Мэй Трихерн, и пересказал ей свой разговор с министром. Девушка сразу поняла, что он сомневается в успехе порученного ему дела.

– У нас есть одно преимущество, – сказал профессор. – Заключается оно в том, что у руля стоит такой замечательный человек, как Радж. Он не подведет – ни в одном деле, если оно вообще будет в пределах человеческих возможностей.

Шотландцу, казалось, очень хотелось поговорить в этот момент, тем более что у него был сочувствующий слушатель.

– Ну, профессор Макфэйден, – сказала Мэй, когда он поднялся, чтобы уйти, – ваш мужской пол, я полагаю, склонен отрицать мой разум, но вы, по крайней мере, не отказываете нам, женщинам, в инстинктах. Итак, ваш разум говорит вам, что мы потерпим неудачу, несмотря на профессора Раджа, но у меня есть инстинкт, который говорит мне, что мы победим благодаря профессору Раджу.

– Что ж, милочка, – сказал ученый, уходя, – тогда я тоже скажу, что у меня есть инстинкт, который говорит мне, что если друг Радж победит там, в океане, то когда он вернется, его будет ждать еще одна проблема. Он будет избит до полусмерти, как говорят янки.

С этими словами Макфэйден ушел, посмеиваясь и оставив Мэй Трихерн теряться в догадках, что он имел в виду.

Надвигающаяся паника

СТАТЬИ ПРОФЕССОРА МАКФЭЙДЕНА появились в прессе, и их влияние на аудиторию оказалось довольно заметным. Они разоблачили великое множество диких и нелепых слухов и таким образом сделали доброе дело, но люди, к которым их автор обращался в первую очередь, были раздражены тем, что ими так долго манипулировали и что они столько времени оставались в неведении.

Во всех больших ежедневных газетах стали печататься статьи и письма читателей, желающих узнать, почему факты о марсианине замалчивались, в то время как повсюду публиковались юморески о столь ужасных вещах. Для чего устроили эту невероятную неразбериху и так далее, и так далее.

Ученые континента тоже не скрывали своего негодования по поводу того, как с ними поступило английское правительство и как легко оно обошлось с самой опасностью, которая, в конце концов, являлась международным делом. «Этот вопрос, – говорили они, – не британский, а мировой. Он не может касаться только одной нации, все человечество имеет право решать, какие надо принять меры, и сделать это надо срочно».

Ежедневная пресса каждой страны, теперь полностью осведомленная о фактах, связанных с марсианином, заполняла свои колонки подробностями, объяснениями, политическими обвинениями и советами. Кафедры ученых и трибуны политиков отвечали на все это, и по мере того, как ужас происходящего становился все более очевидным, а опасность все более понятной, весь мир все громче гудел об этом.

Многое из того, что было напечатано в прессе и сказано публично, хотя и было в основном правдой, все же не следовало писать и говорить. Это было слишком неблагоразумно, и такие выступления плохо воздействовали на массы. Как только народное воображение как следует ухватилось за эту тему, поднялась паника, которую уже ничто не могло остановить. Сама неосязаемость и пугающий характер этой психической угрозы – слишком страшной и совершенно неотвратимой – привели в ужас даже тех людей, чей темперамент позволил бы им равнодушно встретить обычную материальную опасность.

Способность марсианина захватывать другие личности вызывала у людей нотку ужаса, которая находила отклик даже в самых флегматичных умах. А уж ее воздействие на нервных и истеричных персон было и вовсе ужасным.

Вся Европа в тревоге

К СОЖАЛЕНИЮ, СРЕДИ глубоко невежественных крестьян юга и востока Европы существует несколько ужасных суеверий, среди которых важное место занимает вера в захват людей злыми и нечестивыми духами. Поэтому жители этих стран были менее склонны удивляться такой способности марсиан и сомневаться в ней, и во многих случаях они были готовы сражаться с врагом с помощью самых жестоких ритуалов изгнания нечистой силы.

Повсюду многие стали смотреть другим людям в глаза – даже самым своим близким друзьям – с подозрением, с вопросом во взгляде. Среди наиболее суеверной части общества человек, который вел себя агрессивно или эксцентрично, оказывался в опасности. В связи с этим ежедневно происходили события самого плачевного характера – нападения, убийства. Чтобы остановить дикую панику, газеты предельно широко распространили информацию о том, что опасность невелика, потому что она локализована на острове, а охранялся этот остров крейсером «Морской лев», к которому теперь пришел целый флот в качестве подкрепления. Всего этого было достаточно для предотвращения побега марсианина со станции X.

Но обнадеживающий характер этих заявлений здорово ограничивался. Та картина, которую рисовали газеты, не только успокаивала, но и пугала. У читателей возникал вопрос, какой же огромной должна была быть сила марсианина, если для того, чтобы удержать его на острове, были необходимы такие крутые меры.

Позже вслед за этими объяснениями пришло известие, что марсианин захватил «Морского льва» и, полностью подчинив себе его команду, покинул остров в неизвестном направлении. Эту новость опубликовали, не подумав о последствиях, и в мире открылись шлюзы паники и безумия. Повсюду разыгрывались сцены, которые были бы почти невероятны, даже если бы происходили в Средние века или в древнем мире, и которые казались совершенно невозможными в наше время. Вдоль восточного побережья Средиземного моря и по всей территории славянских стран, а также в некоторых частях юго-восточной и восточной Европы, включая и Россию, состояние паники достигло наибольших высот. Здесь речь шла уже не об одном марсианине, а о тысячах – везде и всюду.

Надежда на спасение, казалось, исчезла. Мир был охвачен паникой. Люди дрались, как загнанные в угол животные. Ожесточенные бои, возникавшие из-за каких-нибудь пустяков – нередко никто не знал, из-за чего, – все чаще случались между противоборствующими толпами, пока все улицы не залила кровь. Каждый человек, мужчина или – увы! – женщина, видя творящееся безумие, созданное им же самим, убеждался в необходимости бороться за жизнь против марсиан в человеческом обличье.

На западе Европы до такого дело не дошло, но в некоторых странах царила такая тяжелая атмосфера, что можно было не удивляться, почему и правители, и простые люди теряли голову. И все же в мире сразу же, без возражений было принято одно общее решение – и это было самое мудрое решение, какое только можно было принять. Заключалось оно в том, что, поскольку угроза марсианина касалась всех в равной степени, необходимо было бороться с ней под единым руководством и что советы профессора Раджа должны были стать всеобщим законом.

Макфэйден во время всего этого брожения умов сохранял непроницаемый вид и старался занять себя чем-нибудь другим, хотя и понимал, что ему это не удастся.

И снова Мэй Трихерн и Макфэйден

У ПРОФЕССОРА МАКФЭЙДЕНА, известного женоненавистника, вошло в привычку заходить на Грейт-Куин-стрит и пить там чай. Уверенность и яркий оптимизм Мэй Трихерн успокаивали его. В эти дни невозможно было говорить ни о чем, кроме одной-единственной темы, и дом Раджа был единственным местом, где его коллеге хотелось обсуждать ее. И если отважный дух Мэй, которая отбросила все сомнения и страхи, нравился циничному Макфэйдену, то еще больше он восхищался духом мисс Радж. Эта добрая леди сразу прониклась к девушке симпатией и вскоре прошла все стадии любви к ней.

– Что бы я делала в такое время, – сказала она как-то, – если бы мой брат – да хранит его Господь! – не привел ко мне Мэй, чтобы та могла подбодрить меня?

– Она славная девушка, разумная, – согласился Макфэйден. – И весьма уверенная в себе.

– Она полностью доверяет моему брату, – добавила мисс Радж.

– Я это заметил, – сухо отозвался ее гость.

Хозяйка дома уловила тон этого замечания.

– Сначала я боялась за Стэнли, – призналась она, – потому что не знала, что она за человек, и понимала, что между ними, должно быть, лет двадцать разницы в возрасте. Но теперь я думаю, что ему повезло встретить такую жену, какой может стать Мэй.

Мисс Трихерн была бы удивлена, услышав этот разговор, и он не доставил бы ей удовольствия. Она считала, что теперь должна всегда быть верна памяти умершего возлюбленного и посвятить ему всю свою жизнь. У Мэй было мало времени, чтобы проанализировать свои чувства, и она не была склонна к самоанализу. Хотя на самом деле ее любовь к Макрею была наполовину материнской. Теперь же девушка впервые вступила в контакт с храбрым и сильным человеком, родным ей по духу. Она ощущала его влияние, как свет, сама того не понимая. Но если светит солнце, семя прорастает. Ее память об умершем женихе не обязательно должна была умереть полностью. Она просто стала бы меньшей частью ее жизни. Луна светит и днем, но мало кто видит ее в это время.

Глава XIX

Радж прибыл на станцию Х

В СИНГАПУРЕ ПРОФЕССОР Радж, оправившись от потрясения, которое он получил, узнав о побеге марсианина, собрался с духом, чтобы разобраться с новыми обстоятельствами. Он понимал, что теперь ситуация стала критической.

Было очевидно, что марсианин снова продвинулся далеко вперед. Более того, проявив инициативу, захватчик заполучил и сумел сохранить много явных преимуществ. На этот раз он оставил своих противников в полном неведении – никто не знал ни каким образом он нанесет землянам следующий удар, ни где это произойдет.

– Полагаю, нет никаких сомнений, – сказал капитан Эверед, – что «Морской лев» действительно исчез по вине марсианина?

– Это почти наверняка, – ответил Радж. – Капитан Коннелл прекрасно знал, что он не должен покидать окрестности острова и связываться с ним. И я не сомневаюсь, что именно в последнем пункте коварный враг перехитрил его. В таком случае положение, в котором мы сейчас находимся, в тысячу раз хуже, чем если бы этот несчастный корабль никогда не был послан. Боюсь, теперь нам придется считаться с марсианином, командующим «Морским львом».

Картина была достаточно тревожной, а потом профессор Радж еще и узнал по телеграфу о том, какое впечатление произвели эти новости в Европе и в других местах. Все было даже более ужасно, чем он ожидал. Причина же этого, как он быстро понял, заключалась в том, что публика испугалась все более усиливающихся трудностей в разрешении возникшей ситуации. К тому же захват корабля был явным действием, полностью отметающим утешительную мысль о том, что все, в конце концов, может быть не так плохо, как представлялось, – понимание этого еще больше усиливало панику.

Это новое и очень убедительное доказательство того, что опасность, с которой необходимо было бороться, реальна, и трудности с принятием решений о том, в каком направлении следует действовать, по-разному повлияли на разных государственных деятелей. В вялых и флегматичных оно пробуждало нервную энергию, а естественную нервозность низводило до состояния, граничащего с беспомощностью.

Первым побуждением большинства было обратиться к профессору Раджу с вопросом, что делать дальше. Его ответ последовал незамедлительно:

– Пусть двое моряков останутся охранять станцию X, а остальные попытаются получить информацию о направлении, в котором ушел «Морской лев». И прежде всего, все радиоустановки в мире должны быть немедленно демонтированы в случае, если венерианцы прекратят свой беспроводной заградительный огонь.

Коммодор Эверед согласился, что если корабли разойдутся в разные стороны, кто-нибудь из них с большей вероятностью получит известия о «Морском льве», например, с какого-нибудь торгового судна. А Стэнли обнаружил, что у него не возникнет никаких трудностей с обеспечением мер, которые он считал необходимыми. Ему не требовалось никого заставлять выполнять свои распоряжения: в каждой стране все и так понимали, насколько велика опасность и насколько срочно нужно действовать.

Профессор Радж, международный советник

ВСЕ СТРАНЫ СТРЕМИЛИСЬ сделать все возможное, чтобы преодолеть нависшую над миром угрозу, и искали совета и помощи у Раджа. Ученый не мог не сравнивать нынешнее отношение британского правительства тому, что было, когда он впервые поставил перед ними этот вопрос. Тогда он мог привлечь к себе внимание только угрозами, теперь же его завалили вопросами о том, что следует делать.

Его попросили остаться в порту, чтобы с ним можно было поддерживать связь по кабелю, пока все не будет улажено. Все иностранные правительства, казалось, считали его своим главным советником, как человека, наиболее способного предугадать намерения марсианина. Сам профессор решительно отвергал это, повторяя всем, что было бы абсурдно для любого человека делать вид, что он способен понять планы марсианина.

«Мысли этих существ, – телеграфировал он в Уайтхолл, – несомненно, настолько недосягаемы для нас, что бесполезно пытаться угадать их. Единственное, что мы можем делать в настоящее время, – это искать врага во всех направлениях, насколько у нас хватит сил, и уничтожить его без переговоров. Мы знаем его цель и знаем, откуда он начал. Остальное – догадки. Вот почему я говорю, что мы должны искать во всех направлениях».

Об энергичности разных правительств говорил тот факт, что не прошло и нескольких часов, как разные подразделения флота тех или иных стран были отправлены на отведенные им посты с инструкциями как можно скорее связаться друг с другом, собрать всю возможную информацию с торговых судов и из всех других доступных источников и приложить все усилия, чтобы предотвратить приближение «Морского льва» к материку.

Бремя ответственности Раджа

КОРАБЛИ РАЗНЫХ СТРАН были распределены по земному шару в соответствии с теми местами, где они находились, когда им были отданы приказы искать «Морского льва». Японским и британским кораблям китайской эскадры было приказано контролировать северную и азиатскую береговые линии, а флот американских держав должен был нести вахту в восточной части Тихого океана. Европейские военные корабли из Средиземного моря спешили на африканское побережье – некоторые через Суэц, другие через мыс Доброй Надежды. Суда всех размеров в сопровождении воздушных шаров и гидросамолетов устремились к своим постам. Флот всего мира был внезапно приведен в движение, делая общее дело, стремясь как можно скорее сформировать огромное кольцо, охватывающее как можно более обширную часть Тихого океана, с целью окружить «Морского льва» и найти его.

Как только план действий флота был составлен, «Сагитта» вместе с профессором Раджем отправилась на станцию X. Услышав об исчезновении «Морского льва», Стэнли понял, что ему не терпится поскорее оказаться на острове. В его представлении время было сейчас важнее всего. В разговорах, которые происходили на борту, он высказывал свое мнение нужным образом, старался объяснить, как шатко их положение. Все, что они пытались представить себе, планируя борьбу с марсианином, было гипотетическим, а планы самого марсианина представляли собой непроницаемую тайну.

– Каким-то непостижимым для нас способом, – сказал профессор, – он смог уйти с острова, а «Морской лев» пустился за ним в погоню. Или, возможно, он атаковал корабль и потопил его, а сейчас по-прежнему прячется на острове с двумя рабами. Или есть еще третий вариант, самый опасный и, как нам кажется, самый вероятный из всех: марсианин захватил боевой крейсер и уплыл на нем неизвестно куда.

Радж также сказал, что, поскольку целью марсианина было привести на Землю других жителей Марса таким же ужасным способом, каким туда прибыл он сам, он, вполне вероятно, хотел бы попасть туда, где он будет в безопасности от морской бомбардировки и где в его распоряжении окажется достаточно много людей. Он сделал бы их своими рабами и заставил бы строить мощную радиостанцию для связи с его собственным миром. Конечная цель этого состояла бы в том, чтобы вселять во всех этих людей сознания марсиан – до тех пор, пока не возникнет целая армия таких существ, о противостоянии с которой не могло бы быть и речи.

Невозможно было решить, куда отправился марсианин, если он покинул остров. Выбрал ли он Азию, Африку или Америку, либо какой-нибудь из многочисленных больших островов, которые можно встретить в океане, удаляясь от юго-восточной Азии? Он мог выбрать даже Австралию. Поэтому корабли были посланы ко всем этим береговым линиям, чтобы защитить их от вторжения и отрезать ему доступ на сушу. Успеют ли они вовремя? Внешне профессор Радж выглядел храбрым, но в глубине души он не был оптимистом и считал, что все шансы на стороне марсианина. Как ни был он тверд сердцем, временами ему казалось, что тревога этого момента слишком велика для плеч любого человека и не имеет себе равных в мировой истории. В прошлом имели место некоторые жизненно важные решения, когда оружие и доблесть за несколько часов решали, как дальше пойдет человеческая история. Это были вопросы о том, должна ли Европа превратиться в то, что мы подразумеваем под этим словом в наши дни, в светильник, который будет освещать весь мир и вести его за собой, или же она навсегда останется просто частью Азии, зависимой от остального континента. Но никогда прежде еще не было случая, чтобы всего один день или даже, может быть, час решал судьбу всего человечества.

Профессор Радж считал удачей, что крупные и эффективные военно-морские силы Японии смогли быстро усилить восточные эскадры, так как ему казалось, что Китай и Индия с их огромным населением должны выглядеть очень привлекательно для обитателей Марса. Как только марсианин достиг бы одной из этих стран, его победа была бы предрешена.

К делу были подключены все доступные суда, даже эсминцы и подводные лодки. На более крупных военных кораблях базировались гидросамолеты, что значительно увеличивало радиус наблюдения.

Подавление частных радиостанций

К ТОМУ ВРЕМЕНИ, когда «Сагитта» достигла станции X, объединенный морской и воздушный флот всего мира выстроил своего рода кордон вокруг огромного пространства Тихого океана, в пределах которого, как предполагалось, находился «Морской лев». Не было получено никаких известий о том, что он появился на каком-либо берегу или был замечен кем-либо из тех, кто высматривал его в открытом океане.

По совету профессора Раджа, установка радио, большого или маленького, была объявлена тяжким преступлением. Любое лицо, официальное или частное, было уполномочено и обязано застрелить или еще каким-либо образом убить на месте любого, кто нарушает этот приказ. Оказание этой услуги государству сопровождалось большим вознаграждением.

Правда, этот приказ стал причиной гибели многих невинных людей. При том состоянии, в котором находилось общество, это было неизбежно. Однако опасность была настолько велика, настолько ошеломляюща, что этот приказ, при всех его недостатках, считался более чем оправданным из-за риска того, что марсианину удастся обойти защитные действия венерианцев и установить по радио контакт с каким-нибудь несчастным оператором, тем самым сведя на нет все прилагаемые усилия.

Было одно исключение, на которое не распространялся новый закон. На борту «Сагитты» находилась небольшая установка, которой управлял исключительно профессор Радж. Он взял ее с собой для своей собственной цели, и с ней можно было эффективно работать, сдвинув выключатель совсем немного – чтобы только услышать звук венерианских помех и ничего больше. В своем страхе перед марсианином Стэнли настроил установку таким образом, что если бы он услышал сквозь помехи хоть один слог, то малейшее нажатие пальцем на выключатель мгновенно оборвало бы связь.

Во время своего путешествия, которое началось, когда пришло известие о том, что «Морской лев» исчез, Радж занимался этой установкой. Ему пришла в голову идея, о которой он никому не говорил, пока не добрался до станции X. Пока «Сагитта» приближалась к острову, он не раз на мгновение прикладывал уши к приемникам, но слышал лишь все те же не прекращающиеся помехи.

Частью нового оборудования «Сагитты», приобретенного для этой войны, был воздушный шар, с которого можно было вести наблюдения. Когда до острова оставалось всего несколько миль, профессор Радж попросил коммодора Эвереда не подходить ближе, а медленно обогнуть его. Сам же он после этого подошел к рации и прислушался. Помехи продолжались. Стэнли стал слушать дальше. «Пригласят они меня на берег?» – думал ученый. Ведь именно для этого он приплыл туда.

Радж был убежден, что причиной радиобури в эфире были венерианцы и что это было сделано ради землян. А кроме того, он не сомневался, что жители Венеры внимательно следили за положением «Сагитты» и знали, где она теперь находится.

Внезапно помехи прекратились, и лицо профессора, такое изможденное в последнее время, осветила надежда. К нему вернулась уверенность. Хотя… Не могло ли то, что шум прекратился именно в этот момент, быть совпадением или – закралась ему в голову пугающая мысль – марсианским трюком?

Эфир снова чист

РАДЖ ПОДНЯЛСЯ НА палубу и обнаружил, что на нее под руководством коммодора Эвереда был вынесен газовый баллон и надувался воздушный шар.

Один остроглазый молодой офицер вызвался подняться на шаре. Он взлетел на достаточную высоту, чтобы увидеть весь остров, и «Сагитта» снова обошла вокруг этого клочка суши, сопровождаемая наблюдателем.

Как только шар опустился, молодой человек начал докладывать:

– Я не видел никого на острове, и там нет никакого явного укрытия, но неровная поверхность земли позволит любому спрятаться, не опасаясь быть обнаруженным. Там хорошо видны пробоины от снарядов, оставшиеся после бомбардировки. Здание станции осталось разрушенным, его не восстановили. По-видимому, никаких попыток в этом направлении не предпринималось. Тем не менее, что-то было сделано с установкой! Сейчас там стоит много столбов, и проводка на вид в полном порядке. Эти столбы с проводами выглядят так, словно о них постоянно заботятся наилучшим образом – в отличие от всего остального, что там можно увидеть.

Довольное выражение на лице профессора Раджа стало еще более счастливым – он даже начал потирать руки.

– Коммодор, – сказал он, – я хочу, чтобы вы сейчас же зарядили свои пушки и направили вперед, а потом медленно подплыли к берегу на расстояние полумили от него. Прикажите своим артиллеристам стрелять во все, что движется. А также разместите на носу несколько снайперов. Я не думаю, что мы кого-нибудь увидим. Остров, я полагаю, заброшен, но мы должны свести все риски к минимуму.

«Сагитта» стала медленно продвигаться вперед. На борту возникло острое напряжение. Офицеры и экипаж знали, что весь мир в смятении, что человечество дрожит на ненадежном плацдарме, на краю бездонной гибельной пропасти. Они знали, что перед «Сагиттой», за краем утеса, находится источник и центр – или то, что недавно было центром – ужаса.

Когда до острова оставалось около полумили, двигатели «Сагитты» остановились. Всем было ясно, что что-то внушило профессору доверие. Он слегка покраснел, когда повернулся к коммодору.

– Эверед, – сказал ученый, – я должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное, если только я не ошибаюсь в своих выводах. – Он отвел моряка в сторону, где их никто не мог подслушать. – Когда мы были в Сингапуре и до нас дошла весть о том, что станция X, по-видимому, покинута, я размышлял, как это может повлиять на радиопомехи, устроенные венерианцами на Земле. Вот почему я соорудил свою радиоустановку. Я знал, что при нынешнем относительном положении планет за всеми нашими движениями пристально следят наши могущественные союзники. Они запустили свои помехи и предположили, что марсианин переоборудовал радиоприемник на станции X. Будут ли они продолжать блокировать нашу радиосвязь, если окажется, что эта станция опустела, а другая пока не построена, когда я подойду к острову? В отсутствие бедного Макрея я теперь единственный, с кем они могут общаться. Поступили бы они так, если бы это было возможно? Пока мы кружили вокруг острова, я ждал знака, что наше положение замечено, и ободрения продолжать путь. Они все должны знать, какой ужас мы сейчас испытываем. Они видят в нас кого угодно, но только не отважную расу. Чтобы окончательно проверить это, я попросил вас подойти к острову так, как будто вы собираетесь высадиться. И моя надежда оправдалась. Помехи стихли. В данный момент ничто не мешает радиосвязи!

Коммодор Эверед оценил важность услышанного.

Профессор Радж – герой

– Я ЧУВСТВУЮ, – ПРОДОЛЖАЛ Стэнли, – что в этом может возникнуть необходимость, и поэтому написал самые полные советы на будущее, на случай разных непредвиденных обстоятельств, насколько я могу их себе представить. Вы найдете это письмо, адресованное вам, в моей каюте.

– Но вы же не бросите нас! – воскликнул Эверед.

– Сейчас я высажусь на остров, – последовал ответ, – чтобы, если все пойдет хорошо, связаться с венерианцами.

– Но это не займет много времени, не так ли? – уточнил коммодор.

– Разговор, – сказал профессор Радж, – будет, я думаю, по понятным причинам коротким. Но сам я буду навсегда потерян для вас.

– Потерян! – изумился моряк. – Как это, почему?

– Пожалуйста, отдайте приказ, – тихо попросил ученый. – Время поджимает. Приготовьте лодку, нагрузите ее провизией, которой хватит на месяц-два, и положите туда палатку и походную кровать. И воды нагрузите, конечно. Пока это делается, я объясню вам, как вижу эту ситуацию. Очень важно, чтобы мы не теряли времени даром.

Секунду-другую коммодор удивленно смотрел на профессора. И хотя он не понимал, к чему тот клонит, он отдал необходимые распоряжения.

Радж тем временем продолжал свои объяснения.

– Я высажусь на остров, – сказал он, – в единственной надежде снова вступить в контакт с венерианцами. Если я правильно прочитал знаки, так и будет. Но если я ошибаюсь, что вполне возможно, я стану… – он сделал паузу, – …таким, каким стал Макрей.

– Если это так рискованно, я настаиваю на том, чтобы сделать это самому, – сказал Эверед. – Мое место может занять Ларч, а вас заменить некем.

– Это невозможно, – возразил Радж, – так как вы не сможете поговорить с венерианцем.

– Тогда, по крайней мере, я могу помочь вам…

– Нет, Эверед. Я сердечно благодарю вас, но это был бы бесполезный риск ценной жизнью. Я должен идти один.

– Но мне непонятно, почему мы не можем подождать вас, пока вы не закончите свою беседу, а потом отвезти вас обратно.

– Это была бы самая невероятная вещь из всех возможных, – покачал головой Стэнли. – Если остров пуст и установка на нем работает или если я смогу быстро привести ее в порядок, я сообщу вам, что надеюсь разрешить теперешнюю отчаянную ситуацию. Но, признаюсь, хотя сейчас все стараются изо всех сил, у меня очень мало надежды. Наши шансы из-за исчезновения «Морского льва» кажутся крошечными. Если же остров не безлюден, а я говорю вам, что это вполне возможно, то я встречусь там с марсианином. То, что там произойдет, может быть, будет не очевидно для вас. Поэтому после того, как я сойду на берег, вы не должны позволить мне вернуться на «Сагитту» или приблизиться к ней, как не позволили бы, если бы точно знали, что я марсианин. Я возьму с собой конец веревки, закрепленный на корабле, и, если все пойдет хорошо, прикреплю к ней бутылку с запиской. В записке будет упомянуто место, где находится марсианин. Отправляйтесь туда немедленно со всеми самыми мощными военными кораблями, которые вы можете собрать по пути. Смотрите, чтобы у вас было более чем достаточно сил, чтобы справиться с несколькими «Морскими львами». Не дайте ни одному из них ускользнуть. Потопите, сожгите и уничтожьте все, что найдете. Ни одно живое существо не должно избежать уничтожения ни под каким предлогом. Внушите это всем. Это будет единственный шанс, предоставленный нам! Помните, что поставлено на карту, Эверед! У меня нет времени говорить больше. Помните, что если когда-нибудь настанет момент, о котором я говорю, то, дай Бог, все, что нам дорого, в более полном смысле, чем когда-либо прежде, будет зависеть от вашей безжалостности и тщательности.

Закончив эту речь, профессор Радж удовлетворенно кивнул – ему понравилось выражение лица коммодора, подтвердившее все, что ученый знал о его характере.

– А теперь, – сказал Стэнли уже не так решительно, – перейдем к тому, что находится прямо перед нами. Помните, если все пойдет хорошо, я больше не буду просить, чтобы меня взяли на борт. Не обращайте внимания ни на послание с просьбой забрать меня, которое я смогу вам послать, ни на любое другое мое коварство с этой целью. Если в моей записке обнаружится какой-либо совет или указание, помимо упоминания места, вероятно, обозначенного широтой и долготой, не следуйте им. Помните также, что место, которое я упомяну, может быть обманом. Если это будет так, то на какое-то время наши силы ослабнут на несколько кораблей, но в данном случае стоит рискнуть. Вот и все, и я вижу, что моя лодка готова!

Выброшенный на остров

ПРОФЕССОР СПУСТИЛСЯ ВНИЗ через несколько минут, в течение которых он разбил свою рацию.

– И они еще говорили, профессор, что человеческому роду недостает мужества! – воскликнул коммодор Эверед, пожимая ему руку. – Они сказали это вам! Они, должно быть, странный народ – эти наши венерианские друзья!

Радж только улыбнулся в ответ.

– До свидания и удачи! – прозвучало над океаном, и одинокий человек отчалил от корабля в нагруженной лодке. Моряки смотрели с палубы, как он причаливает, привязывает лодку и взбирается на утес. В следующую секунду он скрылся из виду.

Глава ХХ

Флот собирается

НЕСКОЛЬКО СЕКУНД КОММОДОР смотрел на то место на скале, где исчез профессор Радж.

– Вот, – сказал он, – вот оно, настоящее.

Взобравшись на крутой утес и потеряв из виду «Сагитту» и море, ученый начал спускаться по пологому склону острова и внезапно почувствовал страх.

Он не знал, кто или что наблюдает за ним, как паук за приближающейся мухой. Но ему было известно, что где-то в мире существует могущественное воплощение духа зла – не человек, а нечто сверхчеловеческое, тот, чей доминирующий взгляд он не сможет встретить, в чьих объятиях – не физических, но духовных – его собственный дух будет бессилен, превратится всего лишь в колючку чертополоха, которая будет подхвачена и отброшена в сторону по желанию этого существа.

Не зная, что может произойти в любой момент, Стэнли зашагал вперед. Дрожь пробежала по его спине, заставив волосы у него на голове зашевелиться. Он был совсем рядом со сверхъестественным. И все же он продолжал идти.

Что было на острове

ОТКРЫВШИЙСЯ ЕМУ ВИД был очень знакомым. Не хватало только одного привычного предмета – деревянного бунгало. Да еще вокруг были разбросаны какие-то мелкие осколки. Но все остальное, каждая деталь, которая попадалась Раджу на глаза, было дополнением к ответу, который он получил на главный вопрос, волновавший его – вопрос о радио. Беглый взгляд показал ему, что передатчик был восстановлен.

К этому выводу ученый пришел путем дедукции. Его приезд на остров вообще был результатом таких рассуждений: дедукция сама по себе проста, но, как и для многих других простых процессов, для нее требуется один человек. Профессор рассуждал так: марсианин находится на станции X, венерианцы блокируют радио – следовательно, на станции X снова есть беспроводная связь.

Работа по восстановлению радиоустановки, должно быть, была огромной, почти немыслимой для трех пар рук. Так что у марсианина явно был очень сильный мотив для этого. И Радж мог догадаться об этом мотиве. Бедняга «Морской лев»!

Ученый заметил, что от деревянных стен, пола и потолка бунгало осталось совсем немного. Шагая вперед, он гадал, что же с ними стало. Превратилось ли дерево в топливо для какой-нибудь химической работы или для получения тантала из какого-нибудь минерала для трубчатых нитей передатчика? Мысль о тантале напомнила Стэнли об открученных им вакуумных трубках. Он видел, что новая система радиосвязи была другой, и был уверен, что создать для нее простые вакуумные трубки было невозможно.

Конечно, прилагать усилия, чтобы понять, как марсианин решил эту проблему, в данный момент не стоило. Но косвенно это было полезно, так как отвлекало Раджа от страха.

Подойдя к тому месту, где раньше находились кресло радиста и другие приспособления, он заметил рядом с собой большой резервуар, разделенный на отсеки, которые были наполнены вязкими жидкостями. Стэнли осторожно коснулся этих жидкостей пальцем и попробовал их языком: некоторые оказались сильными щелочами, другие – разъедающе кислыми. Так вот как это было сделано! Марсианская батарейка!

Кроме этого резервуара, там был генератор, который тоже оказался загадкой. Он был совершенно не похож ни на одну машину из тех, что профессор когда-либо видел. «Вот богатый урожай, – подумал ученый, – если только мы выкрутимся из всего этого».

Работало ли все это? Задев резервуар неосторожным движением пальца, Радж едва не получил заряд, который в одно мгновение оборвал бы его жизнь.

За минимально возможный промежуток времени профессор достаточно освоился с новым устройством приемника и надел наушники. Великий момент настал.

Сильная дрожь сотрясла его с головы до ног. Однако теперь он не испытывал сознательного страха, хотя и заметил, что рука его дрожит. Когда же Стэнли открыл рот, чтобы произнести хорошо знакомый призыв, он невольно оглянулся. Где-то у него в голове что-то, казалось, говорило ему, что «небеса защитят тебя от ответа у тебя под носом!» Хотя он плохо понимал, как такое будет возможным.

Венерианцы спешат на помощь

– ВЫ ЗДЕСЬ? – СПРОСИЛ Радж.

Он напомнил себе точные координаты Венеры и Марса. Венера приближалась к самой дальней от Земли точке, но пока еще находилась под значительным углом к Солнцу. Эфирным волнам требовалось сейчас шесть минут, чтобы добраться до нее. Марс же приближался к Земле, хотя и был далек от ближайшей к ней точки. Одним из результатов такого взаимного расположения было то, что темная или ночная сторона Земли была обращена к Марсу, а светлая или дневная – к Венере. Радж понимал, что это означало некоторое преимущество землян и венерианцев перед их врагами.

Он мог получить ответ на свой призыв к венерианцам минимум через двенадцать минут. А чтобы получить ответ с Марса, потребовалось бы вдвое с лишним больше времени. Впрочем, Стэнли в любом случае не смог бы получить ответ с Марса, так как он не находился в необходимой связи ни с одним марсианином. Но он знал, что если один из жителей Марса сейчас находится где-то на земле и держит наготове свою радиоустановку, то зов этого марсианина может прозвучать в любой момент.

Именно в таких ужасающих условиях профессор приготовился в течение двенадцати минут прислушиваться так тщательно, как это было возможно. Однако он проводил свои расчеты, не учитывая самих венерианцев.

После того, как он прождал шесть минут, в наушниках раздался голос. Тот самый голос – как хорошо Стэнли знал его серебристые тона! Никогда еще этот голос не звучал так похоже на небесную музыку, как теперь.

При первых же звуках Радж понял, что за ним пристально наблюдают. Его звонка ждали.

– Мы с радостью увидели, как вы прибыли на остров, профессор Радж, – сказал венерианец. – Это было хорошо продумано и храбро сделано и дает вашей расе еще один шанс, который не могло бы дать ничто другое. Итак, во-первых, нынешнее положение. «Морской лев» приблизился к острову на расстояние трех миль, и марсианин, без сомнения, подплыл к нему ночью, так как на следующее утро мы увидели, что он командует кораблем. Мы в тот момент возводили установку для излучения интерференционных волн, но она не была закончена вовремя, чтобы предотвратить ужасное событие того дня. Это интерференционное излучение невозможно взять под достаточный контроль, чтобы его можно было превратить в средство связи. Оно может только помешать общению по радио. Экипаж «Морского льва» – почти все марсиане. Мы заблокировали связь до того, как их ужасная работа была полностью завершена. На этот раз они были застигнуты врасплох. Обнаружив, что мы делаем, они, очевидно, сразу же решили начать в другом месте возведение сооружения, которое подавило бы любую попытку с нашей стороны вмешаться. Мы не знаем, какую форму это может принять, но знаем марсиан достаточно хорошо, чтобы быть уверенными, что они преуспеют. Очевидно, для этого требуются механизмы, расположенные дальше друг от друга, чем это возможно на станции X, и соединенные друг с другом. Поэтому марсиане ушли на «Морском льве» к большой земле, которая находится на ста восьмидесяти градусах долготы и пятидесяти градусах северной широты. Запишите: сто восемьдесят градусов долготы и пятьдесят градусов северной широты. Они сейчас там, возводят свой механизм. Если они закончат его до того, как им помешают, мир будет принадлежать им. А теперь второе: вы должны как можно скорее собрать по крайней мере в десять раз более многочисленную боевую силу и отправиться в названное место. Нельзя приближаться ни к «Морскому льву», ни к марсианам. Уничтожьте бомбардировкой на максимально возможном расстоянии сначала установку, а затем все живое на корабле и на острове, людей и марсиан. Ваша судьба зависит от двух вещей – от прибытия в нужное место вовремя и от полного уничтожения там всех живых существ. Отправляйтесь туда немедленно. Если все пойдет хорошо, мы сможем поговорить позже. Вы можете все потерять из-за одного дня промедления, даже из-за одной минуты. На этом все.

Едва было произнесено последнее слово, как шум помех возобновился. Профессор Радж не сомневался, что его возвращение на корабль будет воспринято венерианцами как достаточный знак того, что он услышал и понял, и что если бы он остался, ему предоставили бы еще одну возможность выслушать эту информацию. И поскольку в этом не было необходимости, он отложил наушники и побежал к берегу.

Надежда придавала силы его ногам и будоражила каждый нерв в его теле. Этот потрясающий эмоциональный подъем, который он испытывал, был таким же сильным, как наступившая после него депрессия.

Стэнли чувствовал, что этот последний шанс нельзя упускать. Что ни на минуту нельзя расслабляться. Он не забывал, что каждый раз, когда случался кризис, марсианин не только выходил из него, но и что-то приобретал. Теперь же жители Марса могли получить еще немного, отняв у Земли все. Человечество было приперто к стенке.

Прибежав к своей лодке, Радж по памяти записал слова венерианца – они, казалось, были выжжены в его сознании. А потом он подчеркнул цифры – широту и долготу острова, на котором находились марсиане – их ученый запомнил особенно тщательно.

Один на станции

ПОЛОЖИВ БУМАГУ В бутылку, Радж бросил ее в море. Леска длиной в полмили натянулась, и вскоре профессор увидел в бинокль, как коммодор читает его записку. «Понял он меня или нет – покажет его быстрота», – подумал ученый.

Через десять секунд винты корабля начали вращаться. Стэнли улыбнулся – это было доброе предзнаменование.

Далекий взмах руки – и «Сагитта» пошла своим курсом. Профессор Радж видел, как она подала сигнал двум другим крейсерам и как они стартовали в том же направлении. Одинокий наблюдатель снова взобрался на утес и следил за судами, пока они не превратились в крошечные точки на горизонте. Еще минута – и точки тоже исчезли.

Радж отдал бы все, что у него было, лишь бы оказаться на борту «Сагитты». Он не видел другого пути, кроме как остаться на острове – все остальное было бы неоправданным риском. Но какая же тяжелая ему выпала судьба – разлучиться с товарищами и не увидеть финального эпизода всей этой истории!

Стэнли понимал, что впереди его ждет долгое и тревожное время, и считал, что лучшим лекарством будет погрузиться в разные заботы. Он занялся тем, что перенес все свои запасы на остров и поставил палатку. С его железными мускулами и ловкостью, как у юноши, это было для него не так сложно, как для большинства мужчин старше сорока. Его природная склонность к науке и многолетняя привычка все анализировать так хорошо служили ему, что последней его мыслью в ту ночь была мысль о том, какой кладезь знаний оставил марсианин для исследований.

На борту «Сагитты» коммодор Эверед, получив бутылку, которую с нетерпением притянули на борт, без промедления вытащил из нее пробку. Через две секунды он уже поглощал содержимое письма, еще через секунду пришел в мрачное настроение. Когда он дочитывал последнее слово, его рука уже была на индикаторе «Полный вперед».

– Теперь, – сказал он, – марсиане наши! Подайте сигнал крейсерам, чтобы они не отставали. Установить курс на зюйд-зюйд-вест.

Затем Эверед повернулся к острову и помахал на прощание рукой, сожалея лишь о том, что профессор Радж ушел с берега. Коммодор не нуждался в карте, чтобы определить, что место, указанное, как местоположение «Морского льва», находится к северу от него, так как заданная долгота была практически такой же, как и у станции X. Он предположил, что это, должно быть, один из Крысьих островов Алеутского архипелага.

План Эвереда был составлен с присущей этому человеку быстротой. «Сагитта» должна была на максимальной скорости направиться в Японию, зная, что по пути обязательно встретит японский флот. Из Японии нужно было сообщить по телеграфу, что корабли, охраняющие североамериканское побережье, должны присоединился к ним, также предельно быстро, на 180° долготы и 45° северной широты, а затем вместе с остальными судами двинуться на север и атаковать марсиан. Это был бы самый быстрый способ собрать для атаки наибольшее количество доступных кораблей. Такие маневры заняли бы немного больше времени, чем если бы «Сагитта» и два сопровождавших ее крейсера двинулись от станции X прямо к марсианам, но в этом случае их силы было бы недостаточно против пришельцев.

Эверед помнил искреннее предостережение Раджа не недооценивать противника. Из всех врагов, которых можно было бы недооценить, марсиане были, несомненно, последними. В любом случае коммодор считал себя обязанным немедленно сообщить о произошедшем и изложить план, по которому он начал действовать.

Еще находясь на значительном расстоянии от суши, примерно на 148° долготы, «Сагитта» встретилась с одним из охранявших восточные берега Японии крейсеров. Эверед доложил обо всем командующему японским флотом и приказал ему как можно скорее известить остальные корабли и передать им приказ отправиться на 180° долготы и 45° северной широты, в то время как сам он пойдет в Токио с целью добраться до кабельной связи. Так мир узнал о результатах визита «Сагитты» на станцию Х. Это успокоило перенапряженные нервы человечества и значительно уменьшило вызванное марсианами смятение.

План коммодора был подтвержден, и всем военным кораблям, находившимся в то время в северной части Тихого океана, было приказано прибыть на место встречи и подчиниться его приказу. В их число входили подразделения британского, американского, русского и – их было больше всего – японского флота.

Битва гигантов

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ после высадки на остров профессор Радж, занимавшийся в тот момент исследованиями работы марсианина на станции Х, с удивлением услышал гул самолетных двигателей. Подняв глаза, он увидел гидросамолет, летевший к острову – на самом деле он был уже над утесом. Пилот, очевидно, уже заметил ученого, потому что машина двигалась прямо в его направлении. Стэнли стал следить за снижением самолета, гадая, как ему удастся сесть на такой каменистой поверхности. Летчик, похоже, и сам испытывал некоторые сомнения, потому что снова пролетел над скалами и приземлился на узкой полоске песка между утесом и морем.

Пилот встретил профессора на вершине утеса, сухо отсалютовал ему, извинился, что он мог ему помешать, и представился офицером германских ВВС, прикрепленным к крейсеру, который был виден с того места, где они стояли, примерно в двух милях от острова. Он объяснил, что, поскольку использование этого острова больше не является секретом, крейсер был послан, чтобы нанести сюда визит и узнать, можно ли использовать станцию в борьбе против общего врага.

Приведенная причина была настолько не вяжущейся с ситуацией в данный момент, что профессор сразу же правильно оценил ее, как попытку что-либо выведать у него.

– Ваш визит, – сказал он, назвав свое имя, теперь самое известное в мире, и немедленно получив еще одно приветствие, – едва ли мог быть полезен при любых обстоятельствах, но легко мог стать гибельным. Но сейчас он не может причинить никакого вреда, и я хотел бы подняться на борт вашего крейсера, чтобы поговорить с капитаном.

Летчик повернулся лицом к крейсеру и начал размахивать руками, знаками излагая эту просьбу. Через две минуты с корабля была спущена шлюпка, и после еще нескольких приветствий профессор Радж поднялся на его борт. Последовали новые приветствия, и Стэнли начал задаваться вопросом, не приводят ли эти улыбки и жесты к необычному развитию мускулатуры у немцев военной и воздушной касты.

В разговоре с капитаном крейсера профессор не постеснялся сказать, что визит немцев на остров показал полное отсутствие у них понимания характера и сил марсианина. Он объяснил свое собственное присутствие на острове, сообщил информацию об увеличившихся силах противника и об их нынешнем местонахождении, а также о том, что там планируется провести бой для их уничтожения.

После некоторых сомнений и вопросах о том, для чего этот крейсер был отправлен на станцию X, в которые нет необходимости вдаваться, непонимание между Раджем и моряками исчезло. Доклад летчика и слова самого Раджа, по-видимому, разрешили его. Капитан выразил готовность принять ученого на борт и без принуждения срочно отплыть на остров, где должна была вот-вот решиться судьба мира. Это было все, чего хотел Стэнли, и даже больше, чем он мечтал. Он почти простил капитану истинную причину его визита, так велика была его радость от того, что ему удастся добраться туда, куда он так стремился.

Радж и слышать не хотел о том, чтобы снова отправиться на берег за своим снаряжением. Так что когда судно тронулось, он отплыл на нем, не имея при себе никаких вещей, кроме тех, что были на нем. Вскоре он заметил, что скорость этого корабля была намного меньше, чем у «Сагитты».

На тысячу миль севернее от станции Х

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ, В 1600 милях к северу от станции X собиралась флотилия из четырнадцати военных кораблей, от линкоров до небольших крейсеров. Коммодор Эверед обнаружил, что, начав с этих сил, он сэкономит день, и этого оказалось более чем достаточно против одного боевого крейсера, так как флотилия включала в себя три линкора, два линейных крейсера, шесть крейсеров мощного вооружения, а также еще три небольших судна. Кроме того, через двадцать четыре часа за ними должно было последовать значительно большее число кораблей.

Сам коммодор решил остаться на «Сагитте». Причиной тому была ее скорость, а также то, что при новых, никому не известных обстоятельствах предстоящей борьбы от его судна могли понадобиться самые неожиданные действия, и он должен был в это время находиться на борту, так как знал свою команду и свой корабль и мог положиться на них.

Среди цивилизованных народов не было ни одного, кто не знал бы о марсианине и о той опасности, которую тот представлял. Тем не менее даже среди морских офицеров, собравшихся на эту встречу, были те, кого очень удивил размер сил, собранных против «такого маленького врага». Эти люди могли оценить только материальную опасность, и поскольку силой, противостоящей им, был всего один боевой крейсер «Морской лев», только это, по их мнению, и имело значение.

Как только флот был собран, коммодор подал сигнал: «Капитанам подняться ко мне на борт». Затем он объяснил всем капитанам свои планы и вручил каждому копию подробных общих инструкций. После того, как все они снова оказались на своих кораблях, Эверед дал сигнал отплыть к захваченному марсианами острову, а затем, примерно через десять часов, повернуть на север и идти следом за «Сагиттой». Было уже четыре склянки утренней вахты.

Во второй половине того же дня, вскоре после трех склянок, остров был достигнут, и коммодор послал на разведку пару гидросамолетов – со строгим приказом не приближаться к земле ближе, чем на четыре мили. Был хороший день для наблюдений: ясное небо, никакого ветра и море без ряби. Наблюдатели сообщили, что видели «Морского льва» и множество людей по всему берегу, работавших над чем-то, по-видимому, связанным с уже существующей радиоустановкой.

Одна из причин, по которым марсиане выбрали этот остров, заключалась в его необычной форме и рельефе, который не был полностью обозначен на морской карте. Это была горная гряда почти голых отвесных скал длиной в четыре мили, тянущаяся в восточном и западном направлении и несколько изогнутая выпуклой стороной к северу. В самой высокой точке гряда поднималась почти на тысячу футов над уровнем моря. Это место было примерно в миле от восточной оконечности острова, где его ширина была равна почти миле и где от него отходило ответвление, вытянутое в западном направлении. Между основной частью острова и этим отрогом находился довольно глубокий канал шириной в несколько сотен ярдов.

Ответвление было узким, с обрывистыми берегами с обеих сторон и с верхним краем, похожим на длинную зазубренную бритву. Оно находилось в бухте, расположенной таким образом, что с моря «Морской лев» был невидим – его можно было увидеть только с самолета – и защищен от прямого обстрела.

Коммодор расположил корабли так, чтобы они окружили остров, держась на расстоянии пяти или шести миль от него, с интервалом между ними около двух миль. Он поместил «Сагитту» точно на юге от острова, а место каждого из остальных кораблей было должным образом указано в инструкциях. К западу от «Сагитты» встали еще два крейсера – № 2 и № 3. Напротив «Морского льва», если бы тот вышел из бухты, стоял линкор № 4. К северо-западу от острова находились крейсер дальнего действия № 5, боевой крейсер № 6 и крейсер № 7. На севере были крейсер № 8 и боевой крейсер № 9, на северо-востоке – крейсер № 10, на востоке – линкор № 11, а на юго-восток – крейсеры № 12 и 13. А между крейсером № 13 и «Сагиттой» находился линкор № 14.

Кольцо из кораблей

СООБРАЖЕНИЯ, КОТОРЫМИ РУКОВОДСТВОВАЛСЯ Эверед при таком расположении судов, состояли в том, чтобы создать кольцо кораблей с достаточно ровно распределенными по всему кольцу силами. В этом случае они могли встретить «Морского льва», когда он выйдет, и дать ему отпор – коммодор был убежден, что сможет отогнать его и заставить, с какой бы скоростью и в каком бы направлении тот ни двигался, встретить близкий и прямой огонь по крайней мере трех или четырех членов эскадры. В то же время рядом с ним, на востоке и на западе, находились два мощных линкора – со своих позиций они смогли бы наиболее эффективно, хотя все же не совсем точно, обстреливать «Морского льва», пока он находился в бухте.

Когда все позиции были заняты, первым приказом было уничтожить радиоустановку и любое другое строительство, замеченное на острове. Орудия линкоров и линейных крейсеров загрохотали. По всему острову и над бухтой, которая в течение тысячелетий была тихой заводью вдали от мировых событий, разнеслось эхо. Теперь эта бухта стала центром разрушительных сил человека. Пока продолжалась бомбардировка, коммодор с разочарованием выслушал ответ на еще один свой вопрос, который он задал наблюдателям гидросамолета. Он узнал, что его первая идея потопить один из кораблей, чтобы перекрыть вход в бухту, была бы неэффективной из-за большой глубины в этом месте. Наблюдатели доложили, что все люди, находившиеся на острове, по-видимому, удалились на «Морском льве», и сообщили о попаданиях. Вскоре беспроводная радиоустановка превратилась в руины. «Морской лев» при этом ничем не ответил на стрельбу и не пошевелился.

Коммодор Эверед был пока удовлетворен. Он понимал, что все остальное – лишь вопрос времени, и это время уже не имело такого ошеломляющего значения, как раньше. Однако он был весьма встревожен отсутствием какой-либо реакции со стороны «Морского льва».

А потом, внезапно, мощь марсиан стала очевидной. В тех местах, где за секунду до этого находились крейсеры № 7 и № 8, в воздух взметнулись два огромных столба воды и дыма. За этим последовало два ужасающих сообщения. Оба судна были взорваны в одно и то же время какой-то подводной силой и затонули почти мгновенно, как будто их днища были пробиты. Над водой не было видно ничего, что могло бы послужить причиной катастрофы, а факт одновременности двух взрывов исключал саму мысль о мине или о несчастном случае. Причиной, очевидно, была двойная торпедная атака, но как и откуда торпеды были запущены?

Поскольку единственный вход в бухту находился к югу от острова, крейсеры, стоящие на севере, оказались в сравнительно безопасном положении. Высокий хребет напротив них сделал их мало пригодными для бомбардировки, и коммодору пришло в голову, что они могли бы быть более полезны для укрепления линии с трех других сторон острова.

По эскадрилье пробежала дрожь возбуждения. У марсиан была подводная лодка!

Теперь коммодор видел стоящую перед ним задачу в ее истинных масштабах – он сражался с врагом, обладающим скрытыми и неизвестными силами. Ему вспомнилось предупреждение профессора Раджа.

Решив, что все прочие соображения должны уступить место наиболее эффективной бомбардировке «Морского льва», Эверед приказал боевому крейсеру № 6 и двум крейсерам № 3 и № 5 присоединиться к линкору № 4 к западу от острова на несколько большем расстоянии, чем прежде, и продолжить бомбардировку противника. Также он разместил линейный крейсер № 9 и два крейсера № 10 и № 12 к востоку от острова вместе с линейным кораблем № 11 с аналогичными инструкциями.

Поскольку два взорванных крейсера были поражены в один и тот же момент, Эверед предположил, что подводное судно встало между намеченными жертвами и одновременно выпустило оружие в противоположных направлениях. В качестве некоторой защиты он разместил корабли в каждой из двух групп не ровными рядами, а ступенчато и приказал всем гидросамолетам вести особый надзор за подводными лодками.

Оставшиеся три крейсера – № 2, № 13 и «Сагитту» – коммодор поставил южнее острова, как некую силу для перехвата в случае появления «Морского льва». Они должны были сдерживать захваченный марсианами корабль до тех пор, пока к нему не смогут подойти другие военные суда.

Начавшаяся бомбардировка должна была вскоре сильно повредить «Морского льва» – это был вопрос времени. Но Эверед просчитывал это, не учитывая, что еще могут устроить марсиане.

Марсианские подлодки

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МИНУТ один из гидросамолетов доложил, что по морскому дну движется большой овальный объект, похожий на гигантскую черепаху, длиной более двадцати футов. Этот объект сперва находился прямо перед входом в бухту, из которой, по-видимому, и вышел, а потом стал удаляться из нее в юго-юго-западном направлении.

Гидросамолетам было приказано атаковать подводную лодку бомбами, но прежде чем им удалось попасть в нее, она достигла такой глубины, что скрылась из виду. И не было никаких оснований предполагать, что бомбы успели ее повредить. Вскоре после этого наблюдатели сообщили, что бомбардировка нанесла некоторые повреждения «Морскому льву». Точно установить, насколько они серьезны, с такого далекого расстояния было невозможно, но коммодор не разрешал самолетам пролетать над островом или вблизи него, кроме как на большой высоте.

Марсиане не использовали против самолетов небольшие орудия, имевшиеся на захваченном ими военном корабле, и не отвечали на бомбардировку. Без самолетов, которые могли бы направлять их, атака на другие военные корабли могла быть успешной лишь по чистой случайности.

Однако незадолго до семи часов произошло новое событие. От «Морского льва» стал подниматься сферический шар около трех футов в диаметре тусклого дымчатого цвета. Он поднимался вертикально вверх, пока не оказался в пятистах футах над судном, а затем двинулся горизонтальным курсом в западном направлении. Его скорость, как при подъеме, так и в дальнейшем, была не такой высокой, как у снаряда. После того, как он начал свой горизонтальный полет, она приближалась к десяти милям в час. Все глаза были устремлены на этот объект. На какое новое проявление силы марсиан он указывал? Этот механизм напоминал большой детский воздушный шар темного цвета, но у него была одна особенность, которая отличала его от всего, что когда-либо видели наблюдавшие за ним люди. Было очевидно, что его несет не движение воздуха, как это бывает с воздушными шариками. Казалось, его двигала какая-то невидимая сила. Он летел странно, делая отрывистые и нервные движения, дергаясь, как конечность робота. Что за сила управляла им? Какова была его зловещая миссия? Все почувствовали инстинктивный страх перед неизвестностью.

Шар постоянно дергался то вверх и вниз, то из стороны в сторону. Его отклонения от прямого пути иногда достигали нескольких футов. Эти шаткие движения наводили на мысль, что шар – тяжелый предмет, движущийся определенным курсом.

Если бы это было действительно так, то тайна движения шара была бы разгадана, поскольку это означало бы, что он действует вопреки гравитации. Профессор Радж, если бы он присутствовал при этом, не был бы слишком удивлен, узнав, что марсиане справились с этой проблемой – возможно, величайшей из тех, что лежат за пределами нынешних знаний человека.

Все взоры были устремлены на этот странный предмет. Меньше, чем через минуту было замечено, что его скорость постепенно увеличивается, а колебания продолжаются. Примерно в пяти милях от острова курс шара немного отклонился к юго-западу, и теперь его скорость была в три-четыре раза больше первоначальной. Какое-то мгновение шар, казалось, выбирал, куда лететь дальше, а затем принял решение и продолжил свой отрывистый курс в направлении линкора № 4. По нему дали залп из винтовок и скорострельных пистолетов, но безрезультатно. Он внезапно завис прямо над линкором, как будто удерживаемый какой-то невидимой силой. А потом антигравитационное действие прекратилось, и он камнем упал на палубу корабля. Результатом стал взрыв ужасающей мощи. Линкор был разорван на куски каким-то новым и страшным взрывчатым веществом, и никто из его команды не вынырнул на поверхность воды.

Два ближайших крейсера, № 5 и № 3, были настолько серьезно повреждены, что им пришлось выйти из круга. Все оружие на их палубах было разнесено вдребезги, и сами они с трудом удерживались на плаву.

Таинственный шар притягивал все взгляды, пока не упал. На это марсиане, видимо, и рассчитывали, так как воспользовались возможностью вытащить из бухты еще один странный, медленно движущийся подводный объект. Один из летчиков успел заметить его краем глаза, но слишком поздно, чтобы что-то предпринять – в следующий миг объект ушел на глубину. Тем временем, в воздух поднялись еще два шара, похожих по размеру, внешнему виду и манере двигаться на первый.

Капитан Эверед дал сигнал всем кораблям сосредоточить огонь на этой воздушной угрозе. К этому моменту над бухтой взлетел четвертый шар.

«Мячи» диаметром всего в один ярд, находящиеся высоко в воздухе, постоянно колеблющиеся по крайней мере на величину своего собственного диаметра и совершающие нерегулярные, изгибающиеся и все время увеличивающие амплитуду движения, были нелегкими объектами для удара. Однако как только последний шар закончил свой перпендикулярный взлет, он был поражен и немедленно взорвался. Осколки его внешней оболочки дождем посыпались на остров и в воду вокруг него на расстоянии многих миль. Некоторые упали на корабли, и при ближайшем рассмотрении оказалось, что его оболочка была железной, толщиной примерно как стенки большого котла.

Два других шара нашли свои цели. По мере того как они увеличивали скорость и поворачивали, следуя своему курсу, уклониться от них становилось невозможно. Их траекторию, очевидно, можно было изменять по желанию, хотя она еще и все время колебалась сама собой. Это наводило на мысль, что кто-то где-то управляет рычагами, которые определяют курс шаров в соответствии с отчетами какого-то наблюдателя.

Жертвами второго и третьего шаров стали линкор № 14 и крейсер № 12. Их уничтожение было столь же полным, как и уничтожение первого линкора.

Коммодор Эверед сохранял спокойствие, но понимал, что оказался лицом к лицу с возможным поражением. За несколько минут он потерял семь кораблей. Какие еще дьявольские ухищрения могли применить против него марсиане? Минута проходила за минутой, но шары больше не поднимались, и Эверед вздохнул с облегчением. Он приказал двум крейсерам и оставшимся восточным линкорам, а также большому западному линейному крейсеру № 6 возобновить бомбардировку «Морского льва».

Через мгновение после того, как был отдан этот приказ, линкор № 9 был поражен из-под воды точно так же, как и первые два, а еще через секунду за ним последовал крейсер № 10. Оба корабля сразу же начали тонуть и через шесть или семь минут исчезли под водой.

Битва

СИТУАЦИЯ КАЗАЛАСЬ ПОЧТИ безнадежной. Летающих шаров больше не было, но Эверед помнил, что в глубине, несомненно, скрывается еще одна марсианская подводная лодка, которая пока не использовалась за пределами острова. Было очевидно, что именно из нее были сделаны двойные торпедные атаки – первое предположение коммодора о таком методе двойного торпедного выстрела подтвердилось. А летчики доложили, что «Морской лев» неоднократно подвергался ударам и что его положение можно было назвать каким угодно, но только не удобным.

Бомбардировка продолжалась – ее вели два оставшихся мощных корабля, один с востока, другой с запада. Эверед был готов пойти на отчаянные меры и приказать капитану меньшего из оставшихся крейсеров, № 2, потопить свой корабль у входа в бухту в почти нереальной надежде заточить в ней «Морского льва» до прибытия подкрепления, не дожидаясь доклада летчиков. Но было уже слишком поздно. Пилоты сообщили, что «Морской лев» пришел в движение. Обнаружив, что его сильно покалечили, когда он занимал позицию, из которой невозможно было эффективно ответить стрельбой из его собственного оружия, а может быть, посчитав, что устроенный им снаружи хаос теперь увеличивал его шансы выйти из бухты, он решил покинуть ее.

На самой большой скорости, с которой только можно было безопасно преодолеть поворот, «Морской лев» вышел из бухты, став мишенью для тех своих противников, которые теперь могли вести по нему прямой огонь. Это были, прежде всего, «Сагитта» и крейсеры № 2 и № 13. Понимая, что, выйдя из укрытия, он окажется в невыгодном положении, марсианский командир спланировал диверсию: в это же время третья подводная лодка выпустила свои торпеды. Мимо «Сагитты» в воде промелькнул какой-то яркий предмет, и в тот же миг взрыв в средней части крейсера № 15 едва не выбросил это судно из воды. Оно тут же утонуло.

Сразу же после получения известия о том, что «Морской лев» выходит из бухты, коммодор дал сигнал линкору и крейсеру, чтобы они пускали в дело каждую унцию пара. Вскоре их орудия сосредоточились на захваченном марсианами корабле, и как только он завершил поворот, его орудия загрохотали в ответ. В то же время «Морской лев» на предельной скорости взял курс на юго-запад. Двигаясь в этом направлении, он подошел очень близко к маленькому крейсеру № 2, и на это несчастное судно обрушился полный вес большого металлического «Морского льва», когда он проходил мимо. Маленький крейсер превратился в пылающую и тонущую развалину.

«Сагитта» сумела спастись от нацеленной на нее торпеды, несомненно, благодаря тому, что ей надо было как можно быстрее развернуться, чтобы опередить «Морского льва», двигаясь в том же направлении, что и он. Теперь оба судна шли на юго-запад. Скорость была единственным, что их объединяло и в чем они были примерно равны, так как в том, что касается размеров, брони и мощи оружия, «Сагитта» не шла ни в какое сравнение с кораблем противника.

Единственные два оставшихся судна, которые могли сразиться с «Морским львом», имея шанс на победу – один линкор и один крейсер – были далеко позади, и с каждой минутой оставались все дальше, потому что ни один из них не мог достичь скорости убегающего марсианского корабля.

Двигаясь параллельным курсом с «Морским львом», «Сагитта» держала его у себя за кормой, несколько правее. С ней могло бы случиться то же самое, что и с последним затонувшим маленьким крейсером, но захваченное марсианами судно, не обращая на нее внимания, направило свое мощное оружие на двух грозных преследователей. Дым, валивший из их труб, показывал, что их кочегарки и машинные отделения делают все возможное. Их «черные бригады» потели у печей, но факт оставался фактом – они отставали. Ничто, кроме удачного выстрела, не могло помешать марсианам достичь своей цели.

Мимолетное облегчение, которое испытал коммодор, когда ему впервые стало ясно, что у его врага больше нет неожиданных дьявольских новинок, сменилось унынием, когда он увидел увеличивающееся расстояние между преследователями и беглецом.

На мгновение он увидел себя побежденным. Но нет, пока еще он им не был! Ситуацию спасло качество, которое всегда отличало Эвереда – умение быстро и бесстрашно принимать решения. В этот момент оправдалась главная причина его пребывания на «Сагитте», где многолетняя дисциплина и доскональное знание своего капитана, которым обладал каждый член его команды, гарантировали, что любой его приказ, каким бы беспрецедентным или непонятным он ни был, был бы немедленно выполнен.

Работа «Морского льва»

ЭВЕРЕД РЕШИЛСЯ НА отчаянную авантюру. Он увидел, что «Морской лев», уверенный в том, что «Сагитта» может быть уничтожена за две минуты в любой момент, сосредоточился на двух своих крупных преследователях. Коммодор слегка изменил курс, немного приблизив его к курсу марсианского судна. Он сам встал у штурвала и отдал приказ: «Всем находящимся на борту, кроме трех кочегаров и главного механика, взять спасательные пояса и выйти на палубу».

Офицеры, услышав этот приказ, сочли его сумасшедшим, но они видели за этот последний час так много странных вещей, что без колебаний сделали то, что от них требовалось. И когда все матросы собрались на палубе, Эверед обратился к офицерам:

– Я собираюсь пройти на «Сагитте» прямо перед носом «Морского льва», если смогу это сделать. Объясните это команде. Каждый человек на борту, включая вас, должен будет броситься за борт по моей команде. Сам я остаюсь в боевой рубке. А теперь ступайте на палубу и проследите, чтобы по моему сигналу все ее покинули. И пришлите ко мне главного инженера.

Через минуту, оставшись с инженером наедине, коммодор обратился к нему:

– Томпсон, приготовьте пять спасательных поясов. Вы, я и трое людей, которые сейчас внизу, покинем судно вместе. Обязательно прыгайте вместе со мной. А сейчас притормозите немного. Я хочу, чтобы «Морской лев» подкрался поближе.

Скорость «Сагитты» снизилась на пару узлов. Коммодор, положив руку на штурвал, стоял неподвижно, наблюдая за «Морским львом». Марсианский корабль был занят напряженной борьбой с двумя своими сильными противниками. Если бы командующий им марсианин посчитал замедление «Сагитты» следствием того, что его корабль просто был более быстрым, все прошло бы отлично, но если бы он заподозрил Эвереда в хитрости и привел в действие свои тяжелые орудия, взорвав «Сагитту» прежде, чем цель коммодора была достигнута, то все было бы потеряно. Судьба мира зависела от этого «если».

Медленно и неуклонно «Сагитта» догоняла «Морского льва». Напряжение было ужасным. Преследователям нужны были стальные нервы, и в них не было недостатка. Критический момент настал. Эверед дал сигнал собравшимся на палубе, и его команда была выполнена одним общим всплеском. Он откладывал эту команду до последней секунды, насколько это было возможно, и это было лучшим, что он мог сделать.

«Полный вперед!» – просигналил он, и его секрет был раскрыт. «Сагитта», не зря прозванная «Стрелой», рванулась вперед, как спущенная с поводка борзая. Коммодор стиснул зубы, глядя вперед. Это был вопрос секунды или двух.

Огромные пушки «Морского льва», находившиеся теперь так близко от Эвереда, на мгновение прекратили свой грохот. Их дымящиеся морды приближались. И он знал, чего от них ожидать.

Но настал и его час. Коммодор повернул руль влево – не настолько сильно, чтобы остановить корабль, но при той скорости, с которой он шел, влияние такого поворота было огромным. Судно завертелось волчком. На «Морском льве», очевидно, тоже стали поворачивать штурвал, но это длинное и тяжелое судно было совсем не похоже на «Сагитту» и не было способно на быстрые маневры. Оно не успело отреагировать до того, как катастрофа стала неизбежной.

Коммодор в тот же миг отдал приказ «Всем на палубу!», и поскольку оставшиеся на «Сагитте» четверо его товарищей ждали этого, они тут же все вместе прыгнули в воду. И через несколько секунд, в тот момент, который Эверед посчитал самым подходящим, «Морской лев» врезался в борт его обреченного крейсера.

«Сагитту» почти разрезало надвое. Четкие очертания этой стрелы морей больше не будут скользить по водной поверхности, но в тот момент, когда она пожертвовала всем своим изяществом и красотой, она оказала миру более серьезную услугу, чем могла бы сделать когда-либо в своей жизни. Она врезалась в нос своего врага, словно понимая свою миссию.

Преследовавший марсиан линейный крейсер быстро приближался, линкор тоже спешил в нескольких милях позади него. О бегстве не могло быть и речи, и команда «Морского льва» решила сражаться. Корабль сдвинулся в сторону, сумев освободиться от обломков «Сагитты», и развернулся к приближающимся противникам. Расстояние между ними сокращалось, и преследователи с каждой минутой обстреливали ее все сильнее.

Сосредоточенный ответный огонь «Морского льва» был ужасен. Десять двенадцатидюймовых орудий на его палубе все еще оставались неповрежденными, и его команда обращалась с ними с дьявольской ловкостью. Они более быстро обращались с зарядным механизмом, и каждый сделанный ими выстрел – без исключения – попадал в какое-нибудь жизненно важное место их противника, так что стрельба марсиан была по меньшей мере втрое эффективнее, чем огонь землян.

Взрыв «Морского льва»?

НИ ОДНО СУДНО не могло долго продержаться под таким изматывающим огнем, но командир «Морского льва» знал, что его снаряды на исходе. Очевидно, его целью было потопить своих грозных врагов яростной бомбардировкой. Вскоре он вывел линейный крейсер из строя, и тот затонул, так что теперь у «Морского льва» остался всего один враг из четырнадцати, и битва свелась к дуэли. Однако, добившись этого, марсианское судно и само ужасно пострадало. От его главной батареи осталось только одно работающее орудие, и оно было со всех сторон охвачено огнем – казалось, что корабль горит от моста до киля.

Тем не менее его единственная пушка была немедленно направлена на оставшегося врага, японский линкор, и сработала с абсолютной точностью. Внезапно «Морской лев» развернулся к противнику. На борту линкора, очевидно, не ожидали такого маневра, и если бы марсианский корабль отреагировал еще быстрее, столкновение было бы неизбежно. Это было почти чудом – то, что от «Морского льва» вообще удалось увернуться.

Коммодор, отплывая от захваченного марсианами судна, понял значение этого маневра. Если бы «Морской лев» протаранил японский корабль и хотя бы один из его демонической команды попал на борт линкора, бой с марсианами был бы проигран. Но этой самой страшной катастрофе не суждено было случиться. Все решил удачный выстрел с линкора – снаряд пролетел сквозь пробитый нос «Морского льва» и взорвал его боеприпасы. Это доконало марсианский корабль.

Поврежденный линкор и два покинутых командой крейсера были всем, что осталось от флота, который совсем недавно окружал остров, почти стыдясь своей силы. Но внезапно к нему присоединился еще один корабль. Никем не замеченный и не видевший ничего, кроме разыгрывавшейся перед ними драмы, еще один крейсер средних размеров под немецким флагом подошел как раз вовремя, чтобы стать свидетелем финальной сцены и последовавшего за ней ужасного акта – расстрела отбивающихся несчастных моряков, оставшихся от команды «Морского льва».

Они выглядели как люди и в совершенстве сыграли эту роль – их жалобные крики и протянутые в мольбе руки сделали работу землян почти невыполнимой. Но все же она была выполнена.

Только один человек, казалось, не обратил на это никакого внимания – капитан вновь прибывшего судна.

– Эти японцы знают свое дело, – сказал он, повернувшись к тому, кто стоял рядом с ним. – Когда враг повержен, бейте его молотом. Это война!

– В данном случае это необходимо, – холодно ответил профессор Радж. – Но не сделаете ли вы, господин капитан, все, что в ваших силах, чтобы спасти наших людей, которые сейчас тонут?

У двух крейсеров, которые были повреждены при взрыве линкора к западу от острова, остались целыми три шлюпки, и во время боя они проделали хорошую спасательную работу среди людей, барахтавшихся в воде к северу от острова. Теперь же удалось спасти еще больше землян, включая коммодора Эвереда и членов его команды – всех, кроме двух, которые попали под винты «Сагитты» из-за неосторожного прыжка. Но в целом люди заплатили ужасную кровавую цену. Из почти десяти тысяч человек в живых осталось меньше половины. Когда все уцелевшие были спасены, коммодор, оказавшийся на японском судне, подал сигнал, чтобы профессор Радж поднялся к нему на борт. Когда Стэнли добрался до палубы линкора, она представляла собой гигантскую груду металлолома. Повсюду валялись стальные и железные обломки, разорванные и скрученные в причудливые формы. Ученый сжал руку Эвереда и горячо поздравил его с победой.

– Я не хочу, чтобы меня поздравляли, – печально вздохнул тот. – Я вступил в бой с превосходящими силами, и цена была слишком ужасной.

– Шансы никогда не были в вашу пользу, – возразил Радж. – Вы боролись с неизвестностью.

– И, боюсь, продолжаю это делать. Вот почему я хотел поговорить с вами, пока у нас есть короткий час дневного света. Когда речь идет о неизвестном, как вы это называете, вы можете исследовать его глубже, чем я.

– Вы не считаете, что бой окончен? – уточнил профессор.

Эверед коротко рассказал о том, что произошло, особо подчеркнув тот факт, что о судьбе марсианских подводных лодок все еще ничего не было известно.

– Вы правы, – сказал Радж, выслушав его, – последний из захватчиков не убит. Как жаль, что меня здесь не было пару часов назад!

– Что-то надо было сделать по-другому? – мрачно спросил его собеседник.

– Нет-нет, – поспешно заверил его Стэнли, – я вовсе не это имел в виду. Я сожалею, что не увидел марсианские воздушные бомбы.

– Они были ужасны, – сказал коммодор. – Против них невозможно было бороться. Мы смогли победить просто потому, что у них больше не было этих бомб.

– Видите ли, Эверед, – ответил профессор, и борьба с пришельцами на мгновение отошла в его мыслях на второй план, – они доказывают, что марсиане решили проблему той силы, которая более всего сбивает с толку наше воображение – гравитации. И не просто решили, но и смогли справиться с ней и использовать ее.

– Это было эффективное оружие, – кивнул Эверед, чье внимание все еще было сосредоточено на недавнем сражении.

– Когда человек разрешит эту проблему, – заявил профессор, по-прежнему думая о научной загадке, – наука сделает войну невозможной. Если к тому времени этого не сделают наши моральные суждения.

– Без сомнения, – не стал спорить Эверед, думая о выживших марсианах на подводных лодках. С шарами было покончено, но с другим оружием, возможно, еще нет. – А как, – добавил он, – мы поступим с подлодками?

– Все опасности, которые мы имеем, – сказал Радж, – это, я думаю, вопрос глубины океана, окружающего остров. Она нам известна?

– Мы находимся на северном краю бассейна Тускарора. С юга, востока и запада остров окружает очень большая глубина. И даже на севере нас отделяет от дна тысяча морских саженей.

– Тогда они у нас в руках, – заявил Стэнли. – Можно почти не сомневаться, что их подлодки сделаны наспех. Они способны ползти по дну, подниматься и, возможно, в какой-то степени выбирать направление движения, чтобы быть использованными в качестве простых точек поддержки для двух разряженных орудий.

– Но как нам их поймать?

– Ожидая и наблюдая. Они ограничены окрестностями острова и должны часто подниматься на воздух.

– Тогда, – заметил коммодор, – это работа главным образом для летчиков.

Он приказал гидросамолетам внимательно следить за островом, пока не станет слишком темно для наблюдения, и сбрасывать глубинные бомбы, когда они будут уверены, что видят марсианскую подводную лодку. Немецкому капитану было приказано направить свой корабль к ближайшему пункту, где можно было бы сообщить миру хорошие новости – он сразу же отправился в путь.

Затем коммодор приказал капитанам поврежденных крейсеров ни при каких обстоятельствах не высаживаться ночью на берег, как бы трудно им ни было удержаться на плаву – лучше кораблям утонуть, чем приблизиться к острову, предупредил он их. Благодаря прожекторам и осветительным снарядам короткой ночью было почти так же светло, как днем. Было решено сперва разобраться с подводными лодками, а потом уже обыскивать остров.

На рассвете гидросамолеты снова поднялись в воздух и стали кружить над островом. В восемь часов две подводные лодки подползли к мелководью у восточной оконечности острова, а через мгновение показалась и третья. Марсиане, вероятно, понимали, что их положение безнадежно, и направлялись к острову просто потому, что не хотели задохнуться. Летчики заметили, как члены экипажа подлодок начали выныривать из-под своих судов, но прежде чем они достигли поверхности, их разбомбили и уничтожили. Оказалось, что в каждой подлодке было всего по одному марсианину. Сами же эти суда, как и предполагал профессор Радж, были довольно простой конструкции, не замкнутые, а построенные по принципу водолазного колокола.

Остаток дня ушел на то, чтобы обыскать остров и убедиться, что там не осталось ничего живого размером больше крысы.

– А теперь, – сказал коммодор Эверед, когда остров остался за кормой корабля и начал удаляться со скоростью хромой утки, – остается только кричать «Ура!»

Вознаграждение

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ ПРОФЕССОРА Раджа и коммодора Эвереда стало историческим событием. Демонстрации благодарности и энтузиазма были особенно яркими после мучительных дней ожидания в неизвестности. Радж и сам испытал, как велика может быть сила реакции после тяжелых событий. Вечером того великого дня в северной части Тихого океана он едва не потерял сознание. Груз, который тяжело и долго давил на него, скатился с его плеч.

Теперь же Стэнли мог снисходительно взирать на сцены «карнавала», прославлявшего сначала великую весть о победе над марсианами, а потом возвращение людей, спасших человечество от самой страшной опасности, которая когда-либо угрожала ему. Зазвонили радостные колокола, и по всему христианскому миру зазвучали молитвы, и за его пределами были сделаны подношения другим богам – весь земной шар выражал благодарность за освобождение мира.

Двум главным героям торжества были возданы почести, и доктор Андерсон тоже не был забыт. Коммодор Эверед получил звание вице-адмирала Адмиралтейства и был произведен в адмиралы за «блестящую инициативу и выдающуюся службу». Никогда еще повышение в звании не было настолько широко известным.

– Вот вам и вся причина этого дела, – сказал адмирал Бенсон, по-прежнему страшно недовольный. Его отношение к марсианской угрозе стало широко известно, и это сделало его настолько непопулярным, что ему пришлось подать в отставку. Его последние слова перед уходом были таковы: что бы ни говорили о «выдающейся службе» и «блестящей инициативе» Эвереда, это было больше, чем можно было вынести, учитывая количество людей, расстрелянных за гораздо меньшее.

Ни один человек не смог бы не пошатнуться под тяжестью орденов, крестов, звезд, медалей и степеней, осыпавших сэра Стэнли Раджа. Он принял все это с благодарностью. Такие вещи оставляли его равнодушным.

Быть счастливым – вот истинная мудрость

ЕЩЕ ДО ВЫСАДКИ НА БЕРЕГ мысли Раджа, казалось, были заняты чем-то другим. У него случались приступы самоанализа, и то, что он теперь видел, заглядывая в себя, удивляло его. Первым его побуждением было сопротивляться этому. Но хорошо сказано, что если кто-то вышвырнет природу через дверь, она войдет через окно. В некоторых делах человек борется с собой напрасно. Профессор Радж был влюблен.

Перед тем, как Мэй Трихерн узнала, что ей суждено стать леди Радж, между ней и Стэнли не было сказано ни единого слова. И никто не мог быть меньше удивлен этим фактом, чем профессор Макфэйден, когда ему сообщили об их помолвке.

– Quos Deus vult, – проворчал старый циник, но это было не всерьез. На самом деле не было более искренних поздравлений, которые получила эта пара, чем те, что она услышала от него.

– Никогда бы не подумала, – лукаво сказала Мэй однажды во время их короткой помолвки, – что профессора могут влюбляться!

– А почему бы и нет? – отозвался Стэнли.

– Я всегда считала их слишком мудрыми, – объяснила девушка.

– Истинная мудрость, – ответил ее жених, – заключается в том, чтобы быть счастливым, но мало у кого есть такая мудрость.

Content

Винзор Дж. Маклеод
Станция X

Глава I

Новая должность

Пара слов об опасностях станции X

Большая возможность

Начало работы на станции Х

Глава II

Предчувствия оправдались

Дневник о жизни на станции

Китаец

Одиночество в океане

Еще о китайце

Страшная тайна и убийство

Выход из транса

Беспроводная связь… откуда?

Обрыв связи

Изменения в физическом состоянии

Глава III

Что обнаружила «Сагитта»

Никакой связи со станцией Х

Высадка с «Сагитты»

Каталепсия или смерть

Проверка книги записей

Пострадавший на борту крейсера

Расшифровка стенограммы

Глава IV

Загадочный голос

Странное сообщение от неизвестного источника

Межпланетная телефония

Ваш ближайший сосед, как сказал голос

Станция Х говорит с Венерой

Удивительный интеллект венерианцев

Марс тоже обитаем

Двойная рефракция и поляризация

Подходя к концу диалога

Окончание дневника

Обсуждение выводов из дневника

Глава V

Капитан Эверед получает расшифровку

Расшифровка таинственного сообщения

Предупреждение от дружественной планеты

Бактерии разных планет

Страшное межпланетное преступление

Марсианам не выжить на Земле и Венере

Падение лунариев

Оборванный конец рукописи

Поиск теории для решения загадки

Глава VI

Профессор Радж расследует

Быстрое выздоровление

Беседа с оператором

Прерванная связь

Яростный удар – забвение

Возвращение к возлюбленной

Правительственные расследования в Лондоне

Осмотр оператора

Профессор Радж решает посетить станцию X

Глава VII

Голос с Марса

Профессор Радж, похоже, большой авторитет

Попытки уговорить оператора

Продолжительная нерешительность

Радж не ослабляет усилий

Любимая велит ехать

Развитие теории и некоторые письма

Голос был с Марса

Глава VIII

На станции Х

Оператор дает согласие

Назначить свидание с венерианцем

Поездка на станцию X, расставание влюбленных

Путь на станцию Х

В ожидании вестей с Венеры

Беседа с дружественным венерианцем

Гипноз с планеты Венера

Хороший аппетит после гипноза

Глава IX

Макрей под подозрением

Звездный час профессора Раджа

Теория мироздания, рассказанная созданиями с Венеры

Опасность прерывания с Марса

Злые деяния марсиан в прошлом

Два ключа от одной двери

О надвигающейся опасности с Марса

Глава Х

Беспокойство венерианцев

Страх венерианцев

Прогулка по острову – подозрения профессора Раджа

Совещание с венерианцем

История Вселенной, рассказанная венерианцем

Меры предосторожности

Глава XI

Опасность неминуема

Ночная вахта профессора Раджа

Сомнамбула под марсианским влиянием

Ключ исчез из кармана

Беседа с проснувшимся Макреем

Приветливый голос с Венеры

Глава XII

Марсианский триумфатор

История драки в сигнальном здании

Радж под марсианским влиянием

Хьюз под марсианским контролем

Жестокое противостояние

Макрей побеждает

Глава XIII

«Сагитта» прибыла

Радиограмма в Адмиралтейство в Лондоне. Радж вне марсианского влияния

Убивать ли Макрея?

Реакция Адмиралтейства

«Сагитта» на якоре у берегов острова

Глава XIV

Решение капитана

Рассказ для капитана «Сагитты»

Отключение передатчика

Опасность все еще неминуема

Перед состязанием с Макреем, ныне марсианином

Глава XV

Тревога мистера Мэнсфилда

Шотландский ученый

Виды Адмиралтейства

Дискуссия

Непреклонный ученый

Разгадка загадочного случая

Продолжение дискуссии

Выводы

Радио Адмиралтейства

Глава XVI

Премьер-министр капитулирует

Утечка информации

Больше никакой радиосвязи

Бесполезные попытки объяснений

Международный аспект

И снова профессор Радж

Мэй Трихерн и профессор Радж

Беседа с первым лордом и премьер-министром

Разногласия

Встреча ученых

Речь раджа

Дань Макфэйдена

Глава XVII

Ультиматум профессора Раджа

Решение необходимо

Капитан «Сагитты»

Мнения ученых

Венера в Овне

«Должен» профессора Раджа

Мисс Радж одобряет

Глава XVIII

Паника

После насмешки – страх

Мэй Трихерн и Макфэйден

Макфэйден убеждает

Надвигающаяся паника

Вся Европа в тревоге

И снова Мэй Трихерн и Макфэйден

Глава XIX

Радж прибыл на станцию Х

Профессор Радж, международный советник

Бремя ответственности Раджа

Подавление частных радиостанций

Эфир снова чист

Профессор Радж – герой

Выброшенный на остров

Глава ХХ

Флот собирается

Что было на острове

Венерианцы спешат на помощь

Один на станции

Битва гигантов

На тысячу миль севернее от станции Х

Кольцо из кораблей

Марсианские подлодки

Битва

Работа «Морского льва»

Взрыв «Морского льва»?

Вознаграждение

Быть счастливым – вот истинная мудрость