Александр Красницкий

Варяги

В дали веков

К ЧИТАТЕЛЮ

Вопрос о варягах на Руси принадлежит к наиболее спорным в русской историографии.

Первые гипотезы о происхождении Русского государства встречаются уже в летописях XVI века, а научное изучение варяжского вопроса началось в Академии наук сразу же после ее основания в 1724 году. Прежде всего привлекали ученых легенды о призвании варяжских князей и вполне удовлетворительные объяснения имен Рюрика и Трувора как скандинавских. Чуть сложнее обстояло дело с именем Синеус. Однако теорию основания Русского государства норманнами опровергнуть достаточно легко, ибо значение скандинавского завоевания весьма преувеличено.

Походы викингов на Русь, начавшиеся в конце VIII века являются разбойничьими набегами, которые довольно трудно отделить от «торговых поездок». По мере того как местное население училось обороняться от набегов норманнов, всю большую роль начинала играть мирная торговля.

Одновременно с этим громадное значение для скандинавов имела возможность наняться на службу в дружину к русским князьям.

Что же касается термина «варяг», то ученые–скандинависты предлагают несколько его толкований: в древнерусском словоупотреблении это и скандинавские дружинники, приходившие на Русь за данью, и наемные воины на службе у русских князей, и торговцы.

Некоторые ученые выводят слово «варяг», «варенег» от западнославянского слова, обозначающего «меч». Известный лингвист М. Фасмер связывал «варяг» с древнесеверным «var» – «клятва», «присяга».

В языке же самих скандинавов это слово применяется только к воину–наемнику, в том числе и на службе у базилевсов в Византии.

Вот об этом обо всем вы и узнаете из очередного тома нашей серии.

Счастливого плавания на викингских драккарах!

ИЛЬМЕНЬ

«Благословен грядый во имя Господне!»

Св. Евангелие

1. ПРОРОЧЕСТВО

Это было вскоре после крестных страданий и смерти Иисуса Христа.

Он умер на кресте плотию, заповедав всему миру кроткую братскую любовь, плату добром за зло, но благая весть о Его святом учении пока хранилась и распространялась в одном только еврейском народе и едва–едва, в виде неясных туманных слухов, достигла до более или менее отдаленных от Палестины народов древнего мира.

Но Божественный Учитель наш еще до своей крестной смерти заповедал ближайшим своим ученикам разнести эту благую весть повсюду, где только есть люди.

Могли ли они забыть завет Того, за Которым последовали, оставив все земное, все земные радости, печали, горе, счастье? Все это, все было принесено в великую жертву служения человечеству, над которым тяготел в то время беспросветный мрак язычества.

И вот, святые апостолы разошлись по всему тогдашнему миру, всюду проповедуя слово Божие и всюду разнося радостную весть кроткой братской любви, всепрощения и тихого мира в сердцах человеческих.

Одни из апостолов избрали для проповеди страны более близкие к Палестине, где протекала жизнь их Божественного Учителя, где Он страданиями своими искупил грех прародителей. Они пошли в Грецию, в Рим, в Африку. Там уже сам языческий мир своим особым складом мышления приготовил благодатную почву для восприятия нового учения. Предстояла, правда, борьба, тяжелая борьба с язычеством, но апостолы и их ученики были уверены, что в этой борьбе они победят, рассеяв своим убежденным словом тяготевший целые века над человечеством мрак.

И они пошли туда, смелые, готовые на все, даже на самые страшные мучения, ради исполнения своего святого долга.

Другие же из них для себя избрали совсем иной путь.

Он пошли в неведомые страны, в земли, на которые даже гордый Рим не находил нужным обращать свое внимание. Среди них был и святой апостол Андрей, который был одним из первых учеников Иоанна Крестителя, а потому и назван Протоклетосом, то есть Первозванным.

Он вместе с братом своим пошел принести благую весть о спасении совершенно «варварским» народам, обитавшим на южных, восточных и северо–восточных берегах Черного моря. Самой плохой славой пользовались эти народы в древнем мире. Чем–то нечеловеческим отзывалось в представлении даже образованнейших народов того времени – римлян и греков – понятие «скиф».

Целые легенды сложены были о них. Говорили, что скифы не обыкновенные люди, а ужасные существа, имевшие наполовину туловище человека, наполовину – лошади.

Они, скифы, были рассеяны на огромном пространстве земли.

Жили они отдельными племенами, не зная никаких других занятий, кроме охоты. Между ними не было никакой связи, хотя они все говорили на одном языке и молились одним богам. Каждый, даже самый маленький род управлялся по–своему. Твердых начал власти у них не было и в помине. Вечно они вели между собой ожесточенные войны, и никогда между ними не было дружбы и согласия.

К этим–то ужасным скифам и понес благую весть первозванный святой апостол.

Постепенно он обошел все побережье Черного моря и, наконец, прибыл со своими спутниками в таинственную, пустынную Скифию.

Напрасно искал апостол людей, которым бы он мог проповедовать благую весть. Их было слишком мало на этих беспредельных пространствах, сплошь покрытых или девственными лесами, или заросшими гигантской травой степями. Однако апостол не был смущен этим. Он смело шел вперед по неведомому дикому пути, пока не достиг устья великой реки – Днепра. Совершенно верное предположение, что по берегам этой реки должны были жить люди, заставило апостола скорее идти к ее верховьям.

Чудная природа страны также влекла его в эту неведомую даль, где он должен был впервые возвестить ее диким обитателям слова любви и мира. Эта природа не была так пышна, как на его родине – в Галилее. Солнце здесь не палило землю лучами своими, напротив, оно только ласково обогревало ее, как бы возвращая к жизни после всемертвящего сна долгой северной зимы. Трава степей, зеленая листва дубрав не была слишком ярка, но в них преобладал нежный оттенок. Сам климат был нежен, воздух не дышал зноем. Ветерок в своих легких порывах то и дело приносил отрадную прохладу.

Да и сами обитатели этой неведомой никому дотоле страны были совсем другие.

Рослые, статные, дышащие физической мощью, с русыми длинными волосами, с открытым доверчивым взглядом голубых, как само небо над ними, глаз, как резко отличались они от соотечественников апостола Андрея, грубых, алчных, фанатичных до мозга костей израильтян, от хитрых, вероломных, всегда готовых на любое предательство греков, от гордых, презирающих все на свете, уверенных в своей мировой силе римлян, уже близких тогда к упадку.

Это был новый, свежий народ, в котором на много–много тысячелетий хранился запас великих душевных сил.

Этого народа–младенца пока еще не коснулось разложение.

Он жил, как дитя, но в этом дитяти свежи и без гнили таились семена правды и любви. Этот народ нелегко отдавался первому своему впечатлению. Он не был способен на эффектное мученичество, но был готов тихо, незаметно умереть за то, что считалось правым. Он жил по заветам своей страны, был верен этим заветам, но врожденный здравый смысл в то же самое время позволял ему ясно видеть и то хорошее, что могло быть вне преданий его дедов и прадедов.

Этим народом были славяне, наши предки.

К ним–то и явился с вдохновенной проповедью апостол Божий.

Он со своими спутниками шел вверх по великой реке славянской – Днепру. Он шел, и с каждым его шагом вперед по этой неведомой стране высшая сила, сила небесная, озаряла вдохновенную душу апостола.

Одаренный высшим разумом, он своим взором, проникавшим через завесу будущего, ясно видел, что этой стране предстоит великое дело – стать истинной хранительницей заветов Христа, что придет время, когда свет истины засияет в ней и многие тысячелетия будет гореть ярким пламенем в сердцах ее обитателей.

С такими мыслями дошел апостол до того места, где берег Днепра отвесной стеной возвышался над гладью реки. Это была целая гора, покрытая в то время лесом у своей подошвы.

Апостол не замедлил взойти на самый верх этой горы.

Чудная картина открылась перед ним.

Синей лентой извивался, идя из неведомой дали, величавый Днепр, а вокруг него, насколько мог видеть глаз, тонули в беспредельном пространстве необозримые зеленые степи.

Сердце апостола забилось. Он чувствовал, что сошла в его душу неземная сила, и, не желая бороться с овладевшим им волнением, он, благословив все, что было перед его глазами, пророчески воскликнул:

– Благословение Господа Нашего над землей этой. Отныне и во веки воссияет здесь благодать Господня!

Прошли века.

Вскоре после провозглашения великой воли небес, апостол Андрей Первозванный, призвавший благодать Господню на земли славянские, мученически кончил жизнь свою. Во время проповеди на Патрасе он был схвачен по приказанию римского проконсула Эгея и распят головой вниз на восьмиконечном кресте.

Так закончилось вдохновленное свыше дело святого проповедника благого учения Христа на земле.

Но с земной его кончиной его великое дело не умерло, не заглохло, а все росло и укреплялось. За Христом следовали уже целые народы. Ради Него христиане тысячами гибли на арене римского Колизея. Христианство все более проникало и развивалось в Риме и Греции. Оно вступило в отчаянную борьбу с язычеством, и близко было то время, когда оно должно было великим светом любви победить этого своего врага.

В Скифии, однако, ничто не подтверждало собой пророчества апостола, ничто не указывало на его близкое исполнение. Там все было по–прежнему. По–прежнему ласково, нежно светило с голубых небес солнышко. Так же, как и прежде, голубой лентой извивался среди безграничных степей и непроходимых лесов красавец Днепр.

Изменились только те горы, с которых вдохновенный проповедник вещал свое пророчество о великом будущем земли славянской.

Поредел дремучий лес на этих горах. Видны повсюду стволы вековых лесных великанов, под корень срубленных острыми топорами, видны невыкорчеванные пни, слышны веселый шум голосов, бряцанье железа, крики.

Птицы, привыкшие к недавнему еще безмолвию этой местности, с испугом улетают прочь. Они понять не могут, что делают здесь эти люди, зачем пришли сюда и разом нарушили царившую целые века мертвую тишину. Но птицы должны были бы привыкнуть ко всему происходящему теперь на этих высотах.

Не первый уже день, много–много десятков лет тому назад началось это.

Как это началось и как все устроилось – рассказать обо всем этом читателям и будет задачей нашего повествования, а для того, чтобы выполнить ее, нам необходимо перенестись нашим воображением на берега великого славянского озера Ильмень, вокруг которого жили племена коренных русских славян.

2. В СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

«Отраден солнца яркий свет, он душу оживляет»…

Старинное стихотворение

« Что за чудный летний день!»

Право, давным–давно уже не выдавалось такого денька на суровом севере. Над Ильменем вечно небо хмурится, бродят по нему грозные тучи, каждый миг буря зареветь готова, гром – загрохотать, молния – засверкать.

А тут.

С выси поднебесной ярко, радостно веселое солнышко смотрит. Рассылает оно свои лучи по поднебесью, заливает светом своим веселым, радостным и поля, и дубравы, и Волхов старый.

Кто бы мог подумать, что с течением времени не только человек, но и сама мать–природа меняется. И заметно меняется. Многими фактами доказано, что с небольшим тысячу лет назад на севере нашей необъятной матушки России климат не таков был, каков он теперь.

В самом деле, в те времена глубокой древности, когда начинается это повествование, климат России был совсем другой. Пока дикие, непроходимые леса покрывали собой всю среднюю и южную полосу от севера до востока, климат южной России был куда благостнее нынешнего. На севере же России и в средней полосе между лесами и болотами было значительно холоднее, чем теперь.

Да что древние времена! Еще в XVII веке виноград зрел в Киеве под открытым небом, а в южной России и представить себе никто из ее обитателей не мог таких холодов, который свирепствуют там в настоящее время.

Теперь климат нашей матушки России уравнялся. На юге стало холоднее, на севере теплее. Прежде не то было. Оттого–то так и радуется народ приильменский веселому солнечному деньку. Редки они, деньки–то такие.

Особенно веселятся в роду приильменского старейшины Володислава, занявшего место над самым Новгородом, на левом берегу Ильменя, вблизи Перыни–холма, где стоял, возвышаясь над озером и сушей, гигантский идол грозного славянского бога Перуна–громовержца.

Могуч и богат этот род Володиславов. Немногие роды приильменские сравняются с ним в могуществе, богатстве и многолюдьи. Сколько у него пушных одних товаров заготовлено к проезду людей урманских – видимо–невидимо! Мехов у него и довольствия разного, на самом деле, обилие такое, какое другим родам и во сне не снилось.

Не только богат и могуч, но и самостоятелен род Володиславов. Ни от кого не зависит он. Даже к пятинам Ново–города не приписан, а уж на что этот последний усилился после того, как перенесли его со старого городища на левый берег да стали в него съезжаться и весь, и меря, и кривичи, и мужи торговые из далекой Скандинавии, направляясь из–за бурного моря славянского Нево по великому пути своему в далекую и пышную Византию.

Родовой старейшина Володислав никого не боится, а с ним никого не страшатся и его родичи.

Вот и теперь поет, играет родовая молодежь, собравшись на лугу за своим селеньем. Молодежь и тысячу лет тому назад была молодежью, даже, пожалуй, еще лучшею, чем теперь. Искренности в ней было больше, чувства не притупились еще, а о «нервах», без которых теперь никто «обойтись не может», и понятия не имели. Оттого–то всем так и отрадно, всем так и весело. Слышен искренний веселый смех – смех здоровый, раскатистый, видны раскрасневшиеся от удовольствия лица, а нет–нет порой зальется, зазвенит и рассыплется звонкою трелью веселая песня.

А солнышко ласково, приветно смотрит на развеселившихся под его лучами молодцов и девиц–красавиц.

Даже старики выползли и греют на солнце свои старые кости. Сам Володислав с ними. Степенно, серьезно ведет он беседу, а сам нет–нет да и кинет любовный взгляд в сторону веселящейся молодежи, где с другими резвятся, поют и хоровод водят его дети.

– Слышал ты? – говорит Володиславу седой с выветрившимся лицом старик. – Есть из Нова–города вести, да такие, что очень позадуматься приходится.

– О Гостомысле ты?

– О нем, о посаднике новгородском.

– Больно мудрит он, да солеварам с Варяжского мирволит.

– Так ведь у них племянник его, Избор, старшинствует.

– Из–за него и поблажает! Как бы от этих солеваров беды всему Приильменью не было. Большую они силу собирают.

– Много их за море уходит, да не мало и остается. Гостомысл с ними такую силу заберет, что весь Ильмень должен Ново–городу будет кланяться.

– И то уже слухи идут об этом. Беда с нашими варягами да и только!

Немало споров возбуждено было по поводу этого названия «варяг». Одни толкователи видели в нем какое–то отдельное племя, другие под этим названием подразумевали вообще наемного воина без различия национальности, третьи же настаивают, что «варяг» – слово русское, корень которого сохранился до настоящего времени в слове «пре–ва–рять». Вообще же, по мнению последних, название «варяг» означало человека смелого, предприимчивого.

Наконец есть указания на производность слова «варяг» от корня «вар» – «варить». Есть данные, по которым можно заключить, что у славян ильменских были свои собственные варяги. Так назывались отщепенцы и изгнанники разных славянских родов, поселившихся на берегах впадающей в Ильмень речки Варяжки и занимавшихся там солеварением. Многие из них уходили за Нево к скандинавам и поступали там в дружины викингов, сохраняя, однако, свое славянское наименование. С течением времени у скандинавов так стали называться вообще пришельцы, и так образовались варяжские дружины на скандинавском Севере. Очень может быть, что к общему названию для отличия одних пришельцев от других, то есть для различия их по национальностям, прибавлялось еще какое–нибудь особое прозвище и так образовались в Скандинавии варяго–россы, иначе говоря, выходцы с Руси – с Ильменя, которые потом были призваны для устроения порядка на Ильмени, так легко укоренившиеся там благодаря своему славянскому происхождению.

Мы отвлеклись несколько от нашего повествования, но, на наш взгляд, подобное толкование спорного слова объясняет многое, и его мы примем в дальнейшем.

Теперь возвратимся к той беседе, которую вел со стариками Володислав.

– Слышал я, отец Витимир, слышал я все это, – отвечал говорившему старцу старейшина. – Что–то затевает Гостомысл.

– Не без этого. Недаром они всех созывают на вече: и из родов приильменских, и весь, и мерю, и кривичей. Что–то надумал он?

– Мудр Гостомысл и любит он родину свою, все свои помыслы направляет на счастье ее.

– Да вот, мудр он и разумен. А только не славянщину он любит.

– Что же?

– Новгород свой. Прирожденный новгородец, он об одном только Нове–городе и думает.

Новгород всегда был бельмом на глазу у всех приильменских славян. Разговор от Гостомысла и намерений мудрого посадника перешел к этой столице северной славянщины.

– Ох, посмотрите, не сносить нам от него, от Нова–города, своей головы, – толковали оживленно старики. – Нельзя ему такой силы давать.

– Чего там! Много нас ведь на Ильмене. Да и не один Новгород срублен мужиками славянскими. Забыли, что ли, кроме Нова–города, Киев, Смоленск, Чернигов есть, а кто из них сильнее?

Долго еще продолжался спор между стариками на эту тему.

3. ПЕРВАЯ ИСКРА

«Русь сильна единодержавною властью».

Историческая фраза

С особенным почтением все в кругу, не исключая и Володислава слушали древнего, высохшего от пережитых лет старика.

Это был Радбор, самый старый человек в роде Володислава. Долго жили тогда люди: никто из родичей не знал, сколько ему лет. Все, даже старики, помнили его седым и сгорбленным.

Несмотря на ветхость и древность, память Радбор сохранил прекрасно. Он живо помнил старину и любил рассказывать про нее. Как только выдавался теплый денек, выползал Радбор на солнышко подставлять свое высохшее тело под ласковые лучи его, грелся и нежился, а вокруг него в это время собирались родичи, знавшие, что у Радбора всегда есть в запасе интересные рассказы про старину седую.

Так и теперь, когда повелась общая беседа, взоры всех обратились на Радбора. Все ждали, что он скажет, и всем интересно было знать, каково будет его мнение об ожидающихся событиях.

Когда в беседу вмешался Радбор, спор шел о могуществе славян.

– Сколько нас по лицу земли рассеялось! – горячился разговаривавший до того с Володиславом старик Витимир. – Разве по одному только Ильменю сидят роды наши? Куда ни пойди от моря Варяжского и до Сурожского, и до Хвалынского морей, везде однородцы наши есть, всюду гомон славянский слышишь, везде одним богам кланяются.

– Так, так! Верно говорят! Много нас, сильны мы, – послышались одобрительные восклицания.

– Что и говорить! Вот наши города хотя бы взять! Чем не велик наш Новгород? Во всех странах, за всеми морями известен.

– Именно, везде известен! Мало, что ли, «гостей» с разных стран сюда собирается!

– А Киев–то!

– И Киев тоже! Родной он Новгороду.

– Да один ли Киев да Новгород в славянщине? А Изборск у кривичей, а Смоленск. Сильнее–то народа славянского нет нигде!

– Сильны мы, очень сильны! Что и говорить! – раздался слабый, дрожащий голос. – А всякий нас и обидит, и под пяту, коли захочет, положить может.

Это говорил Радбор.

Все в кругу с любопытством обратились в его сторону.

– Что же, отец? – послышались спешные вопросы. – Скажи нам, почему это так?

– Да, отец, объясни нам, научи нас! Многое ты на своем веку повидал, мудрость твоя известна всему Ильменю, так поведай нам, почему ты говоришь, что при всей силе нашей слабы мы и всякий, кто ни захочет, покорить нас может.

– Нас вот на Ильмени никто не покорял.

– Так на то вы и ильменские! Сюда, на Ильмень, и птица не всякая залетает, и зверь не всякий заходит, кто же вас сюда в полон брать придет? Разбежитесь по дубравам – и нет вас. А вот кто посильнее, придут и заберут всех, и данью обложат всех вас – все роды.

– Так мы прогоним их!

– Что ж, что прогоните! Сегодня прогнали, а завтра они опять придут и опять завладеют вами. А потому, что слабы вы, даже и на Ильмени, как все остальные.

Радбор, видимо, устал и остановился, чтобы перевести дыхание.

– Вот живем мы, а как, в самом деле, живем–то? – снова заговорил он. – Правда, много нас на земле живет, и все мы по одному говорим и одним богам кланяемся, а только беда наша в том, что нет согласия между нами никакого. Не живут в мире постоянном не только племена, но и роды даже. Всегда между нами бой смертельный идет. Древляне с окольными полян, что по Днепру живут, обижают, вятичи до радимичей идут, дреговичи кривичей воюют, и всегда где–нибудь бой идет, кровь льется. И какая кровь–то? Братская! Ведь и древляне, и бужане, и полочане, и дреговичи, и лутичи, и мы, ильменские, – все родные братья, все от одного корня происходим, а вот от раздоров этих и беды на нас разные идут.

Старик снова остановился.

Его слушали с затаенным дыханием, так как правдивость его слов была очевидна.

– Какие же беды, отец? – послышался робкий вопрос.

– Вот хотя бы с дулебами.

– Что с дулебами? Расскажи!

– Давно уже это было, а память все еще свежа.

– Расскажи, расскажи, отец, что случилось в старинные времена с дулебами, мы же послушаем, да поучимся. Опыт разуму учит!

– Слушайте же, если знать хотите. Пусть рассказ мой в прок идет. Жили дулебы на истоках своего Немана, жили тихо, смирно, по зверя в леса ходили, рыбу ловили, никого они не трогали, только их самих иногда древляне дикие обижали. Братья–то Кий, Щек и Хорив только что с Дуная пришли и на днепровских горах у полян сели. Никто и подумать не мог тогда, что будет здесь город великий и нашему Нову–городу равный. Это он уже потом, спустя много–много времени так вырос.

– А расскажи отец, как Киев–город построился, – раздался чей–то вопрос.

– Киев–то? Да много слышал я о Киеве разного. Чему и верить, не знаю. Каждый о Киеве по–своему толкует.

– А вот ты сейчас нам рассказал, что братья с Дуная пришли.

– Говорили мне так, когда я был в землях Полянских. Пришли три брата из далеких стран, что за Дунаем–рекой лежат, пришли они с дружиною сильной и осели на высотах приднестровских, благо поляне их добром пустили и боем на них не пошли. А осели они здесь с тем, чтобы с людей торговых, которые за Русское море в Византию ходили, дань собирать. Место–то там удобное – обе стороны с гор далеко вдаль видно, кто чуть на Днепре появился, сейчас видно, а снизу если кто пойдет, так пороги там, иначе, как волоком, и идти нельзя. Так и начали жить на высотах днепровских три брата с сестрой своей Лыбедью, а с их старшего брата по имени и городок Киевом прозван был.

– А городок–то как основался?

– Известно как! Братья тоже ведь не одни пришли – была с ними и дружина. Как осели они, сейчас к ним и от полян кое–кто присоединился. Вот и городок.

– А по–другому как рассказывают об его основании?

– По другому–то? А говорят, будто Кий, брат из трех старший, просто перевозчиком был. Перевозил через реку, кому это нужно было, с берега на другой – около этого и кормился, а народу тут переходило много, так много, что братьям и не справиться было. Люди задерживались, подолгу оставались тут, ну и чтоб время не терять, кто товары при себе имел, за торг принялся, а тут мужи свейские, кто из варяг в греки шли, тоже приставать начали, менять там, что у кого было, и пришлось осесть у ворот днепровских, осели и зажились, сперва селенье устроилось, а потом и город огородили.

– Ты бы, отец, про дулебов–то нам досказал, – вернул один из слушателей старика на прежнюю тему.

– Да, про дулебов! Вот ведь они, бедные, какую беду внесли.

– Какую, отец, какую? – раздались голоса.

– Пришли к ним мужи обрские, пришли с оружием и стали воевать дулебов; те народ мирный, не ратный, не могли против них силы выставить, и победили их обры. А были они телом великие и умом гордые.

– Что же, данью обложили их обры?

– Данью одной, это ничего еще было бы. Не в первый раз племенам славянским дань платить, привыкли они к этому. А обры всячески надругались над покоренными. Вот тут и пострадали роды дулебские!

– Мучили их обры?

– И это бывало. А больше всего надругались. Вместо коней и волов они были у них!

Общий крик негодования прервал Радбора. Лица слушателей побледнели, глаза засверкали. Сказалось родственное племенное чувство. Ведь дулебы, как бы далеко они ни жили от Ильменя, но все–таки они, как выразился Радбор, были братьями им. Всякая обида, нанесенная им, гулко отдавалась во всех сердцах славянских! Текшая во всех славянских жилах одна кровь брала свое. Ссорясь и воюя между собой постоянно, славяне никогда этого не забывали, и, при всякой дурной вести из славянских племен, они готовы были кинуться за них на врага, но, увы, не было между ними объединяющего начала, единой власти, которой так сильна стала матушка–Россия в более поздние времена.

– Как куда нужно поехать обрину, – продолжал свой рассказ старый Радбор, – сейчас приказывает он запрячь в телегу свою не волов и не коней, а жен славянских, садится сам, так и едет!

– И возили? – послышался вопрос.

– Повезешь! Трех–четырех впрягали проклятые обрины!

– А мужи дулебские, что же?

– Слабы они были. Где же им одним на обров пойти, а древляне, им соседние, по своим лесам рассеялись. Поди, лови их там.

– Как же избавились от обрского ига они?

– Сами боги на помощь им пришли. Пошла ходить по обрам болезнь страшная, кто ни заболеет – все умирали, и дулебов много здесь погибло, но они все–таки остались, а обры так и перемерли, так что на земле дулебской ни одного обрина не осталось!

– И теперь на землях днепровских говорят, – заметил внимательно слушавший рассказа Володислав, – «погиб, как обры!».

– Это про тех, кто рода после себя не оставил, – добавил к его замечанию Радбор.

Некоторое время весь круг молчал.

– Вот к чему ведут несогласие и раздоры, – заговорил опять старик, – восстанет в землях славянских род на род, и не будет правды, а тут враг близко, с родами славянскими делает, что только хочет! А они все спорят между собой, кровь льют!

– Как же быть–то?

– Сплотиться всем воедино. Выбрать князя, чтобы всеми делами верховодил, на врага водил и от врагов со своими дружинами оборонял. Да чтобы ни вятичей, ни радимичей, ни полян, ни древлян, а были бы они все славяне. Вот тогда мы и сильны будем. Не найдется врага, который бы одолел нас! Сами всех и все сокрушим, как вода из прорвавшейся запруды все затопим, и не погибнет славянство во веки веков!

– Прав старик, прав! – раздались голоса.

Первая мысль об единодержавной, все сплачивающей власти была заронена.

4. СЛАВЯНСКИЕ РУЧЬИ И РУССКОЕ МОРЕ

«Славянские ручьи сольются в русском море…»

А.С.Пушкин

«И стены древние Софии

В возобновленной Византии

Пусть осенит Христов алтарь!

Пади пред ним, о царь России,

И встань, как всеславянский царь!»

Ф.Тютчев

Если посмотреть на карту современной Европы, то непременно бросится в глаза огромная площадь, занимаемая нашей матушкой–Россией. В то время, когда начинается наш рассказ, славянские племена жили на большем, пожалуй, еще пространстве, чем занимаемое Россией ныне.

Они говорили на одном, всем им понятном языке, проникнуты были одним духом, образ правления у всех был одинаковый – выборный, и религия, за немногими исключениями, одна и та же.

Широко во все стороны раскинулись земли, занятые русскими славянами, составляющими ядро славянщины, – то русское море, в котором рано или поздно должны слиться остальные славянские ручьи. Тысячу с небольшим лет назад, когда только что начало образовываться русское государство, большая часть страны была покрыта дремучими лесами и болотами. Между ними, как будто на островах, по возможности ближе к рекам и озерам, жили отдельные славянские общины. Каждая из них управлялась своим старейшиной, но все эти общины составляли особые племена. В свою очередь эти племена придерживались двух главных союзов: северного и южного. Во главе первого стоял Новгород, во главе второго – Киев.

Такое первенствующее положение Нова–города и Киева в союзах славянских племен имело последствием то, что в них ранее, чем в других городах, развились торговля, гражданское устройство, просвещение. Здесь появились первые поэты–летописцы, в них сохранялись народные предания, память о всех делах союза, в них, наконец, творились суд и расправа и сосредотачивалась общеславянская деятельность.

Может быть, по этим соображениям северные саги называют Россию «Гардарики», то есть страной городов, а византийские историки и восточные писатели называют Киев, близкий и более знакомый им, столицею земель славянских.

Первенствующим поселением в северном союзе были славяне новгородские. Они занимали площадь, вдававшуюся клином на север по Волхову, к озеру Нево (Ладожскому), на юг область новгородских славян простиралась не далее реки Межи, на восток примыкала к рекам Тихвинке, Чадогаще, Мологе, за которыми жили финские племена, и, наконец, на западе граничила с Ижорой, или Ингерманландией, и Эстляндией – маамиссами (чудью). Другим могучим славянским племенем были кривичи, занимавшие нынешнюю Витебскую, Псковскую, Тверскую, Смоленскую губернии и часть Могилевской. Они, кроме того, занимали верховья Днепра, Западной Двины и Волги. Затем шли полочане – ветвь кривичей, жившие по берегам реки Полоты; драговичи – между Припятью и Двиной, в нынешней Минской и Витебской губерниях, дулебы – в нынешней Гродненской губернии.

В южном славянском союзе главенствующее положение занимали тихие и кроткие поляне, населявшие нынешнюю Киевскую губернию и распространившиеся по Днепру.

Далее, в лесах нынешней Волынской губернии жили древляне; по Бугу, впадающему в Вислу, – бужане. За бужанами к югу – воляняне; северяне – на берегах Десны и Семи, в губернии Черниговской; суличи – на Суле, литичи и тиверцы по Днестру, до Черного моря и Дуная; в губернии Подольской, части Галиции, Молдавии, Бесарабии – хорваты или карпаты, одноплеменные с белохрабатами, принадлежавшими к союзу польских славян и жившими в части Галиции, примыкавшей к губерниям Волынской и Подольской; радимичи – в Могилевской и Смоленской губерниях, по реке Сож; вятичи – по Оке, в губерниях Калужской, Тульской, Орловской.

Так разлилось русское море по лицу земли славянской. Им одним, русским славянам, удалось образоваться в крепкое, мощное государство с первых лет своего основания. Много бед потерпело оно в течение тысячелетней жизни, но не сломилось под ударами их, а напротив, окрепло верностью и преданностью своим обычаям, заветам старины, установленным по собственной своей воле и почину единодержавной власти.

Кроме чисто славянских племен, составлявших ядро славянщины, непосредственную связь с ними имели, а затем целиком вошли в состав образовавшегося Русского государства племена: чудь, обитавшая на пространстве от Лифляндской губернии через Чудское озеро, верховья Плюссы и Луги до Невы и Ладожского озера в северной половине Лифляндской, Эстляндской и северо–западной части нынешней Петербургской губернии; весь, жившая от верховья Онеги через Бело–озеро, Шексну, Мологу, до Тверды – в южной части Олонецкой, северо–восточной части Новгородской, половине Тверской и прилегающей к ней части Ярославской губерний, и меря, обитавшая в остальной, наибольшей части Владимирской и Московской губерний, занимая пространство по обеим сторонам Волги между Мологой и Унжой и простираясь на юг через Клязьму до Москвы–реки и на север до водораздела между верховьями реки Костромы и Унжи и бассейном Северной Двины (Сухоны и Юга).

На юго–востоке ближайшими соседями русских славян были и находились в безусловной тесной связи с их судьбой козары, кочевья которых простирались от Крыма и низовий Днепра чрез нынешнюю Екатеринославскую, юго–восточные части Харьковской и Воронежской губерний, и землю донских казаков до Нижней Волги, Саратовской и Астраханской губернии, а на юг до Кубани и Терека.

На западе соседствовали с русскими славянами их соплеменники, славяне вислянские – поляки, и на северо–западе племя литовско–латышское, по всей вероятности, тоже однородное со славянами.

Два главных племени российских славян, новгородское и киевское, стояли даже во времена глубокой древности на гораздо более высоком уровне развития, чем остальные славянские племена. Северные славяне, живя по соседству с враждебной Литвой и финскими племенами, волей–неволей должны были войти с ними в близкие и дружеские отношения, установившиеся, по всей вероятности, после долгих кровопролитных войн, в которых то одно, то другое племя попеременно выходило победителем.

В северном союзе чудь, племя сильное и многочисленное, имело большое влияние в последующие времена; оно было постоянным союзником ильменских или новгородских славян во всех их битвах за независимость и принимало участие в делах государственных. Это впоследствии привело к тому, что чудь слилась с славянами и вошла в общий состав их племен.

Между собой два главных союза славянских жили далеко не мирно. С одной стороны, не было крепкой власти, которая бы прочно соединила их, с другой – интересы их, в особенности интересы торговые, постоянно сталкивались. Кажется, именно это соперничество и порождало всегда неприязненные отношения между киевлянами и новгородцами. Все славяне торговали одним товаром, следовательно, встречаться им приходилось как конкурентам, а отсюда возникала и рознь.

Казалось, сама судьба готовила ильменских (северных) славян к той роли, которую потом пришлось им сыграть в общем ходе исторических событий.

Славяне русские, и в особенности северные, всегда любили жить в больших селениях и деревнях. Это способствовало развитию у них начал демократии, усовершенствованию ремесел и поддержанию духа общительности и соперничества. Малороссийские хутора и тогда, как и теперь, были неизвестны на севере. Вообще, славяне были охочи до многолюдных собраний и терпеть не могли уединения. Нестеровы «игрища» на улицах и за селениями существуют и поныне. Женщины пользовались полною свободою, принимали всегда участие в забавах и играх и даже первенствовали в них. До позднейших времен – татарщины – не в обычае было у наших предков запирать своих жен и дочерей в терема, напротив, они пользовались полною свободою.

Пища у наших предков была та же самая, что и теперь у простого народа – мещан, мелкого купечества, но в этом отношении славяне ильменские, северные, значительно разнились от своих южных сородичей. Кушанья одних были совсем не употребительны и даже не известны другим. На севере любимыми блюдами были щи, каша, пироги, холодное мясо, кисель, квас. На юге – борщ, вареники, пампушки, жареное мясо. На севере не умели и не умеют печь южного хлеба, на юге не знали и не знают северных саек, калачей.

В одном только отношении сходились как будто наши предки: пиво и хмельной мед варились везде, и на Ильмене, и на Днепре и, как кажется, везде по одному и тому же рецепту – как можно крепче, даже во времена глубочайшей древности.

Одежда северных славян всегда отличалась своим покроем от одежды южных.

Длинная одежда в старину употреблялась только почетными гражданами, одежда простых славян была короткой, до колен: полушубки, полукафтанья и несуровое исподнее платье. Нарядные шапки всегда были высокие. Покрой так называемой «русской рубахи» не употреблялся южными славянами. Русские древние сарафаны, кокошники, кички, повязки неизвестны и теперь на юге. Там женщины обертывают голову холстом в виде тюрбана, а летом ходят в одном белье, надевая только поверх него паневу. Неизвестно, когда южные славяне стали брить бороду и голову, оставляя только чуб, но северные никогда не трогали волос ни на голове, ни на бороде, считая последнюю украшением мужа.

Наконец, даже сами жилища славян северных и южных значительно разнились между собой. В общем смысле жилище одной семьи называлось двором. Дом и все хозяйственные строения и в городах и в селениях на севере носили название избы, на юге – хаты. Курная изба – это необходимая принадлежность севера, но нет никакого сомнения, что более зажиточные люди жили в городе в светлых и чистых покоях.

Занятием северных славян главным образом были звериный и рыбный промысел, пчеловодство и затем уже земледелие. Южные славяне преимущественно занимались скотоводством, земледелием, пчеловодством, а звериной и рыбной ловлей не пренебрегали только в зимнее время.

Таково было «славянское море» в то время, когда начинается наш рассказ. Да простит нам читатель это отступление, но мы надеемся, что, прочтя эти строки, он будет иметь понятие о быте предков.

5. КУДЕСНИК

«Скажи мне кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною».

А.С.Пушкин

Красив лицом и статен фигурой единственный сын Володислава, молодой Вадим, – красивее его, пожалуй, и во всем Приильменье нет. Только не такого сына хотелось иметь Володиславу. Нельзя сказать, чтобы Вадим трусом был, нет, этого не было, а только он характером какой–то странный выдался. Хитры, ох, хитры были наши предки, но вместе с тем и прямодушны. Хитры в охотничьих уловках, в гоньбе за зверями, в борьбе с врагом, зато в отношениях друг с другом, между собою, прямодушнее их людей не было.

А старейшинский сын совсем каким–то выродком казался.

С малых лет в нем вероломство замечалось. Обмануть хотя бы первого друга, насмеяться над ним, зло ему безо всякой причины сделать, на все это Вадим, как никто, способен был.

И вечно он в каком–то беспокойстве находился.

Чего–то постоянно боялся старейшинский сын, чего–то искал все и не находил.

Так и теперь. Веселится молодежь, смеется, поет, хороводы водит, а Вадим грустный и задумчивый сидит поодаль и, не обращая ни на что внимания, смотрит, словно бесцельно, вдаль.

Сильно побаивался Вадим ночи, которая должна была последовать за этим днем. Многого для себя ждал он от нее. Задумал он узнать свое будущее и в эту ночь тихонько ото всех своих домашних решился отправиться в чащу дремучего приильменского леса к выходцу из стран болгарских Малу, которого все в Приильменье считали ведуном будущего – кудесником.

Путь предстоял далекий и трудный. Нужно было обскакать на коне по едва заметным лесным тропинкам чуть не пол–Ильменя, чтобы добраться до той чащобы, где жил старый Мал.

Да еще и это не все. Старый кудесник не ко всякому выходил на зов. К нему ездили многие – и из приильменских родов, и из Новгорода, но чаще всего возвращались ни с чем. Мал не откликался на зов, а те, кто пробовал искать его, только блуждали напрасно по лесу, и были случаи, что даже пропадали там, не находя дороги.

К этому–то Малу и собрался старейшинский сын Вадим.

Едва только стемнело, он потихоньку вывел за околицу оседланного коня и, даже не простившись с матерью Богумилой, не замеченный никем, помчался в свой далекий и опасный путь.

Скоро после коротких сумерек над землей славянской спустилась тьма. Все на Ильмене заснуло. Вадима пугала мертвая тишина. Он затрясся всем телом, когда дорога пошла, наконец, по лесу. Привычный конь, однако, осторожно пробирался по узкой, едва заметной тропинке, храпя и прядая ушами. Вадим бросил на шею коня поводья и отдался инстинкту чуткого животного, заботясь только о том, чтобы не удариться головой о густо переплетшиеся ветви гигантских деревьев.

Лес становился все гуще, все мрачнее.

Чем дальше в лесную чащу пробирался конь, тем сильнее сплетались ветви деревьев, и лес высокой стеной вставал перед всадником.

«Что это, никак я сбился с дороги? – подумал Вадим. – Не может быть. Слишком хорошо мне указывали путь к старому Малу. Именно здесь должна стоять его избушка».

Блеснувшая на небе зарница на мгновение осветила мрачную прогалину, на которой остановился Вадим. Высокие столетние сосны задирали свои зеленые макушки. Старейшинский сын ясно различил три из них, одиноко стоящие среди прогалины.

– Здесь, здесь, вот и сосны, о которых мне говорили, – радостно прошептал он и быстро соскочил с коня.

Привязав скакуна к толстому суку ближайшего дерева, Вадим вышел на середину прогалины и, приложив ко рту руку воронкой, закричал, что только было силы:

– Мал! Старый Мал! Мал, проснись и выйди ко мне, я стою здесь, у трех сосен, и жду тебя; ты мне нужен, Мал, ты знаешь волю богов, я пришел к тебе узнать ее. Ты должен мне поведать ее! Выйди, Мал! Явись, старый Мал!

Но никто не ответил Вадиму на его призыв. Только могучее эхо разнесло громкий крик, вторя ему во всех уголках дремучего леса.

– Мал, приди! – повторил еще громче Вадим.

Он уже начинал терять терпение. Ему стало казаться, что его обманули, сообщив, что здесь, в этой лесной чащобе, живет славный кудесник Мал – выходец из стран болгарских. Все прибрежные земли Ильменя были полны славою этого кудесника. Мало кто его видел, но те, кому повезло, уходили с полной уверенностью, что Мал – любимец богов и по силе своих прорицаний не уступит, пожалуй, и самому перунскому жрецу Велемиру.

«Только Мал мне и может помочь», – решил однажды Вадим и, разузнав дорогу к хижине болгарского кудесника, при первом же удобном случае помчался туда.

Долго он призывал к себе Мала, но лес по–прежнему оставался безмолвным. Даже разбуженные громкими криками Вадима птицы, попривыкнув к ним, замолкли и перестали летать в ночной тьме.

Вадим, не слыша никакого ответа на свои призывы, пришел в отчаянье. Больше всего его смущало то, что придуманный им верный план мести и уничтожения врага не удавался – Мал не хотел выйти из своей берлоги.

Начинало уже светать. Сквозь чащу деревьев видно было, как заалело небо, послышалось щебетанье ранних птичек, подул холодный легкий ветерок, этот первый вестник наступающего дня.

Вадим, постояв в раздумье, решил было уже отправиться восвояси.

– Мал! Выйди! – еще раз крикнул он.

Но вдруг, заметив зашевелившиеся ветви деревьев, Вадим задрожал всем своим телом.

Росший по окраинам лесной прогалины кустарник несколько раздвинулся и пропустил какое–то существо, мало походившее на человека.

Оно было согнуто в три погибели и, благодаря палке, на которую опиралось, казалось каким–то трехногим диковинным зверем. Длинная грива седых волос спускалась по плечам и спине почти до самой земли. Лица под высокой, с острым верхом шапкой и волосами не было видно. Только одни глаза светились почти юношеским блеском.

Это и был Мал – кудесник болгарский.

Вадим перепугался. Появление этого страшного существа, которого он незадолго перед тем так страстно желал видеть, наполняло теперь его душу ужасом. Он весь дрожал, как в лихорадке, а страшный Мал подходил все ближе и ближе.

– Добро пожаловать, княжич! – прохрипел кудесник. – Заждался ты меня, да ничего это, другие и еще дольше ждут старого Мала. Только для тебя одного вышел я так скоро. Знаю я, как рвется на части твое сердце молодое, знаю, чего ты ждешь от меня, все знаю. Не утаишь ты от меня ни одной думушки своей сокровенной. Что же стоишь? Чего дрожишь, как лист древесный осенью? На смерть идти не боишься, а тут тебя человек обыкновенный пугает. Эх, эх! Не такие молодцы на родине моей в славном Ателе–городе. Так–то! – Мал в упор посмотрел на смущенного и перепуганного Вадима и громко захохотал.

– Кто ты, страшный старик, скажи? – вскричал юноша.

– Кто я? А зачем это тебе знать, гордый старейшинский сын? Сам ты должен был знать это, прежде чем ступить на эту прогалину и вызвать меня. Да, впрочем, скажу я тебе. Далеко–далеко отсюда, на большой реке у моря Хвалынского, стоит славный Атель, чтобы попасть в него, через много племен пройти нужно. Болгары, узы, печенеги путь смельчаку преграждать будут и, если только не родился под звездой счастливой, забелеют его кости в степях печенежских. Оттуда и я родом. Ханам казарским я верным слугою был и в их земле постиг премудрость кудесническую. Все постиг я, и дорого мне стало это. Видишь, теперь я какой? А ведь когда–то и мой стан был так же прям, как и твой, и мое сердце билось любовью к красным девицам. Ох, давно, давно это было. Согнулся стан мой, крепости нет в руках моих, ноги не держат, без помощи ходить не могу. Умер я телом, в прах, в тлю превратился. Зато духом живу. Умерло тело, проснулся дух. Все я постиг на белом свете, все знаю; и ход светил там, на небе, мне известен, и тайна жизни и смерти, и будущего. Умею и думы читать чужие, и знаю, чье сердце чем бьется. Знаю, зачем ты пришел ко мне. Хочешь, скажу, не дожидаясь, что ждет тебя в грядущем?

Вадим в волнении слушал отрывистую речь кудесника. Оторопь охватила его. Ему казалось, что какая–то невидимая сила заставляет его слушать Мала, приковывает к месту.

– Хочешь, хочешь? – приставал тот, пристально смотря своими маленькими сверкающими глазами на юношу.

– Скажи, – тихо проговорил тот, не будучи в силах оторвать своего взгляда от страшного старика.

Мал залился тихим смехом, от которого задрожало все его старое тело.

– Так пойдем же, пойдем ко мне, – схватил он за руку юношу, – пойдем. Но прежде чем нож тебе заговорить, будущее я тебе покажу. Узнай, что ждет тебя в тумане грядущего. Узнай и помни, того, что увидишь, не избежать тебе. Рано или поздно исполнится оно над тобою.

Он потащил Вадима через кустарник.

Густые заросли отделяли эту прогалину, на которой происходил их разговор, от другой, небольшой. На ней, под низко нависшими ветвями елей и сосен, стояла жалкая лачуга Мала. Ни дверей, ни окон не было. Низкое и узкое отверстие вело внутрь. Даже Мал должен был согнуться, чтобы пройти через него, а высокому Вадиму пришлось пробираться внутрь ползком.

Удушливый запах гари и каких–то трав стоял в лачуге. Вадим чуть не задохнулся, попав в нее. Мал заметил это.

– Не прогневайся, сын старейшинский, – сказал он, – убоги мои палаты, но ты сам, незванный, пришел в них.

Он раздул едва тлевший посреди лачуги уголек.

Вспыхнул костер, и тут только Вадим мог разглядеть внутренность странного жилища. Со всех сторон глядели на него, разинув беззубые челюсти, человеческие черепа.

В одном углу бился черный, как смоль, слепой ворон.

Пол лачуги кишел ужами, ящерицами. Вадим едва смог подавить в себе чувство гадливости, но, взглянув на Мала, он вдруг удивился.

Перед ним был вовсе не дряхлый, сгорбленный старик. Стан кудесника выпрямился, клюка валялась далеко от него. Он казался сразу помолодевшим на много–много лет.

– Ты хотел знать свое грядущее, я покажу тебе его, не страшись только, – громко проговорил он.

6. ЗАВЕСА ГРЯДУЩЕГО

«Грядущего годы таятся во мгле…»

А.С.Пушкин

У Вадима вдруг закружилась голова от внезапно распространившегося по лачуге одуряющего запаха какой–то едкой травы. Огонь в костре разом вспыхнул. Повалил из него густой дым, который сперва тянулся по потолку, а потом, не находя себе выхода, наполнил всю лачугу. Наконец, дым спустился так, что окутал собой совершенно фигуру болгарского кудесника. Теперь Вадим перестал совсем различать окружающее. Слепой ворон отчаянно захлопал крыльями, мечась из угла в угол.

Юноше показалось, что земляной пол лачужки уходит у него из–под ног и сам он проваливается в какую–то бездну. Он широко взмахнул руками, как бы ища точку опоры, и почувствовал, что схватился за чью–то горячую руку.

– Смотри, – раздался у него над самым ухом голос старого кудесника.

Точно какая–то завеса упала разом, и перед Вадимом открылась страшная картина.

Обширное поле, все сплошь устланное трупами.

Куда ни взглядывал юноша, всюду была кровь и кровь.

Видны были похожие по костюму на славян ильменские ратники. Кто обезглавлен, у кого из широких ран на груди бьет горячая кровь, некоторые только ранены; одни вздрагивают еще в предсмертной агонии, другие корчатся в страшных муках, а над полем так и реют, так и реют хищные птицы.

Вдали видно зарево разгорающегося пожара.

Что это? Местность, как будто, Вадиму очень знакомая, много–много раз виденная.

Юноша напряженно стал вглядываться в открывавшуюся перед ним картину, стараясь припомнить, где он видел ее.

Нет, такою, разоренною, опустошенною, он эту местность никогда не видел, а напротив, видел цветущею, веселою.

Вадим узнал, наконец, и это покрытое трупами поле, и эти останки погорелого селенья.

Это – его родные места! Вот и бесконечная гладь Ильменя чернеет сквозь просвет просеки.

Но кто же пришел на нее войной, кто выжег цветущее селение Володислава, кто усеял это поле трупами?

– Старик, старик, покажи мне виновника этого, – судорожно сжимая руку Мала, прошептал Вадим.

– Погоди, сейчас увидишь, – отвечал кудесник, – смотри внимательно, он немедленно явится пред твоими очами!

Густой клуб дыма застлал и поле, покрытое трупами, и останки сгоревшего селенья.

Когда дым несколько рассеялся, Вадиму представилось новое видение.

То же поле, но только с другой стороны. Зарева пожара не видно, только тела убитых навалены грудою. В этом месте, очевидно, происходила самая жаркая сеча. Видит Вадим, что здесь не все еще умерли, есть и живые, и вот один, лежавший дотоле неподвижно, человек с широкой зияющей раной на груди, приподнялся и мутным взором обвел вокруг все поля, как бы умоляя о пощаде.

Вадим вгляделся в него и вдруг задрожал.

В этом несчастном, оставленном на поле битвы, он узнал самого себя! Неужели такая участь ждет его? Неужели он именно так погибнет, не успев отомстить врагам?

Еще пристальнее, еще напряженнее стал вглядываться юноша в эту рисовавшуюся в дыму картину, и вдруг его внимание было привлечено как бы отдаленным лязгом оружия, доносившимся до его слуха. Он видел, как беспомощный двойник его тоже повернул свою окровавленную голову в том направлении, откуда доносился звон.

По полю шли несколько закованных с ног до головы в железо людей.

Такое вооружение Вадим видел и раньше, поэтому легко узнал в этих людях грозных норманнов. Один из них, шедший впереди, высокий, рослый и богато вооруженный, судя по тому почтению, с которым относились к нему остальные, – главный начальник, повернулся, и Вадим узнал в нем своего заклятого врага, Избора.

– Вот виновник всего, всего и твоей гибели, – раздался прямо над ухом его шепот Мала.

– Так никуда же не уйдет он от меня! – громко воскликнул обезумевший юноша и, вырвавшись из рук кудесника, кинулся вперед, на своего воображаемого врага.

Дым разом охватил его. У юноши подкосились ноги, и он без чувств рухнул на пол лачуги.

Очнулся Вадим уже на свежем воздухе. Утро совсем наступило. Солнце ярко сияло на небе, кидая с небесной выси свои золотые лучи на лесную прогалину.

Легкий ветерок с приятным шелестом пробегал по деревьям, разнося повсюду утреннюю прохладу.

Юноша с усилием поднял голову – она была тяжела и нестерпимо болела, как после сильного угара, в висках жгло, в глазах ходили зеленые круги, все тело было как будто свинцом налито.

– Что со мной? Где я? – прошептал Вадим и огляделся вокруг.

Невдалеке от него стоял, опершись о клюку, кудесник Мал.

– О! – простонал старейшинский сын. – Зачем, зачем ты, кудесник, показал мне все это? К чему лишние муки, лишние страдания?

– Ты сам пожелал, сам и вини себя, – коротко ответил Мал, – я не мог ничего изменить.

– Неужели же я кончу так, как видел это в дыму?

– Такова воля богов!

– Нет, нет, не хочу. Я не за тем к тебе пришел, чтобы смущать себя разными твоими колдовствами, слышишь, не затем. Ты должен был заговорить мне нож на моего врага! Исполнил ли ты это?

– Увы, нет.

– Как, старик! – вскричал в неистовстве Вадим. – Презренный обманщик. Как ты смел ослушаться меня?

– Я повинуюсь только высшей силе, человеческая же для меня ничто, – совершенно спокойно сказал Мал, – ты мне приказывать не можешь!

– Так я заставлю тебя, иначе ты не доживешь до того времени, когда тень этой сосны прямо падет на землю.

– Попробуй!

Вадим, забыв себя от бешенства, кинулся было на старика, но вдруг точно какая–то неведомая сила оттолкнула его назад. Мал стоял спокойный и недвижимый, только взгляд его живых проницательных глаз был устремлен на старейшинского сына. В этом взгляде было что–то, что заставило Вадима опомниться и в бессилии опустить руки.

Так прошло какое–то время.

– Что же ты, гордый старейшинский сын, не заставляешь старого Мала выполнять твои приказания? – заговорил, наконец, кудесник. – Чего ты испугался? Начинай. Видишь, здесь никого нет, кроме нас двоих. Ты можешь быть уверен, что за смерть старого Мала отомстить будет некому.

– Прости! – чуть не с рыданиями вымолвил Вадим.

– Теперь ты чувствуешь, что не все в воле человека и не везде поможет сила. Знай же, есть и нечто другое, более могущественное, чем сила богатырей. Это таинственная сила, немногие владеют ею, и я в числе этих немногих.

– Отец, отец, молю тебя, исполни, что прошу, – упал Вадим на колена перед Малом, – заговори мне нож, я увидел свое будущее и уверен, что если я уничтожу врага, то не погибну так, как видел это там.

Мал отрицательно покачал головой.

– Я уже сказал тебе, юноша, что есть иная, таинственная сила, против которой не человеку бороться. Избранники ее всегда останутся целы и невредимы. Ничего не может повредить им. Твой враг принадлежит к их числу. Напрасно я пытался исполнить твою просьбу – нет, мои чары бессильны. Я не могу заговорить твой нож на Избора, его бережет сама судьба!

– Так нет же! – вскочил на ноги Вадим. – Я и без заговоров сумею обойтись! Напрасно я послушался лживых советов и обратился к тебе, жалкий старик, ничему из твоих волхвований не верю я, слышишь, не верю, и ты, может быть, скоро услышишь, что твой избранник судьбы будет лежать бездыханным у моих ног.

Он быстро вскочил на отдохнувшего коня и, кинув злобный взгляд на Мала, стрелой умчался с лесной прогалины.

Старый кудесник, глядя ему вслед, качал головой.

7. НА ВАРЯЖКЕ

Лихой конь быстро вынес Вадима из чащи и, чувствуя, что его всадник бросил повод, помчался вперед по едва заметной тропинке.

Вадим совсем не замечал, куда несет его конь. В сердце его кипели злоба, отчаяние, ужас за будущее.

То, что он видел в избушке чаровника Мала, казалось ему невероятным. Ему в первую минуту пришла мысль, что все это ужасный, тяжелый сон, но и эта мысль нисколько не успокоила юношу: совсем независимо от самого себя, от своего сознания, Вадим в глубине души все–таки верил этому сну.

А лихой конь мчался во весь опор. Среди деревьев показался просвет. Еще несколько мгновений, и чаща осталась позади. Тут только Вадим пришел в себя.

Юноша огляделся вокруг. Позади шумел и покачивал своими зелеными макушками дремучий лес, а впереди, совсем близко расстилалась гладь великого озера славянского – Ильменя.

Почувствовав свободу, конь понес старейшинского сына в сторону, совсем противоположную той, с которой въехал в лес Вадим, отыскивая логовище болгарского кудесника.

Ильмень был довольно спокоен. Изредка всплескивались на его все–таки покрытой рябью поверхности зеленые гребешки, но он показался Вадиму таким необъятно великим, что юноша невольно пришел в отчаяние.

Действительно, положение его стало тяжелым. Нечего было и думать вернуться обратно в лес, потеряна была тропа, да и сторона эта была совсем незнакома старейшинскому сыну.

Он рисковал заблудиться, если бы решил отыскивать дорогу обратно через лес. Ехать вдоль озера со стороны Новгорода было неудобно – мешали деревья, подступавшие к самой воде. Оставалось одно: объезжать Ильмень с противоположной стороны, то есть воспользоваться путем долгим, но достаточно легким.

А между тем, Вадим чувствовал, что силы его были на исходе. Голова страшно кружилась, в висках стучало, он едва держался на ногах.

«Что же, погибать, что ли?» – промелькнула страшная мысль, и Вадим почувствовал, что его всего обдало холодом.

Мысли путались в голове юноши, как будто какой–то туман окутывал его. Вдруг что–то как будто ударило его в темя; Вадим почувствовал, что ему не хватает дыхания, покачнулся и тяжело рухнул с коня на расстилавшийся у его ног зеленый ковер травы.

Солнце ярко светило с безоблачного неба.

Когда Вадим несколько пришел в себя, он смутно расслышал совсем близко шум голосов. Много людей говорило разом. Слышались смех, брань, бряцанье железа, лай псов. Порой среди хаоса звуков вдруг прорывалась звонкая веселая песня.

«Где я? Что со мной?» – подумал Вадим и попробовал открыть глаза. Но веки его были необыкновенно тяжелы, а во всем теле чувствовалась гнетущая вялость.

– Лежи, лежи уж, – послышался над ним грубый мужской голос, – отлежишься, сам встанешь.

– Да не голоден ли он? – раздался другой голос.

– А, вот, встанет, тогда и накормим.

Вадим сделал над собой усилие и открыл глаза:

– Пить, – простонал он чуть слышно.

Несколько рук тотчас потянулось к нему с ковшами, полными холодной чистой воды.

– Где я? – прошептал Вадим, утолив жажду и приподнимаясь на локтях.

С удивлением огляделся он вокруг. Впереди, как и перед тем, когда он потерял сознание, расстилалась неоглядная ширь Ильменя. Только вокруг него теперь суетились и копошились люди. Все они были молоды, крепки, сильны. Одежды их были в лохмотьях, лица загорелые, зато каждый имел оружие, какое и в Новгороде являлось редкостью: тяжелые секиры, мечи, луки с полными стрел колчанами виднелись у всех. Очевидно, это оружие не новгородское, а выменянное у заезжих норманнов.

Вадим заметил, что находится на отлогом берегу неширокой, но быстрой речки. На песке разложены были рыболовные снасти, у шалашей дымились костры, на которых что–то варилось в огромных, самодельной работы посудинах.

«Да где же это я? Неужели на Варяжке?» – уже про себя подумал Вадим и тут же убедился, что он находится именно среди тех, кого глубоко ненавидел и презирал, – среди славянских варягов.

Он вспомнил, что упал с коня где–то там, у дубравы, и понял, что истома, волнение, усталость, перенесенный в избушке Мала ужас, так повлияли на него, что он вторично за это утро потерял сознание.

Теперь страх снова овладел Вадимом. Он действительно находился на Варяжке. Юноше было известно, что здесь очень и очень недолюбливали его род.

– А мы думали, было, что ты и не отдышишься, – громко смеясь неизвестно чему, проговорил рослый варяг, принимая из рук Вадима ковш. – Пласт–пластом лежал ты.

Говоривший указал в ту сторону, где чернел дремучий лес, в глубине которого жил болгарский кудесник.

– Ты как попал–то туда? Не из здешних ведь сам! Почитай, к нашему Малу колдовать ездил? – посыпались со всех сторон вопросы.

– Нет, так просто, в лесу заблудился, – неизвестно для чего скрыл истинную причину своего появления здесь Вадим.

– А то много новгородских к Малу ездят! А ты также из Нова–города?

– Нет! Не новгородский я!

– Так из какого же рода?

Эти расспросы были Вадиму очень неприятны, но на этот раз он не счел нужным скрывать и ответил прямо:

– Из Володиславова!

И тотчас же раскаялся в своей откровенности.

Лишь только он назвал свой род, как среди окружавших его молодцов послышались далеко не дружелюбные выкрики.

– Из Володиславова? – покачал головой говоривший с Вадимом варяг. – Не любят нас в этом роду! Сильно не любят! Что только мы им такое сделали? Своих не трогаем, а так бы нас, кажется, со света и сжили ваши.

– Не знаю я. Я ничего, – пролепетал не на шутку перепугавшийся Вадим, – мне вы не мешаете.

– А уж кабы мы знали, что он из Володиславовых, так и подбирать бы не стали, – довольно громко сказали двое молодцов, в которых Вадим по этому признал принесших его на Варяжку рыболовов.

– Мы вот здесь живем мирно, – продолжал первый варяг, – ловим рыбу, зверя бьем, а что мы ушли из родов ваших, так до этого никому дела нет. Мы все сами по себе. Здесь поживем, соберется ватага, и уйдем мы за Нево, к северным людям, вот у вас и спокойно будет.

– Добрые люди, окажите мне милость, – перебил говорившего Вадим, – не держите меня здесь, перевезите через Ильмень к родичам!

– Нет, и не проси об этом! – послышались голоса. – Вон какие тучи над Ильменем собираются, гроза будет.

Вадим в изнеможении снова опустился на землю.

Он ушел тайком и предчувствовал, какой переполох может произвести в доме отца его исчезновение.

Старейшинский сын в эту минуту забыл и о мрачном предсказании Мала, и о собственной слабости.

– Как, неужели же никого не найдется среди вас, кто бы перевез меня? – с отчаянием в голосе воскликнул он, оглядывая мрачные лица варягов, окружавших его плотной стеной.

– Если угодно, княжич, так я могу услужить тебе, – раздался вдруг звучный голос.

Говоривший был статный юноша. Все отличительные черты славянского племени ясно в нем выразились. Густые русые волосы рассыпались по богатырским плечам. Смуглое от загара лицо с голубыми, как летнее небо, глазами, смотревшими кротко, добродушно, но вместе с тем несколько хитро, обрамляла небольшая, также русая бородка с мягкими, как шелк волосами.

Он был очень молод, но физическая мощь так и сказывалась во всей его крупной, богатырской фигуре. Мускулы на его руках так и вздувались при каждом напряжении, а через весь лоб проходила синяя жила, ясно видная даже под загаром.

Одет он был неряшливо: прямо на рубаху накинута шкура козы, ноги обернуты также в кожу. Очевидно, этому юноше, как большинству наших предков, некогда было заботиться о своей внешности. Главной красотой его были здоровье, мощь, легкость, а до всего остального ему не было вовсе никакого дела. Казалось даже, что и мылся–то он еще всего один раз в жизни.

– Избор! – воскликнул чуть не с ужасом Вадим.

– Да, я, княжич, неужели ты боишься мне довериться?

– Нет, нет, я готов идти с тобой! – теперь уже с радостью воскликнул Вадим. – Пойдем. Я вполне готов идти.

– Но ведь это сын Володислава! – угрожающим тоном произнес один из варягов. – Оставь его, Избор, не стоит он того, чтобы ты ради него не щадил своей жизни. Гляди, какие тучи на небе.

– Ничего, я знаю Ильмень! – возразил ему Избор. – Я не боюсь грозы!

Он сам спешил на тот берег Ильменя, в надежде повидать свою возлюбленную.

Никакое мрачное предчувствие не шевельнулось в его душе.

Он знал, что Вадим не особенно расположен к нему, но все–таки был далек от мысли, что оказывает услугу своего заклятому врагу.

8. В ОБЪЯТИЯХ СМЕРТИ

Необъятной водной пустыней раскинулся среди своих низких берегов старый Ильмень. С средины его зоркий глаз еще кое–как заметит далеко–далеко на горизонте тоненькую черточку – берег, но с одного края на другой ничего не видно. Плещут только мутные валы с зеленоватыми гребешками, и постоянно плещут – бурливее Ильменя и озера, пожалуй, нет.

Так, по крайней мере, думали в то время.

Действительно, морем казался местным славянам их старый Ильмень – он ведь и тогда был таким же старым, как и сама земля. Залег он в низкие свои берега, среди лесов дремучих, залег и бурлит день и ночь, пока суровый мороз не наложит на него свои ледяные оковы. И тогда он, особенно ближе к весне, нет–нет, да и разбушуется. Недаром не одни только реки да речонки в него свои воды несут, есть и подземные ключи, что славное озеро славянское питают. Напоят они его своей водой досыта, почует старик свою силу, встрепенется, взломает лед; но хитер и силен мороз, не дает до весны разгуляться ему, снова сокрушит его порыв могучий и уложит силу молодецкую под покров ледяной.

А как подойдет весна–красна – ну, тут уже никому не справиться с Ильменем–молодцом. Разбушуется он, разбурлится, переломает лед рыхлый и снова, как феникс из пепла, встанет грозный, величавый, могучий.

Страшен Ильмень в бурю.

Нет почти у него высоких берегов. Нечему защитить его от порыва ветра. Весь он, как на ладони. Ветру – гуляй не хочу.

И ветер гуляет.

Налетит – разом зеленоватыми гребешками вся поверхность Ильменя покроется, валы, один другого выше, так и вздымаются и брызжут пеной, со дна же песок, трава так и поднимаются, потому что не глубок Ильмень и волны легко песок на поверхность выносят.

Горе неопытному пловцу, что в бурю рискнет на озеро выйти. Не миновать ему гибели. Где же слабому человеку с разъяренной стихией справиться! Закрутят его валы грозные, опрокинут утлое суденышко, захлещут его водой – нет спасения.

Вот и теперь нависли над Ильменем тучи черные, грозовые, низко совсем плывут они по поднебесью.

День они затуманили, солнце скрыли. Однако все кругом тихо, зловеще тихо. Даже Ильмень сам затаился, как будто готовится к нападению грозного, могучего врага, с которым вот–вот в бой вступить придется. Только все больше и больше зеленоватых гребешков на его поверхности взбивается.

Зеленеет старик от злости, что ли?

Но что это за едва заметная точка среди озера чернеется?

Ведь она как будто даже движется? Уж не челнок ли какой спешит к берегу до бури добраться?

Так и есть – челнок. Двое смельчаков на нем. Это Вадим и варяг Избор.

Их челнок, на котором они осмелились выйти в озеро, был самой первобытной конструкции – просто выдолбленный и обожженный потом ствол гигантского дуба. Однако это неуклюжее судно все–таки легко скользило по поверхности все еще зловеще–спокойного Ильменя. Оба пловца с тревогой посматривали на покрывавшееся тучами небо.

– Не уйти до бури, – произнес, наконец, один из них, сидевший на корме челнока. – Сейчас поднимется ветер.

– Почем знать, Вадим, – отозвался другой, – теперь и до берега недалеко, как–нибудь да доберемся.

– Нет, Избор, смотри.

Как раз в эту минуту налетел шквал. Ильмень как будто только этого и ждал. Сразу загуляли по нему валы, догоняя друг друга. Сильный порыв ветра рассеял было тучи, но потом они снова сомкнулись – и стало над озером еще мрачнее и темнее.

– Держись! – крикнул опять Вадим.

Новый шквал, за ним другой, третий. И вдруг со всей своей страшной силой заревела буря.

Один другого выше вздымаются валы. Челнок то с быстротой молнии взлетает на самый гребень их, то опять опускается в водную бездну. Нечего и думать о сопротивлении разбушевавшейся водной стихии, у погибающих и не мелькала даже мысль о спасении, они только старались отдалить страшную минуту, нисколько не сомневаясь, что сама по себе она близка и неизбежна.

Несмотря на весь ужас положения, злобно по–прежнему глядит на Избора старейшинский сын. Его черные глаза так и мечут молнии.

Он как будто позабыл о грозившей опасности и только и думает, что о своем враге. Вспоминается ему предсказание Мала.

– Князь Вадим, – прервало размышления молодого человека радостное восклицание Избора, – гляди, берег близко!

– Где? – быстро поднялся с сиденья на корме Вадим. Действительно, совсем близко от них, за валунами, виднелся окутанный туманом берег. Слышен были даже шум деревьев в дубраве.

– Слава Перуну! – воскликнул снова Избор и вдруг громко, тревожно закричал: – Держи челнок!

Не успел Вадим осознать всей грозившей им опасности, как громадный вал, что легкое перышко, поднял челнок сбоку, ударил в его борт, и вслед за тем среди рева бури раздались два отчаянных крика.

Опрокинутый челнок понесся к берегу.

Он был пуст.

9. СТАРЫЙ НОРМАНН

На берегу Ильменя, недалеко от того места, где из него вытекает Волхов, на много–много верст кругом раскинулась заповеданная жрецами роща.

Вековые могучие дубы, прямые, как стрелы, сосны, раскидистые ели разрослись в ней на свободе. Рука человека не касалась их, а своих ли постоянных обитателей – легкой векши, хитрой лисицы, неуклюжего медведя – страшиться дремучему бору?

А человек, это самое слабое и вместе с тем самое могущественное из созданий, сюда, в эту глушь, зайти не решится.

Свято хранят свои тайны служители Перуна, не допустят они сюда, в эту рощу, грозному богу посвященную, ни князя родового, ни воина славного, ни человека простого.

Нет никому доступа в заповеданную ими рощу – кто бы ни был он, лютая смерть ждет ослушника. Грозен Перун, требует крови он человеческой, и горе тому роду или племени, которое призыва жрецов не послушает и намеченную жертву не выдаст.

Вот у самого истока Волхова, на холме высоком стоит идол грозного бога. Из дерева истукан сделан, и сделан–то как! Грубо, неуклюже, и подобия человеческого не узнать в нем, а чтят его все славяне приильменские, и свято чтят – высшим из богов его считают, и за всякое свое прегрешение кары тяжкой от него ждут.

Когда появился этот истукан на холме, никто не помнит.

А служители Перуна молчат, ни одним словом не обмолвятся, только для жертвоприношений время от времени созывают они народ славянский и пред истуканом приносят свои кровавые жертвы.

Но Перун велик и ужасен только для славян.

Только они одни почитают своего грозного бога, страшатся проникнуть в заповеданную рощу, подойти без разрешения его служителей к холму, на котором высится его истукан.

В самой глуши рощи, на берегу шумящего бурного Ильменя, в чаще, куда и жрецы Перуна не заходят, поселился человек.

Лесные великаны сплелись своими могучими ветвями над его шалашом, их листва совсем закрывает убежище смельчака, кругом высокая трава по пояс, не кошенная веками, также скрывает его в те моменты, когда он выходит на вольный воздух.

Стар с виду этот одинокий обитатель заповедной рощи. Высок он ростом, широк в плечах, лицо его, посеревшее от палящего зноя и холодных ветров, покрыто глубокими шрамами, длинные седые усы как бы двумя змеями свешиваются на богатырскую грудь, а серые глаза смотрят весело и задорно.

Лишь только над Ильменем разразилась буря, старик вышел из своего шалаша. Мрачно и тихо в лесу.

Там где–то грохочут, далеко–далеко, несмолкаемые раскаты грома, разрывает покрытое черными тучами небо молниями, воет без устали ветер, а здесь же все спокойно.

Птички только приумолкли да попрятались в гущину листвы, а лесные великаны при каждом новом порыве ветра только слегка покачивают своими зелеными макушками, не пропуская вниз на землю крупных капель ливня.

В эту бурю странный обитатель заповеданной рощи чувствовал себя гораздо безопаснее, чем в самый яркий летний день. В бурю сюда не забредет никто. Там, на Перуне, жрецы заняты у своего истукана и им не до того вовсе, чтобы забираться в эту глушь, а никто другой, кроме жрецов, сюда и шагу не сделает.

Старик, продравшись сквозь чащу сросшихся кустов, выбрался на самый берег разбушевавшегося озера.

Стоит он и смотрит в покрытую пенящимися волнами водную даль. С наслаждением вдыхает полной грудью сырой воздух, прислушивается к раскатам грома, с блаженной улыбкой смотрит на прорезывающую тучи молнию, и вспоминается старику другая, более близкая, более дорогая сердцу картина.

– Войте ветры, грохочи ты без умолку, грозный Тор, старый викинг не раз лицом к лицу, грудь с грудью встречался с вами! – воскликнул он наконец. – Знаю я вас, много, много я видел вас на своем веку и не на такой жалкой лужице, а в грозном, могучем море. Сколько я раз с моими викингами ходил в набеги, – знает про тот меч норманнский и далекая Британия. Короли франков дрожат перед нами. Нет никого равного по силе и храбрости сынам светлого Одина. Сама смерть для них не страшна. Ждет их светлая Валгалла, убежище храбрых.

Старик скрестил могучие руки, поник головою на грудь и, глядя на разбушевавшееся озеро, снова заговорил сам с собой:

– Думал ли старый Рулав, что ему, храброму витязю, придется на склоне своих дней скрываться в земле этих трусливых, шума битвы не слыхавших народцев, знающих не меч, а песни? Видно, недостоин я светлой Валгаллы, видно, прогневал Одина. Но нет, я спас свою жизнь не для того, чтобы умереть здесь, в этой лесной глуши! Нет, старый Рулав услышит еще шум кровавой битвы, победный крик товарищей, много еще врагов уложит его секира, надо только выбраться из этих проклятых лесов. Но как выбраться? Одному? Да и пока доберусь я до родимых фьордов, много раз меня убить могут, остается только ждать счастливого случая.

Старый норманн погрузился в глубокую думу.

Вдруг он приподнял голову, весь выпрямился и напряженно устремил свой взор на озеро. Отчаянный человеческий крик, смешавшись с ревом бури, дико прозвучал и тотчас же замолк, заглушённый воем ветра.

Рулав отскочил назад и скрылся в чаще прибрежного кустарника.

Прошло немного времени; норманн, не покидая своего поста, продолжал следить за озером. С шумом обрушился и расхлестнулся по прибрежному песку один, другой, третий вал, рассыпался и откатил назад, оставив на отмели два человеческих тела.

«Э–э, да я, кажется, знаю этих молодчиков, – подумал Рулав, – этот высокий, черный, кажется, сын родового старейшины, Вадим, а другой, который его, как милого друга, в своих могучих объятиях держит – Избор с Варяжки. Так и есть. Как он попал сюда?»

Снова налетел вал и обдал обоих молодых людей, лежавших на отмели, своими брызгами.

«Живы они или нет? – думал Рулав. – Жаль и того, и другого, оба молодцы, особенно этот Избор. Он мне давно уже нравится, этот мальчик. Будь он в наших дружинах, давно бы уже близким лицом к хёвдингу стал, а здесь что он? Все на него смотрят с пренебрежением. Варяг он и только».

Рулав вышел из своей засады и, осторожно ступая по мокрому песку, подошел к лежавшим без движения юношам.

– Вот как схватились, – бормотал он, – Избор этого княжича держит так, что и живому не удержать. Вот молодец!

Налетевший пенистый вал заставил старого норманна несколько отступить назад.

– Что же с ними делать, – рассуждал Рулав, – опять в озеро спустить, что ли? Ведь если здесь их тела найдут, то и до моего шалаша доберутся. Мне тогда несдобровать. Ищут эти проклятые жрецы меня. Жизнь им моя понадобилась. Вот какие. Старого норманна в жертву Перуну принести хотели, да нет, не из тех я, так я в руки не дамся. Родился свободным и в Валгаллу не рабом войду!

Говоря это, Рулав не спускал глаз с юношей. Он попеременно, как бы сравнивая их, взглядывал то на одного, то на другого. На Изборе глаза его останавливались чаще, чем на Вадиме. Старика привлекали могучие формы юноши, державшего в крепких объятиях своего товарища по несчастью.

– Ну, довольно, однако, – воскликнул Рулав, – ступайте, откуда пришли, пусть вас Ильмень вынесет в другое место, где найдут вас ваши родичи, а здесь вы только мне мешаете.

Он поднял было тело Избора, но в то же мгновение опустил его на песок.

Из крепко сжатых губ юноши вырвался слабый стон, ресницы зашевелились, губы задергались нервно.

– Жив, – проговорил норманн, – он жив. Нет, не решусь я в таком положении поднять руку на слабого, беззащитного. Норманны с беззащитными не воюют. Но как же быть? Ведь они могут выдать меня? Ну, да будь, что будет. Из–за Вадима я стараться не стал бы. Знаю я их, этих старейшинских сыновей. Если бы он один был, не задумался бы я его назад в озеро спустить, Избора жалко. Ради него только и оттащу их, а там пусть что угодно с ними случится.

Рулав, напрягая все силы, отволок по отмели тела обоих юношей и положил их на такое место, куда не достигал прибой.

Потом он, еще раз взглянув на Избора, поспешно скрылся в гуще кустарника.

10. МИЛОСТЬ НЕВЕДОМОГО БОГА

«Просите и дастся вам».

Св. Евангелие

Разразившаяся внезапно буря так же внезапно и стихла.

Ветер перестал завывать, рваные тучи быстро уплыли вдаль, выглянуло солнышко и залило ярким, веселым светом и успокоившееся озеро, и прибрежный кустарник заповеданной рощи.

Роща в мгновенье оживилась и наполнилась массою звуков. Затрещали в воздухе стрекозы, защебетали выпорхнувшие из густой листвы птички, дятел принялся за свою бесконечную работу, словом, все как будто воскресло, ожило; только два тела, оттащенные Рулавом в кучу кустарников, по–прежнему были неподвижны.

Уж не ошибся ли старый норманн, заметив признаки жизни в Изборе? Может быть, огляделись его старые очи? Не ослышался ли он, приняв слабое завывание ветра за стон, вырвавшийся из груди юноши?

Нет, не ошибся он. Ни очи, ни слух не изменили еще старику.

Всем телом вздрогнул вдруг Избор и открыл глаза. Первые мгновенья юноша не мог даже сообразить: где он находится? жив ли он или на другой замогильный мир смотрят его очи? Как странно кружится у него голова: какая тяжесть чувствуется во всем теле.

Нет, он жив, кругом все знакомые места – вот плещет Ильмень в своих низких берегах, вот и чайки носятся над его успокоившейся поверхностью.

Жив, слава Перуну!

Взор Избора остановился на безжизненном теле его товарища. Новая забота! Старейшинский сын доверился ему, не побоялся вместе с ним пуститься в челноке по бурному озеру, и вдруг теперь он мертв. Что скажет его род? Что скажет старик–отец Вадима? Никто из них не поверить, что Избор сделал все, что мог, только бы спасти Вадима от неминучей смерти. Погибая сам в волнах разбушевавшегося Ильменя, он, захлебываясь мутной, грязной водой, нырнул вслед за опускавшимся на дно Вадимом, поймал его, лишившегося уже чувств, крепко–крепко схватил и не выпустил из своих могучих объятий даже тогда, когда и сам потерял сознание.

Никто не поверит этому. Вот он – труп Вадима.

Но, может быть, он еще жив? Может быть, и он только потерял сознание и еще можно его вернуть к жизни?

Эта мысль озарила Избора, придала ему силы и заставила забыть свою собственную слабость. Он быстро вскочил на ноги, наклонился над Вадимом и, поспешно разорвав одежду на груди, приник ухом к сердцу. Прошло несколько томительных минут. Как ни чуток был Избор, как ни привык он различать каждый шорох, биения сердца все–таки не было слышно.

Он уже стал терять надежду.

Что про него подумают, что скажут про него, когда он вернется один и передаст в род Володиславов страшную весть о гибели единственного сына родового старейшины? Как будет убиваться его старуха–мать!

Да и никто не поверить, что он, спасшись сам, не мог спасти товарища, которого сам же вызвался перевезти через озеро.

Не поверят, скажут, что бросил Избор Вадима на погибель.

Он ли не старался? Ведь он вплоть до последней минуты не выпускал его. Только уже на суше разжались его руки, но поверит ли этому кто?

Неужели на всю свою жизнь оставаться опозоренным? И как он решился, зная седой, грозный Ильмень, пуститься по нему перед бурей?

Избор с тоской взглянул на распростертое тело старейшинского сына. Он уже не сомневался, что Вадим мертв и, придя к этому убеждению, в первый раз огляделся вокруг.

Где это он? Да никак он в заповеданной роще, в роще, посвященной громовержцу Перуну!

Так и есть. Как же они сюда попали? Ведь каждому, кто в эту священную рощу ступит, смерть грозит. Горе дерзкому! Служители Перуна такого поругания их святых не допустят. Ничья нога по священному лесу ступать не должна, иначе разгневается грозный бог и нашлет страшные бедствия на все племена славянские.

Потому так строго и охраняют служители Перуна священную рощу.

А что такое Перун–то, в самом деле?

Знает Избор, что у норманнов не Перун вовсе, а Один. Он куда могущественнее славянского бога. А то вот еще что рассказывали: есть народы, которые в невидимого Бога веруют. Сходил на землю Единый Сын этого Бога. Он совсем не то, что Перун, или Один, заповедал любить всех. Он наказывал и за каждое зло добром платить. А как это сделать? Нельзя этого совсем. Меня обидели, и я за это отомстить должен; на мести весь свет держится; дай только обидчикам волю, житья от них не будет, кто сильнее, тот и прав. А Тот Единый Сын невидимого бога убить себя сам дал злым людям; и когда Его эти злые убивали, свою смерть им простил.

Добрый Он, кроткий, говорят, был, никого никогда не обидел. Одним словом своим мертвых воскрешал, а славянский Перун этого сделать не может.

Разве попросить Его, чтобы вот он теперь в беде помог? Про воскресших по Его слову мертвых верные люди сказывали. Быть может, Он Избору и окажет милость свою.

Долго задумываться Избор не любил.

– Единый Сын Невидимого Бога! – воскликнул он, опустясь около Вадима на колени. – Я слышал о Тебе, Ты был добр и милостив, окажи теперь милость свою бедному варягу. Говорят, что Ты велел прощать обиды врагам своим; обещаю Тебе простить зло врагу моему заклятому, сделай только, чтобы Вадим, сын старейшины, воскрес!

В благоговейном ожидании поник молодой варяг головою. Он ждал чуда и в то же время сомневался в нем.

Вдруг он выпрямился, глаза его широко раскрылись от изумления, он глядел на Вадима и не верил себе.

Потом он жадно приник к левой стороне его груди.

Казалось ему, что Единый Сын невидимого Избору Бога совершил чудо. Молодой варяг ясно слышал, как билось сердце старейшинского сына.

11. ВЕРОЛОМСТВО

«Бойся друзей, а враги не страшны».

Поговорка

Вадим находился в глубоком обмороке.

Он долго еще приходил в себя, но теперь Избор был счастлив. Возвращение к жизни старейшинского сына снимало с него всякое подозрение. Он мог смело явиться в селение, мог прямо глядеть всем в глаза, не боясь никакого укора.

Юноша приписывал случившееся исключительно Тому Богу добра и прощения, к которому прибегнул в своем несчастии.

«Верь мне, Сын невидимого Бога, я сдержу свой обет, – думал он, с восторгом глядя в небо. – Я знаю теперь, что Ты сильнее, милостивее нашего Перуна, и если бы я был тогда, когда Тебя убивали злые люди, я бы сумел заступиться за Тебя».

Потом он занялся Вадимом и, что было силы, стал растирать его закоченевшие члены. Труды его увенчались успехом. Вадим скоро открыл глаза. Однако он был настолько слаб, что идти еще не мог.

– А ведь придется переночевать здесь, куда же тебе идти? – заметил Избор, передавая ему все подробности их почти чудесного спасения из бездны бушующего Ильменя.

Вадим слушал его рассеянно; казалось, преданность Избора его нисколько не тронула. Он даже позабыл поблагодарить его за свое спасение. Только последние слова несколько расшевелили его.

– Как, здесь оставаться? – воскликнул он.

– А то что же?

– Но ведь ты знаешь, какое это место?

– Знаю, да только жрецы Перуна пока здесь нас не найдут, а ты тем временем оправишься, и мы благополучно выберемся отсюда.

– Нет, нет, этого нельзя, никак нельзя.

– Да почему же? Ведь я же тебе говорю: мы спрячемся так, что никто нас не увидит здесь.

– Да ты знаешь ли, почему это место так строго охраняется? Знаешь ли, почему этот лес считается заповеданным?

– Нет, не знаю. А почему?

– Этот лес – жилище страшного волхва.

– Я что–то слыхал про него, – задумчиво произнес Избор, – но что именно – не помню теперь, пожалуй.

– Много–много лет тому назад, еще мой покойный дед совсем мальчиком был. Он мне о волхве и рассказывал. Поселился в этом лесу волхв, разные чудеса он делал: и зверем лесным, и птицей оборачивался; колдовал он сперва, а потом всех, кого в лесу ни находил, пожирал. В бурю на самой легкой ладье на Ильмень он спускался, и все, кого он в бурю на Ильмене заставал, его добычей делались. Много страху он на окрестные роды нагнал – все его боялись и в реку из Ильменя идти не смели. Вот и поставили наши жрецы фигуру Перуна на холме; с тех пор волхв удалился от истока реки и поселился где–то здесь, в лесу.

– Что же, он и теперь жив? – перебил Вадима Избор.

– Говорят, и теперь. Многие, особенно в бурю, видали, что иногда вот около этого места над лесом заметен дым. Сидит, верно, проклятый, и жертв своих ждет.

– Так его ты и боишься?

– Я ничего не боюсь. Страх мне неизвестен, – хвастливо сказал Вадим. – Только все–таки я здесь не останусь.

– Твое дело! Но как же мы выберемся отсюда?

– Придумай, как. Ты эти места лучше меня знаешь. Только бы поскорее уйти отсюда.

– Но ты совсем идти не можешь!

– Нет, я пойду, я ничего, – попробовал было приподняться Вадим, но тотчас же, обессилевший, опустился на траву.

Тут сказались и слабость, и перенесенное волнение.

– Вот видишь, куда же ты пойдешь? – сказал Избор. – Останемся здесь пока до вечера, а волхва своего ты не бойся. Право, его страшиться не надо, и он, и Перун бессильны, они простые деревянные истуканы и ничего больше!

– Что ты говоришь! – с ужасом воскликнул Вадим. – Ты богохульствуешь, ты перестал верить в могущество Перуна!

– Сознаться тебе, не перестал, а перестаю. Вот с тобой я убедился, что все наши боги – ничто перед тем Богом, в которого веруют некоторые народы.

– Что же это за Бог?

– Великий Бог! – с убеждение произнес Избор и рассказал Вадиму все, что ему было известно о воле Единого невидимого Бога, поведал ему и о своем обращении к Нему, и о чуде, которое, по его мнению, совершил этот Бог, воскресив Вадима.

Старейшинский сын слушал рассказ Избора о христианах, но отец его так близко стоял к жрецам Перуна и Вадиму так часто приходилось беседовать с ними, что ко всем иным верованиям он относился с большой неприязнью.

– Э, полно! – отозвался он на рассказ своего товарища. – Зачем нам искать другого бога, когда у нас есть свой, мы должны поклоняться тому, чему поклонялись наши отцы. Лучше подумай, как нам выбраться отсюда, мне во что бы то ни стало надо быть дома.

Вадим угрюмо замолчал. В мозгу его черные мысли роились. Гневом кипел он на спасшего его варяга, вспомнив предсказание Мала. Гнев этот и черные мысли породил.

Страшное дело замыслил Вадим.

Оттого–то он прямо в глаза Избору глядеть не может и свои очи от его очей отводит.

Мрачный вид Вадима обеспокоил его спутника. Он приписывал его усталости, только что перенесенному волнению, но далек был от каких бы то ни было подозрений.

Вдруг взгляд Избора упал на мокрый песок, где ясно отпечатались человеческие следы.

– Гляди–ка, князь, это что такое? Мы здесь не одни, кажется, – показал он следы Вадиму.

Тот тоже взглянул и вздрогнул всем телом.

– Мы пропали! – воскликнул он с испугом. – Никто не смеет, кроме жрецов, ступать сюда. И следы оставил не кто иной, как страшный волхв.

– Волхв? – побледнел в свою очередь и Избор. – Ты так думаешь, княже? Но откуда же взялся он? Ведь он нем сколько уже лет ничего в наших краях не слышно.

– Ничего не значит! Он живет в этом лесу, это говорил мне старый Велемир, жрец Перуна. Да и кому же здесь более быть, как не ему, этому страшному волхву. Надо бежать, бежать.

Забыв о своей слабости, Вадим вскочил на ноги.

– Веди, веди меня вон из этого проклятого леса, – закричал он Избору, тоже заметно взволнованному и испуганному, – это ты нарочно завел меня сюда, проклятый враг. Ты хочешь во что бы то ни стало погубить меня.

Избор с нескрываемым изумлением устремил взор на старейшинского сына.

– Что ты, Вадим? Зачем мне желать твоей погибели? На что мне нужна твоя жизнь? Я погибал вместе с тобой и в страшную смертную минуту не оставил тебя.

– Ты должен стать виновником моей гибели! Так нет же! Не ты меня, а я тебя сотру с лица земли. Сам виноват, не становись мне поперек дороги.

Избор не переставал удивляться. Он слушал бессвязную речь Вадима и не сразу понял ее. Он недолюбливал Вадима за гордыню, за заносчивость, но никогда его не считал неблагодарным или вероломным.

– Ты не веришь нашему Перуну, ты преступаешь его заветы, потому ты и не побоялся ступить в это страшное место! – задыхаясь от волнения, говорил Вадим. – Ты послушный раб страшного волхва, потому–то ты и не страшишься его. Ты завел меня сюда, чтобы отдать ему на растерзание. Нет, не удастся тебе это, презренный варяг. Умри прежде сам!

И прежде, чем Избор успел опомниться, его вероломный спутник выхватил из–за пазухи острый нож и как зверь кинулся к нему.

Молодой варяг инстинктивно вытянул вперед обе руки, но не успел оборониться, и Вадим с дикими, яростным воплем вонзил нож в левую сторону его груди.

Как подкошенный, рухнул Избор на траву.

Удар был рассчитан верно. Вадим, вытащив нож из раны, поднял руку, чтобы поразить еще раз своего соперника.

– Умри, умри! – говорил он. – Вот, кто теперь погубит меня?

Он уже хотел опустить руку, вооруженную ножом, как вдруг сам дико вскрикнул.

Прямо на него, озаренная яркими лучами заходящего солнца, двигалась фантастическая человеческая фигура.

Пораженному испугом вероломному убийце казалось, что две змеи выползают изо рта странной фигуры, что глаза ее блещут, как раскаленные уголья, а распростертые руки готовы принять и задушить его в своих объятьях.

– Волхв, перунский волхв! – в ужасе воскликнул Вадим и, выпустив из рук нож, кинулся бежать в лес.

12. ЖРЕЦ ПЕРУНА

Вадим долго–долго бежал без оглядки. Ему казалось, что этот странный волхв, так неожиданно появившийся перед ним в тот самый миг, когда он обагрил свои руки кровью спасшего его человека, гонится за ним по пятам.

Ветви густо разросшихся деревьев задевали Вадима, и ему чудилось, что это чьи–то цепкие руки хватают его.

Ветер шелестел листвой и в этом шелесте убийце ясно слышались роковые голоса, и лес ему казался весь наполненным ими.

Вадим бежал все дальше и дальше, ели и сосны своими ветвями кололи его лицо, но он не чувствовал боли, не замечал, что по лицу его струится из ран теплая кровь.

Наконец юноша почувствовал, что дыханье у него спирается и бежать он не в силах. Как подкошенный рухнул он на траву, ожидая, что вот–вот страшный волхв настигнет его и разорвет на клочки.

Вдруг ему послышались невдалеке человеческие голоса.

«Все, все кончено, – мелькнула мысль в голове старейшинского сына, – гибель моя неизбежна, старый кровожадный волхв настиг меня».

А голоса раздавались все ближе и ближе.

– Ясно слышен был чей–то крик здесь поблизости, – различил знакомый голос Вадим. – Крик этот был не криком дикого зверя, а пораженного насмерть человека.

– Вот и трава здесь помята. Сучья на елях поломаны.

– Значит, я не ошибся.

– Ищите, все ищите, обойдите всю рощу из края в край, – различил Вадим старческий голосок, который одновременно заставил и задрожать его, и обрадовал, – найдите ослушника велений нашего бога и приведите его к нам. Мы посмотрим, кто этот дерзкий, осмелившийся нарушить заветы Перуна. Ступайте, ищите. Я буду ждать вас на этом месте.

Прошло несколько томительных, показавшихся необыкновенно долгими Вадиму мгновений. Он еще глубже забился в траву в надежде, что люди, голоса которых он так ясно слышал, пройдут мимо, не заметив его.

По голосам Вадим узнал служителей Перуна, а в распоряжавшемся поисками старике признал верховного жреца Велемира.

Юноша знал, что его ждет, и потому появление жрецов перепугало его не менее, чем преследование страшного волхва. Как ни дружен с его семьей Велемир, как ни уважает его отца, старейшину, все–таки он не приступит заветов и жестоко, может быть, даже смертельно, накажет ослушника.

Вдруг Вадим услышал совсем близко от себя шорох. Чья–то нетвердая нога ступала по сухим, с треском подламывающимся сучьям. Вот уже кто–то остановился рядом с ним, и Вадим почувствовал, как чья–то рука коснулась его плеча.

– Кто бы ты ни был, приказываю тебе встать, – услыхал он над собою голос Велемира, – покажи лицо свое и дай увидеть того, кто осмелился нарушать волю Перуна и попрать дерзкою ногою священную рощу.

– Велемир, прости! – не своим голосом воскликнул юноша, приподнимаясь с земли.

Пред ним стоял высокий, весь седой старец. На груди его, покрытой белыми, как снег, одеждами, лежала длинная седая борода. Лицо, изборожденное множеством морщин, было грозно. Глаза метали молнии из–под нависших седых бровей.

Стар, очень стар был Велемир, верховный жрец Перуна – главного и грозного божества приильменских славян! Сколько весен он встретил, сколько зим пережил! Старики приильменских родов совсем детьми еще были, а Велемир, такой же древний, такой же грозно–важный, служил уже Перуну–громовержцу.

Когда он был молод и был ли он когда–нибудь молод – никто не знал. Ильменским славянам казалось даже, что он и явился на свет Божий старым, седым.

Про него ходили в родах чудные рассказы. Говорили, что Перун все делает по слову его, ни в чем не ослушивается грозный бог своего любимого служителя.

Захочет Велемир, и нашлет Перун на роды славянские бедствия тяжелые: голод, смерть лютую, и ничто от них, кроме просьб Велемира, народ не избавит.

Оттого и боятся и уважают верховного жреца Перуна все роды славянские.

Теперь этот грозный старец, гневный, раздраженный, стоял перед перепуганным старейшинским сыном, не смевшим поднять на него глаз. Несколько мгновений старец, казалось, не узнавал юноши.

– Вадим, сын старейшины, уважаемого всеми ильменскими родами Володислава! – воскликнул он. – Так это ты осмелился, дерзкий, вступить в это священное место?

– Выслушай, отец, умоляю тебя, – робко вымолвил Вадим, – я скажу тебе всю правду.

– Нечего мне слушать. Я сейчас созову всех верных Перуну, и мы поступим с тобой, как приказывает закон. Ты осмелился нарушить завет, и грех твой падает на твою голову.

Суровый старик поднес руки ко рту, готовясь закричать что было сил, но Вадим ухватил его за край одежды и заговорил просительно:

– Не зови, отец, дай мне сказать тебе правду, при других я не скажу. Помедли. Ты всегда успеешь осудить меня!

– Ну, говори, – согласился, наконец, Велемир, – горе тебе, если ты солжешь. Перун покарает и тебя, и род твой. Говори скорей, пока не пришли сюда служители Перуна.

– Я с варягом Избором переплывал озеро, – начал торопливый рассказ Вадим, – ты знаешь, отец, какая разразилась буря, мы выбивались из сил, борясь с волнами. Вдруг огромный вал опрокинул наш челн и затем выбросил нас на песчаную отмель этого берега.

– Если это было так, то вы и должны были оставаться на ней, призывая к себе на помощь, а не забираться сюда, где скрыты сокровенные тайны божества.

– Я так и поступил, отец.

– Однако ты здесь. Где же этот дерзкий варяг?

– Выслушай дальше. Собравшись с силами, я хотел сделать так, как говоришь ты, хотел даже устроить плот, чтобы перебраться на нем по Ильменю в другое место, но этот Избор, знаешь ли, он отказался от Перуна, он не верит более в его силу, могущество и долго мне говорил о каком–то другом, неведомом Боге.

– Отступник! Смерть его ждет за это преступление! – с гневом воскликнул Велемир. – Где он, где? Не скрывай его. Горе тебе, если ты его осмелишься укрыть.

– Он уже наказан за свое отступничество. В тот миг, когда он произносил хулы на великого Перуна, вдруг явился из чащи страшный перынский волхв, о котором ты столько раз нам рассказывал.

– Волхв, ты говоришь? – с видимым недоверием произнес жрец. – Ты сам его видел?

– Да, отец, сам. Страшный он на вид. Ростом он не меньше молодой сосны. Все тело его обросло густыми волосами, вместо глаз у него раскаленные угли, а из уст вились змеи. Он с воплем кинулся на нас.

– И что же? – спросил Велемир.

– Он схватил на моих глазах отступника Избора и разорвал его на несколько частей. Я в страхе бежал сюда, пока не упал на этом месте. Теперь тебе известно все, суди меня, как знаешь.

Вадим замолчал, с тревогой глядя на служителя Перуна; тот стоял, с видимым смущением ударяя о землю своим жезлом.

– Волхв, волхв, – повторил он, – кто же это может быть? Кто проник в это охраняемое место?

И затем спохватившись, что сказал слишком многое, чего не должны бы слушать посторонние уши, он взглянул на Вадима и произнес:

– Если все правда, что ты говоришь, Перун помилует тебя. Если тебе удалось избегнуть страшного волхва, ты достоин жизни. Но горе тебе, если это не подтвердится. Где ты видел перынского волхва?

– Пусть идут по оставленным мною следам, и достигнут слуги Перуна того страшного места!

В это время стали один за другим собираться младшие жрецы, с удивлением глядевшие на хорошо им знакомого старейшинского сына. Велемир заставил Вадима повторить свой рассказ.

– Пойдемте же туда и посмотрим, прав ли этот юноша, – сказал жрец, когда Вадим закончил. – Веди нас.

Они тронулись и вскоре достигли той отмели, на которую выбросила буря двух юношей.

– Вот, вот, глядите, тут что–то есть! – раздались в толпе младших жрецов восклицания.

Велемир жестом остановил их и подошел сам к тому месту, где на песке валялась какая–то груда.

– Это одежда Избора! – воскликнул Вадим.

На песке были видны отпечатки ног, кое–где он был пропитан кровью, трава кругом была помята, грубая одежда Избора также была вся в крови.

– Нет более сомнения! – воскликнул жрец. – Этот юноша прав, страшный перынский волхв снова появился в наших местах!

Он приказал осмотреть весь прибрежный кустарник – там никого не было.

Ничто в лесу не напоминало о присутствии человека.

13. МЕЖ ДВУХ ОГНЕЙ

Весть, что в перынской роще снова появился страшный волхв, быстро пронеслась по всем родам, жившим на берегах Ильменя.

Память об этом чудище была еще жива в народе. Целые легенды ходили среди ильменских славян о волхве. Засел он у истока большой многоводной реки, вытекающей из Ильменя, и много–много лет сидел там, не пропуская никакого суденышка из озера в реку.

Только это давно было. Ничего не слыхать уже сколько времени о перынском чудовище.

И вот теперь этот страшный волхв и на суше появился. Что–то будет? Уж не грозит ли родам славянским какая беда?

Первую весть о появлении волхва разнесли перынские жрецы.

– Пойдите и возвестите всем родам славянским о том, как наказывает наш Перун отступников, – приказал им Велемир. – Усомнился Избор в его силе, в его могуществе, и вот как он грозно покарал его. Так будет и со всяким, и пусть память об этом не изгладится вовеки. Пойдите и передайте повсюду рассказ Вадима, бывшего свидетелем этого чуда.

И жрецы разошлись по всему побережью Ильменя, передавая рассказ старейшинского сына, причем, конечно, каждый из них разукрашивал его так, как подсказывала ему его фантазия.

В род, где старейшинствовал Володислав, отец Вадима, Велемир решил отправиться вместе с юношей.

– Только уважение к твоему отцу избавляет тебя от наказания за дерзость, – объявил старый жрец Вадиму, – но ты должен принести очистительные жертвы.

Юноша с почтением приложился к его высохшей руке и удалился во внутренние покои, отведенные ему Велемиром для отдыха. Никакое чувство сожаления не шевельнулось в его душе. Он считал себя и раньше правым, а теперь, когда даже сам старый жрец Перуна уверился в том, что молодой варяг сделался жертвой чудовища, Вадим забыл окончательно и думать о судьбе соперника.

Переменив наскоро перепачканные и вымокшие одежды, кинулся Вадим на ложе и скоро заснул. Старый жрец Велемир, между тем, бодрствовал.

«Что это все значить может, – думал он, расхаживая по светелке, – какого там волхва мог видеть Вадим? Правда, жил когда–то в этих местах дерзкий, смелый разбойник, грабил всех без разбору, кто только из Ильменя в Волхов спускался, да ведь это когда было? Я уже давно своим годам счет потерял, а этого разбойника мой дед, тоже жрец Перуна, своими руками убил. И с тех пор о нем ничего не слышно. Это ведь мы его в кудесники да волхвы возвели, чтобы нам победу Перуна над ним прославить, а на самом деле он простой человек был, ни больше, ни меньше. Так кого же это там Вадим видел и кто этого солевара убил – уж не сам ли Вадим? Ведь он на это способен. Надо узнать все подробно».

Велемир призвал нескольких жрецов и приказал самым тщательным образом обыскать еще раз весь лес.

«Хорошо еще, что Вадим такую сказку придумал, а то бы мне да и всем нам плохо было бы. Володислав – старейшина богатый, вся Перынь наша чуть ли не одними его жертвами держится. Как казнить его сына? Ведь он всех нас сокрушить мог. Весь его род слепо ему повинуется, и Перынь разнесли бы, прикажи он только. А не казнить Вадима нельзя было бы, не придумай он такой истории. Тогда другие бы роды поднялись. Слава нашего Перуна пошатнулась бы, вместе с тем и нам, жрецам, нечего было бы делать. И Избора жаль. Все–таки он Гостомыслу племянник, и хотя не велик человек, посадник буйного Нова–города, а все–таки и с ним ссориться нельзя, и у него свои приверженцы есть. Впрочем, с Избором все уже кончено. Жалей, не жалей, а его к жизни не вернешь. Кто с ним покончил, Вадим или тот, кого он за волхва принял, все равно, теперь надо подумать, как Гостомыслу горестную весть передать».

Размышляя так, Велемир приказал уведомить новгородского посадника о несчастии с его племянником.

Весть о гибели Избора, однако, опередила посланника. Когда он явился в Новгород, там все уже знали о случившемся.

Знал об этом и Гостомысл. Он любил Избора, но был настолько умен, что не дал посланному заметить своих его чувств.

Тот передавал рассказ о гибели Избора и о чудесном спасении Вадима от ужасного волхва, украшая его всевозможными подробностями, отчасти внушенными ему самим Велемиром, отчасти и выдуманными во время дороги от Перынского холма до Нова–города. Фантазия посланца была богатая, и он так разошелся, что Избор уже оказался прямо–таки поглощенным на глазах всех служителей Перуна свирепым волхвом. Гостомысл не поверил сразу тому, что сообщили ему о гибели его племянника.

– Это все жрецы с Перыни народ мутят, – вскричал он, выслушав известие, – на какой там ляд, в самом деле, волхв появиться мог, просто они схватили Избора, и, если я не поспею ему на помощь, они убьют его!

Он приказал подавать ладью и, быстро собравшись, отправился из Нова–города вверх по Волхову в то место, где близ истока на высоком холме стоял идол Перуна.

Наступила уже ночь, когда он добрался до Перыни. Здесь он к большой досаде своей узнал, что жрец Велемир вместе с Вадимом и несколькими жрецами уехали в Володиславов род.

Гостомысл стал расспрашивать служителей и рабов Велемира о своем племяннике. Все они в один голос подтвердили ему рассказ, которому он было не поверил.

Один из младших жрецов, знавший хорошо Избора, сказал ему, что узнал окровавленную одежду его племянника. Это передавалось с такими подробностями, что в гибели Избора и сомнения быть не могло.

Более в Перыни Гостомыслу нечего было делать, и он, опечаленный, взволнованный, вышел из жилища жрецов, направляясь к пристани, где ждала его ладья.

Двое жрецов провожали новгородского старейшину. Оба они видели его грусть и глубоко сочувствовали ему.

Вдруг в нескольких шагах от пристани какая–то фигура перерезала дорогу Гостомыслу, и, прежде чем он опомнился, рядом с ним появился человек.

Гостомысл отшатнулся было, но подошедший быстро наклонился к его уху и прошептал что–то, заставившее старейшину вздрогнуть.

Между тем сопровождавшие его жрецы заметили человека около старейшины и, думая, что ему грозит опасность, быстро кинулись ему на помощь. Но когда они подбежали, человек уже исчез.

Кто это был такой, Гостомысл жрецам не сказал, не сказал также, что сообщил ему этот так внезапно появившийся вестник.

14. РАДОСТЬ И ГОРЕ

В род Володиславов известие о всем происшедшем с Вадимом пришло прежде, чем юноша успел вернуться под родимый кров. Слова жреца, явившегося сюда по приказанию Велемира, произвели смятение. Из всех хижин повысыпались люди. Мужчины, которые в этот день не были в лесах на охоте, побросали чинить невода, готовить стрелы и толпой собрались около хором Володислава, куда прошел посланный Велемира. Женщины сбежались сюда еще ранее, обсуждая на разные лады возвещенный случай.

В хоромах тем временем жрец, перед которым уже поставлено было обильное угощение, передавал свой рассказ матери Вадима. Сам старый Володислав, серьезный и важный, сидел на гладко оструганной лавке, второй раз слушая с большим вниманием эту историю.

Богумила, мать Вадима, плакала от изумления.

– Один он, один из семерых остался, – говорила она сквозь слезы. – Шестерых уже нет, одного медведь заломал, двух злые люди загубили, трое без вести пропали, он только, соколик мой, надежда моя, остался.

– Надо благодарить Перуна, – важно ответил жрец, – это он совершил чудо, защитив твоего сына от свирепого волхва.

– Его только, его, батюшку, благодарить приходится. Он Вадима моего милого от смерти неминучей избавил. Да что же ты, Володислав, проси служителя Перуна откушать нашего угощения.

– Только откуда этот волхв появиться мог, – высказал свое мнение Володислав, – никто о нем не слыхивал.

– Как не слыхали? – вступился жрец. – Сколько раз тебе наш отец, Велемир, об нем говорил.

– Так ведь он говорил о том, что было.

– А то, что было и вперед быть может, – важно заявил жрец. – Но что это за шум под окном?

Действительно, собравшаяся у хором Володислава толпа настоятельно требовала, чтобы жрец Перуна вышел и повторил снова свой рассказ.

– Родичи собрались, тебя зовут, – пояснил жрецу Володислав.

Тот с видимым неудовольствием выбрался из–за уставленного яствами стола и пошел на крыльцо.

– Говори, – раздались сотни голосов, – что случилось, как явился волхв, где наш Вадим?

Жрец откашлялся и начал рассказ. Говорил он медленно, растягивая слова, но все слушали, затаив дыхание.

– А отступника Избора в мелкие клочья изорвал волхв, вот и одежда его, в крови его смоченная, – говорил служитель Перуна. – Только всего и нашли мы на том месте, куда нас Володиславов сын, Вадим, привел.

– Да, может, им пригрезилось! – послышалось восклицание.

– Эй, замолчи, – нашел нужным вмешаться жрец, – не смей произносить хулы на Перуна. Вот если бы отец Велемир услыхал! Ох, последние дни наступают, слабеет вера, падает, а вместе с ней и народ погибает.

Никто не обратил особенного внимания на эти слова.

Вся молодежь в роду Володислава была на стороне Избора.

Старики же и пожилые были взволнованы той частью известия, которая относилась к появлению перынского волхва.

Все они чувствовали в нем какую–то ложь, понимали, что рассказ о гибели Избора далек от истины, но высказать этого не решались. Велемир все–таки был сила. Но как бы то ни было, Избора жалели.

Вдруг толпа заволновалась вся сразу, как один человек. Все обернули головы по направлению к лесу и напряженно глядели туда.

На опушке леса один за другим показалось несколько всадников.

– Кто–то едет к нам, – произнес старейшина Володислав, тоже обративший внимание на эту группу.

– А я скажу тебе, кто, – вмешался примолкший было жрец, – едет к тебе, княже, отец Велемир, служители Перуна с ним и среди них твой сын, Вадим. Встретить готовься гостей дорогих.

– Сын, Вадим, ненаглядный мой! – воскликнула Богумила и кинулась с крыльца навстречу всадникам.

С глубоким почтением расступился народ пред старым жрецом Перуна в том время, как обрадованная мать со слезами радости на глазах обнимала дорогого ей сына.

– Привет вам, – важно и степенно проговорил Велемир, когда с помощью нескольких жрецов ему удалось сойти с коны, – привет и радость, старейшина славянский, дому твоему, и вы радуйтесь.

Он простер над благоговейно склонившей головы толпой свои руки.

– Милость великого Перуна посетила этот род! – воскликнул Велемир. – До сих пор никто не выходил целым из заповеданной рощи, но если Вадиму удалось покинуть ее невредимым, стало быть, он угоден богам! Нечестивец же, бывший с ним, погиб, потому что осмелился произнести хулы на Перуна. Да будет так со всяким, кто осмеливается нарушать заветы старины. Разойдитесь же мирно по домам и помните, что всякий будет наказан, как Избор!

Теперь Вадим мог быть совершенно спокоен. Сам верховный жрец Перуна признал его невиновность, и никто не осмелится после этого назвать его ослушником богов. Вадим был вполне уверен в гибели Избора, хотя в то же самое время никак не мог понять, что за чудовище такое видел он в заповедном лесу.

Но это скоро перестало занимать его. Мало–помалу он начал забывать об Изборе; никакие угрызения совести не мучали Вадима. Он чувствовал себя вполне правым. Мал посредством своих чар показал ему его врага, правда, врага только в далеком будущем, но ведь нет человека, который не стал бы в настоящем заботиться именно об этом будущем. И Вадим позаботился. Он уничтожил опасного человека и был вполне уверен, что так, а не иначе должен был поступить на его месте всякий.

Варяжка, между тем, готовилась опустеть.

Удальцы с берегов ее собрались в дальний путь. В Новгороде у Гостомысла были скандинавские гости – купцы, возвращавшиеся из Византии в свою страну холодных скал и фьордов, и славянские варяги уходили с ними.

Сам Гостомысл много содействовал этому. Он даже помог им собрать ладьи и дал оружие, без которого был бы немыслим дальний поход.

Это было уже не первое отправление удальцов с Ильменя за Нево и поэтому ни в Новгороде, ни в приильменских родах никто особенно не интересовался происходящим.

В назначенный день драккары скандинавов подняли паруса и стали один за другим отваливать от берега. Ладьи варягов ждали уже их, чтобы в некотором отдалении следовать за ними.

Из какого–то страшного любопытства Вадим явился в Новгород посмотреть на проводы.

Вот ладьи и драккары подняли паруса, убрали весла и быстро пошли вперед.

Когда первая ладья проходила мимо Вадима, из груди его вырвался невольно крик. Среди ильменских варягов он увидал того, кого считал уже мертвым – Избора.

Вадиму показалось, что он видит сон. Он кинулся было к лодке, чтобы нагнать уходящих, но ладьи шли так быстро, что об этом и думать было нечего.

«Неужели Избор жив? – думал Вадим. – Ведь это его я видел на первой ладье».

Ужас объял старейшинского сына.

15. СПАСЕННЫЙ

Да, это был действительно Избор. Вадим не ошибался.

Он был бледен, лицо его осунулось, под глазами виднелись темные круги, но все–таки он был жив.

В этом никто не мог сомневаться!

Как же он спасся?

Старый Рулав, оттащив тела обоих юношей от отмели, где их захлестнули волны, сам спрятался в гущу кустарника. Любопытство подстрекнуло старого норманна посмотреть потайно, что будет с юношами, когда они очнутся и увидят себя в роще Перынского холма.

К тому же Рулав был в некотором роде философ и в данном случае рассуждал так: «Вот не суждено погибнуть этим молодцам и не погибли. Орудием же их спасения Один выбрал меня. Я оказал им немалую услугу, стало быть, со временем когда–нибудь и они мне окажут. Почем знать, на что они мне могут пригодиться. Этот Вадим способен укрыть меня от жрецов, а с Избором можно набрать дружину из его товарищей и вместе с ними уплыть к берегам родной Скандинавии. Судьбы Одина неисповедимы. Может быть, он и послал мне сегодня такой случай, чтобы я воспользовался им».

Размышляя так, старик внимательно наблюдал за всем происходящим на берегу.

Он видел, как очнулся Избор и с каким вниманием ухаживал он за Вадимом. «Славный мальчик! – думал норманн. – В рядах наших дружин он был бы могучим и храбрым берсерком».

Рулав заметил, как горевал Избор, отчаиваясь в спасении своего товарища, и довольно отчетливо расслышал его смиренную просьбу к Единому Сыну неведомого ему Бога.

«Гм! Ведь и я про этого Бога не раз слыхал. Это Бог христиан, – рассуждал сам с собою старик. – Что же? Он хороший, милостивый; только вот не понимаю совсем, как это Он завещает любить своих врагов? Я знаю, что многие христиане так именно и поступают. Помню одного. Забрел он к нам в наши родные фьорды, долго и кротко говорил он нам, и хорошо так говорил, а мы, собравшись вокруг, слушали. И так хорошо говорил нам тогда этот христианин, что многие седые берсерки прослезились, когда он начал рассказывать про мучения на кресте их Бога. После просил нас уверовать в него. Только зачем нам это, когда у нас есть и Один, и Тор, и злобный Локки, и светлый Бальдр. С ними мы родились, с ними и умереть должны! Жаль только, что наш священник – не доглядели мы – убил этого христианина, а то бы мы еще послушали его в часы отдыха».

В таких размышлениях время летело незаметно. Рулав не покидал своего наблюдательного поста и скоро увидел, как очнулся Вадим.

Последовавший затем разговор и ссора заинтересовали его еще более. «Что теперь будет?» – подумал он.

Заметив, что Вадим кинулся с ножом на своего спасителя, Рулав позабыл даже о собственной своей безопасности и кинулся на помощь жертве старейшинского сына, но было уже поздно – нож Вадима поразил молодого варяга.

– Преступный убийца, – загремел норманн и выскочил из своей засады.

Он–то и показался Вадиму страшным перынским волхвом.

Его длинные усы в расстроенном воображении убийцы представились двумя змеями, а изорванная шкура козы, наброшенная на плечи шерстью вверх, придала ему так перепугавший старейшинского сына вид нежити.

– Беги, подлый трус! – гремел в след Вадиму Рулав. – Беги, трусливая коза, иначе старый норманн расправится с тобою по–своему.

Подгонять Вадима не приходилось.

Он и без того бежал, как перепуганная мышь.

Рулав, нагнувшись к Избору, прежде всего постарался остановить кровотечение:

– Это ничего, пустяки! Старый Рулав знает толк в ранах и всегда сумеет отличить рану, за которой следует смерть, от пустяковой царапины. Нож не глубоко вонзился. Пустяки! Все пройдет, только бы кровь унять.

Ему, действительно, удалось довольно скоро остановить кровотечение и даже наложить повязку на рану, для чего он должен был разорвать часть одежды Избора.

«Теперь самое главное, как его укрыть и самому укрыться, – подумал Рулав. – Этот негодник поднимет тревогу, и мы попадем в руки жрецов. Не знаю, как ему, а мне несдобровать!»

Оглядевшись вокруг, старик радостно воскликнул: он увидел прибитый волнами к берегу челнок – тот самый, на котором переплывали Ильмень Вадим и Избор.

– Вот и средство найдено! – весело восклицал он. – Есть теперь на чем выбраться из этой проклятой чащобы.

Быстро перевернув опрокинувшийся челнок, Рулав вычерпал из него воду, а потом со всей осторожностью, на какую только был способен, перенес и уложил на дно все еще не пришедшего в себя Избора.

Затем он поспешно отплыл, правя к истоку Волхова. Здесь он приютился у правого безлюдного берега, желая дождаться ночной темноты. Между тем Избор пришел в себя.

– Что это? Сон я вижу? – простонал он.

– Какой там сон! Не во сне, а наяву твой Вадим ножом тебя пырнул! – отозвался норманн.

– Рулав! – воскликнул Избор, узнавая старика.

– Конечно, он! Будь мне благодарен. Только пока лежи спокойно. Молчи, сейчас придумаем, что нам делать. Не шевелись, а то еще опять кровь пойдет.

– Но что случилось?

Рулав рассказал Избору коротко обо всем происшедшем.

– За какого–то там вашего волхва меня этот негодник принял, – сообщил он в конце, – где только укрыться нам?

– Свези меня в Новгород, к Гостомыслу, – чуть слышно от слабости пролепетал Избор, – у него теперь гости из вашей Скандинавии.

– Клянусь Тором, – крикнул Рулав, – ты это хорошо придумал, мой милый мальчик! У Гостомысла мы будем в полной безопасности, а если там еще есть мои земляки, так нам все ваше Приильменье не страшно.

Лишь только стемнело, он перевез лишившегося чувств Избора в Новгород, сообщил обо всем случившемся Гостомыслу, а тот укрыл раненого в своих хоромах.

Здесь Избор и Рулав были в полной безопасности.

Никто, даже сам Велемир, не осмелился бы, несмотря на всю свою власть над приильменскими славянами, искать беглецов в посадничьем доме, где они, кроме того, были под охраной сильной дружины.

В самом деле, отряд норманнов возвращался по великому пути из далекой Византии в свои холодные фьорды и по пути остановился отдохнуть да попировать у гостеприимного новгородского посадника. Во главе норманнов стояли старые друзья и соратники Рулава – Стемид, Фарлаф, Ингелот.

Радостна была встреча друзей! Сперва Рулав и Стемид всеми силами старались сохранить равнодушную важность, но это не удалось и в конце концов старики, как молодые пылкие влюбленные, кинулись друг другу в объятия, а когда разошлись, на глазах у того и другого была заметна влага.

На радостях даже о Велемире оба позабыли.

Только когда прошли первые восторги, на голову старого жреца так и посыпались проклятия, причем в этом никто из норманнов не уступал друг другу.

Нечего говорить, что и остальные дружинники примкнули к ликованию старых друзей и вместе со Стемидом радовались возвращению Рулава, которого все они давно уже считали погибшим.

За общим ликованием они и не заметили озабоченного лица Гостомысла.

Новгородский посадник прекрасно понимал, что ему придется повести из–за Избора с Велемиром борьбу не на живот, а на смерть.

Трудно было предположить, чтобы хищный жрец Перуна легко отказался от своей жертвы. Уже ради сохранения одного только своего достоинства должен был он потребовать казни Избора как оскорбителя грозного божества. Гостомысл прекрасно понимал, что рано или поздно спасение Избора будет известно всем, и тогда–то Велемир, пользуясь своей неограниченной властью, начнет немедленную борьбу с ним.

Всею душой любил новгородский посадник своего племянника, но было еще нечто другое, что для него являлось, пожалуй, самым дорогим на свете.

Но все–таки родственное чувство заставляло его искать средства для спасения племянника. Гостомысл изощрял весь свой ум, чтобы отыскать такое средство, и, наконец, ему показалось, что он нашел его.

«И чего лучше! Норманны скоро уходят. Старый Бьёрн, конунг Сигтуны, всегда был моим другом. Он не откажется приютить Избора! – мелькнуло в голове Гостомысла. – А там будет видно!»

Мгновенно составился план, и Гостомысл сейчас же приступил к его исполнению.

Прежде всего он сообщил свою мысль Стемиду, и тот пришел в восторг, когда услыхал предложение Гостомысла.

– Клянусь Тором, твой Избор скоро прославит у нас свое имя! – воскликнул он. – Медлить нечего! Двух его братьев оставь пока у себя, подрастут – присылай и их в Сигтуну, а Избор, как только немного поправится, пусть идет с нами!

Избор вполне был согласен с предложением дяди.

Так очутился он на ладье скандинавов, где его увидал бессильный теперь Вадим.

Вместе с Избором с варягами уходили и его друзья.

16. ПРЕДСКАЗАНИЕ

«Погадай–ка мне, старушка!»

А.С.Пушкин

Все, даже ветер, как будто благоприятствовало ватаге приильменских выходцев, направлявшейся к холодным берегам Скандинавии.

Ладьи у них были легкие, ветер попутный, так что и на весла редко приходилось садиться.

Еще не оправившийся от ран Избор находился на ладье Стемида.

Старый Рулав, как самая заботливая нянька, ухаживал за больным юношей. Полюбил он Избора и души в нем просто не чаял, что сын родной стал юноша старику.

Одинок был старый норманн – никого у него не было на белом свете, а может ли сердце человека без привязанности быть?

Конечно же, нет!

Когда Рулав увидал Избора, сраженного его вероломным товарищем, после того, как им обоим пришлось избегнуть ужасной опасности, счастливо убежав из перынской заповеданной рощи, – старый норманн почувствовал, что его сердце сильно забилось. Жаль ему стало этого стройного юноши с таким открытым и мужественным лицом. Вспомнил Рулав и себя в юности и невольно подумал: «Вот ведь и я такой же когда–то был! Не хочется умирать, когда жизнь только еще расцветает. Жаль его!»

Скандинавы были безумно храбры в битвах, беспощадно истребляли врагов, но в сердцах их всегда жила жалость к слабым, и им суровые норманны никогда не отказывали в возможной помощи.

Общая опасность, кроме того, еще более сблизила Рулава с Избором, и теперь старый норманн ревниво поглядывал на Стемида, когда юноша, грустно улыбаясь, заговаривал с тем.

Но ревность сейчас же проходила, как только Рулав вспоминал о всем происшедшем в той роще.

Раскаты его хохота гулко разносились по пустынным берегам Волхова, когда он представлял себе Велемира, когда тот узнает вдруг, что его жертва ускользнула от него.

Избор же долго не мог придти в себя.

Когда он несколько оправился, страшное заклятье произнес он на свою оставленную родину:

– Всего ты меня лишила! – воскликнул он. – Не матерью мне была, а злою мачехой. Сама прогоняешь ты меня от себя. Сама отнимаешь меня от себя. Так клянусь я вернуться к тебе, если только жив останусь. Клянусь из края в край пройти по тебе с огнем и мечом и вспомнишь ты тогда отвергнутого сына. Отомщу я тебе, и будут плач и мольбы, да поздно! Пока не натешусь вдоволь, не опущу меча своего. Не изгнанником вернусь к тебе, а господином.

– Мсти! Месть – сладкий дар богов, – поддержал Рулав, – верь, у нас в Скандинавии ты скоро будешь берсерком.

– Да, отомщу! – произнес в ответ Избор и угрюмо замолчал. Отъехав порядочно от Новгорода, вся ватага выходцев из Приильменья сделала привал. Ладьи были причалены к берегу, люди сошли с них и прежде всего решили выбрать себе предводителя.

Спору и крику было немного. Вождь у славянских выходцев был давно намечен. Почти в один голос все они пожелали, чтобы «верховодил» у них их общий любимец Избор.

Избор долго отказывался от этой чести, но просьбы были так упорны, что, в конце концов, он должен был согласиться.

На самой маленькой ладье идет он по Волхову во главе небольшой флотилии. Далеко впереди белеют паруса драккаров скандинавов. Из них только один Рулав остался с Избором, решив никогда более не разлучаться с ним. Весел старый норманн. Скоро–скоро увидит он и дорогую родину и милые фьорды – весел так, что даже распелся.

Войне от колыбели

Я жизнь обрек свою,

Мне стрелы в детстве пели,

Когда я спал, «баю!»

Поет веселый Рулав драгу про героя фьордов Олава Трюггвассона.

Настроение Рулава заразительно действовало на всех его спутников, среди которых преобладали молодые люди, и без того склонные к веселью.

Не было на славянских ладьях грустных задумчивых лиц, несмотря на то, что все они шли в далекую, чужую им страну искать неведомого счастья.

Даже Избор, чем ближе подходили к Нево, становился все менее и менее мрачным.

Он с большой охотой слушал рассказы Рулава о тех местах, мимо которых проходили ладьи.

– А вот тут в земле славянской был посланец христианского Бога, – показал Избору Рулав на покрытую горами местность правого берега Волхова.

– Христианский Бог, – вспомнил свою мольбу юноша. – Он всемогущ!

Однако сейчас же ему пришло на память злодеяние Вадима и снова, как в мощных тисках, сжалось его молодое сердце, и мрачные думы овладели им.

Время, между тем, летело незаметно.

Драккары скандинавов давно уже скрылись из виду, когда ладьи славянских выходцев только подходили к волховским порогам. Издалека еще донесся до слуха путников неясный шум; течение становилось все быстрее и быстрее, идти по реке было опасно.

В то время волховские пороги были совершенно непроходимы. Даже скандинавы, безусловно искусные в мореплавании, не рисковали пускаться через них на своих судах. Славянские же выходцы, очутившиеся в этих местах впервые, и подавно не решались на такую попытку.

Ладьи пристали к берегу, скоро составился совет, и на нем решено было пройти пороги «волоком», перетаскивая суда берегом в тех местах, где река представляла опасность.

Начинать «волок», однако, сразу после остановки не пришлось. Наступила ночь. Волей–неволей приходилось заночевать на берегу.

Запылали костры. Около одного из них расположился по–прежнему грустный Избор, безучастно смотревший, как хлопотал над приготовлением ужина его друг Рулав.

Невдалеке от привала шумел лес. Он чернел в сумраке наступавшей ночи мрачною массой. Рулав, занятый хлопотами, нет–нет да и кидал взгляд в сторону этого леса.

Сильно озабочивала старика эта постоянная грусть его молодого любимца, и он все это время думал, как бы развлечь Избора.

Между тем отдохнувшие варяги принялись за работу. Они суетились около того места, где пристали ладьи, и уже стали готовиться к трудному путешествию посуху.

– Знаешь что? – сказал Избору старый Рулав. – Здесь в лесу есть избушка, пойдем туда!

– Зачем?

– Там живет прорицательница, и никто из проходящих здесь волоком вождей не минует ее. Все заходят узнать свое будущее.

Избор, уступая просьбам Рулава, пошел.

Идти пришлось не особенно далеко. Действительно, как и говорил старик, у опушки леса приютилась ветхая хижина.

– Зачем пожаловали? – встретила их ее обитательница. – Или грядущее свое узнать хотите?

Прорицательница была дряхлая старуха и имела такой вид, что смело могла бы внушить ужас людям даже не робкого десятка.

– Именно, грядущее узнать, матушка! – и за себя, и за Избора отвечал норманн.

– Многих молодцов я видела здесь и все туда, за Нево, идут. Мало только кто возвращался оттуда, – ответила старуха. – И тебя я видала, – обратилась она к Рулаву, – что же, исполнилось то, что я тебе предсказала?

– А ты помнишь, матушка, что предсказала?

– Стара и слаба я стала, да и многим из вас я уже ворожила, где же все запомнить!

– Так я тебе напомню! Ты, матушка, предсказала мне, что я умру от дружеской руки и хотя и на поле брани, но не в битве. Ты мне говорил, что меня поразит ближайший и любимейший мой друг!

– Так, так, – закивала старуха, – теперь вспоминаю. Еще отговаривала я тебя ходить в земли славянские.

– Да, отговаривала! Ты предсказала мне, что умру я от руки друга–славянина. А видишь, я живым и невредимым возвращаюсь обратно. Там же, – кивнул в сторону Ильменя Рулав, – друзей–славян не было. Были и остались одни враги только. Видишь, не всегда ты верно гадаешь. Целым и невредимым стою я пред тобою. Не сбылось на мне твое предсказание!

Старуха взглянула на Рулава и покачала косматой головой.

После минутного молчания в хижине зазвучал ее хриплый голос.

– Не сбылось мое предсказание, стало быть, сбудется, и гадать тебе нечего!

– Так вот товарищу моему погадай! – попросил Рулав.

– Хорошо, – согласилась старуха.

Она подошла к Избору, взяла его за руку и, как бы желая проникнуть в тайники его души, устремила в его глаза свой проницательный взор.

Юноше вдруг стало жутко, но в то же время он чувствовал, что какая–то непостижимая сила не позволяет ему опустить глаз.

Наконец старуха отошла от него и, взяв углей, кинула их в костер, расположенный на земляном полу ее хижины.

Костер разом вспыхнул, яркое пламя озарило хижину. Багровый его сноп взвился к отверстию в потолке и вслед за тем густой дым окутал на мгновение все. Избор и Рулав невольно отшатнулись, так как пламя разгоралось все сильнее и сильнее и ярко–желтые языки его, раздуваемые ветром, высоко поднимались к небу.

Пламя озаряло фигуру прорицательницы, как бы застывшей над костром. Она, ни разу не моргнув, глядела на пламя, причем лицо ее принимало то страдальческое, то радостное выражение.

Наконец дым рассеялся.

– Видела, все видела! – прошептала она и вдруг, будто приподнятая какою–то неведомой силой, быстро подошла к Избору.

Юноша с изумлением смотрел на нее.

Он даже и не подумал отшатнуться, когда старуха опустила свои костлявые руки ему на плечи, и с вниманием стал прислушиваться к ее отрывистому шепоту.

– Видела я в дыму будущего страну великую. Много городов в ней крепких и сильных. Богата и могуча эта страна, славнее всех она, сильнее всех она между остальными странами мира. И все, населяющие ее города и веси, довольны и счастливы!

Старуха остановилась, сняла руки с плеч Избора и, выпрямившись, громко воскликнула:

– Великое будущее у тебя, юноша! Такого никогда еще ни у кого не было и не будет! Слава, почести, власть ждут. Ты будешь повелителем той огромной страны, которую я видела. Солнце никогда не будет заходить в твоих владениях, и из рода в род будет увеличиваться твоя страна. Сотни лет будут править твои потомки, вооружаемые вечною славою, а имя твое перейдет в память всех городов во веки веков! Приветствую тебя, владыка полмира!

И она с этими словами низко–низко поклонилась Избору.

– Когда же это будет, матушка? – спросил юноша, пораженный загадочными словами.

– Когда ты будешь соколом! – ответила старуха и смолкла.

ВАРЯГИ

1. СОКОЛ

Приильменскую славянщину постигла беда–напасть великая.

Точно волны морские по песчаной отмели, разлились дружины скандинавские по лицу земли славянской. Запылали ярким пламенем жалкие селенья. Где проходили скандинавы, там уже и следа жизни не оставалось – все стирали они с лица земли. Много было среди скандинавских дружин славянских варягов, шедших теперь с огнем и мечом на родину свою. Знали они все ее леса и дубравы и по таким дебрям, где, казалось, не было проходу ни конному, ни пешему, теперь совершенно свободно проходили целые отряды. Напрасно прятались в леса жители выжженных селений, напрасно закапывали они в землю все свои богатства – все находили скандинавы.

Славяне звали их варягами, потому что это наименование более им было знакомо и известно, и нашествие варягов было для них ужасным бедствием. Гневу богов приписывали они успехи чужеземцев, не подозревая даже, что главная их причина заключалась в тех славянских выходцах, прекрасно знавших край, которые шли вместе со скандинавами, да еще в той розни, какая царила на Ильмене не только что между отдельными племенами, но даже и родами.

Как ни храбры были отдельные славяне, их храбрость не могла отразить натиска грозного врага.

Ни один старейшина с берегов Ильменя не хотел покориться другому, каждый хотел идти во главе других, быть старшим; не было и тени согласия, царила рознь, и следствием этого были постоянные поражения. Норманнские дружины слишком хорошо были организованы, да и вооружение скандинавов было гораздо лучше славянского.

Было и еще одно обстоятельство, которое, как нельзя более, способствовало успеху варягов. Вел их в приильменскую страну не кто иной, как Избор.

На берегах Ильменя никто и не вспоминал о нем. Забыли его совсем, да и кто бы мог подумать, что во главе варяжских дружин стоит изгнанник, столь жестоко отвергнутый родиной.

Избор не потерял в Скандинавии даром времени. Он в Уппсале радушно был принят королем Бьёрном и скоро сумел показать себя таким храбрецом, что его имя с уважением стало произноситься на фьордах. Мало того, выходцы из славянщины, поселившиеся на полуострове Рослагене и называвшиеся, в отличие от других, варяго–россами, скоро признали его своим вождем. Избор, таким образом, стал по положению своему равным конунгам Скандинавии, а когда престарелый Бьёрн выдал за него дочь свою Эфанду, многие думали, что славянский выходец будет наследником конунга.

Но не того жаждал Избор.

Он не забыл своей клятвы и лишь только укрепил свое положение, поднял норманнов и варягов к походу на Приильменье.

Поход обещал богатую добычу.

Пикты, саксы и даже франки были истощены частыми набегами норманнов, Приильменье же никогда не видело их у себя иначе, как с самыми дружелюбными намерениями.

Вот теперь и пришлось встретить приильменцам «гостей».

Наступил 850 год – первый, отмеченный на скрижалях нашей истории. Быстро достигли победоносные варяжские дружины Ильменя. Пал под их натиском Новгород. Овладев им, рассыпались варяги по берегам великого славянского озера, грабя прибрежные селения и выжигая их.

Вадим, ставший после смерти отца старейшиной своего рода, храбро защищался на берегах Ильменя, но, конечно, не мог сдержать натиск северных удальцов.

День быстро близился к вечеру. Красные, как зарево, облака стояли на небе. Густой дым столбом поднимался над тем местом, где еще недавно стояло цветущее селение наследника Володислава, его любимого сына Вадима! Груды пепла да обгорелых бревен остались от него. С горстью последних защитников родного угла бьется против варягов потерявший уже всякую надежду не только на победу, но даже на спасение Вадим. Отчаянная храбрость его вызывает удивление врагов. Он как будто изменился в тот миг, который сам посчитал последним в его жизни. Спасения нет и быть не может – нечего и дорожить собою. Но силы оставляют Вадима. Он видит кругом груды трупов. Вся его дружина, делившая с ним и разгульные пиры, и кровавые потехи, костьми легла на этом поле смерти.

Теперь и за ним очередь.

Смутно, словно через дымку тумана, видит Вадим, как взмахнул тяжелой палицей над его головой гигант–варяг. Мгновенье. Глухой удар. Тупая боль разлилась от головы по всему телу несчастного. Вся кровь будто хлынула вверх к темени. В глазах закружили зеленые, красные огоньки. Вадим зашатался и с глухим стоном рухнул на груду мертвецов–товарищей.

И в этот последний свой миг он услышал громкий победный клич врагов и нашел в себе силы открыть глаза.

Прямо к нему подходил небольшой отряд прекрасно вооруженных варягов, очевидно, главных начальников дружин.

Они подходят ближе и ближе.

Вот один из них, почтительно склоняясь к другому, говорит:

– Здесь, конунг, лежит последний из сопротивлявшихся нам славян. Вот он!

Вадим видит, что варяг наклоняется, чтобы взглянуть на него, и сразу же узнает в нем Избора.

– Мал, ты был прав! – шепчет Вадим.

Глаза его закрылись, он тяжело вздохнул.

– Не стоит добивать, – сказал один из скандинавов и вложил меч в ножны.

Избор – это был он – тоже узнал Вадима. Грустный, печальный, возвратился он в свой шатер. Мрачные думы так и роились в его голове.

– Вот и исполнил я клятву! – шепчет он. – Ужасна была моя месть отвергнувшей меня родине, но отчего же у меня так тяжело на сердце?

В самом деле не удовлетворила, а еще более нагнала на Избора тоски так желанная им месть. Имя его прославляется скальдами. У него новое отечество, у него в Скандинавии семья. Даже здесь с ним брат его жены Олав, конунг Урманский, один из храбрейших викингов Скандинавии, здесь его братья Сигур и Триар, которых послал к нему Гостомысл, как только они подросли.

А нет ему облегчения в гнетущей его тоске.

Он видит свою родимую страну в море огня, родная кровь – кровь его братьев, лилась рекою, и всему этому главною причиною был только он – один он.

Он привел в родную страну толпы свирепых чужеземцев, он пролил потоки родимой крови. И все он, он.

За что? Разве виноваты в чем–либо эти несчастные, погибшие в пламени или под мечами свирепых скандинавов? Разве они изгоняли его из родимой страны? Как он мог мстить многим неповинным за преступления немногих виновных?

Угрызения совести жестоко мучили Избора. С этим врагом не мог справиться храбрый берсерк, отбрасывавший далеко от себя щит в пылу самой отчаянной сечи!

А кругом гремели победные кличи норманнов, торжествовавших свою окончательную победу над приильменской страной.

Размышления Избора были прерваны как раз тогда, когда тоска совсем овладела им.

Под сень шатра с веселым смехом вбежал Олав Урманский.

– Поздравляю, поздравляю тебя, наш славный вождь! – громко восклицал он. – Теперь, когда наши храбрецы сломили отчаянное сопротивление последних славянских дружин, славу твою скальды разнесут по всему миру.

Никакие тревожные думы не мучили Олава. Да и что ему? Ведь он был чужеземцем в этой несчастной стране. Ее беды ему совершенно чужды. Кровь ее сынов была ему не родной. Победа доставила ему только славу. Чего же более желать было удалому викингу!

– Перестань грустить, вождь, – говорил он, обнимая Избора, – я сообщу тебе весть, которая наполнит радостью твое сердце.

– Весть? Какую? – спросил Избор, грустно улыбаясь своему другу.

– Ты не раз говорил, что хочешь переменить свое имя – что прежняя вполне заслуженная слава перестала удовлетворять тебя. Так вот теперь и это твое желание исполнилось!

– Нет, мой Олав, не говори так, не терзай моего сердца. Если я и приобрел новое имя, то это имя полно позора, оно – имя предателя.

Олав с изумлением поглядел на своего друга, закрывавшего в тоске лицо руками.

– Не могу понять, почему ты считаешь себя предателем? – пробормотал он.

– Разве не я привел вас на ту землю, которая была моею родиной?

– А, вот что! Ну, забудь об этом. Прошлого все равно не вернешь, будущее же наше. Не горюй! Кто знает, может быть, для блага этой страны привели нас сюда светлые асы. Храбр этот твой народ, но дик он. Может быть, нам удастся заставить его позабыть свою дикость. Но перестанем говорить об этом. Хочешь знать, как зовут тебя побежденные, как произносится среди них твое имя?

Олав несколько мгновений помолчал и затем, таинственно нагнувшись к вождю, произнес:

– Рюрик!

– Что? – воскликнул тот. – Рюрик – сокол! Не может быть!

– Да, да, – подтвердил Олав, – ты сам знаешь: «рюрик» на языке скандинавов и «сокол» на языке славян – одно и то же. «Ваш вождь хищным соколом налетел на Ильмень», – говорят пленные. Даже и в песнях их ты так называешься! Вот тебе и желаемое тобою имя! Доволен ли ты, мой вождь?

Он при последних словах с тревогой взглянул на предводителя варягов, словно в забытьи шептавшего:

– Что же? Неужели же исполняется предсказание? Я стал соколом. Да, соколом. Рюрик я!

– И ты непременно должен принять это имя! – серьезно сказал Олав. – Помни, что ты добыл его на полях битв, что сами побежденные так называют тебя. Повторяю тебе, ты должен назваться Рюриком.

– Так и будет! – пылко воскликнул предводитель варягов. – Все кончено! Велика и всесильна воля богов! Нет более на белом свете Избора! Я Рюрик! Так зови ты меня, Олав, так пусть отныне зовут меня все мои храбрые товарищи.

Весь словно преобразовавшийся, с пылающим лицом вышел он, сопровождаемый Олавом, из шатра.

Их встретили громкие приветственные клики собравшихся у своего вождя храбрецов.

– Да здравствует наш храбрый Рюрик! – пронесся по полям славянским восторженный крик.

Скандинавы и варяги подняли вождя на щит и с громкими восклицаниями обнесли его вокруг лагеря.

Мысли Рюрика (так и мы будем теперь называть Избора) были далеко.

– Я стал Соколом! – размышлял он. – Что предсказала мне старая ведунья – исполнилось. Кто знает, может быть, исполнится и остальное.

И какой–то невидимый голос так и шептал у него над ухом:

– Владыкою полумира будешь ты!

2. ПРОБУДИВШИЙСЯ БОГАТЫРЬ

«Посмотрел, тряхнул главою,

Ахнул дерзкий и упал».

М. Лермонтов

Малого стоили селения славянские, сгорели одни, сейчас же и другие поставить можно. Меха же, которые награбили пришельцы, тоже добыть не трудно – много зверья в лесах приильменских, но было другое.

Варяги не за одной добычей пришли на Ильмень. Был у них и иной план. Они смотрели на приильменские земли как на начало своего великого пути «из варяг в греки» и полагали, что если оно будет в их руках, то и конец его, выходящий в Понт Эвксинский (Черное или Русское море), будет также свободен для них, а стало быть, и пышная Византия со всеми ее сказочными богатствами, собранными со всего мира, будет для них всегда доступна.

Таким образом, пришельцы старались не столько о добыче, сколько о том, чтобы и укрепиться на Волхове и Ильмене.

Но и между варягами, в особенности между варягами славянского происхождения, царила рознь, так же, как и между славянами. Отдельные вожди действовали каждый по–своему. План завоевания задуман был хорошо и обличал в своих составителях большую политическую мудрость, но приведен был в исполнение далеко не так, как того ожидали вожди пришельцев. Вся страна Приильменская очутилась во власти варяжских дружин, но варяги, вопреки плану пославшего их в этот набег тинга, не заботились об упрочении власти, а спешили, покончив с грабежом, уйти скорее в далекую Византию, где их ждала новая добыча и куда их влекло любопытство.

Но многих из них тянуло и домой, в дорогие сердцу шхеры и фьорды Скандинавии.

Когда варяжские ладьи нагружены были обильной добычей, многие предводители этих дружин не шутя стали поговаривать, что пора бы возвратиться в родные края.

– Нигде так долго мы не засиживались, – толковали в стане варягов, – не с пустыми руками домой приедем.

Только хёвдинг, назначенный тингом, если и не был против возвращения, то все–таки хотел выполнить принятый на тинге план.

– Други, – говорил он, посоветовавшись с начальниками дружин, – нельзя нам выпустить из рук то, что мы приобрели мечом. Подумайте сами: из Нево по Волхову идут наши ладьи в далекую Византию, а если мы оставим эту страну, не удержав ее в руках своих, то окрепнут роды славянские и не будут пропускать наших дружин за Ильмень.

– Правда, правда, – послышались голоса в ответ на эту речь.

– Вот и должны мы владеть всей этой землей, чтобы проход к эллинам всегда был нам свободен, – так и тинг решил.

– Знаем, что тинг так решил, но как это сделать?

– Пусть некоторые из нас с дружинами останутся в землях приильменских, одни в Новгороде, другие по Ильменю, а третьи пусть сбирают дань с племен окрестных. Обложим мы племена и роды славянские данью тяжелой только для того, чтобы знали, что есть над ними власть и не осмеливались бы выйти у нас из повиновения.

– Верно! Обложить их данью! Взять с «носа», как у нас в Скандинавии.

– С носа нельзя – где их всех сосчитаешь! Будем брать с «дыму» по шкурке куничьей.

Так и было решено.

Впрочем, в этом случае Рюрик действовал не совсем самостоятельно. Главную роль тут играл новгородский посадник Гостомысл, признанный всеми без исключения в северном славянском союзе мудрецом. Он–то главным образом и советовал Рюрику обложить приильменских славян данью. Мало того, что советовал, настаивал даже. Только последствия показали, к чему в этом случае стремился мудрый старец.

«Пусть на себе узнают, как тяжело ярмо иноплеменника, – думал славный посадник, – сдавят, стиснут их варяги, поймут тогда они, что не в них сила, а в одной крепкой власти, которая всеми бы делами правила, все в порядке держала, от врагов защищала и суд правый творила».

С этим именно расчетом он и уговаривал варяжского вождя обложить приильменцев данью.

– Пока все еще ничего, – предупредил, однако, Гостомысла Рюрик, – но я знаю своих удальцов, не стерпят они и будут двойную дань обирать, затяготят они роды славянские.

Гостомысл в ответ хитро улыбался.

– В их пользу это будет, – говорил он.

Рюрик верил мудрости Гостомысла и потому не замедлил исполнить его желание: все славяне, включая весей, мерю, кривичей, были обложены варягами данью.

Но опасения его все–таки оправдались.

Лишь только главные силы Скандинавии ушли с Ильменя, оставшиеся вожди дружин почувствовали себя полными хозяевами покоренной страны.

Пока оставался здесь Рюрик, положение побежденных все–таки было еще сносно.

– Гостомысл! Ты раскаиваешься теперь в том, что просил меня наложить дань на славян? – спрашивал Рюрик при прощании.

– Нет, раскаиваться не в чем. Каждая беда – хорошая наука для будущего. Пусть усилится еще более ярмо рабства над ними и тогда, тогда я, может быть, умру, достигнув для своего народа того, о чем мечтал всю жизнь.

Варяги стали уходить. Одна за другой спешили за Нево их дружины, лишь некоторые остались и принялись по–своему хозяйничать в покоренной ими богатой стране.

Тяжело и постыдно было для никогда не знавших над собой ничьего господства славян это иго чужеземцев.

Варяги не церемонились с ними. Как и предвидел Рюрик, они не только стали собирать двойную и даже тройную дань с покоренного народа, но и всеми силами старались унизить его, оскорбить его достоинство, показать, что с тех пор, как нога северных пришельцев ступила на славянскую землю, все славяне стали не свободными, а рабами.

Увидели ильменцы, что плохо их дело.

– Прогнать бы за моря проклятых варягов, – толковали в приильменских родах, – снова зажили бы прежней жизнью.

Но те, кто помнил эту «прежнюю жизнь» приильменских родов, в ответ на эти речи печально покачивали головами.

– Ох, не будет толку, – говорили они. – Снова не станет правды между нами!

Гостомысл, между тем, не дремал. В его хоромах в Новгороде собирались родовые старейшины, велись долгие беседы о том, как поправить дела, как восстановить в блеске и могуществе родную страну приильменскую.

Никогда мудрый новгородский посадник, одряхлевший телом, но юношески бодрый умом, не выражал собеседникам своей заветной мысли о необходимости крепкой единодержавной власти для всех без исключения славянских родов. Знал он, что всегда найдутся среди старейшин поборники прежних, приведших к тяжким бедствиям вольностей, люди, которые ни за что не решились бы даже ради блага своей родины поступиться ими. Зато, не говоря об единой власти прямо, Гостомысл рассказом, побасенкой, метким словом постоянно втолковывал им свою заветную мысль.

Первая искра – мысль о единодержавной власти, – зароненная уже в славянский народ на тех же берегах Ильменя старым Радбором, разгоралась мало–помалу в яркое пламя.

Но время шло.

Гнет варягов становился все тяжелее и тяжелее. Изнывали под ним славяне. Все больше и больше выбирали с них дань пришельцы, били смертным боем непокорных, не разбирая при этом ни правых, ни виноватых.

И вот зашумела, заволновалась, наконец, вся страна приильменская. Годы неволи не пропали для нее без пользы. Нагляделась славянская молодежь на пришельцев с дальнего Севера, их ратное дело изучила, оружие себе научилась ковать по их образцам, обычаи их многие переняла, и вдруг почувствовала земля славянская великие в себе силы.

Проснулся мощный богатырь.

Проснулся–потянулся по славянской привычке, глянул кругом и встал.

Встал на горе врагам.

Поднялась как одни человек, вся страна приильменская, зазвенели мечи, застучали щиты, огласили всю ее стоны раненых и умирающих, осветило ее зарево пожаров.

Горе врагам.

Как ни отчаянно храбры были пришельцы, но мало их было, не по силам им противиться пробудившемуся чудо–богатырю – народу славянскому.

Гонят пришельцев славяне из всех мест и местечек, где осели они, эти дерзкие варяги, жгут их крепостцы, в полон никого не берут – всем чужеземцам за долгие годы неволи народной одно наказание – лютая смерть.

Недолго продолжался неравный бой.

Обсидевшиеся, обленившиеся в годы покоя варяги не противились славянам и толпами побежали за Нево на свою неприветливую родину.

А оттуда им помощи никакой не могли подать.

Рюрик, возвратившийся к своей Эфанде, недолго оставался под родной кровлей.

Не любили засиживаться дома скандинавские мужи. Сладки чары любви, отрадна прелесть домашнего очага, но едва прозвучал по фьордам рог призывной – зашумели ратным шумом и города, и селения, со всех сторон стали собираться на тинг люди.

Морской конунг Старвард созывал дружины для набега на страну пиктов, где царствовал Этельред, его давнишний противник.

Как ни страстно хотелось Рюрику побыть с молодой женой под кровлей родимой, но ни на миг он не допустил мысли остаться дома и отказаться от участия в набеге.

Поднял он свои варяго–росские дружины, покинул Эфанду и во главе своих воинов явился к Старварду.

Нечего и говорить, что варяги, да еще под начальством их славного вождя, с радостью были приняты конунгом.

Ни одной слезинки не проронила Эфанда, провожая супруга в полный всяких случайных и явных опасностей поход, но если бы он мог заглянуть ее сердце, то увидал, что оно разрывалось на части от тяжелого горя.

Но скандинавские женщины умели владеть собою, и Эфанда ничем не выдала своей печали.

Только когда скрылись за горизонтом белые паруса уплывших драккаров, тяжело вздохнула она и на ее голубых, что весеннее небо, глазах заблестели слезинки.

В жарких сечах с врагами прошло два года. В битве забыли берсерки об оставленной ими родине, а об Ильмене само собою уже и не вспоминали.

А там уже, на берегах великого славянского озера ни одного пришельца не осталось.

Снова стал свободен народ славянский.

Вместе с ним сбросили чужеземное иго и чудь, и весь, и меря, и кривичи, и дреговичи, и все другие маленькие племена, названия которых не сохранились.

Освободились, вздохнули. Но надолго ли?

3. ПОСЛЕ НЕВОЛИ

«И пошел род на род, и не стало правды…»

Летопись

Освободился народ славянский от чужеземного ига, но горький опыт не научил его ничему.

Сказалась славянская натура, и лишь только на Ильмене не осталось ни одного варяга, все там пошло по–старому.

Снова начались бесконечные раздоры. Дух своеволия остался на ильменских берегах.

Даже Новгорода перестали бояться роды славянские.

– Что нам Нов–город! – толковали на Ильмене. – Засел на истоке и важничает.

– Не таких мы видали! На что грозны варяги, и тех не испугались, а то – Нов–город!

– Эх, сложил Вадим буйную голову. Будь он с нам, показали бы мы себя Нову–городу!

Когда более благоразумные спрашивали крикунов, чем им так досадил Нов–город, те с важностью отвечали:

– Не по старине живет! Больно богатеет. Это он на Ильмень и варягов–то приманил!

Раздоры постоянно шли на берегах великого славянского озера. Где–нибудь да скрещивались мечи, лилась братская кровь; никто не хотел знать над собой никакой власти, все сами желали властвовать и быть над другими старшими.

С удивлением смотрели на приильменцев наезжавшие по торговым делам в Нов–город кривичи и люди из веси и мери.

Они также попали было под власть варягов, но, стряхнув с себя чужеземное иго, не ссорились между собой и жили тихо и спокойно.

– Из–за чего у вас на Ильмене такие пошли раздоры? – спрашивали они у новгородских мужей.

– Побыли с варягами, – отвечали те, не скрывая даже своего горя, – посмотрели на них, да от них такому озорству и научились. Что теперь и делать, не знаем.

– Страшные дела на Ильмене творятся. Что и говорить, последние времена для народа славянского пришли. Стыдно молвить: при варягах куда лучше и спокойнее жилось.

– Да, если так пойдет, – слышалось другое мнение, – снова придут к нам варяги или другие какие чужеземцы, верьте слову, голыми руками нас перехватают.

– А теперь, после того как прогнали мы их, не дадут уже никому пощады. Пропадет земля славянская.

Так говорили в Нове–городе, где ясно видели печальные последствия раздоров, но не так думали в родах.

Действительно, наглядевшись на пришельцев, родичи вдруг набрались храбрости.

Никого, кроме своих, на беспредельных пространствах земли славянской не было, не с кем было схватиться – силами померяться, и вот, за недостатком чужих, роды боролись и бились друг с другом.

Наконец мало показалось им страны приильменской.

Стали все чаще и чаще повторяться разбойничьи нападения на соседних кривичей, весь, мерю, да чудь голубоглазую.

Те, как могли, отражали эти нападения. Кровь лилась рекой.

Но так не могло долго продолжаться.

После долгих советов между собой отправились в Нов–город послы и старейшины от кривичей, веси, мери.

К ним присоединились и дреговичи, тоже не мало терпевшие от нападений приильменских разбойников.

Не суда, не управы отправились искать они по прежнему примеру; знали все, что и Нов–город бессилен был в этой борьбе с ужасным злом. Но одно уже имя славного центра всего северного союза славян было по–прежнему для них обаятельно. Если не ратной силы, так разумного совета ждали они от новгородцев.

Издавна это повелось. И теперь, в последний раз, решились так поступить обиженные соседние племена.

– Что скажут в Нове–городе, тому и быть; силой помочь не могут, пусть совет мудрый дадут, – толковали послы. – А нет, так и без них управу найдем. Хоть к ханам козарским обратимся, а себя в обиду не дадим.

Узнав, за каким делом пришли в Нов–город послы кривичей, веси и мери, явились туда и старейшины приильменских родов.

Их, строго говоря, нельзя было без оглядки винить за все происходившее на берегах великого славянского озера.

Почти все они были почтенные старики, ясно видевшие, к каким печальным последствиям должны были привести постоянные раздоры родичей. Но что они могли поделать с буйной, вышедшей из повиновения молодежью?

Нов–город, несмотря на свое бессилие, в их глазах пользовался прежним обаянием, да кроме того, в нем жил еще тот, кто пользовался уважением всех без исключения приильменских и соседних с ними славян – старец Гостомысл.

И только новгородцы недовольны были своим посадником и давно уже зрело среди них недовольство. Им все казалось, что умный посадник слишком уж много забрал себе воли, когда еще не был так дряхл, соединил власть в одних своих руках, а этого новгородцы вынести не могли. Не в их нравах было лишиться каких бы то ни было своих прав и преимуществ. Мужи новгородские отлично сознавали все значение Нова–города в северном славянском союзе, знали, что Нов–город всегда был средоточием, центром торговым всех окрестных племен, знали, наконец, что далеко–далеко за морями все представление о славянстве складывалось только по Новгороду.

А тут вдруг один человек, поставленный ими на самую высокую ступень веча, замышлял, как им казалось, захватить всю власть, присвоить себе всю славу, которая составляла их гордость.

– Нет! Не бывать этому! Пусть лучше один Гостомысл погибнет, чем вся вольность новгородская! – кричали на вечах.

Пока были варяги, за Гостомысла держались крепко, но как только прогнали пришельцев, его ссадили с посадничества яко бы «за ветхостью».

Но он не потерял прежнего уважения и прежней любви. Славяне привыкли его считать мудрее всех на Ильмене и, отстраненный от власти, Гостомысл правил всеми делами по–прежнему.

Как бы то ни было, он явился единственным человеком, от кого собравшиеся на решительное вече представители племен могли ждать мудрого совета.

4. ОТЕЦ РУССКИХ ГОРОДОВ

«Новгород – отец городов русских».

Летопись

Вечевой колокол в Нове–городе громко и мерно, а вместе с тем тоскливо звонил, созывая всех новгородцев на площадь в Детинце.

Звон его гулко разносился ветром во все концы новгородские, будя заспавшихся, отрывая от дел заработавшихся.

Уже в то время своей планировкой Новгород резко отличался от других городов и селений славянских. В нем были довольно правильные улицы, и сам он в административном отношении разделен был на пять «концов».

Уже по одному этому названию частей древнего города можно судить, что если были «концы», то был и центр – средина, куда они сходились. В этой средине находился сам город, по нынешним понятиям, крепость, защищающая и господствующая над всей остальной местностью. В случае нападения в город собиралось все население концов – женщины, дети, старики, спасалось имущество. Там затворившиеся жители–мужи или «отсиживались» от дерзкого врага, или под предводительством своих тысяцких, сотников и десятников выходили на бой.

Управлялся Новгород и вся принадлежащая к нему область посадником, выбиравшимся на вечевом собрании обыкновенно из наиболее почетных и уважаемых граждан.

Пусть не думают, что новгородский посадник был нечто вроде бургомистра вольных городов Запада. Если это и не был неограниченный повелитель – власть свою новгородский посадник разделял с вечем, – то, во всяком случае, в тех делах, где не требовалось вмешательства веча, он мог распоряжаться безотчетно. Словом, тогдашний новгородский посадник, первый муж в Новгороде, бы кем–то наподобие президента современной республики, только с гораздо большими правами и полномочиями.

После посадника самыми важными людьми в городе были управлявшие «концами» «старосты городового конца», из которых каждый имел своих помощников – подстарост, или «уличных старост», наблюдавших за порядком.

К каждому из новгородских концов была приписана еще пятина, пятая часть новгородской области, разделенной по числу концов на пять пятин. Пятина управлялась своими старостами, но эти последние были подчинены старостам городовых концов, которые и управляли ими, отчитываясь за свои действия только посаднику да вече.

При посаднике, старосте конца и старосте пятины были советы из наиболее уважаемых мужей. Все дела в них решались после всестороннего рассмотрения большинством голосов. Пятинный совет, обсудив дело, представлял его на решение «малому вечу», или сходке, после этого дело переходило к старосте городового конца, а если оно касалось общих выгод, то через посадника шло на «большое вече», право участия в котором имели все свободные новгородцы.

Мир, война, казнь свободного гражданина, изгнание его, новые налоги, обязанности службы – все это бесповоротно решалось вечем. Этот образ правления для небольшого города был самый естественный. Для изобретения его нашим предкам не надобно было прибегать к опыту чужеземцев. Местные потребности и свойства самих славян подсказали его и утвердили в течение многих веков.

Высшим сословием в народе были «мужи степенные», занимавшие обыкновенно важные должности. Посадник всегда избирался вечем из числа мужей. Кто хоть раз был посадником Нова–города, тот уже на всю свою жизнь получал титул старшего посадника, тогда как находившийся в должности посадник назывался «степенным».

Мы думаем, читателю небезынтересно узнать происхождение этого слова, тем более, что оно до сих пор существует в нашем родном языке. И теперь «степенный» значит «важный, порядочный». Это эпитет человека, на которого всегда можно положиться. Несомненно, что слово «степенный» происходит от «степени». Но откуда же произошло слово «степень»? По всей вероятности, от «ступень». На всех вообще славянских вечах устраивалось посредине площади возвышение, на которое всходили представители власти. На первой ступени помещались старосты, на следующей, выше старост, совет посадника, состоявший из степенных бояр, и, наконец, на самой высшей ступени, или степени, стоял сам посадник, управляя собранием.

Так как на ступенях вечевого возвышения стояли мужи, облеченные народным доверием, то ничего нет удивительного, что управляемый ими народ стал звать их «степенными», а когда ступень стала указанием на повышающее качество, то мало–помалу слово это изменилось в «степень». Таким образом, и за людьми, призванными к делам правления, осталось прозвание «степенных».

Степенными назывались, как мы видим, бояре, составляющие совет посадника. Бывшие степенные бояре, уже удалившиеся от дел правления, назывались старшими боярами.

Богатые земледельцы, купцы и вообще те, кто теперь носит название зажиточных, в те времена назывались «житыми людьми», а сам народ разделялся, в свою очередь, на мужей и людей, или «людинов».

Мужами назывались вообще люди свободные, имевшие свою недвижимую собственность, собственные участки земли. Людины были тоже свободные, но недвижимой собственности у них не было, и они, платя известную подать или оброк, а иногда выполняя при мужах ту или другую обязанность, жили на землях последних.

Но иногда людины имели свою собственность, и в этом случае они брали чужие земли на откуп на правах известной подчиненности.

Последнее сословие составляли рабы – купленные или плененные люди. Рабство всегда процветало между славянами. Во времена глубокой древности полуварварские племена наших предков ходили на лов людей так же, как на веселую охоту. Эти плененные люди и становились рабами – обыкновенно, то были иноплеменники.

По древнейшим законам наших предков, славянин не мог быть рабом славянина. Однако отдельные славянские племена редко жили между собой дружно. Между ними шли постоянные распри. Племя нападало на племя, победители уводили с собой побежденных, заставляя их в течение того или другого срока обрабатывать землю, выполнять тяжелые работы. Но все–таки эти пленные единоплеменники – мы уже видели, что племенная связь была между всеми славянами, – никогда не были рабами. По истечении известного срока им давали свободу, в плену же они пользовались правами членов семьи своего хозяина. Выйдя на свободу, эти пленники, в большинстве случаев, оставались свободными и получали название «черных» людей, которых впоследствии стали называть смердами.

Но смерды были вполне свободное сословие. Они имели право переходить от одного землехозяина к другому, однако права участия в общественных делах не имели, точно так же, как не имели права занимать какие–либо общественные должности.

Наконец, у северных полян было еще одно свободное сословие – огнищане. К ним относились все свободные граждане, не имевшие особого звания, но жившие в своих хижинах на пустой земле. Это сословие соответствовало нынешним мещанам, а если принять во внимание, что при собрании податей семейства считались по домам, по числу огнищ, то станет вполне понятным и название «огнищане».

Все прочие подразделения сословий вошли в славянский быт гораздо позже, когда сформировалась единодержавная власть. В древности же у наших предков все должно было быть по возможности просто, согласно патриархальному быту народа.

5. ВЕЧЕ

«Время пролетело,

Слава прожита,

Вече опустело,

Сила отнята…»

Губер

Под звуки вечевого колокола сошлись старейшины и весь народ новгородский на площадь.

На этот раз с первого взгляда было видно, что вече собиралось какое–то совсем особенное. Оно не носило своего обычного бурного характера. Не слышно было задорного звона вечевого колокола. Он прозвонил уныло, тоскливо, грусть наводя на новгородские сердца, и смолк. Все были смущены, растеряны, каждый из вечевиков угрюмо молчал.

Вот раздался обычный пред началом каждого веча оклик глашатого:

– Слушайте, вы, мужи новгородские, и вы, людины, сюда собравшиеся! Слушайте – и распри свои забудьте. Посадник со степенными боярами идут сюда дела решать вместе с вами.

Действительно, в народе со стороны хором, стоявших за стенами Детинца, в некотором отдалении от вечевого помоста, произошло движение. Стоявшая там толпа разом сдвинулась, стесняясь, расступаясь перед рослыми молодцами–воинами, открывавшими шествие посадника на вече.

Дружина, провожавшая важнейших людей союза, была невелика. Не более шести–семи пар прекрасно вооруженных воинов шло впереди, молодцевато опираясь на высокие копья. Головы их, вопреки тогдашнему обычаю были не покрыты, а по моде, перенятой у варягов, выбриты так, что спереди оставалась одна длинная прядь волос – чуб. Бороды у некоторых также были выбриты, но большинство все же оставалось бородатыми. К поясу каждого на широкой перевязи подтянут был большой меч, за рукоятку которого дружинники держались с самым бесстрашным видом.

За дружинниками шли старосты всех концов Нова–города. Они были разодеты по–праздничному. На каждого поверх легкой тканой рубашки накинуты были богатые парчовые кафтаны, привезенные сюда заезжими гостями из далекой Византии. Концевые старосты имели важный вид и свысока оглядывали расступавшуюся перед ними толпу.

Далее среди старшин и степенных бояр шел сменивший Гостомысла посадник, казавшийся каким–то растерянным.

Все поглядывали в молчании на это шествие, словно ожидая увидеть еще кого–то.

Ожидания не оправдывались.

Не вышел на тоскливый звон вечевого колокола тот, кого давно уже привык Нов–город, да и все его соседи считать мудрейшим из мудрецов.

Совсем одряхлел славный Гостомысл, тлеет еще искра жизни в разрушившемся теле, но силы окончательно оставили его.

А давно ли еще, всего только до варягов, видели вечевики своего посадника вот также шествовавшего на вече, где он всегда был готов на всякую борьбу с легко воспламеняющимися страстями буйных и своевольных сограждан. Тогда это был высокий, представительный старик. Внешность его невольно внушала почтение. Он на полголовы был выше других степенных и старших бояр, так что в толпе их всегда был хорошо заметен. В ясных голубых глазах светились редкий ум и энергия. Движения его были плавны и властны, а резкий, несколько отрывистый голос указывал на привычку повелевать.

Теперь его не было видно на вечевом помосте, и вече без него было не вече.

Это еще более смутило вечевиков.

Прежде речью мудрой, советом разумным вызволял посадник своих сограждан из всякой опасности, а теперь кто их из беды вызволит, кто доброе слово им скажет?

При всеобщем молчании началось вече.

– Мужи новгородские и людины, – заговорил старейшина одного из сильнейших соседних племен, кривичей, – от лица всех родов наших держу я речь к вам: нельзя жить так, как живем мы! Посмотрите, что творится на Ильмене! Восстал род на род, не стало правды.

– Верно! – раздались отдельные восклицания. – Пропала правда с Ильменя!

– Совсем житья не стало. При варягах куда лучше жилось. Все знали, у кого искать управу.

– Так вот, вы и рассудите, как быть нам, – продолжал кривич. – Пока вы там у себя на Ильмене спорили да ссорились, да кровью родною землю свою поливали, ничего не говорили мы… а вот нынче и нам от вас терпеть приходится. Не дают нам спокойной жизни ваши буяны. Приходят с мечом и огнем в нашу землю, терпенья не стало совсем. Страдаем тяжко мы,

– И нам тяжко, и мы! – подхватили старейшины веси, мери и дреговичей. – К вам управы пришли искать. Уймите вы своих на Ильмене.

Мужья новгородские смущенно молчали, не зная, что и отвечать на эти вполне справедливые укоры.

– Почтенные старейшины, что и сказать вам, не ведаем мы, – потупив глаза, заговорил заменявший Гостомысла посадник из степенных бояр. – Стыдно нам, ох как стыдно, а что поделать с нашей вольницей – не знаем. Слабы мы после варяжского нашествия, сами вы видите; как гнали мы варягов, полегли наши силы ратные на поле бранном, да и до этого еще варяги как пришли, многих побили, вот теперь никто и знать не хочет господина великого Нова–города.

– Большое спасибо вам за слово это, за признание честное! – крикнул старейшина кривичей. – Не потаили вы от нас правды, хотя и горька она, вот и мы теперь вам тоже скажем, что решено у нас на нашем вече. Тоже правдиво скажем. Хотите ли выслушать нас?

– Говори! Говори! Слушаем! – раздалось со всех сторон.

– Решили мы сами от вашей вольницей обороняться огнем и мечом, решили разорить гнезда разбойничьи на Ильмене, и прямо говорю: идем на вас войною.

– И мы с кривичами пристанем! – выступил посланец мери. – Скажи своим: и меря вместе с кривичами на Ильмень боем идет!

Выступил старейшина дреговичей.

– Правду сказал посланец кривичей, – заговорил он, – и нам, дреговичам, не остается ничего другого делать, как взяться за оружие и всем вместе идти на вас войною! Знайте же это.

– Война так война! Бой так бой! – закричали более молодые и горячие из собравшихся на вече. – Ишь чем пугать вздумали. Не таких мы видали. На что варягов – и тех прогнали! А варяги не чета вам! Суньтесь только – всех повырежем.

– Не без нас вы с варягами справились! – возразил кривич. – А вот что я скажу вам: если отвернется от нас ратное счастье, так порешили мы обратиться за помощью к ханам козарским.

Как громом поразила эта весть новгородцев.

– Опять польется кровь славянская! – с горем воскликнули бояре. – Прогневали, видно, Перуна мы, ослепляет он нас! Брат на брата смертным боем идет и чужаков на брата ведет. Страшное дело! Грозное дело!

Вдруг все вече как–то странно заволновалось. В толпе раздались крики изумления и восторга, почти все обнажили головы.

– Что случилось, что там? – послышались тревожные вопросы с вечевого помоста.

– Гостомысл! Гостомысл! – раздались им в ответ громкие, радостные крики.

6. ГОСТОМЫСЛ

Страха не страшусь,

Смерти не боюсь!

Лягу за царя, за Русь!

Из оперы «Жизнь за царя»

Действительно, Гостомысл захотел присутствовать на этом последнем в его жизни вече. Дряхлый старец не мог идти сам. Ноги давно уже не держали его ветхого тела, он приказал нести его на носилках. Было что–то торжественно–трогательное в этом шествии. Четверо рослых молодцов, на лицах которых ясно выражалась глубокая скорбь, высоко несли легкие носилки, где полулежал–полусидел ветхий старец с поникшей на грудь головой.

Длинные седые волосы его развевались на ветру, руки беспомощно повисли, лицо приняло землистый оттенок, только глаза одни по–прежнему сияли почти юношеским блеском.

Окружавшая вечевой помост толпа с почтением расступилась, пропуская вперед носилки. Сердца всех забились надеждой – все предвидели, что Гостомысл, много раз выручавший народ славянский своим мудрым словом, и теперь найдет выход из того положения, в которое поставили приильменцев их раздоры.

Носилки с Гостомыслом внесли и поставили на площадку вечевого помоста у самого колокола. Сразу затихло все кругом.

– Знаю я, что собрались вы толковать о важных делах, – заговорил Гостомысл, – как степенный муж новгородский и посадник старший, решил и я принять участие в вече. Поведайте мне, о чем говорите.

Гостомыслу передали слова кривичей, передали также и о желании других соседних племен примкнуть к ним и вместе идти войною на приильменцев и Новгород.

– Не страшны нам они. Что кривичи? Что меря и остальные? – говорили Гостомыслу. – Они грозят нам козарскими ханами; не бывать этому. Мы истребим их до единого, не оставим даже на племя.

Гостомысл в ответ на эти слова покачал головой.

– Слушайте, мужи новгородские, скажу вам правдивое слово. Слушайте вы, старейшины ильменские, и живое слово. Слушайте вы, старейшины кривичей, и мери, и веси, и дреговичей, всех нас одинаково касается это дело. Побьете вы, мужи новгородские и старейшины ильменские, всех их, – кивнул Гостомысл в сторону старейшин соседних племен, – что же из этого? Вспомните, какую кровь вы прольете. Своих же ведь. И кривичи, и другие – те же славяне. А разве мало в Нове–городе семей, где матери, жены у соседей взяты, разве мало дев приильменских к соседям ушло? Вспомните вы и подумайте, что вы затеяли.

Гробовая тишина стояла кругом. Вечевики затаили дыхание, боясь пропустить хоть одно слово из речи своего старого посадника, а он воодушевлялся все более и более.

– Напитается братскою кровью славянская земля, – продолжал Гостомысл, – так легче ли будет? Все на Ильмене пойдет по–старому, и всякий чужеземец, как варяги, придет и захватит нас, в рабов обратит.

– Так что же делать? – раздались голоса. – Как поступить, как? Не стало меж нами правды!

– И не будет ее во век, если сами вы не образумитесь. Знаю я, восстал на Ильмене род на род. Не виню я старейшин ни в чем, каждый из них себе и своему роду добра и правды ищет, да в том–то и дело, что у каждого из нас правда–то своя. Один думает так, другой – по–другому. И никогда на Ильмене кровь и раздоры не прекратятся, если только во всей земле славянской не будет одной только правды, правды равной для всех.

– Где же нам искать ее, скажи, Гостомысл? Справедливо ты говоришь, что нужно одну только правду, да где она? – заговорили кругом.

– Где? Слушайте, скажу я вам сейчас. Между кем идут раздоры у нас? Между родами. А родича если родич обидит, у кого он правды и суда ищет? У старейшины. И знаю я, что находит он свою правду! Родич на родича смертным боем не идет, а род на род, чуть что, с мечом поднимается. Отчего так? Оттого все, что не у кого родам в их несогласиях между собой правды искать, не к кому за судом скорым и милостивым обратиться, вот что. Что с семьею бывает без хозяина? Брат с братом враждовать начинает, если старшего не остается, так и у нас на Ильмене. Вот подумайте над моими словами, да догадайтесь, что мы должны делать.

– Старейшину над старейшинами надо поставить, чтобы суд творил и обидчиков наказывал! – закричало несколько голосов.

– Верно, верно, Гостомысл прав! – раздались со всех сторон восклицания не только приильменских старейшин, но и старейшин соседних племен.

Вече воодушевлено было мыслью о прекращении наконец тягостных междоусобиц и, как утопающий за соломинку, ухватилось за совет своего мудреца.

– Выберем сейчас же старейшину над старейшинами, пусть он судит нас! – крикнули с нижних ступеней веча.

– Постойте, – остановил их Гостомысл. – Дослушайте, мужи и старейшины. Выберем мы старейшину над старейшинами, и, думаете вы, прекратятся раздоры? Нет, никогда этого не будет, все по–прежнему пойдет.

На этот раз вече пришло в недоумение.

– Будет ли кто слушаться выбранного вами же мужа, будет ли кто исполнять его решения? В споре ведь всегда одна сторона недовольна, а кто ее принудит выполнять, что старейшина верховный присудит? Никто. Вот и будет недовольных уже две стороны. Одна за то, что ее принудили, а другая за то, что принужденного не исполнили; опять раздоры, опять несогласие. Опять кровь польется.

– Так как же нам быть, Гостомысл? Вразуми, научи нас. Мы верим твоей мудрости, скажи, как быть?

Гостомысл вдруг сделал такое усилие, на которое казалось неспособным его дряхлое тело, – приподнялся на носилках.

– Не старейшину надо нам, а князя, слышите, князя, который бы правил нами, не спрашивая нас, чего мы хотим и что по–нашему правда, который бы силой заставлял виновников выполнять присужденное, который бы со своей дружиной нас от врагов оборонял, в обиду не давал. Вот что нам надо.

Гостомысл затих. Несколько мгновений после него и вече хранило гробовое молчание.

– Что же, мужи, прав наш посадник, – заговорили некоторые, – нужен нам всем один князь полновластный.

– Вспомним варягов, и не князья они были, а хорошо при них жилось нам! – воскликнул старейшина кривичей. – Знали, где на злого человека управу найти.

– Верно, справедливо! Князя, выберем князя! – заволновалось вече. – Пусть он нами правит, только кого вот?

Все с надеждой обратились к Гостомыслу.

– Кого выбрать? – заговорил тот. – Да кого же? Родовые старейшины все здесь равные. Выберете одного, другой обидится, не захочет повиноваться ему, да и нельзя нам своего выбрать. Сейчас же он свой род на первое место поставит и другие роды угнетать начнет. Стерпят ли они? Опять несогласие да раздоры пойдут. Так?

– Так, так! Кто же своему не друг!

– Вот, если нельзя своего выбрать, выберите чужого.

– Как чужого? Что ты говоришь, старик, ты из ума выжил! – заволновалось вече.

– Долго вы меня слушали, дослушайте до конца, – не обращая внимания на шум, продолжал Гостомысл. Голос его с каждым словом все крепчал и крепчал. Он уже не дряхлым стариком казался в эти мгновения. Порыв восстановил его силы. Гостомысл приподнялся, сел и громко, так что слышали все собравшиеся вокруг, начал: – Добра вы ищете, добра себе хотите, так слушайте же, где оно! Сами вы решили, что нужен нам князь, только при его единой воле прекратятся наши раздоры. Сами же вы сознались, что своего князя нельзя выбрать потому, что не будет к нему от родов славянских должного почтения и уважения. Сказал я вам, что нужно избрать чужого. Так вот, есть у меня, например, такой чужой, который в то же время и свой, для всех нас – свой, родной.

– Слушайте, слушайте, что говорит Гостомысл, – послышалось кругом.

Толпа сомкнулась еще теснее около помоста, воцарилась тишина.

– Есть за морем, в той стране, откуда приходили не раз к нам гости норманнские, славное племя россов; все оно состоит из выходцев с нашего родного Ильменя, и есть в этом племени три брата витязя, Рюрик, Сигур и Триар; пойдите к ним, умолите их, чтобы пришли они княжить и владеть землями славянскими, творить в них суд милостивый и правый, виновных наказывать, от врагов защищать. Согласятся они, придут к вам – благо всему народу славянскому. – Старик на мгновенье остановился и затем продолжал с новой силой: – Пусть и племя свое возьмут они с собой, не чужие им россы, Ильмень им родиной был. Вот где добро для всех славянских родов, вот где и правда великая, могучая. Послушайте меня, приведите к себе братьев–витязей, мир и согласие воцарятся между вами.

Гостомысл умолк и, тяжело дыша, почти без чувств опустился на носилки. Невообразимый шум поднялся на вече.

– Как, призвать россов, варягов? Давно ли мы сами их прогнали? – кричала одна сторона.

– С варягами лучше жилось, порядок был, – отвечали другие, – что же, что тогда прогнали? Теперь сами зовем.

Отдельные голоса слились в общий гул. Вече шумело, кричало, но многим, очень многим пришелся по сердцу совет Гостомысла.

– Князя нужно, а призвать чужого – никому своим не обидно. Да и какие нам варяги чужие? Сами от нас счастья искать ушли!

Такое мнение преобладало.

Наконец, после долгого горячего спора, едва не дошедшего до рукопашной, решение было принято.

Вече согласилось с Гостомыслом. Призвать князей из–за моря, от варягов–россов, решено было окончательно.

В миг весь помост был облеплен нашедшими, наконец, выход из тяжелого положения старейшинами всех приильменских и соседних с ними племен.

Мудрец славянский, мертвенно–бледный, с закрытыми глазами, лежал на носилках.

– Гостомысл, Гостомысл, – наклонились к нему старейшины, – слышишь ли: весь народ славянский последует твоему совету!

Гостомысл открыл глаза, радостная улыбка озарила его лицо, тихое счастье засияло в снова загоревшихся глазах.

– Принял, принял, – прошептал он.

– Да, за море, к Рюрику, Сигуру и Триару, будут отправлены послы.

– О, счастье, счастье! – воскликнул старец. – Мужи новгородские, и вы, старейшины, подойдите. Дайте мне умереть спокойно. Клянитесь, что князь будет призван.

Желание Гостомысла было исполнено. Тут же, на вечевом помосте, дали клятву возможно скорее призвать князей из скандинавского племени варяго–россов все приильменские старейшины, а с ними старейшины кривичей, веси, мери и дреговичей.

– Теперь я умру спокойно! – в порыве счастья воскликнул Гостомысл. – Родная страна! Великое будущее открывается перед тобой! Крепкая властью своего единого вождя, из века в век будешь процветать ты. Прекратятся в тебе раздоры, и, сильная, могучая, будешь ты расти, расти на славу нам и страх врагам. Все беды твои прекратятся, сильны славяне будут единой властью, и падут пред их великой страной в изумлении все народы.

В несказанном восторге, как бы видя пред собой какое–то чудное зрелище, Гостомысл протянул вперед обе руки и продолжил прерывающимся голосом:

– Вижу в тумане многих веков, на севере дальнем, город великий. Вижу в тумане родную страну могучей и сильной, вижу державных вождей. Прежних раздоров как ни бывало. Мирным трудом поселяне свой хлеб добывают. Воинов рать от врага их хранит. Счастье, довольство в славянском народе. Боги! Вам слава.

Голос Гостомысла слабел и перешел, наконец, в чуть слышный шепот. Окружавшие его носилки старейшины с тревогой глядели на него. Вдруг старец вздрогнул всем телом и тихо опустился на ложе. Глаза его закрылись, но по лицу блуждала прежняя радостная, счастливая улыбка.

– Тише, заснул Гостомысл, – послышался шепот.

Но Гостомысл не спал. Дело его на земле было кончено, и душа оставила его дряхлое тело – он умер.

День клонился к вечеру. Последние лучи заходящего солнца озарили своим светом славян, в гробовом молчании окруживших смертный одр своего мудреца.

7. СРЕДИ ВИКИНГОВ

«Воин от колыбели,

Я жизнь обрек свою!»

Сага об Олаве Трюггвассоне

Между тем тот, имя которого у всех на Ильмене было на устах, ничего не знал об этом и даже предполагал созвать новый поход на славянщину.

Многое случилось с Рюриком перед возвращением на родину.

Когда конунг Старвард достаточно похозяйничал в стране пиктов, тут же решен был новый поход на страну франков. Мало добычи было у храбрецов, не хотелось им чуть не с пустыми руками домой возвращаться, вот и решились они навестить богатые берега франков, где уже – уверены они в том были – недостатка в добыче не будет.

Весело режут волны морские легкие драккары, с парусами, полными ветром.

Впереди всех идет драккар Рюрика, а за ним несется с других драккаров громкая песня викингов, подвиги которых уже успел воспеть скальд.

Звенел мой меч в тот день счастливый,

Когда ко вражеским брегам

Прибил его ветер прихотливый,

Готовил враг погибель нам.

Мечи звенели, стрелы пела,

Но нас враги не одолели,

Отброшен бешеный напор!

Звенел мой меч в день жаркой сечи

Среди Британии полей!

Рассек я шлем вождя по плечи,

Скатилась прядь его кудрей,

И умер он… Младые девы

Лобзали с горем милый прах,

И скальд сложил о нем напевы —

Напрасно женщины в слезах!

Нет в мире лучше дел войны…

Кто не был в битвах – прожил скучно!

Как осень, дни его темны!

И радостно, радостно на сердце у Рюрика. Идет он добывать славу и лучшие друзья с ним. Вот драккар его названного брата, урманского конунга Олава, с ним и братья Рюрика, Сигур и Триар, вон драккар кротких названных братьев ярлов Аскольда и Дира, а вот рядом с ним его неразлучный спутник Рулав, храбрый берсерк, с лицом, покрытым бесчисленными шрамами – следами бесконечных битв.

Однако у франков храбрецы решили не задерживаться. Дошли до них слухи, что на Ильмене, который они считали своим, не все спокойно.

Да кроме этого, подумывал Рюрик о другом.

Нужно, чтобы весь великий путь из варяг в греки в их руках был, Волхов да Ильмень покорены, так и Днепр не мешает своим сделать.

Он уже делился своими планами с конунгами. Те одобряли.

– На Ильмене все звероловы живут, – говорили они, – и в землях Полянских и у древлян тоже немало нашлось бы для нас мехов дорогих.

– Поляне что! – презрительно произнес Рулав. – Знаю я их! На мужей не похожи, наши женщины их храбрее.

– Что так?

– Да так! Не меч у них главное, а свирель да гусли.

– Ну?

– Верно!

– Верно, верно! – поддержал Рулава присутствовавший при этом разговоре старый, везде, во всех морях побывавший викинг Ингелот. – Вот послушайте, что византийцы про славян рассказывают.

– Говори! Говори!

Ингелот крякнул, отпил из чаши крепкого вина и начал свой рассказ:

– Поймали как–то раз – давно это было, еще, пожалуй, и дедушки наши не вспомнят, а просто так рассказ из уст в уста идет, – поймали они трех каких–то чужеземцев в земле своей. Верно, думали, что это соглядатаи пришли слабые мечта вызнать. В то время хан Аварский на Византию шел. Народу с ним видимо–невидимо было, так и те, думали византийцы, к его дружине принадлежат. Забрали их византийские воины, привели к своему военачальнику, оглядывают там их – что за диво! Ни мечей, ни секир нет у них. Сами они все трое народ здоровый, плечистый, а ничего в них нет такого, чтобы воинов напоминало. Думали, что где–нибудь у них оружие, стали досматривать, так рассказывают, что даже византийцы чуть со смеху не померли. Вот так воины грозного хана Аварского! Вместо мечей – у них гусли, вместо секир – кифары. Таким воинам разве на женщин только под окна воевать ходить, песнями да прибаутками тешить их, а не в ратном поле с врагом биться!

Ингелот, а с ним и все другие норманны разразились дружным смехом.

– Что же с ними потом было? – раздались кругом нетерпеливые вопросы.

– Отвели их, как чудо какое, к самому императору, – продолжил воодушевленный общим вниманием Ингелот, – тот спрашивает: «Кто вы?» Отвечают: «Мы – славяне, живем на самом конце западного океана!» «Как сюда попали?» Не стали таиться пред византийским императором и прямо ответили: «Прислал к нашим старейшинам хан Аварский дары разные и потребовал от нас людей ратных, чтобы примкнули к его дружинам и вместе шли с ними на вашу Византию войной. А мы люди тихие, с оружием управляться не умеем, никогда войны не знали и нет железа в стране нашей. Играем мы на гуслях и ведем жизнь спокойную, мирную, без ссор и кровопролитий! Так и не могли мы дать хану Аварскому людей ратных. Наши старейшины послали передать такой ответ, они же нас стали держать как пленников. Ушли мы от него к вам, зная вашу доброту и миролюбие!» Это византийцев–то доброту, – добавил уже от себя рассказчик и снова приложился у кубку.

– Как же византийский император поступил с ними? – спрашивали Ингелота заинтересованные его рассказом слушатели.

– Что же ему с ними делать было? Подивился на их силу, рост, крепость, угостил и отправил восвояси!

– Что же, и поляне такие же?

– Конечно, такие!

– Не то, что соседи их, древляне.

– Те – зверь–народ. С зверями живут, и сами зверям ничем не уступают.

– Постойте–ка! – остановил их Ингелот. – Когда ходил я в Византию, я там вот что слышал.

– Расскажи, послушаем!

В ожидании повествования все смолкли.

– Мы вот, норманны, веруем в Одина, славяне поклоняются Перуну, а другие, которые называют себя христианами, веруют в невидимого Бога, который сотворил единым словом своим небо, землю и людей всех.

– И нас тоже? – послышался наивный вопрос.

– Христиане говорят – всех, – важно ответил Ингелот и затем рассказал о посещении святым апостолом Андреем Первозванным киевских высот.

Рассказ этот был выслушан с интересом. Слушал его и Рюрик. Много уже раз ему приходилось слышать об этом неведомом ему Боге христиан, и каждый раз его сердце воспламенялось чувством почтения и любви к Нему и негодованием на тех, кто распял Его на кресте.

Между тем неожиданно разразившаяся буря раскидала легкие ладьи, и Рюрику удалось высадиться в устье Секваны только с небольшим отрядом ярлов Аскольда и Дира.

8. НАБЕГ

«Много зла наделают они моим преемникам и подданным!»

Карл Великий о норманнах

Викингам жалко было разбитых ладей, но их славный вождь весело ободрял товарищей.

– Путь к отступлению отрезан, – говорил Рюрик, – чтобы попасть на родину, мы должны достать новые ладьи. И мы достанем их, нагрузим их богатой добычею или все поляжем костьми.

– Мало нас! – замечали более осторожные.

– Как мало? Что же, варяги считали когда–нибудь своих врагов? Тут есть город, и мы, взяв его, укрепимся в нем.

– Так пойдем туда, и все добро будет нашим! – раздались восклицания.

Оживление было полное. В каждом варяге сказался хищник. Они, не видя еще врагов, ликовали уже победу, делили золото и драгоценности того городка, на который хотели напасть с дружинами своими.

Между тем весть о высадке варяжской дружины разнеслась уже по всему побережью. На прибрежных высотах пылали костры. Население деревень, лежавших по пути, торопливо покидало свои жилища и уходя, поджигало их. Они, уже не раз видавшие подобные нападения и считавшие норманнов «бичом Божиим», знали, что пощады ждать не приходится – так или иначе, а все равно они опустошат край и огнем, и мечом. Путь варягов, как и всегда при их набегах, был освещен заревом пожаров.

Варяги шли бодро, особенно переход, остававшийся им последним до обреченного на гибель городка.

Около полудня дружина Рюрика вышла на обширную поляну и перед варягами стал неприступной твердынею величественный, мощно укрепленный замок.

Вокруг него, у самого подножия скал, раскинулся утонувший в зелени веселый городок. Он со всех сторон был окружен садами. Из–за них блестел купол церкви, озаренный яркими лучами полуденного солнца.

В городке, очевидно, точно знали о времени приближения хищников. Ворота городской стены были заперты, мост через окружавший его ров поднят, из–за стены доносился до варягов протяжный звон – били в набат.

Рюрик оглядел высившуюся пред ним твердыню и тут только пожалел, что не дождался на морском берегу, пока соберутся все дружины. Слишком мало было варягов для штурма прекрасно укрепленного замка. Для осады же варяги были и малочисленны, и неопытны. В открытом поле они не знали себе равных, но брать укрепленные города было не их дело.

Однако медлить не стоило.

Рюриковы варяги были далеки от соображений своего вождя. Перед ними лежал лакомый кусок – богатая добыча, – следовательно, во что бы то ни стало они должны были овладеть замком. Они знали, что в этот укрепленный город собрались со всех окрестных мест жители, снесли сюда все свои богатства и чувствуют себя в полной безопасности за толстыми стенами. Жажда богатой добычи распаляла хищников, а о том, что ждет их в неравной борьбе, никто и не думал.

Рюрик вполне понимал нетерпение своих дружинников.

– Друзья! – воскликнул он, выстроив их в боевой порядок. – Слушайте меня!

При этом обращении любимого вождя все разом смолкло в рядах.

– Неравный бой ждет нас, – говорил Рюрик, – за укрепленной стеной укрылись наши враги, но что значат стены перед храбростью варягов! Мы возьмем этот замок и сотрем его с лица земли. Все богатства там накоплены для нас, и они должны быть нашими. В бой, друзья! Славная смерть ждет тех, кто должен пасть в сече. Вечную славу разнесут по всему миру вдохновенные скальды, с гордостью норманнские девы будут вспоминать имена павших храбрецов, светлая Валгалла ждет их. Прочь щиты! Храбрые викинги не нуждаются в них. Сами боги защитят тех, кому пожелают сохранить они жизнь. Если суждено умереть, то умрем, как следует храбрым. Кто берсерк – те прочь щиты!

И он первый далеко отбросил от себя щит, который до того держал в левой руке. Его примеру последовали все варяги. Они были воодушевлены и готовы на все, чтобы завладеть богатой добычей, об отступлении никто и не думал.

А заунывный звук набата звучал все сильнее и сильнее.

Вдруг городские ворота распахнулись. Мост опустился. По нему из ворот тесными рядами выехало несколько закованных в железо рыцарей – защитников замка, защитников города; за ними потянулись латники; туча стрел зажужжала в воздухе.

Без сомнения, в городке заметили малочисленность нападавших, и защитники города рискнули выйти на битву против них, как на веселый турнир. Они не позаботились даже принять какие–либо меры предосторожности на случай несчастного для них исхода сражения. Ворота остались растворенными, и мост через ров не был поднят. На городских стенах толпились жители, собравшиеся смотреть на битву, как на веселое зрелище.

Рюрик решил воспользоваться подобным легкомыслием врага. Он тотчас же разделил свою дружину на две части. Одну, большую, он отдал под начальство Рулава и приказал ему кинуться в бой тогда, когда победа будет клониться в сторону неприятеля. Рюрик рассчитал, что в подобный критический момент свежие воины, не утомленные пылом сечи, будут особенно полезны. С другой, меньшей частью воинов он двинулся на врага.

Защитники города стояли спокойно, ожидая натиска варягов. Совсем уже близко от них Рюрик взмахнул своей секирою.

9. БИТВА

«Господь мое прибежище и сила».

Молитвослов

С диким, напоминающим рев бури криком устремились скандинавы на врага. Это не был стройный натиск смелых воинов. Как снежная лавина, неслись смельчаки на закованных в железо рыцарей, выставивших вперед свои копья. Жужжали стрелы, звенели мечи. Крики, стоны, звуки рогов – все это сливалось в громкий хаос звуков.

Франки стойко встретили нападавших. Они знали, что в случае поражения пощады не будет ни им, ни их семьям. Но видя, как мало нападавших, они вовсе не посчитали серьезным начавшееся дело. Тем не менее, бой закипел не на живот, а на смерть.

Впереди ватаги варягов, высоко взмахивая своей секирой, бежал Рюрик. Вокруг него падали навзничь поверженные, но варяги, воодушевленные смелостью своего вождя, не отступали ни на шаг, шли за ним.

Вдруг передние ряды латников расступились, и варяги очутились лицом к лицу с отборным отрядом рыцарей. Грудь в грудь сошлись враги, слышен был только лязг железа.

Сам не замечая того, Рюрик оказался в стороне от товарищей. Он был окружен врагами. Несколько копий было направлено уже в него. Гибель отважного вождя варяжских дружин казалась неминуемой. С усилием взмахнул он, уже уставший, своею тяжелой секирой и опустил ее на голову ближайшего латника.

Тот отчаянно взмахнул руками и опрокинулся наземь. Голова его была рассечена надвое вместе с тяжелым, прикрывавшим ее шлемом, но в ту же секунду Рюрик почувствовал, как холодное острие коснулось его груди. Еще миг, и оно вонзилось бы в сердце вождя варягов, но вдруг раздался треск, и переломленное копье выпало из рук нападавшего.

Рюрик, как сквозь дымку тумана, увидал около себя гигантскую фигуру и испещренное шрамами лицо Рулава.

Старый норманн спас своего вождя и друга.

Тут же ряды латников дрогнули и подались назад. Как ни стойки были защитники городка, а все–таки они не смогли выдержать бурного натиска пришельцев. Да и не много их оставалось на поле брани. Везде виднелись груды тел, там и тут блестели на высохшей под лучами солнца земле лужи крови.

Еще один натиск, и франки врассыпную бежали, преследуемые варягами. Городок оставался беззащитным, даже ворота его были распахнуты.

Рюрик, услыхав победные клики товарищей, пришел в себя. Он видел, что победа осталась за ними. Теперь нужно было докончить начатое, стереть с лица земли этот несчастный город.

С победными криками ворвались варяги в его стены. К шуму битвы как раз в это время присоединился и протяжный звук колокола. Это звонили в церкви городка, призывая несчастных, обреченных на гибель жителей обратиться с последней мольбой о помощи к Тому, на Кого в этот ужасный миг оставалась одна только надежда.

С толпой товарищей одним из первых очутился на узкой улице несчастного городка ослепленный своим успехом вождь. В ожесточении сыпал он удары своей секиры направо и налево. Ненасытная жажда крови овладела варягом. Он не разбирал, куда и на кого падают его удары – женщина ли, ребенок подвертывались под секиру – ему было все равно.

Вдруг унылый звук набата раздался совсем близко от него. В тот же момент грустное протяжное пение донеслось до него. Рюрик невольно поднял голову. Ослепительно яркий свет ударил откуда–то прямо ему в глаза. Свет этот был настолько резок, что варяг невольно прикрылся рукой. Когда он отнял ее, то увидел прямо пред собой несказанно удивившую его картину.

На ступенях, впереди собравшихся в беспорядочную толпу женщин и детей, стоял седой старик в светлой длинной одежде. В одной руке он держал небольшую чашу, другой высоко поднял золотой крест. Лучи солнца так и горели на нем, разбрасываясь и отражаясь во все стороны. Рельефно выделялась фигура Распятого. Грустное лицо Богочеловека как бы с укоризной было обращено в сторону свирепых окровавленных людей, окружавших его храм. Прошло несколько мгновений, а Рюрик все не мог оторвать глаз от Распятия. Он стоял ошеломленный, сдерживая свободной рукой напиравших на него товарищей. Те рвались вперед, но все–таки остановились, видя, что с их вождем творится что–то необычное и не понимая, что именно случилось с ним.

Лицо старика–священника составляло резкий контраст с бледными дрожащими лицами его перепуганной паствы, совсем оцепеневшей в ожидании неминуемой гибели. Оно было бесстрастно, спокойно, только глаза сверкали каким–то вдохновенным нечеловеческим блеском, да губы чуть шевелились, шепча последнюю молитву.

«Это Он! Он. Распятый Сын невидимого мне Бога!» – вихрем пронеслось в голове Рюрика.

Сколько раз слыхал про Него вождь варягов, видел не раз и изображение Распятого, но теперь, в этот ужасный момент, оно особенно поразило его. Рюрик хотел было преодолеть возникшее в нем чувство и приподнял секиру, чтобы поразить ею этого слабого, но вместе с тем и дерзкого старика, выступившего без всякого оружия на защиту несчастных против рассвирепевших, жаждущих крови людей. Но вдруг снова блеснул луч солнца и, отразившись в золоте креста, сверкнул прямо в глаза варягу. Рюрик почувствовал, что рука его бессильно опускается, и сделал шаг назад.

Послышались свирепые крики. Это варяги пришли в себя, и их охватило негодование на своего вождя, так позорно, по их мнению, отступившего перед стариком, когда весь уже город был в их власти.

– Прочь! – раздались голоса. – Это наша добыча.

Несколько варягов кинулись вперед.

– Убью, кто хоть шаг еще сделает! – перекрывая шум, закричал Рюрик и взмахнул своей тяжелой секирой.

Он был охвачен внезапным порывом жалости, неизъяснимого сострадания к этой толпе беззащитных женщин и детей, искавших помощи у Того, Кого, не зная, суровый вождь любил и уважал. На этот раз секира его легко, как перышко, взметнулась в воздух.

Толпа товарищей, пораженная неожиданным для нее восклицанием вождя, на мгновение остановилась и с изумлением смотрела на него.

Рюрик в этот момент был прекрасен.

Между тем наступила критическая минута. Первое изумление прошло, и не понимавшие, в чем дело, варяги кинулись вперед. В тот же миг тяжелая секира Рюрика опустилась. Послышался стон и чье–то тело тяжело рухнуло на землю.

– Рулава положил, смерть ему! – заревела толпа. – Изменник, предатель – своих бьет!

Рюрик ничего не слышал. Он мельком кинул взгляд и увидел около себя ярлов Аскольда и Дира. Лица юношей горели восторгом. Они, очевидно, вполне разделяли взгляды своего вождя.

– Не с женщинами и не с беспомощными стариками воюем мы! – зазвенели их молодые голоса. – Прекратите резню!

И среди варягов произошло смятение.

– Бегите, бегите! – послышались вдруг тревожные окрики. – Рыцари!

Действительно, рыцари успели прийти в себя, построились по правилам тогдашнего военного искусства и двигались на варягов.

Из нападавших те обратились в обороняющихся. Все происшедшее в течение последних минут было забыто. Только что грозившие своему вождю смертью варяги снова сплотились вокруг него, готовясь встретить новую опасность. Закованные в железо защитники городка в грозном молчании подходили все ближе и ближе. Старик–священник, так мужественно выступивший на защиту несчастных, пошатнулся. Он, наверное, упал бы, если бы не поддержали его. На узкой улице разгорелся ожесточенный бой. Из церкви же до слуха сражавшихся доносилось величественное пение, среди которого выделялся старческий слабый голос, особенно выразительно певший: «Те, deum, eaudamus!»

А жестокая битва на улицах несчастного городка все кипела.

10. СМЕРТЬ СТАРОГО НОРМАННА

«Скорей встречайте, асы, сына,

Он умер с улыбкой на лице!»

Стих

Счастье на этот раз изменило варягам. Не помогли им ни храбрость, ни ожесточение, с которыми они защищали свою жизнь. К защитникам городка прибыло подкрепление, и они одолели варягов.

Рюрик бился в первых рядах своих товарищей, чувствуя, однако, что от усталости силы его все убывают. Он уже не так легко взмахивал своей секирой, все более и более наседали на него враги. Наконец, тяжелый удар меча свалил его с ног. Он лишился чувств и рухнул на землю.

Когда Рюрик очнулся, битва уже кончилась. Потерявшие вождя варяги кинулись в беспорядочное бегство. Но франки и не думали их преследовать. Слишком они были утомлены и ограничились только тем, что выпустили вслед беглецам тучу стрел.

В первое мгновение после того, как вернулось к нему сознание, Рюрик не мог дать себе отчета, где он и что с ним. Кругом раздавались стоны раненых. Кто–то наклонился над ним. Рюрик приподнял голову и увидел над собой доброе старческое лицо и горевшие юношеским блеском глаза.

Рюрик узнал его. Это был тот самый старичок–священник, который так поразил его своим вдохновенным видом там, возле храма.

– Лежи спокойно, сын мой, ты ослабел от потери крови! – услышал Рюрик кроткий голос. – Тебе вредны движения.

Рюрик немного понимал язык франков. Кротость, с которой говорил старик, несказанно поразила его.

– Как! Ты, старик, ухаживаешь за мной, за мной – твоим врагом?! – с изумлением воскликнул варяг. – Ты заботишься о моей жизни, когда я приходил убить тебя.

– Господь наш, Иисус Христос, заповедал нам любить врагов, – раздался ответ, – а ты теперь не враг мой, а жалкий беспомощный человек, и страдания твои отзываются страшной болью в моем сердце. Дочь моя, – обратился старик к женщине, помогавшей ему ухаживать за ранеными, – принеси этому несчастному воды, я вижу, он мучается жаждой, уста его запеклись.

– Кто ты, старик? – спросил отрывисто Рюрик.

– Я скромный служитель алтаря.

– Ты жрец?

– Если хочешь – да! Я жрец Бога живого, распятого за грехи наши.

– Я слышал про этого Бога, – пробормотал Рюрик. – Он не похож ни на Одина, ни на Перуна. Это Он помог сегодня вам.

– Для Него все одинаковы. Он помогает всем, кто обращается к Нему с верою.

Посланная священником женщина принесла раненому воды. Рюрик жадно приник к чаше и, не отрываясь, выпил ее до дна.

– Я в плену? – спросил он.

– Увы, да! Но надейся, что плен не будет для тебя тяжелым. Ведь мы все обязаны спасением тебе. Если бы ты не остановил своих товарищей, мы все погибли бы под их мечами.

– А мои товарищи?

– Здесь, кроме тебя, еще несколько человек.

– Старик, умоляю тебя, отведи меня к ним.

– Ты потерял много крови, сын мой, я говорю тебе, что всякое движение тебе вредно. Твоя жизнь…

– Ах, что моя жизнь! – с отчаянием воскликнул пленный вождь и сделал резкое движение, чтобы приподняться.

Но силы ему изменили, и он снова тяжело опустился на свое ложе.

– Видишь сам, сын мой, что ты слишком еще слаб! – проговорил священник, ласково поддерживая его.

Рюрик уныло молчал. Ему казалось, что эта неудача наложила на него несмываемый ничем позор. Вдруг до его слуха донесся хотя и слабый, но хорошо знакомый ему голос:

– Клянусь Одином! Здесь мой Рюрик!

– Рулав, Рулав здесь! – воскликнул вождь и, забывая слабость и боль, поднялся на ноги и, шатаясь пошел в ту сторону, откуда слышен был этот знакомый ему голос.

Смутно, очень смутно, припоминал он громкие крики: «Рулава положил!» Тогда он не отдавал себе отчета, что они значили, но теперь ужасная истина разом открылась ему. Рюрик понял, что стал невольным убийцей своего преданного друга, всего за несколько минут до того с опасностью для себя спасшего ему жизнь. Теперь, услышав его призыв, пленный вождь забыл все на свете и спешил к нему.

Движения раненного были так быстры, что священник не успел удержать его. Со свойственной всем старикам проницательностью он понял, что в душе Рюрика происходит тяжелая борьба.

– Рулав! Где ты? – с тоской звал своего друга пленный вождь.

– Сюда, мой конунг, сюда! Спеши ко мне! – отозвался старый норманн. – Я вижу, двери Валгаллы открыты передо мной. Еще несколько мгновений, и я там. Валькирии уже готовятся встретить меня. Спеши, спеши ко мне, мой Рюрик, мой конунг, мой любимец. Я хочу умереть на твоих руках!

В углу тускло освещенного покоя Рюрик увидел своего друга. Рулав лежал на связках соломы. Лицо его было мертвенно–бледно. Бесчисленные шрамы еще более выделялись на нем. Он тяжело хрипел.

– Прощай, прощай! – протягивал умирающий руки другу. – Прощай, иду в чертоги Одина.

– Рулав! Как это могло случиться! – со слезами в голосе воскликнул Рюрик. – Как у меня поднялась рука на тебя!

– Я сам подвернулся. Они могли убить тебя. Я кинулся, чтобы защитить тебя еще раз, но ты уже опустил секиру. Ты не видел меня. Так мне суждено.

– О, лучше бы меня поразили товарищи. Мне было бы легче!

– Зачем, зачем? Ты молод! У тебя впереди жизнь. Кто знает, что случится впереди. Я рад умереть за тебя.

– Рулав! Зачем ты мучаешь меня, зачем ты говоришь мне это.

Голос старика все слабел и слабел, грудь его высоко вздымалась – не хватало воздуха.

– Прощай, друг! – хрипел старик. – Прощай, живи, забудь это. Ты будешь спасен. Олав с твоими братьями не покинут тебя. Будь счастлив и вспоминай старика, любившего тебя, как сына.

– Рулав! Рулав! – стонал Рюрик.

– Ты плачешь, дитя? Зачем? Что эта жизнь? Я умираю счастливым, в бою. И там, в Валгалле, буду продолжать жизнь. Там хорошо. Там ждут меня высшие наслаждения, которые на земле невозможны. Валькирии служат там. Вместе с асами я стану пить мед после битв и охот в Асгарде, буду есть чудного вепря, и раны мои заживут. Один любит храбрых, и никто не посмеет сказать, что старый Рулав был когда–нибудь трусом.

Умирающий закрыл глаза.

– Пойдем, сын мой, – раздался над ухом Рюрика голос священника. – Он умирает. Тяжела смерть грешника.

– Смерть тяжела? – вдруг воскликнул Рулав. – Ошибаешься, старик! Для норманна никогда не страшно умирать! Гляди!

Быстрым движением руки сорвал он повязку, положенную на глубокую рану на левой стороне груди. Волной хлынула кровь, и Рулав, радостно улыбаясь, запел:

Пора! Иду в чертог Одина,

Я вижу, девы на крыльце!

Скорей встречайте асы сына —

Он умер с улыбкой на лице.

Докончить песни Рулав не смог. Он опрокинулся навзничь. На лице его так и осталась прежняя радостная улыбка. Он видел Валгаллу, асов, валькирий и пировавших с ними своих старых товарищей, прежде него погибших в боях. Еще несколько судорожных движений, и для старого норманна все было кончено.

11. ВОЗВРАЩЕНИЕ

«Чему быть, того не миновать».

Пословица

Однообразно потянулись для Рюрика дни плена. Одного за другим уводили из темницы его товарищей – уводили их, и они более не возвращались. Какая судьба ждала их за стенами тюрьмы, оставшиеся пленники, конечно, не знали, но догадывались и с некоторой тревогой ожидали решения своей участи. Не смерти боялись они – нет, смерть никогда не страшила этих храбрецов, ужасал их позор рабства – рабства неизбежного, если только оставят их в живых.

Наконец в мрачной темнице осталось только трое пленных: Рюрик, Аскольд и Дир. Они угрюмо ждали своей очереди, но эта очередь не наступала. Вероятно в городке помнили, что эти трое людей спасли беззащитную толпу и храм. Поэтому их и не трогали. Их даже как будто забыли. Только один старик–священник часто навещал пленников. Он подолгу беседовал с ними о своем Боге, рассказывал им о Нем, о Его земной жизни, об Его учении. Варяги внимательно слушали эти, совершенно новые для них слова любви и всепрощения. Беседы эти производили особенно сильное впечатление на молодых и чрезвычайно впечатлительных ярлов. Каким блеском загорались их глаза, когда старик начинал говорить о Богочеловеке, принесшем себя в жертву за грехи мира!

– Ах, если бы мы только тогда были там, – шептали наивно молодые люди, – мы бы заступились за Него. Мы не позволили бы распять Его. Своими мечами и грудью отстояли бы мы Его.

– Нет, нет, не то вы говорите, – с улыбкой кивая, отвечал им священник, – не удалось бы вам спасти Его. Это было бы не в ваших силах.

– Мы подняли бы за Него всю Скандинавию! Все конунги и викинги, а с ними и все ярлы пошли бы туда. Мы бы справились и не отдали бы Его на смерть!

– Он Сам отдал себя врагам ради общего искупления. Тьма тех небесных сил у Отца Его, а они сильнее всех сил человеческих. Поймите вы, что Он, всемилостивый, отдал себя в жертву за грехи людей.

Ни Рюрик, ни оба молодых ярла никак не могли понять той любви, о которой говорил им священник.

В таких беседах с милым стариком шло время.

Однажды старик пришел расстроенный.

– Дети мои, – дрожащим от слез голосом заговорил он, – мы должны будем расстаться.

– Что же? Мы готовы умереть! – твердо отвечал Рюрик за себя и за товарищей.

– Нет, пока вы не умрете. Городской совет решил оставить вас заложниками, так как стало известно, что на наш город готовится новое нападение свирепых норманнов, поэтому вы будете переведены отсюда в темницу замка, и я уже лишусь возможности навещать вас и вести с вами беседы. А я успел от души полюбить вас. Вы мне стали дороги, как самые близкие люди.

– Спасибо, отец, спасибо тебе! – с чувством сказал Рюрик. – И мы полюбили тебя.

– Неужели никогда мы не будем беседовать более? – с огорчением молвил Дир.

– Отчего? Просветитесь светом истины! Познайте Иисуса! Креститесь.

– Нет! Это невозможно! Этого никогда не будет, – раздался в ответ на это предложение голос Рюрика. – Мы любим твоего Бога, но и своим Одину и асам останемся верны.

– Но почему?

– Подумай сам, как бы ты назвал человека, который отказался бы от твоего Иисуса? Разве не стал бы ты его презирать?

Священник поник головой.

– Придет время, и вы просветитесь, – грустно сказал он.

Но пленных не успели даже перевести из этой тюрьмы.

Нагрянул Олав с Сигуром и Триаром. Теперь варягов было много. Нападение произошло неожиданно. Победа была полная. Ожесточившиеся воины никому не давали пощады, ворвавшись в городок. Часть их тотчас же разбежалась грабить, остальные добивали последних защитников. Везде пылал огонь.

Целых два дня хозяйничали свирепые скандинавы. Камня на камне не осталось от городка. Огонь и меч истребили все, и только история сохранила на своих страницах свидетельство об этом ужасном нашествии «Божьего бича».

Покрытые славой, с огромной добычей возвратились воины в свои родные фьорды.

Возвратились, а там уже были получены вести об окончательном изгнании варягов из стран Приильменских.

Узнав это, Рюрик с совета короля Бьёрна, своего тестя, решил созвать тинг, на котором он хотел объявить новый поход на славян, чтобы захватить и Приднепровье, и весь конец великого пути из варяг в греки.

Слишком памятна была всем удача первого похода. Еще до тинга заволновались скандинавы, готовые к новому набегу на страну, которая казалась им сказочно богатой.

Новая гроза собиралась над славянщиной.

Между тем на Ильмене в Новгороде состоялось уже знаменитое вече, на котором принят был вечевиками совет мудрого Гостомысла.

12. «ЗЕМЛЯ НАША ВЕЛИКА И ОБИЛЬНА»

«Неустройства упреди советом»

Летописец

Пока на Ильмене происходили эти события, Рюрик почти закончил приготовления к новому походу на славянские земли.

Осталось только созвать тинг, в решении которого ни Бьёрн, ни Рюрик не сомневались.

– Ты опять уходишь от меня, мой милый, – говорила Эфанда, нежно ласкаясь к супругу, – уходишь надолго!

– Мы должны наказать дерзких. Они возмутились и пусть понесут за это кару, – отвечал Рюрик.

– Я не удерживаю тебя. Но знай, что я буду томиться ожиданием; ты ведь так недавно вернулся от берегов Британии.

– Мужчина должен вести жизнь воина. Но что ты? Посмотри, Эфанда, какие–то чужие ладьи подходят к нашим берегам?

С холма, где находилась усадьба Рюрика, во дворе которой она стояла, прекрасно был виден залив. Скандинавские корабли, с убранными парусами, мирно стояли в гавани. Подходившие ладьи по характеру своей постройки нисколько не походили на драккары викингов: они были неуклюжи и неповоротливы, даже их паруса совсем были не похожи на паруса скандинавских драккаров.

Сердце Рюрика усиленно забилось: он узнал в этих судах ильменские ладьи.

«Зачем они, какую несут весть?» – думал он, продолжая упорно глядеть на залив.

Ладьи, наконец, пристали в берегу, люди с них высадились.

Тотчас же их окружили горожане.

Рюрик видел, как растерянно оглядывались приезжие среди этой незнакомой им толпы. По одежде вождь варягов сразу же признал в них славян и притом не одного племени, а разных.

Наконец, вся группа двинулась вперед.

– Посмотри, они, эти пришельцы, идут сюда! – воскликнула Эфанда. – Кто они? Откуда? Да, да, они приближаются к твоей усадьбе!

Рюрик терялся в догадках, не зная, как объяснить появление в этих местах своих соплеменников, а толпа, ведшая славян, подходила все ближе и ближе.

Наконец она остановилась у самого дома Рюрика.

Привлеченные шумом Сигур и Триар вышли на крыльцо и встали около брата.

– Рюрик! С Ильменя пришли послы, – быстро поднялся на крыльцо Олав, – они говорят, что пришли по важному делу и хотят сейчас же видеть тебя!

– Пусть войдут сюда, – сказал Рюрик, и его сердце как–то странно забилось.

Вскоре слуги ввели богато одетых послов, смиренно приветствовавших братьев и Олава.

– Кто вы и чего вам? – спросил Рюрик, ответив на приветствие.

– Мы посланники всех родов, живущих на Ильмене, а с нами вместе старейшины соплеменных нам кривичей, веси, мери, чуди и Дреговичей, – заговорил старший из пришельцев. – С великим, важным делом присланы мы к тебе и твоим братьям, храбрый витязь, всем народом славянским; пришли мы и не уйдем, пока не согласишься ты исполнить нашей просьбы; хочешь, на коленях будем молить тебя?

– В чем ваша просьба? – спросил Рюрик.

– Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Восстал на Ильмене род на род, и не стало между нами правды. Придете вы, братья, к нам княжить и владеть нами!

– Как, что вы говорите? – воскликнул Рюрик.

– Мы говорим то, что приказал нам сказать тебе весь народ славянский. Отец наш Гостомысл перед смертью взял с нас клятву, что призовем мы тебя, твоих братьев и твое племя к нам, отдадим тебе и власть, и суд наш, добровольно покоримся тебе, только дай нам правду, прекрати зло и междоусобие между нами. Будь нам всем единым правителем и согласись княжить у нас. Молим тебя!

Послы опустились на колени. Все поражены были их предложением, так оно было неожиданно.

– Действительно, с важным делом явились вы, мужи славянские, – сказал Рюрик. – Сразу такие дела не решаются. Пойдемте в дом мой, отдохните с пути, утолите свой голод и жажду, а потом мы поговорим еще об этом.

Он отпустил послов.

– Привет тебе, конунг славянский! – радостно воскликнул Олав, обнимая своего названного брата. – Я радуюсь за тебя. Никто из скандинавов не удостаивался подобной чести, все дрожали при одном имени варягов, а тут нашлись люди, которые сами зовут нас к себе княжить и владеть ими. Еще раз приветствую тебя, славный конунг!

– Погоди, Олав, я никак не могу собраться с мыслями, не могу прийти в себя, – отвечал Рюрик. – Прежде всего я должен уведомить отца Бьёрна.

Старому конунгу было известно, зачем явились к Рюрику послы славян. Доброй, ласковой улыбкой встретил он супруга своей любимой дочери.

– Скажу тебе, о мой Рюрик, – заговорил старик, когда вождь варягов попросил его совета, – жаль мне расставаться с тобой и Эфандой, но ты должен принять предложение послов. Как ты ни храбр, как ни славно твое имя, а среди скандинавов ты все–таки чужой, пришелец, вспомни это. Никогда не стать тебе конунгом на суше, а жизнь на море вовсе не благоприятствует семейной жизни.

Да и тесно стало в Скандинавии. Все чаще и чаще приходят неурожайные годы, и асы не принимают наших жертв. И теперь уже коренные жители с большим неудовольствием поглядывают на пришельцев. Кто поручится, что мучимые голодом, не возьмутся они за оружие и не прогонят варяго–россов? Еще вот что. Второй поход готовился на Ильмень для того, чтобы завладеть началом и концом пути от нас в Византию. То, что готовились взять мы мечом, через тебя возьмем мирно, имя твое дважды будет славно и как имя воина, и как имя правителя.

С волнением слушал Рюрик эти слова старого Бьёрна. Он отлично понимал, что они справедливы. Тут же в душе он решил принять предложение славянских послов.

13. ТОМИТЕЛЬНОЕ ОЖИДАНИЕ

«Надежда – мать радости».

Старинная поговорка

С большим нетерпением ожидал весь Ильмень возвращения своих послов из далекой Скандинавии. Что они скажут, какой ответ принесут народу? Жизнь или смерть? Спасение от неурядиц или еще более ожесточенные междоусобицы? Родовые старейшины не выходили из Нова–города, ожидая там возвращения послов.

Нов–город тоже волновался, но чувства, вызывавшие в нем эти волнения, были совсем не те, что в родах. Понимал народ новгородский, что с прибытием единого правителя всех родов приильменских – конец его вольности. Должен он будет подчиняться иной воле, кроме собственной, придется каждому в Нове–городе склонить свою гордую голову пред мощной властью пришельцев.

Однако новгородцы видели, что им не одним идти против всех, не им охладить необычайное воодушевление, охватившее весь народ приильменский.

– Беда нам всем будет! – шушукались в Нове–городе значительно притихшие вечевики. – Ведь князь единый не то, что посадник выборный.

– Известное дело, не то! Его, коли не люб, не ссадишь.

– Нажили мы заботу на свою голову!

– Да, теперь уже ничего не поделаешь, призвали, так терпи.

Но недовольных все–таки было меньшинство.

Устали и новгородцы от постоянных кровопролитных распрей, да и у всех еще живы были в памяти слова Гостомысла. Обаяние славянского мудреца не исчезло и после его смерти. Он жил в сердцах людей, все наизусть знали его пророческие слова, помнили свою клятву, произнесенную у одра умирающего и не решались преступить ее.

В томительном ожидании прошло много дней. Неизвестность томила и новгородцев, и старейшин, и даже родичей, то и дело наведывавшихся в Нов–город и ожидавших каких–нибудь вестей из далекой Скандинавии…

Наконец пришли эти желанные вести.

Громко звонил в Нове–городе вечевой колокол, собирая на этот раз не одну новгородскую вольницу, а весь народ приильменский на совет о делах важных, касающихся избрания одного правителя над всей обширной дикой страной.

Молчаливые, сумрачные сошлись вокруг помоста вечевеки. На их лицах были скрытая тоска, недоумение. Всем им казалось, что даже самый колокол звучал каким–то грусть наводящим, заунывным звоном, а не прежним веселым, радостным.

После Гостомысла никого не хотели иметь новгородцы своим посадником, если не навсегда, то по крайней мере до тех пор, пока жива еще память об усопшем мудреце. Поэтому вечевой помост заняли все находившиеся в Нове–городе старшие и степенные бояре, посланные от соседних племен старейшины родов, концевые и пятинные старосты.

– О чем речь–то пойдет на вече? – слышались вопросы в толпе.

– Если послы вернулись, пусть рассказывают!

– Да, верно, пусть скажут, как на самом деле было.

– Мужи и люди новгородские, – громко заговорил старший из бояр, – действительно, пришел посланец от старейшин наших и будет вести речь к вам от имени тех, кого послали вы к варяго–россам.

– Слушаем! Слушаем! – раздалось со всех сторон.

Бояре и старейшины расступились, пропуская вперед величавого старика, одного из бывших в посольстве славян к варяго–росским князьям.

Он заговорил не сразу. Сперва он дал затихнуть шуму веча и только тогда повел свою речь.

– Слушайте, мужи новгородские и людины, слушайте и запоминайте слова мои, – заговорил он зычно и твердо, – по указанию мудрого посадника Гостомысла и по воле вече, пошли мы за Нево к племени варяго–росскому, к трем князьям, Рюрику, Синеусу и Трувору. Труден наш путь был по бурному Нево и опасным фьордам, но Перун хранил нас от всех бед в пути и напастей. Невредимыми достигли мы стран, откуда не раз приходили к нам «гости», и везде принимали нас с великой честью. Зла не ведали мы ни на пути, ни в городах прибрежных, волос не упал с нашей головы!

Вече замерло в ожидании, что скажут дальше послы.

– И нашли мы, по слову Гостомысла, трех князей варяго–росских. Знаете вы их всех, были они здесь в наших местах, когда войной на нас шли. Нашли мы их и низко–низко поклонились им.

– Ну, зачем же очень–то низко! – крикнул один из вечевиков.

– Так повелело нам вече, – возразил ему посланец и продолжал: – Чувства, которые испытали мы тогда, словами нельзя передать. Грозным, могучим, но и милостивым показался нам этот великий воин. Нет у нас на Ильмене таких! Высок он ростом и строен станом. Белы, как первый снег, его одежды, и, как солнечный луч, блестит рукоять его меча. Осанка Рюрика величественно важна, высоко он носит свою голову, и твердая воля видна в его взгляде. Счастлив будет народ приильменский под его рукой, получит он правду свою, и сокрушены будут все виновники бед наших.

– Так говори же, согласились ли братья княжить и владеть нами! – загремело вече.

– Послы умолили Рюрика, он стал нашим князем и скоро будет среди нас со своими дружинами. Готовьтесь, роды ильменские, встретить своего повелителя князя, носителя правды, защитника угнетенных и грозного судью всех.

Посол замолчал, молчало и вече. Все были готовы выслушать это известие, все предчувствовали, что так и должно быть, но, вместе с тем, каждому участнику веча вдруг стало жалко утрачиваемой вольности. До этой минуты каждый и на Ильмене, и в соседних племенах, был сам себе господин и другой воли, кроме своей, да разве изредка воли своего старейшины, и знать не хотел.

Теперь, с призванием князя, все это рушилось. Вечевики понимали, что часть воли, которой они так гордились, так дорожили, отходит от них. Князь ведь не то, что старейшина, выборный староста или посадник. Он шутить с собой, прекословить себе не позволит, чуть что, прикажет дружине своей расправиться с ослушником. Не послушаешься добром, силой заставят.

Но это смущение продолжалось очень недолго.

Помянули былую волю, пожалели ее, да поздно уже! Пролитое полным не бывает, так нечего и думать о потерянном.

Впрочем, и думать долго не приходилось.

– Слушайте, люди новгородские и приильменские! – зычно закричал посланец, заглушая своим голосом гомон толпы. – Слушайте, что приказывает вам князь ваш, готовьтесь исполнить волю его. Будет отныне защита у вас надежная: враг ли дерзкий нападет на дома ваши, прогонит его княжеская дружина; да только вот что: нужно князю дружину свою, кровь за вас и за пожитки ваши пролить готовую, и поить и кормить, и оружие давать ей, а потому должны вы от избытков ваших – от мехов, улова рыбного, сбора с полей – отделить десятую часть и принести князю вашему. Слушайте и исполняйте это.

– Что же, можно десятую часть отдать, только пусть защищает нас, творит нам суд и милость! – загремело вече.

– Это первый приказ князя, вами избранного, а второй таков будет. Приказывает вам Рюрик: его, в отличие от всех других князей родовых, именовать великим князем, отдавать ему всегда почет и зла на него не мыслить, а кто ослушается, того постигнет гнев его. Пусть на вечные времена будет для вас великий князь наш, что солнце на небе. Как на солнце, глаза не щуря, смотреть вы не можете, так и на князя вашего взоров злых не подымайте. А теперь разойдитесь по домам и весям вашим, расскажите обо всем, что здесь слышали, в родах ваших, готовьтесь встретить великого князя своего с молодой княгиней и на поклон к ним с дарами явиться.

Посланец поклонился вечу и скрылся в толпе бояр.

– Что же? Это ничего! Не тяжко, если десятую часть только, – говорили вечевики, расходясь в разные стороны по Ново–городу.

– Вестимо, ничего! Вот как варяги были, так все целиком отбирали, да еще сверх того требовали.

– А насчет того, как величать его, так нам все едино.

– Еще бы! Только бы справедлив да милостив был!

В общем, вечевики разошлись все очень довольные. Томительное ожидание кончилось. Они знали теперь, что их ждет впереди, знали и были вполне спокойны за будущее. Оно не могло быть худшим, чем то, что недавно еще миновало.

Да и побаивались они уже теперь этого избранного ими же «великого князя». Известно им было, что не один он идет в земли приильменские, что сопровождает его смелая, отважная дружина, которая не даст в обиду своего вождя. Тяжел меч норманнский – по опыту знали это на Ильмене, а потому и решили в родах встретить своего избранника с великими почестями.

Весь Ильмень заговорил о Рюрике, об его жене молодой, о братьях его Синеусе и Труворе, но никто, решительно никто не вспоминал, что этот избранник когда–то оставил эти же родные ему места, гонимый и презираемый всеми.

Родовые старейшины только и толковали со своими родичами, что про нового князя, они восхваляли его доблесть, мужество, красоту, как будто сами его видели.

– Только бы богов он наших не трогал, Перуна не обижал, – толковали в родах.

– Не тронет! Сам ему поклоняться будет!

– То–то! А нет, так мы за своих богов вступимся и опять за море прогоним!

Все–таки на Ильмене царило полное воодушевление. Все ждали от будущего только хорошего, доброго. Избранника, не зная, уже начинали любить. Вспоминали, что, пока он был на земле славянской, не смели обижать народ грубые норманны и тяготы пошли только после того, как ушел Рюрик с главными дружинами за море. С нетерпением ждали своего владыку ильменские славяне. Шло время, приходили и из–за моря и с устья Волхова разные вести: скоро должен был прибыть Рюрик на берега родного ему озера.

14. НА ПУТИ

«Страна, где мы впервые

Вкусили радость бытия».

Жуковский

Пока народ приильменский переживал томительные дни ожидания, его избранник был уже на пути к великому северному центру славянщины.

Тяжело было покидать Рюрику свою вторую родину.

Эти угрюмые скалы, вечно бушующее море, низко повисшие тучи так стали милы и дороги его сердцу, что много, много стоило усилий храброму викингу сдержать себя и не выказать своих чувств при расставании с нею.

Кругом все, и Бьёрн, и его старые соратники, и ярлы, радовались внезапному обороту дел и предсказывали Рюрику блестящее будущее. Для них очень важно было, что Ильменьем станет править их витязь. Целые страны, дотоле неведомые им, как бы входят теперь в состав Скандинавии, сливаются с нею благодаря владычеству Рюрика на берегах Ильменя.

Более всех восторгался впечатлительный Олав.

– О, мой конунг, – восклицал он, – ты должен торопиться с отправлением! Твой народ ждет тебя.

– Мой народ! – грустно улыбался в ответ Рюрик. – Ты не знаешь, Олав, этого народа. Правда, он добр и храбр, но и свободолюбив. Всякая власть для него то же, что путы никогда не знавшему седока коню.

– Ну, мы сумеем оседлать его, – смеялся Олав. – Посмотри на своих варягов! Они тебе преданы, каждый готов отдать за тебя жизнь. С ними ли ты боишься этих дикарей?

– Я никого не боюсь!

– Верю этому! Знаю, что сердце твое не ведает страха, но ты должен начать свое великое дело и спешить туда, на берега Ильменя.

Обыкновенно после подобного напоминания пылкий, впечатлительный Олав принимался мечтать о будущих подвигах в неведомой до тех пор стране. Между названными братьями было решено, что они не расстанутся.

Вместе с Рюриком оправлялся на Ильмень и Олав, решивший также покинуть свою угрюмую родину. Синеус и Трувор, как назвали братьев Рюрика славянские послы, само собой, шли вместе с ним. Многие ярлы, которым тесно было среди гранитных скал своей родины, также примкнули к Рюрику. Аскольд и Дир, ставшие после похода на франков еще более неразлучными, чем прежде, были в числе сопровождающих Рюрика ярлов.

Рюрик понимал всю трудность той задачи, выполнение которой он на себя принял. Понимал он также, что только страх перед вооруженной силой может держать в повиновении буйный народ, не знавший ничьей воли, кроме своей собственной. Поэтому он несколько медлил с отправлением на берега Ильменя, подбирая надежную дружину. На варяго–россов, огромное большинство которых, как уже известно, составляли выходцы из земель славянских, он вполне мог надеяться. Эти закаленные в битвах воины, бесконечно преданные своему вождю, явились для добровольно избранного славянами князя верным оплотом в его новом государстве. Кровных норманнов Рюрик старался не допускать в свою дружину, понимая отлично, что их постоянно будет тянуть на родимые фьорды и на Ильмене они всегда будут чувствовать себя чужими, пришельцами.

Были у Рюрика и другие затаенные замыслы.

Пусть там, кругом, говорят, что при его посредстве Ильмень войдет в состав Скандинавии, что земли славянские сольются с землями суровых норманнов. Нет, не бывать этому! Если угодно богам было поставить Рюрика во главе великого могущественного народа, то вовсе не для того, чтобы подчинить этот народ угрюмому северу. Когда удастся Рюрику собрать воедино племена славянские, сплотить их между собой общей единой властью, одной целью, тогда этот чудо–народ, этот сказочный богатырь сам поспорит и с севером дальним, да и со всеми народами, которые кругом на земле живут. Не задрожит он, как эти трусливые бритты при одном упоминании о норманнах, грудью встретит врага, отразит его напор и, еще более могущественный, встанет из пепла разрушения.

Чудо–народ!

Мысли о полной самостоятельности, о независимости от Скандинавии все больше и больше овладевали Рюриком, и Эфанда с тревогой замечала печать грусти на его лице.

Подолгу беседовал перед отправлением Рюрик со старым Бьёрном. Ему одному молодой вождь не затруднялся открывать свои мысли, зная, что искренно расположенный к нему старик не покривит душой, а даст такой совет, какой более всего поможет делу.

Старый Бьёрн вполне одобрял намерения Рюрика.

С мудростью, выработанной годами личного опыта, он советовал, как поступить на первых порах княжения.

– Будь справедлив прежде всего, – говорил он своему любимцу, – помни, ничто так, как справедливость, не привлекает сердца народа к правителю. Все должны быть равны пред судом твоим: и сильный, и слабый, и богатый, и бедный, и могучий старейшина, и ничтожный родич. Будешь поступать так, приобретешь себе любовь народную. Потом укрощай гнев свой, вспомни, что поют саги о герое Харальде Прекрасноволосом, который прежде, чем принимать решение, давал всегда успокоиться своему сердцу, – так поступай и ты, но больше всего старайся, чтобы исполнилось каждое твое слово, чтобы каждый твой приговор приводился в исполнение; дай почувствовать подвластным тебе, что есть над ними высшая воля, которой нельзя противиться. Береги свою дружину и, пока не укрепишься в землях славянских, никуда не ходи в походы. Постоянно принимай в дружину свою славянских юношей, пусть они братаются с варягами, чем больше их будет около тебя, тем прочнее укрепишься ты в земле своей!

Рюрик внимательно слушал названного отца.

Наконец, назначено было отбытие варяго–россов на Ильмень. Горько было расставаться Эфанде со старым отцом, с родимой страной, где прошло ее детство, где впервые познала она сладкое чувство любви, но тягость разлуки с родиной скрашивалась для Эфанды сознанием того, что не расстанется она больше со своим Рюриком, не уйдет он от нее в опасный поход, а, напротив, самой ей предстояла завидная участь – участь, дотоле не выпадавшая на долю скандинавских женщин, – разделить с супругом все его труды и заботы по управлению вновь приобретенным краем.

С великими почестями отправил старый Бьёрн варяго–россов на Ильмень.

Рюрик много думал, прежде чем приступить к снаряжению своей флотилии. Не брал он с собой ни путевого довольствия, кроме того, которого хватило бы для переезда через бурное Нево, ни драгоценностей, зато запасся оружием воинским. Низко сидят в воде ладьи, доверху нагруженные разными доспехами. Всего много припасено на них: и мечей, и секир, и луков тугих, и стрел каленых. Есть и кольчуги, и тяжелые шлемы. Все это везет с собой великий князь в дар избравшей его стране. Знает он, что без угрозы военной трудно поладить с буйным племенем ильменским и водворить среди него единую могучую правду.

Быстро плывут ладьи знакомой уже дорогой через Нево. Сами грозные боги, казалось, покровительствовали избраннику славян. Утихло бурное озеро. Едва заметная рябь бороздит его поверхность, а между тем паруса ладей полны попутного ветра.

Вот темной громадой зачернел слева мрачный скалистый остров, покрытый густым лесом. Это Валамомо, приют жрецов жестокого, постоянно крови жаждущего Велеса. Никого не видать на острове, только над прибрежным лесом высоким столбом клубится черный дым – приносят, верно, жрецы мрачному божеству свои таинственные жертвы.

Рюриком овладело было желание повернуть ладьи, пристать к этим угрюмым скалам и узнать от жрецов, занимавшихся гаданьями и предсказанием будущего, что ждет его впереди.

– Милый, зачем нам знать грядущее, – нежно склоняя русую голову на плечо супруга, произнесла Эфанда, когда Рюрик сказал ей о своем намерении, – зачем нам пытать богов? Разве наше грядущее не в наших руках? Разве сама судьба не избрала тебе путь, по которому ты должен идти, уверенный в благоволении к тебе небожителей?

– Ты права, Эфанда! – воскликнул Рюрик. – Мы сами властелины своего будущего!

Он с нежностью взглянул на подругу своей жизни.

Она стояла, устремив на него полный беззаветной любви и ласки взор. Последние лучи заходящего солнца заливали ее ярким светом, играли на золотых подвесках головного убора. Чудно была хороша Эфанда в эту минуту. Рюрик, глядя на нее, чувствовал себя счастливым, бесконечно счастливым.

Веселое пение доносилось до слуха вождя с других ладей. Там Олав, Синеус и Трувор, в кругу своих молодцов, убивали скучное время пути. Им неизвестны были радости семейной жизни. Шум битв, грозный натиск на врага заменяли им нежную ласку любящей жены, кубки с крепким медом веселили их душу, и они тоже были счастливы, по–своему счастливы.

Еще несколько дней пути, и Рюрик с дружиной уже вступил в пределы своей страны – той страны, которую он много лет тому назад оставил жалким изгнанником.

Не доходя до первых ильменских порогов, Рюрик отдал приказание причалить к берегу.

Он быстро понял важность этого места для новой страны. Отсюда начинался с одной стороны и кончался с другой трудный, тяжелый волок. Никто из проходящих со стороны Нова–города или с Нево, не мог миновать его, и Рюрик решил воспользоваться этим. В несколько дней срубил он здесь город, который назвал в честь веселого славянского божества, Ладогой.

Оставив в Ладоге небольшую часть дружины, Рюрик с остальными пошел к Нову–городу.

15. «ПРИВЕТ ТЕБЕ, СОЛНЫШКО НАШЕ!»

Волнуется приильменский край, ожидая своего избранника. Пришла, наконец, весть, когда, в какой именно день прибудет великий князь Рюрик в Нов–город.

Пока не приходило этой вести, еще надеялись на Ильмене, что все, может быть, пойдет по–старому, как и прежде велось, что разговоры все это только пустые, поговорят, поговорят, да и бросят. Не будет никакого князя, не узнает народ приильменский чужой воли.

Но роковая весть пришла.

В пределах земли славянской он уже, плывут его ладьи по старому седому Волхову, а кто видал их, так говорит, что дружины ратной на них видимо–невидимо.

В тот день, когда должен был прибыть Рюрик, Новгород был необыкновенно оживлен. Со всего Ильменя собрались сюда славяне вслед за своими родовыми старейшинами. Кипят концы новгородские собравшимся народом. Все в нарядных одеждах, словно на праздник какой собрались.

Говор во всех углах слышится. Но все сосредоточенно важны. Лица серьезны. Да как и не быть серьезными? Кто знает, какое будущее ждет ильменских славян? Поэтому не слышно в народной толпе ни смеха веселого, ни песен, даже в обычные препирания друг с другом ильменцы не вступают, чувствуют все, что не время теперь для этого. Последние минуты разнузданная вольность славянская доживает.

По всему это заметно.

За три дня до прибытия в Нов–город Рюрика, пришла сюда часть его дружины. Пришла и прежде всего заняла укрепленную часть города. Одни так в Нове–городе и остались, другие же отправились на тот островок, где старый город был. Согнали туда людей великое множество, и тотчас же закипела там спешная работа. Быстро «рубили город». Со всех сторон ограда крепкая явилась прежде всего, внутри нее великолепный шатер был раскинут, и узнал тогда народ приильменский, что будет жить его избранник не в Нове–городе, а на старом его городище. Здесь он будет править суд свой, отсюда будет и дружины посылать для наказания непокорных.

– И зачем ему на старое городище, когда и в Нове–городе хорошо, – удивлялись в народе.

Не могли сообразить приильменцы, что старое городище являлось, сообразно с тогдашним военным искусством, почти неприступной крепостью, в которой владыка своевольного народа, не знавшего доселе ничьей власти, кроме власти своих старейшин, был в полной безопасности, тогда как ничего подобного не могло быть среди буйных новгородцев.

Когда показались паруса ладей, в великое волнение пришел весь народ. Никто не знал, как встречать князя, как величать его.

Впрочем, старейшины догадались.

Они на своих ладьях выехали навстречу Рюрику и остановились ждать его верстах в двух от Нова–города, вниз по течению Волхова. Диву все они дались при виде своего избранника – таким великолепием окружен был в этот момент Рюрик.

Разубранная драгоценными тканями ладья, даже не покачиваясь, скользила по Волхову. Паруса были спущены, шли на веслах. На корме, на самом возвышенном месте ладьи, на троне, раскрашенном причудливой резьбой, искусно позолоченном, весь одетый в блестящие доспехи восседал первый славянский князь со своей супругой.

Взгляд его был строг и добр одновременно, осанка величественна, движения серьезно–важны. Он не был угрюм, но в то же время и не был весел. Позади трона правителя стояли, опершись на копья и секиры, его закованные в железо соратники. В первом ряду их стоял названный брат Рюрика, Олав. Рядом с ним, в гордых, величавых позах, видны были Синеус и Трувор, Аскольд и Дир.

А дальше, за этой первой ладьей, как птицы хищные, скользили по темно–зеленым волнам великой реки славянские бесчисленные ладьи с суровыми пришельцами далекого севера.

На никогда не видавших такого великолепия приильменцев эта картина произвела неотразимое впечатление. Их избранник казался им и на самом деле каким–то посланником богов. Так не вязалась представившаяся их глазам картина с обычной простотой их жизни.

Наконец они стали приходить в себя.

– Привет тебе, князь наш великий! – пронеслось над высокими берегами Волхова приветствие прибывшему в пределы земли славянской первому и единому ее вождю. – Привет тебе, здравствуй на многие лета, надежа наша, красное солнышко!

Искренно было это приветствие, неподделен был восторг народных масс. От всей души называл он своего нового вождя и «надежей», справедливо ожидая от него единой незыблемой правды, и «красным солнышком», каким показался ему в первый момент этот призванный чужеземец.

Рюрик милостиво кивал головой в ответ на радостные крики народных толп, заполнивших собой оба волховских берега.

Около самого Нова–города ладью Рюрика окружили ладьи со старейшинами всех приильменских родов.

– Бьем тебе челом, князь наш, свободным вечем избранный! – начал самый старый из них. – Пусть хранить тебя Перун многие лета! От лица всего народа славянского приветствуем мы и тебя, и жену твою! Сделай нам милость: явись на вече, покажи лицо народу твоему и прими от нас смиренные дары наши!

– Благодарю тебя, старик, – громко заговорил Рюрик, – принимаю за истину я речь твою и верю, что через тебя говорит со мной весь народ. Буду я сейчас на вече вашем и приму там дары, вами приготовленные!

Все это было произнесено таким властным тоном, что старейшины не нашли сразу ответа. Они только низко кланялись князю, не смея даже сесть в его присутствии на скамьи своих ладей. Каждый из них нутром чуял в Рюрике грозную, несокрушимую силу, с которой бороться было уже теперь невозможно.

Сам же Рюрик после того, как ответил на приветствие послов, не сказал им более ни одного слова. Они как будто перестали существовать для него. Теперь князь ласково говорил с окружавшими его начальниками отдельных дружин.

Тем временем несколько ладей с вооруженными дружинниками обогнали ладью Рюрика и первыми пристали к пологому берегу Волхова, откуда можно было войти прямо в Нов–город. Легко поднялись они в гору, не совсем вежливо расталкивая толпившийся народ. Сначала это не понравилось новгородцам, но вид закованных в железо варягов сразу же успокоил чересчур вспыльчивых.

Наконец наступил самый торжественный миг.

Первый русский князь сошел со скандинавской ладьи на ставшую ему вторично родной землю.

И Рюрик преобразился. Лицо его запылало восторгом, в глазах заблестел огонь радости.

– Родная страна, – воскликнул он вдохновенно, – приветствую тебя! Снова вступаю я на родимую землю. Не прежним изгнанником, не враждебным пришельцем прихожу я к тебе, а полновластным властелином твоего народа и верным твоим сыном. О всемогущие боги! Снова примите мою клятву, как некогда принимали вы другую. Клянусь я все силы свои употребить для блага ильменской страны. Клянусь возвысить ее на славу векам. И служить буду ей, насколько сил моих хватит. Не будет неправды при мне в родах славянских, и засияет в них правда ярче солнца. Все, все тебе, родная страна. Отныне не варяг я, не норманн, не пришелец я тебе, а твой верный и первый слуга, преданный сын! Горе тем, кто осмелится обидеть тебя, – есть отныне у тебя защитник.

С изумлением слушали окружающие эту несколько беспорядочную речь; но более всего поразило всех горевшее восторгом и воодушевлением лицо Рюрика и крупные капли слез, навернувшиеся на его глаза.

– А теперь – на вече! – громко сказал, подавив волнение, Рюрик. – Пойдем, покажем лицо свое нашему народу.

Он бодро шагнул вперед.

Двое слуг расстилали перед ним богатый ковер, а вокруг, как гул морских волн, неслись восторженные клики:

– Привет тебе, солнышко наше красное, надежда наш, князь великий!

16. РУСЬ ЕДИНАЯ

Прибытие князя, его первое появление пред народом, обращение к вечу – обращение гордое, надменное, какого вечевики и вообразить себе не могли, произвели невыразимо сильное впечатление на народ приильменский и в особенности на новгородцев.

Они до последней минуты воображали, что князь будет для Нова–города тем же, чем были до тех пор его посадники, и вдруг пришлось жестоко ошибиться.

– Да он на вече–то и внимания не обращает, как будто и нет его совсем, – толковали и в самом Нове–городе, и в родах.

– Верно, что знать его не хочет!

Но и это вскоре обратилось в пользу Рюрика.

– Одно слово – князь самодержавный, кого призывали мы и кого нужно было нам. С ним много шутить не будешь! – стали отвечать на замечания о надменности князя.

– А зато, как шел–то он к нам! – восторгалось большинство. – Именно, что солнышко красное! Какие ковры пред ним расстилали, чтобы ножек своих не запачкал.

– Так и быть должно. Не подобает князю нашему прямо по земле ступать сырой.

– А на вече–то? Ведь он один на помосте стоял.

– Верно, что один, у самого колокола!

– Наши старейшины на самой нижней ступени сбились и голоса подать не посмели.

– Где тут подать! Головой кивнул бы на виновного, и как не бывало его на свете белом!

– На то он и князь самодержавный! Никто ему перечить не смеет!

Этим последним доводом заканчивались обыкновенно все разговоры о новом князе. Новгородцы, а за ними и остальные ильменские славяне прониклись сразу же мыслью о неизбежной покорности единоличной власти, а так как это, по мнению большинства, могло вести только к общему благу, то особого неудовольствия в народе не было.

Но наибольшее впечатление произвел поклон Рюрика собравшимся славянам, а затем и то, что произошло после этого поклона.

В пояс поклонился князь своему народу.

– Народы приильменские, – сказал он, – к вам обращаюсь я со своею речью. Добровольно, без всякого понуждения избрали вы меня своим князем, обещаю я послужить на пользу вам, но знать вы должны, что ни с кем никогда отныне ни я, ни приемники мои не разделят данной вами же власти. Только единой властью силен будет народ славянский. Только в ней одной его могущество, поколебать которое никто не может. Да исчезнет с приходом рознь между вами, и да будете вы все как один, а один – как все. Сплоченные, скрепленные, будете вы расти и усиливаться на свою славу, во веки веков.

Слова эти произнесены были с особым выражением.

– Что он говорит–то такое, как это все – что один?

– Что же, в родах наших старшего не будет?

– Все это совсем непорядок! – загалдело вече.

– Хотим жить по–старому, как отцы и деды наши жили!

– Князь над старейшинами только! Пусть их судит, а мы по–прежнему. К нему только на суд идти будем.

– Пусть нас на войну только водит, да от врагов со своею дружиной обороняет, вот его дело.

– А в роды мы его не пустим!

– Не по–нашему – так и ссадим. Не таких выпроваживали.

– Сам Гостомысл нас уважал!

Вече забылось. Может, это была просто попытка крикунов заявить о себе, как это бывало раньше, при посадниках, может быть, и на самом деле вечевикам захотелось показать, что и они не последние спицы в колеснице нового управления, что они заставят князя разделить свою власть с вечем.

Но что произошло после этого, надолго осталось в памяти крикунов и послужило им хорошим уроком на будущее.

Рюрик, заслышав угрожающий гул голосов, выпрямился во весь рост, чело его нахмурилось, в глазах засверкал гнев.

Он властно протянул перед собой руку и указал на толпу.

В тот же миг добрая сотня прекрасно вооруженных дружинников бросилась туда, куда указал им вождь. Бряцая оружием, вклинились они в толпу. Натиск их был совершенно неожиданным. Вечевики растерялись и свободно пропустили их к тем, кто громче других выкрикивал угрозы князю. В одно мгновение крикуны были повязаны и подведены к помосту, где их ожидал уже Рюрик.

Их было около десяти. Они дрожали всем телом, ожидая, что вот–вот услышат роковое для них приказание из уст того, против кого они только что подняли угрожающий крик.

– Чего вы хотите? Чего вам надо? – возвысив голос, заговорил Рюрик. – Или вы не желаете подчиняться моей власти?

– Ничего, батюшка, так мы это, спроста, – нашел в себе силы, наконец, проговорить один из приведенных.

– Чего им! Известно чего! – загудело вече. – Думают они, что как прежде горланить можно. Теперь ведь князь, а не посадник.

– Так слушайте же вы все! – загремел Рюрик. – Прошлому более нет возврата. Не будет своевольства в земле славянской – не допущу я этого; сами вы меня выбрали, сами пожелали иметь меня своим князем, так и знайте теперь, что нет в народе славянском другой воли, кроме моей.

– Истинно так, батюшка князь, – снова загудело вече. – И нам всем эти буяны надоели. Они–то всегда и смуту затевали, благо горло у них широкое. Накажи их в пример другим.

Все вече было буквально ошеломлено быстрым натиском княжеской дружины. Да и среди вечевиков находилось много сторонников нового князя, даже довольных таким исходом дела.

– Ишь, сразу смуту затевать начали, – неслось со всех сторон, – поучи их, батюшка–князь, поучи, чтобы и вперед не поваживались.

Рюрик снова сделал величественный жест рукой, и вече разом замолкло.

– Слушайте, вы! Должен наказать я примерно этих людей, но хочу я с милости начать свое правление, чтобы знали прежде всего, что милостив князь ваш. На этот раз отпускаю я этих людей, дарую им жизнь, хотя они заслуживают смерти! Пусть идут они в роды свои и возвестят там о новом князе своем, пусть скажут они, что отныне всякий осмеливающийся с осуждением выступать против него, лютой смерти будет предан. А теперь я докончу то, что говорить вам начал. Нет и не будет отныне на Ильмене родов, каждый и все должны одним законом управляться, одной воле покорными быть, а поэтому приказываю я называть все роды, что окрест по ильменским берегам живут, одним именем – Русью. Нет более родов приильменских, есть одна на Ильмене Русь, как есть на Руси одна только правда и милость моя великокняжеская. Так знайте и помните это всегда.

Вече смущенно молчало. Старики недоумевающе переглядывались друг с другом. Приказание князя произвело на них удручающее впечатление.

– Что же, Русь, так Русь, это все едино, – раздались сперва робкие, неуверенные восклицания.

– А и в самом деле, будем Русью, если так князь наш батюшка хочет!

– Только бы правда одна на Руси была.

– Вестимо, так!

Крики эти были прерваны появлением около помоста нескольких старейшин. Это были почтенные старики, убеленные сединами. Вид их был торжественно важен. Они смотрели на князя гордо и смело.

Рюрик величавым взором глядел на них в ожидании того, какую речь они поведут.

– Как сказал ты, батюшка–князь, – заговорил, поклонившись князю в пояс, самый старый из них, – так пусть и будет. Видим мы, что ты действительно пользы желаешь народу славянскому и положишь конец неурядицам нашим. Ты один сумеешь сдержать нашу вольницу, верим мы этому, верим и надеемся, что светлое будущее ждет народ приильменский, чувствуем и верим мы, что и оборонишь ты беззащитных от нападок вражеских, и правого поправишь, и виновного покараешь. Потому и кланяемся мы тебе, клятву даем быть тебе верными, беспрекословными слугами, идти за тобой всюду, куда поведешь ты нас. Сами, своей волей, своим выбором свободным призвали мы тебя, так теперь не от добра же нам добра искать. Что здесь мы говорим, то и в родах наших думают; итак, прими ты привет наш, князь русский великий. Бьем тебе челом, княже, и владей нами со всем родом твоим во веки веков.

Лицо Рюрика прояснилось при этих словах.

– Добро говорите вы, старейшины, – сказал он, – и речь ваша мне приятна, вижу я, что искренни речи ваши, а потому пусть и от меня примет народ мой русский поклон приветливый.

Князь низко при громких приветственных криках поклонился вечу.

– А теперь пойдем, принесем жертвы Перуну и веселым пиром отпразднуем прибытие мое, – заключил Рюрик.

Обо всем этом долго–долго говорили на Ильмене, вспоминая первые шаги вновь избранного князя.

17. КНЯЖЬЯ ПРАВДА

«Едино солнце на Небе – Божие,

Едина правда на Руси – княжая»

Из старинной рукописи.

Сразу же почувствовал народ славянский, что как будто и дышать стало легче на Ильмене.

Точно другое солнце взошло над великим озером славянским. Взошло и озарило все своим благодатным, живительным светом.

Князь с супругой своей и ближайшими людьми поселился в старом городище. Здесь быстро срубили крепостцу, обнесли весь небольшой остров стенами, а для княжьей семьи и близких людей возвели хоромы.

Всякий, имевший нужду, – будь то простой родич, старейшина или боярин – свободно допускался к князю, и каждый уходил удовлетворенный, довольный. Для всех находилось у Рюрика и слово ласковое, и взор приветливый.

Были, конечно, на Ильмене и недовольные. Рюрик старался быть по возможности справедливым ко всем; но в споре, в тяжбе одна из сторон даже и вполне справедливым решением оставалась недовольна. Так уж всегда бывает, так было на первых порах и на Ильмене.

Вздумал было какой–то род не подчиниться княжьему приговору по тяжбе, не в его пользу кончившейся. Вздумал и отказался выдать обидчика из числа своих же родичей.

– Что он с нами поделает! Мы сами за себя постоять сумеем. Пусть–ка попробует заставить нас! – говорили в непокорном роду.

Послы князя были оскорблены, а тут обиженный снова ударил князю челом.

– Коли ты не справишься, за меня не заступишься, так мой род сам управу найдет, – говорил челобитчик.

Положение было затруднительное. Не удовлетворить обиженного – значило снова дать возникнуть на Ильмене разным неурядицам, но Рюрик быстро нашел выход.

Он решил пожертвовать одним непокорным родом, чтобы спасти остальные от всех ужасов нового междоусобия.

Послан был князем сильный отряд, отданы были распоряжения наказать, как можно строже, непокорных.

Во главе отряда поставлен был даже брат великого князя – Трувор.

Трувор был молодец решительный, медлить он не любил, все окрестные леса и трущобы знал превосходно. Как снег на голову, явился варяжский отряд в непокорное селенье; прежде, чем родичи успели вооружиться и дать отпор, их хижины уже запылали.

Кое–кто из мужчин кинулся на варягов, но тех было много, вооружены они были прекрасно, и варяги подавили вмиг сопротивление.

Не удалось спастись и тем, кто попытался укрыться в дремучих окрестных лесах. Трувор послал за ними погоню, состоявшую из воинов, которым каждая тропа была известна. Всех настигли, всех истребили княжеские дружины, никому они пощады не дали, самое селение с лица земли стерли и, обремененные богатой добычей, вернулись в старое городище.

Так был приведен в исполнение княжеский приговор.

Добычу Рюрик частью разделил между всеми варягами, частью отдал обиженному, а женщины непокорного рода стали женами молодых варягов.

Этот пример подействовал.

Увидали в родах, как тяжко карает князь непокорных, и никто уже не осмеливался противиться его приговорам. Поняли родичи, что и в самом деле единая правда воцарилась на Руси, и, волей–неволей, приходилось ей подчиняться.

Впрочем, все этим были довольны. Ясно увидали люди, что и слабому есть на кого надеяться, есть у кого от сильного защиты искать.

Сила на Ильмене перестала быть правом.

Знал обо всех толках и Рюрик, знал и радовался. Понимал он, что доволен им и его правдой народ славянский.

Но, однако, нашлись и недовольные.

Однажды Рюрику сообщили, что к нему идет большое посольство от кривичей, веси, мери и дреговичей.

Слух оказался верным: посольство явилось и принесло князю обильные дары. Рюрик встретил его с возможной пышностью, ласково и милостиво.

– Бьем тебе челом, княже великий! – повели свою речь послы, когда Рюрик допустил их к себе.

– Буду вас слушать, – ответил князь, – смело говорите все, чего ищете, и уверены будьте, что поступлю с вами по справедливости. Неправды ищете – вас покараю, за правдой пришли – за вас заступлюсь.

– Правды ищем мы, княже, твоей правды, за ней и пришли к тебе.

– В чем же ваше дело?

– Слушай нас, князь! От лица племен наших говорим мы с тобой. Забыл ты нас, все с одними ильменцами занят. А не одни они на Руси твоей.

– Знаю, что не одни. Знаю и об вас. Только чего вы от меня хотите?

– Когда уговорил новгородцев Гостомысл направить послов к тебе и наши старейшины вместе с ильменцами клятву тебе давали, и наши старейшины вместе с их старейшинами на поклон к тебе ходили, стало быть, и нам ты князь, а нет у нас твоей единой правды. Прежние смуты творятся в родах наших, а ты далеко от нас, некому виновных покарать, некому и суд между нами творить. Бьем тебе челом – дай и нам твою правду!

Рюрик надолго погрузился в глубокую задумчивость. Просьба посланников не удивила его, но заставила искать выход из нового тяжелого положения. Не удовлетворить посланцев четырех могучих племен, оставить их без «княжеской правды» было опасно. Если бы эти племена возмутились, они легко увлекли бы за собой еще не вполне успокоившихся ильменцев.

– Вижу теперь, в чем у вас дело, – заговорил наконец князь, – вижу, что и впрямь вы правды ищете. Только вот, как быть с вами, не знаю.

– Раздумай за нас, надежда наша, Слезно молим.

– Вот я и думаю. Сам бы я к вам пошел, да не могу быть среди вас. Лучше вы ко мне приходите.

– Далеко к тебе, княже, и не посмеем мы беспокоить тебя из–за всякой малости.

– И это верно вы говорите! Согласен с вами. Чувствую я, что должен дать вам правду, но как я вам дам ее, об этом узнаете после. А теперь покуда пойдите, отдохните с дороги и спокойно ждите моего решения.

Князь приказал возможно радушно принять и угостить послов, что и было исполнено. Старого меду для послов не жалели. Они опоражнивали кубок за кубком, славя при этом князя – «солнышко красное».

А пока пировали послы, в советной княжеской собрались вокруг Рюрика: его названный брат Олег, Синеус, Трувор, Аскольд, Дир и другие ближние советники. Думали они глубокую думу, как им быть с делом посланцев, какую им правду дать.

– Вот, что я тебе скажу, мой Рюрик, – говорил Олав, прозванный на Руси Олегом, – и знаю я, что ты примешь совет мой. Одни ли кривичи, одни ли весь, меря, дреговичи под твоей властью? Вспомни ты, что есть, кроме них, и еще другие племена.

– Я понимаю, что хотел сказать ты, мой Олав. Знаю, есть еще поляне, дулебы, древляне, но те не клялись мне в верности и не ищут моей правды.

– Так надо заставить их искать ее, – пылко воскликнул норманн, – пусть наши ярлы Аскольд и Дир идут к ним и покорят их под власть твою.

– Но лучше ты сам, Олав! – воскликнул Дир.

– Я нет! Я останусь с Рюриком, так как дал клятву никогда не разлучаться с ним. А вы, ярлы, такой клятвы не давали. Идите и исполняйте важное дело.

Долго говорили о предложении Олава, и, наконец, решено было, что пойдут к полянам Аскольд и Дир, займут Киев и объявят все приднепровские славянские племена во власти великого князя русского Рюрика.

Надумали, как дать правду и кривичам с весью, мерью и дреговичами.

На другой день призвал послов к себе Рюрик.

– Исполняю я желание ваше, – сказал он им, – дам я вам свою правду! Сами понимаете, нельзя мне самому постоянно быть среди вас, так вот и посылаю я к вам братьев своих Синеуса и Трувора. Синеус пусть сядет в Изборске, а Трувор в Белоозере. И будут они править вами именем моим. Если же ими в чем будете недовольны, тогда мне на них челом ударите.

Послы остались как нельзя более довольны таким ответом.

Спустя немного времени с Ильменя отправились в дальний путь две сильных варяжских дружины. Одна из них сопровождала Синеуса и Трувора к кривичам, другая с Аскольдом и Диром пошла на берега Днепра покорять под власть великого русского князя новые славянские племена.

18. ВАДИМ

Однако не все еще испытания кончились для Приильменья. Волею судьбы суждено было только что образовавшемуся княжеству еще одно, последнее, но зато и самое тяжелое.

Вадим, сын Володислава, храбро защищавшийся при набеге варягов, не умер на поле битвы. Он обессилел от ран, лишился чувств, видя своего врага победителем. Обморок был так силен, что подошедшие к нему скандинавы приняли его за мертвого.

Вадим же был жив и когда очнулся, то увидал себя в лачуге болгарского кудесника Мала.

С поля битвы вынес Мал Вадима. Трудно было бы даже и предположить такую силу, какую выказал при этом дряхлый старик. Словно малого ребенка, почти на руках нес он Вадима до берега Ильменя, где у него припасен был легкий челнок. Вадим все еще не приходил в себя. Безжизненным пластом лежал он на дне челнока, беспомощный, бесчувственный.

Мал, легко управляя веслом, гнал челнок через озеро к дремучему лесу, где ютилась его берлога.

– Зачем я спасаю его? – тихо бормотал загадочный старик. – Какая сила заставляет меня делать то, что я теперь делаю? На что еще нужна жизнь высшим существам, управляющим всем в этом мире? Судьба бережет его. На что?

Вадим не приходил в себя даже тогда, когда Мал уложил его в своей лачуге. Как ни крепка была его натура, не выдержала она все–таки перенесенных потрясений и надломилась. Молодой старейшина в беспамятстве метался, стонал, и только снадобья, которые давал больному старый Мал, несколько успокаивали его.

Долго он был между жизнью и смертью.

Но крепкая натура, наконец, взяла свое и одолела недуг. Мало–помалу Вадим стал приходить в себя.

Мал без устали ухаживал за ним

– Вставай, вставай! – говорил он, когда Вадим несколько окреп. – Собери свои силы, тебе предстоит далекий путь!

– Путь! Куда? Я хочу остаться здесь, старик, я хочу умереть на родимых берегах.

– Нельзя! Здесь жизнь твоя подвергается опасности!

– Какой? Разве не все еще миновало для меня! Разве новые удары готовит для меня в грядущем судьба?

– Почем знать!

– О, старик! Я верю тебе! – вскричал в волнении Вадим. – Что ты сказал мне, исполнилось! Умоляю тебя, скажи еще раз, что ждет меня в грядущем? Молю тебя.

Мал усмехнулся и загадочно покачал головою.

– Пожалуй, я могу сказать тебе это! – отвечал он.

– О, скорее, не томи меня!

– Мне не надо даже спрашивать судьбу, чтобы ответить тебе на этот вопрос. Все ясно и так. В грядущем ждет тебя то же самое, что и всех других.

– Но что?

– Смерть!

Ответ был прост, но на Вадима он произвел ужасное впечатление. Со стоном опрокинулся он на свое ложе, бешенство отразилось на его лице.

– Или ты хочешь быть вечным? – спросил, заметив его волнение, Мал. – Напрасно! На земле все смертно!

– Не то, Мал, не то! – закричал Вадим. – Совсем не то! Но скажи мне, неужели я погибну от руки заклятого моего врага?

Старик снова покачал головой.

– Нет, высшие существа не судили тебе этого! Твой враг будет неповинен в твоей смерти.

Вздох облегчения вырвался из груди Вадима.

– О, тогда я не страшусь умереть! – произнес он. – Тогда я уверен, что найду случай отплатить врагу за все и насладиться его предсмертными мучениями.

– Не надейся на это! Не забывай, что я уже однажды сказал тебе. Твой враг – любимец судьбы, и она свято будет хранить его от всех несчастий. Не удастся тронуть волоса на голове его. Но перестанем говорить об этом. Помни, ты должен уйти отсюда, потому что жизнь твоя здесь не в безопасности.

В самом деле, Вадим прекрасно понимал, что оставаться на Ильмене для него не было ни малейшей возможности. Господствовавшие тогда в Приильменье норманны не оставили бы в живых прославившегося своей храбростью князя.

Едва поправился он, сейчас же ушел с ватагой удальцов, которых собрал для него Мал, на Днепр, где и оставался до тех пор, пока туда не прибыли со своими дружинами Аскольд и Дир.

Опять явились ненавистные враги, и Вадим теперь спешил вернуться в Приильменье. Он слышал, что свободное вече призвало из–за моря какого–то Рюрика с двумя братьями на княжение, но кто это был – он даже и не подозревал.

Пришел он как раз в то время, когда ильменская вольница воспрянула духом. Тяжела показалась ильменцам власть княжеская и вспомнили о Вадиме.

– Эх, когда бы был Вадим! – говорили в родах. – Справились бы мы с князем.

– Только Вадим против него и мог бы пойти!

– Немало бы народу за ним последовало!

– Воскресла бы вольность славянская!

Кое–где в родах прислушивались к этим разговорам, но пока что они велись втихомолку, шепотом, а потому и не достигали Рюрикова городища.

Очутившись в родимых местах, Вадим прежде всего позаботился о разведке. Он решил пока никому не объявлять о своем возвращении, а разузнать, кто такой Рюрик, какое положение занял он, велика ли его охрана и как можно было бы вести с ним борьбу.

Однажды, одолеваемый мрачными думами, Вадим на легком челноке подплыл к Рюрикову городищу и заметил, что около княжеских хором стояли толпы людей и по Волхову у берега островка зачалены были челноки и ладью. Среди них одна особенно выделялась убранством.

– Здесь кого–то ждут? – спросил Вадим у старика, сидевшего на корме лодки, к которой подтянулся на своем челноке.

– Князя нашего, солнышко красное ждем, – последовал ответ, – в Новгород на вече он отправляется пред отъездом своим к кривичам, так вот мы и собрались приветствовать его.

Вадим остался ждать появления князя.

Громкие радостные крики заставили его приподняться в лодке.

Из ворот городка, окруженный толпой дружинников, приветствуемый громкими восторженными криками народа, выходил тот, кого он считал своим заклятым врагом.

Кровь ударила в голову Вадима.

Да! Это – он, заклятый его враг! Как он статен, величав, могуч, как радуется при виде его народ. Но недолго! Вадим вернулся, и теперь между ними начнется последняя решительная борьба.

Крепко стиснув зубы, отчалил Вадим свой челнок.

А Рюрик, не подозревая, что его кровный враг так близко, садился в свою ладью. Нехорошие вести принесли ему из земли кривичей. Нежданно умер в Изборске брат его Синеус, и кривичи звали к себе князя, опасаясь, что, оставшись без правителя, они снова станут жертвами своих родовых раздоров.

Рюрик решил не медлить и оправился в путь, объявив о своем отъезде новгородскому вече.

Вадим видел, как поплыли по Волхову ладьи с князем и его дружиною, и скрежетал зубами, слыша громкие клики провожающего своего князя народа.

19. ПОСЛЕДНЯЯ ВСПЫШКА

«Вадим вернулся», – эта весть с быстротою молнии пронеслась по всему Ильменю. Такого известия было вполне достаточно, чтобы поселить надежду в сердцах недовольных.

– Будет дело мечам! Сумеет он отстоять страну родную! – говорили в приильменских селениях.

– Много за ним пойдет народу! Храбрый он вождь!

– Свой, настоящий, не чужой!

– Только бы Нов–город подался, в родах удальцы найдутся.

– Ладно ли только? Ведь снова польется кровь, – пытались вразумить более благоразумные.

– Польется в последний раз. Прогоним Рюрика, возьмем себе князем Вадима! Выберем его, как того выбрали.

– И он нам правду даст!

– Да какую еще правду–то – свою, а не варяжскую.

Заволновался, зашумел Ильмень, зазвенели мечи в родах славянских.

И время для возмущения было как нельзя более удобное. Князь отсутствовал, уехал он с дружинами своими к кривичам. Горе нежданно подкралось к Рюрику. Узнал он теперь, что умер почти одновременно с братом Синеусом и другой его брат – Трувор; волей–неволей пришлось князю покинуть Ильмень.

Отправившись в далекий путь, Рюрик сделал ошибку, взяв с собой и единственного своего друга, который бы мог его заменить, – Олава. Впрочем, мог ли предвидеть он, что опасность для молодого государства была так близка?

Во главе оставшейся небольшой дружины был поставлен храбрый на поле битвы, но малоопытный в делах правления воин по имени Руар. По его мнению, все было спокойно на Ильмене, опасаться было нечего, а потому Руар с дружиной после отбытия князя повел довольно беспечный образ жизни.

Вадим, между тем, делал свое дело. Один, без дружины, без всякого подготовления являлся он в роды и повсюду говорил так убедительно, что не только юноши, но и старики заслушивались его.

Заслушивались и вспоминали прежнее.

Как прежде–то жилось привольно! Каждый сам себе старший был и знать ничего не хотел, а теперь вот прислушивайся к тому, что на Рюриковом городище скажут.

Поэтому–то и находили себе отклик и сочувствие в сердцах славянских пылкие речи Вадима.

– Веди нас! Все за тобой пойдем, – слышались восторженные возгласы.

– Будь нам князем, дай нам правду не варяжскую, а родную, ильменскую.

Вадим, конечно, знал цену этим словам. Понимал он, что, свергнув одного князя, ильменцы не задумаются прогнать и другого, но какое ему было до этого дело?

Он чувствовал, что идет на отчаянное дело, что очень и очень мало у него средств для борьбы, но все–таки шел, шел напролом.

А в Рюриковом городище были беспечные пиры. Руар окончательно позабыл, что он не на родимых ему скандинавских берегах, а среди буйного, не смирившегося еще окончательно народа.

Эфанда более сознавала всю опасность положения, чем беспечный воин. До нее дошли уже слухи, что на Ильмене далеко не все спокойно. Те самые женщины, которым она всегда оказывала милость, и принесли первые тревожные вести.

Они сами были перепуганы за своих сыновей, служивших в варяжской дружине.

Что, как придется им идти смертным боем по приказанию князя на родимые селенья? Проливать кровь своих отцов и братьев? Ведь все они пойдут за князем, потому что преданы они ему, не оставят они его в дни тяжелого испытания.

– Мутит всех Вадим! Снова на Ильмень вернулся, проклятый! – передавали Эфанде. – Как бы какого греха не вышло, ты бы князю–батюшке весточку послала.

Эфанда припомнила рассказы своего супруга о том, какую роль играл Вадим в судьбе Рюрика, и поняла, что опасность действительно существует.

Она пробовала говорить Руару, но тот только рукой махнул.

– Да разве посмеют они вздохнуть громко? – говорил он в ответ на все доводы княгини. – Узнал я их довольно! Трусы они, и больше ничего! Чуть что – пятерых наших воинов достаточно, чтобы весь Ильмень с лица земли стереть!

Жестоко ошибался беспечный норманн. Волнения на Ильмене становились очень опасны для князя.

Вадим был настолько дерзок, что не задумался явиться даже в Нов–город и ударил в вечевой колокол.

В Нове–городе, конечно, знали об его появлении, поняли, зачем он и вече собирает. Горожане были всегда народом более благоразумным, чем полудикие обитатели берегов старого славянского озера, а потому, хотя и явились на вече, но с опаской, в очень небольшом количестве.

Самому Нову–городу, как торговому центру, новое правление доставляло такие выгоды, о которых раньше новгородцы и мечтать не могли. Прежде всего, благодаря сильной дружине Рюрика и прекратившимся неурядицам, отовсюду стали собираться в Нов–город люди торговые. Приходили часто и норманнские гости, теперь уже не опасавшиеся вероломного нападения. Происходивший при этом обмен товаров был очень выгоден новгородцам, а потому они с большим неудовольствием узнали о возвращении Вадима. Кроме того, новгородцы прекрасно понимали, что сила все–таки остается на стороне их князя.

Дружина Рюрика не уменьшилась, а напротив, возросла; благоразумных людей, сочувствующих князю и новой власти, все–таки было много, и люди эти смотрели на затею Вадима как на новую попытку завести распри.

Поэтому и мало собралось новгородцев на собранное Вадимом вече. Пришли только отчаянные крикуны, любители смуты да распри, которым терять в них было нечего.

Но Вадим явился не один в Нов–город; вместе с ним пришла толпа его единомышленников, готовых теперь следовать за ним, куда бы он их ни повел.

Его отряду, очень плохо вооруженному, совсем не дисциплинированному, и не под силу была борьба со стройными варяжскими дружинами. Но Вадиму и не нужен был успех, он по–прежнему жаждал только одного – отомстить своему врагу.

Он заговорил с новгородцами так, как прежде говорил с ними с вечевого помоста: вкрадчиво, несколько униженно, с поклонами. Это понравилось, но особого впечатления не произвело. Новгородцы начали уже забывать такие речи, а привыкли к другим, более твердым, более внушительным.

Кроме того, они понимали, что говорил с вечем не властный величавый человек, наделенный всеми знаками высшей княжеской власти, человек, по одному только слову которого двинулась, куда бы ей ни указали, могучая дружина, а бедняк, изгнанник, жизнь которого ровно ничего не стоила, мало того, враг правителя.

Среди благоразумных все–таки нашлись и такие, на которых не действовали никакие доводы, кроме показной силы. Поэтому и в Нове–городе Вадим все–таки имел некоторый успех.

Беспорядочная толпа его приверженцев увеличилась прекрасно вооруженной новгородской молодежью, а это что–нибудь да значило. Стоило подняться Нову–городу, за ним пошли бы и другие.

На Рюриково городище немедленно пришли вести обо всем происходившем в Нове–городе. Теперь встрепенулся и беспечный Руар.

Встрепенулся, но было уже поздно.

20. ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ

Рюрик ничего не знал о том, что происходило на Ильмене. Он был далек от мысли о возможности мятежа и спокойно устраивал дела кривичей, пришедшие в беспорядок после смерти Синеуса. У веси и мери все было хорошо, и кончина Трувора не вызвала среди них никаких волнений.

Сам Рюрик был очень огорчен кончиной братьев.

В их преданности он никогда не сомневался, теперь же у него оставался один Олав, а Олав нужен был ему и на Ильмене.

Как ни удачно начал свое правление Рюрик, а существовало нечто такое, что мучило его и заставляло тревожиться за дальнейшую участь избравшего его народа. Эфанда была бездетна и в будущем некому было передать великого дела объединения всех славян.

Некому, кроме Олава.

Поэтому–то Рюрик не отпускал от себя своего названного брата, желая приучить ильменцев к мысли, что после него их правителем явится Олав, и никто другой.

Молодой викинг знал о намерениях своего князя, понимал их значение для славянского народа, а потому и готов был принять на себя трудное дело правления.

Весть о возникшей на Ильмене смуте, как громом, поразила и Рюрика и Олава. Это Эфанда, потерявшая всякую надежду на благоразумие Руара, решила самостоятельно отправить гонца к своему супругу.

Снова пришлось Рюрику услышать о Вадиме.

То, что он всеми силами старался забыть, изгнать навсегда из памяти, снова встало, как неумолимый упрек минувшему.

– Вадим, Вадим! Опять он встал на моем пути! – воскликнул Рюрик, получив весть от Эфанды.

Рюрик и Олав поспешно собрали дружину. Они даже взяли с собой тех, кто должен был бы оставаться с наместниками князя, но дело выглядело настолько серьезно, что мог пригодиться каждый человек.

Действительно, Ильмень взволновался не на шутку.

Возликовал бывший старейшина. Он не сомневался, что теперь исполнится задуманный план, тем более, что среди его сторонников царило полное воодушевление.

– Прогоним князя, не бывать над нами ничьей воли, кроме нашей! – кричали сторонники Вадима.

– Пусть Вадим будет нашим князем, его хотим!

Но главной целью Вадима был не Нов–город, а Рюриково городище. Там жила Эфанда, ставшая недавно предметом всех его мечтаний. Никто в толпах мятежников и не подозревал о затаенной цели своего вождя.

Для всех он являлся поборником прежних вольностей. За ним шли не только те, кому терять было нечего, но также люди, действительно помнившие старый порядок и дорожившие им.

Собралось достаточное количество воинов, и Вадим решил начать мятеж.

– Что мы будем делать, братья, – говорил он, – так это пойдем и прежде всего разорим гнездо хищного сокола, не оставим там камня на камне, а тогда уже легче станет докончить остальное.

– Идем! Идем все за тобой!

Мятеж вспыхнул.

Руар понял теперь, что дело нешуточное. Приходилось уже думать не о том, чтобы подавить восстание, а как бы сохранить свою жизнь и продержаться до прибытия свежих дружин во главе с князем.

Рюриково городище, по тем понятиям, являлось хорошо укрепленной крепостью, и взять ее трудно было, но охраняла ее лишь небольшая дружина, а вольница Вадима была многочисленная, и воодушевлена жаждой норманнской крови и грабежа.

Медлить Вадим не любил. Он быстро окружил Рюриково городище. Руар, Эфанда и все варяги были отрезаны от Нова–города, где они могли бы искать защиты.

А Нов–город повел себя странно, что, впрочем, вполне объяснимо. Он не примкнул к мятежникам, но и не пошел против них. Это был достаточно ловкий ход: победит Вадим – и горожане ничтоже сумнящеся переходят на его сторону, одолеет князь – они, вроде бы, и не при чем.

Таким образом, осажденным неоткуда было ждать помощи. Положение их было почти критическое. Съестных припасов осталось очень мало и не приходилось думать о том, чтобы отсидеться за крепкими стенами городища.

Да и осаждающие не ждали. Вадим понял, что борьба с княжескими дружинами ему не под силу, и торопился кончить свое дело до прибытия Рюрика.

Темной ночью повел он своих людей на приступ. Один за другим гибли защитники крепости.

Вадим вышел из боя победителем. С несколькими самыми отчаянными из своих воинов ворвался он в княжеские хоромы. Там, окруженная толпой беззащитных женщин и детей, ждала врага Эфанда.

Она готова была умереть. Смерть не пугала ее, а на случай позора в складках одежд припасен был острый кинжал. Но Вадим так быстро кинулся на нее, что она не успела выхватить свое оружие. Один миг, и обезумевший старейшина подхватил несчастную женщину и с диким ревом выскочил с ней из княжеских хором.

Отчаянный крик Эфанды на мгновение заглушил вопли других несчастных.

21. КОНЕЦ ЗЛА

Предчувствие чего–то ужасного не оставляло Рюрика во все время обратного пути. Как он жалел теперь, что не оставил на Ильмене Олава, но сделанной ошибки уже нельзя было исправить.

Но еще более он был перепуган, перепуган первый раз в жизни, когда, совсем уже близко от Нова–города, узнал о дерзком нападении Вадима на его городище.

Некогда было раздумывать о том, виноваты или не виноваты новгородцы в этом мятеже, а приходилось спешить туда, где так необходима была его помощь.

Появление князя со свежими силами сразу же нагнало ужас на мятежников. С громкими криками кинулись они было к Волхову, ища на его волнах спасения, но оттуда подоспели ладьи с остальной дружиной князя.

Никому не дали пощады, всех истребили ожесточенные дружинники. Как раненый лев, со стонами и проклятьями Рюрик искал Эфанду. Искал и не находил.

– Эфанда! Эфанда, откликнись! – напрасно звал он ее.

Наконец от одного из мятежников удалось узнать, что их вождь с лишившейся чувств княгинею переправился через Волхов и на лихом коне умчался по направлению к дремучему бору,

– Он увез ее к Малу, – воскликнул Олав, – там живет этот проклятый чаровник! Скорей туда!

Рюрик и Олав, не дожидаясь даже дружинников, вихрем помчались туда, где надеялись найти Эфанду.

Олав не ошибся. Вадим, действительно, увез похищенную им княгиню в лачугу Мала. Там он рассчитывал быть в полной безопасности.

Мал как будто ждал его.

– Видишь ты, старик, – кричал ему Вадим, – судьба еще не совсем оставил меня! Победа на моей стороне и в моих руках то, что заставит моего врага смириться предо мной.

– Да, ты быстро идешь к своему концу!

– Скажи – к моей мести! – захохотал Вадим и направился к Эфанде.

Но та как будто ожидала этого и быстро отскочила в сторону.

– Прочь от меня, презренный убийца! – воскликнула она. – Погляди, на тебе кровь беззащитных женщин и детей. Будь проклят!

– Пусть так! Но все–таки я отомщу врагу!

– Никогда – гляди!

Перед глазами Вадима сверкнуло лезвие кинжала. Он не успел удержать руки Эфанды, и она ударила им себя в грудь.

– Я в самом деле проклят! – дико закричал Вадим. – Судьба и тут помешала моей мести.

Он кинулся к телу Эфанды и, как малое дитя, разрыдался.

– Проклят, проклят! – говорил он. – О, хотя бы смерть теперь!

– Ты зовешь смерть, сейчас придет к тебе, – прохрипел на ухо безумца Мал, – слышишь?

Конский топот и бряцание оружия раздались совсем близко.

– Кто это? – с ужасом вскричал Вадим.

– Это орел спешит на помощь к своей орлице, – ответил Мал. – Готовься, настало твое время, ты сейчас умрешь.

– Да, да! Я умру, но умру не от руки его! – исступленно закричал Вадим и схватил кинжал, которым ранила себя Эфанда, и высоко взмахнул им,

В этот миг двое всадников вихрем внеслись на прогалину.

– Вот она! – закричал Рюрик и, забыв о Вадиме, кинулся к Эфанде.

– А я к тебе, ты не уйдешь теперь от меня, презренный убийца! – бросился с поднятым мечом Олав на мятежного старейшину.

– Поздно! – крикнул тот и что было сил ударил себя ножом в левую сторону груди. – Ты на самом деле опоздал, проклятый враг, я умираю не от чужой руки.

Удар нанесен был верно.

– Прав ты, Мал, – произнес Вадим, – они сильнее.

– Добро всегда сильнее зла, – сказал Мал и обратился к Олаву: – Оставь его, витязь, для него все кончено на этом свете. Он был злом для народа славянского и заслужил свой конец.

– Собаке собачья и смерть! – закричал Олав.

– Все–таки он умер как храбрец, – возразил Мал, – но вместе с ним кончено и мое дело! Высшие существа связали его судьбу с моей судьбой. Он умер, теперь и я могу отдохнуть. Прощай, Вадим! Воля судьбы свершилась.

Мал наклонился над трепетавшим телом Вадима и нежно поцеловал его. Потом поднял голову и с радостной улыбкой устремил взор на небо.

– Да, да, сладкий миг наступает. И для меня все кончается здесь. Все, все. Как хороша смерть, как отрадна после стольких лет!

Он снова взглянул на Вадима.

Тот в последний раз вздрогнул всем телом и вытянулся.

– Все кончено, – прошептал Мал и опустился, уже бездыханный, на труп последнего поборника ильменской вольности.

Рюрик, между тем, пришел в себя. Рана Эфанды оказалась не опасною. Молодая княгиня пришла в себя и открыла глаза.

Быстро соорудили носилки, на которые положили раненую.

Перед уходом Рюрик подошел к трупу своего врага и долго–долго глядел на него.

– Оба умерли и пусть гниют здесь, – сказал Олав, – пусть их тела станут добычей воронов.

– Нет, Вадим был храбр, – ответил Рюрик.

Со смертью Вадима мятеж потерял свою прежнюю силу. Подавить восстание не представляло никакого труда.

Полное, ничем не нарушаемое спокойствие воцарилось на берегах великого славянского озера.

Рюрик до конца своей жизни не мог понять, о каком владычестве над полумиром говорила его ворожея.

Если бы он мог встать теперь из–под своего кургана и оглядеться вокруг, то убедился бы, что ворожея была права. Страна, первым единодержавным правителем которой он был, действительно, занимает полмира, и солнце никогда не заходит в ее пределах.

Гроза Византии

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГОЛУБЫЕ И ЗЕЛЕНЫЕ

1. НА БЕРЕГУ БОСФОРА

День догорал.

Ярко— багровый диск заходящего солнца купался уже в позолоченных его же последними лучами волнах Босфора. Он как бы медлил погрузиться совсем в эту беспредельную гладь и, казалось, отдыхал теперь в отрадной вечерней прохладе, сменившей зной дня. Последние лучи его продолжали еще упорно бороться с надвигавшейся темнотой ночи. Они золотили не только воды пролива, теперь безмятежно покойного, но также играли и на куполах императорского дворца, на крестах дворцовых церквей и, золотя яркую зелень густых деревьев парка, полутенями спускались к самому берегу и пропадали в чуть заметной ряби Босфора, подходившего в этом месте как раз к подножью роскошных густолиственных деревьев, которые в, свою очередь, как зеленой рамкой, окаймляли берег.

Было очень тихо. Сюда почти что не доносился грохот и гам Нового Рима — его заглушали деревья парка и шум волн. Редко–редко чириканье птиц нарушало торжественную тишину этого покойного уголка всегда так шумной Византии.

Впрочем, не одни только птицы и волны Босфора нарушали эту тишину. Неуклюжая рыбачья ладья, покачивавшаяся у берега, показывала, что где–то близко были люди.

И, в самом деле, этот уголок был обитаем.

В нескольких шагах от воды видна была покачивающаяся жалкая лачужка. Растянутые около нее для просушки сети, невода, небрежно кинутые у самого входа весла прямо говорили, что хозяин этой лачужки несомненно был рыбаком.

Около входа в хижину, на небольшой прикрытой травой прогалинке, на камне сидел старик, нежась на догоравших лучах солнца. Он был согбен и сед. Волосы на его голове и длинной бороде были белы, как снег. Старчески сморщенное лицо с крупными чертами было очень добродушно. Выцветшие от лет глаза смотрели тепло и ласково.

Одет он был чуть ли не в лохмотья, едва прикрывавшие его пепельно–серое тело.

Впрочем, в этом уголке другой одежды, пожалуй, и не надобно было. Люди сюда заходили редко, а молоденькая девушка, склонившаяся своей головкой на колени старика, никогда бы его не осудила за недостатки в одежде уже хотя бы по одному тому, что старик, ласково гладя ее рукой по голове, называл внучкой.

Девушка была очень молода и красива. На вид ей нельзя было бы дать более 15–16 лет, и это отражалось в ее невинных, чистых глазах с открытым прямым взглядом, в беззаботном, веселом смехе и шаловливости, которая так свойственна тем переходным годам, когда в ребенке–девочке только что просыпается женщина.

Она была красива, но, очевидно, не сознавала своей красоты. Однако, эта красота была совсем особенная. Среди красавиц Нового Рима блондинки были редкостью, а эта девушка была блондинка с золотистыми волосами, ясными голубыми глазами и ярким румянцем, что пламя заливавшим ее щечки. Фигура — стройная, статная, с хорошо развитым бюстом, несколько приподнятыми плечами и крепкими мускулистыми руками. Она вся дышала не только красотой и молодостью, но совсем не свойственной женщинам юга физической мощью, разлитой во всех ее движениях и придававшей ей какой–то самоуверенный вид.

Она полулежала на траве, опираясь локтями в колени старика, и слушала его тихую речь, перерываемую время от времени нежными обращениями ее собеседника, которого она в свою очередь называла «добрым дедом Лукой».

Они говорили.

— Вот, так и все устроено, внучка, на этом свете, — тихо говорил старец, — всегда так было и будет… Радость и горе постоянно чередуются друг с другом. Хорошо человеку — радуется он, счастлив, думает, что так уже до конца дней его будет, а в это время горе сторожит уже его и вдруг, как дикий зверь, кидается на счастливца в тот самый миг, когда он и ожидать этого не мог… И всегда так…

— И меня, стало быть, ждет горе? — вздохнула девушка.

— И ты также, Ирина, не минуешь его… Это — общая участь всех…

— Близко это горе…

— Близко? Откуда ты можешь знать, дитя?… Наше будущее скрыто от нас…

— Так, я это знаю, чувствую… Да, наконец, ты мне и сам только что сказал…

— Я ничего не говорил…

— Нет, ты сказал!… Ты сказал сам, что горе подкрадывается к людям всегда в то время, когда они чувствуют себя счастливыми, так ведь?

— Да, это верно…

— Ну, вот, так и со мной… Я счастлива, безмерно счастлива, порой мне кажется, что счастливее меня никого нет во всей Византии, а вот теперь я думаю, что как раз горе и сторожит мое счастье, пронесется оно, унесет его, и я буду плакать, долго плакать…

— Отгони от себя мрачные мысли, дитя! Кто знает будущее?… Тебе придется страдать, как и всякому, но что же поделать, если уже так суждено… Да и счастлива ли ты теперь?…

— Счастлива, дедушка, я уже сказала тебе об этом… Да и как же я могу быть не счастливой? Все у меня есть: ты выезжаешь на ловлю и всегда привозишь так много рыбы, что мы совсем не знаем голода, а что же еще? Кругом всего так много! Вот, видишь, там журчит наш ручеек, вода его вкусна и холодна, кругом здесь цветы, красивые цветы, и я могу ими украшать свою голову… Я так хорошо умею плести венки… Наконец, ты, когда ходишь с рыбой к дворцовому куропалату, всегда получаешь от его слуг обильные подарки, так что нам даже не нужно заботиться об одежде… Видишь, всего у нас вдоволь, все есть, и живем мы тихо и покойно, не трогая других и сами забытые всеми…

Старик тяжело вздохнул.

— Когда бы всегда так было, Ирина! — печально промолвил он.

— Так и будет всегда…

— Нет, нет…

Так не может всегда быть… Я стар, дни мои сочтены, жизнь моя позади, ты молода, твоя жизнь у тебя впереди… Что хорошо для старца, совсем нехорошо для молодки… Молодость требует другого…

— Чего же, Лука?

— Мало ли чего… В твои годы все так рассуждают, потому что молчит пока сердце…

— Как молчит? Отчего?

— Оттого, что любовь еще не посетила его…

— Вот ты про что, дед! А почем ты знаешь, что я никого не люблю? Если так, то ты ошибаешься, я люблю…

— Как! Неужели? — с испугом в голосе воскликнул Лука.

— Да, да! Люблю…

Люблю вот эту хижину нашу, люблю свет солнца и это море, потом люблю нашу лодку, птиц, которые собираются клевать крошки после нашего обеда, люблю, когда звонят в колокола в храмах, а потом и тебя люблю…

— Хвала Создателю! — с облегчением вдохнул старик. — А я думал, что и в самом деле горе уже постигло тебя…

— А разве любовь — горе?

— Да, дитя…

— Я думала, что — счастье…

— Для кого как… Для очень немногих на земле это, может быть, и счастье, только такое смутное, неясное, тревожное счастье, что, пожалуй, горе для человека — лучший удел, если сравнишь их; для остальных же любовь — горе, тяжелое, страшное горе…

— Вот как!

— Это верно… Видишь, я стар, долго–долго живу я на свете и твердо знаю это…

— Ты любил?

— Да, и меня постигло это горе… Оно неизбежно для всех…

— Но ты говорил, что был счастлив с твоей женой.

— Ты права… Мать твоего отца дала мне счастье, какое только возможно на земле, но это–то счастье и было вместе с тем горем…

— Я не понимаю тебя!

— Поймешь сейчас: я боялся потерять это счастье и мучился, а когда потерял мою жену, то, вот, прошло уже тому много лет, я не знаю счастья, а терплю только одни муки…

— Она умерла?

— Да, с тоски по свободе и с горя, что жена ее сына убила себя сама…

Я до сих пор вижу страшную рану на ее горле…

— Убила? Зачем?

— Ты хочешь знать, дитя? Так я скажу. Она любила нас и решилась скорее умереть, чем расстаться с нами… Хочешь я расскажу тебе все…

Теперь ты выросла и должна знать, как ты попала сюда… Мне уже не долго жить на свете, и я должен, наконец, рассказать тебе все… Ты будешь слушать?

— Да, дед… Ты много раз обещал мне поведать это, но как я тебя ни просила, ты никогда не был со мной откровенен… Отчего это?

— Не приходило время еще.

— А теперь пришло?

Старик задумался.

— Не знаю, что и сказать тебе, как ответить на этот вопрос… Чувствую, что оно не пришло это время, но тут же чувствую, как какие–то мрачные предчувствия так вот и одолевают меня… Откуда это? Почему? Не знаю сам, но чувствую…

— Что же ты чувствуешь, Лука?

— Многое, ох, многое, дитя.

— Тобой недоволен куропалат…

— Нет, этого нет!… А вот чувствую я, что жить мне недолго, ох, недолго остается.

Ирина вскочила и с трепетным страхом смотрела на старика.

— Дед, дед! Что ты говоришь! Опомнись! — лепетала она.

— Что, дитя, чего ты так испугалась?…

— Ты сказал про смерть и так сказал, что и я поверила… Ты сказал это совсем по особенному, в твоих словах была страшная уверенность…

— Что делать?… Этот конец неизбежен для всех живущих…

— А как же я?…

— За тебя–то мне и страшно!… Да, за тебя… Ты — последнее звено, приковывающее меня к жизни…

Самое последнее… Ради тебя только и живу я… Что я такое? Одинокий, жалкий, затерявшийся среди чужих старик… Все равно как дерево, вырванное с корнем налетевшим вихрем и перенесенное на чужую почву…

Вот я… Привился, прозябаю, зачем? К чему?… Только вот ты, ты — мой побег молодой, молодая лоза, вот и жалко мне тебя…

— Лука, дед, старый дед, ты не умирай, ты послушайся меня, не умирай, — с громким воплем кинулась к нему на грудь Ирина.

— Да я и не думаю умирать.

— А сам сказал…

— Сказал только, что тоска меня смертная гложет, может быть, я еще и ошибаюсь… Может быть, все это пустяки из пустяков — так, плохо спалось, а вот, все–таки хочу я тебе рассказать про прошлое. Узнай на всякий случай…

— Лучше не говори, Лука.

— Отчего же, дитя?

— Ты так напугал меня…

Вот, я и не хочу слушать…

— Полно, успокойся, ну, не плачь же, прошу тебя, не плачь.

— Я не буду слушать, ты собираешься умирать, вот и хочешь мне рассказывать про свою прошлую жизнь…

— Ты должна слушать…

Если что случится, ты должна знать, кто ты… Будешь?

Ирина потупилась.

— Будешь слушать? — настойчиво повторил Лука.

— Говори, буду! — прошептала девушка, отирая рукавом слезы.

2. ТЕНЬ ПРОШЛОГО

— Слушай же, дитя, слушай и на всю жизнь запомни мои слова, — начал Лука, поудобнее усаживаясь на своем камне. — Ты живешь на свете уже шестнадцатую весну и помнишь себя всегда вот здесь, в этом тихом уголке дворцового парка; но, может быть, смутно, ты припомнишь, что не вся твоя жизнь протекала здесь…

Не так ли, Ирина?

— Да, да, дед Лука, как во сне иногда, особенно, когда задумываюсь, припоминаются мне высокие обросшие с вершин до скатов лесом горы, широкая река, то тихая и покойная, как вот этот наш залив, то бурная и ревущая. Потом помню я и людей, но совсем не таких, каких я видела здесь. Они были высоки ростом, широки в плечах. У них были голубые глаза, как у меня, и белые волосы, как у тебя… Впрочем, таких вот людей я видела и здесь–среди варваров… Скажи же, дед, что это такое в самом деле, сон или действительность? Я думаю, что это — сон…

— Нет, память не изменяет тебе, это — не сон, не создание девичьей мечты…

— Но что же?

— То, что действительно было… Ты не здесь родилась, Ирина. Твоя родина — не шумная Византия. Первый раз свет солнца увидела ты не под сенью деревьев этого парка, а далеко–далеко от него…

— Но где же? Где, Лука?

— Сказал, далеко…

Слушай же и не перебивай. Далеко отсюда, от шумной и развратной Византии, за этим морем, которое кажется тебе безбрежным, есть другая страна. Она не похоже на эту. Нет там таких городов, как эта Византия, и народ там живет совсем другой — крепкий, сильный, здоровый, с русыми волосами и голубыми глазами.

— Варвары! — воскликнула Ирина.

— Здесь так называют их… Здесь, ведь, всех так называют, кто не римлянин или эллин. Только по совести — все варвары, даже дикие, и те добрее и лучше жителей Нового Рима… Я знаю этих варваров близко, потому что я родился там, среди них, детство, юность, взрослые годы, начало, наконец, старости, провел в этой стране, потому здесь я сам — варвар.

— Ты никогда не говорил мне этого…

— Не приходило время, дитя… Да, я — варвар… Моя родина за этим морем, на берегах великой славянской реки Днепра. Там я родился, там жил, любил и был счастлив, но, видно, умереть мне там не суждено… Родина моя, родина, далекая, милая!… Поля мои зеленые, леса дремучие, непроходимые!… Не увижу никогда я вас, не вдохну своей старой грудью того воздуха, которым дышал, когда родился… Все потеряно для меня, и только в грезах моих да мечтах, да во сне еще вижу я родимую сторону, и болит мое старое сердце, трепещется оно, как подстреленная птица!… А как позор свой вспомню…

— Говори, дед, говори, я слушаю тебя! — с волнением закричала Ирина, отклоняясь от старика и становясь перед ним на колени.

Лицо ее пылало, как в огне, глаза сверкали, высокая грудь вздымалась, что волна Босфора в бурю.

— Как же ты попал сюда? Каким образом очутился здесь, старый, хилый, ведь не по своей воле покинул ты родину? — задыхаясь от волнения, спрашивала она.

— Не по своей, не по своей! Кто же решится сам покинуть родную страну и уйти от нее… Ты права… Так слушай же! Тяжело мне, а все поведаю я тебе…

Слушай… Там в родной мне стране, на берегах Днепра, жили наши роды… Мы жили в долинах вокруг высот, на которых стоял наш город–великий Киев. Полянами нас всех звали другие племена. Жили мы мирно, никого не трогали, не обижали, хотя нас было много. Неподалеку от нас в дремучих лесах жили древляне. Нашего корня было это племя. Говорили они одним языком с нами. Мы их понимали, а они нас. Одним богам мы молились и жертвы приносили, только нравы да обычаи у нас были совсем разные: древляне, как звери дикие, лесные, жили — грабежами промышляли, вечно в раздорах между собой были, а наши роды тихие, смирные, хлеб растили, торговали с наезжими гостями в Киеве, сбывали им, что из земли потом да кровью своей добывали, а о битвах, о войнах, не только что друг с другом, но и с обижавшими даже нас племенами не помышляли… Да и к чему эти войны? Ведь все мы — родные были, недаром на всем пути великом от варяг в греки и далеко окрест по сторонам все, кто жил там, одним именем — славянами назывались: и у нас на Днепре, и на великом озере славянском Ильмене, и все, все мы, сказал уже я, одинаково говорили и одним богам молились. Только одна беда наша была: не могли мы в мире и согласии между собой жить. Вечно между нами ссоры да раздоры шли, и не было между нами правды, что на Ильмене, то и на Днепре кровь братская всегда рекой лилась. Род постоянно враждовал с родом и чаще всего по пустякам, и внимания не стоившим. Оттого–то, хоть и много было нас и сильны были мы телом, зато духом слабее детей были… Всякий, кто хотел, мог явиться к нам, воевать с нами и всегда побеждал. Будь между нами согласие, не было бы народа равного нам в целом свете!… Но что же делать, если судьба не давала нам этого, а оттого и гибли мы… Так, должно быть, предопределено самой судьбой славянским племенам во веки веков… Однако, даже при этих раздорах мы жили счастливо, особенно тот род, к которому я принадлежал. Этот род славен был богатством своим и красотою своих дев голубооких. Все окрест уважали его. К старикам его приходили даже дикие древляне, если хотели ссоры свои разрешить не кровью, а мирным правдивым словом. Не смущались даже тем, что во главе рода не старик стоял, опытом прожитых лет славный, а только что пришедший в зрелый возраст родич… Впрочем, нет, не так я говорю, больше пятидесяти зим было этому старейшине, когда его сородичи над собой во главе поставили. Был он человек добрый, справедливый, хотя и в обиду никогда своих не давал. Знали его не только в родах окрест, но в самом Киеве с почетом встречали, когда он приходил зачем–нибудь туда… Только, сказал уже я тебе, дитя, что не знают смертные, где конец счастья, где начало горя — так они близко друг с другом соединены. Стал думать этот старейшина, что боги всегда будут одинаково милостивы к нему…

— Ты говоришь, Лука, боги? Разве там, на твоей родине, не веровали во Христа…

— Нет, дитя, там не знали Его тогда, а, может быть, и теперь не знают…

— Но кому же там молятся?

— Кому? Главе всех богов — Перуну–громовержцу, злому Чернобогу, доброму Волосу, веселому Лелю…

— Истуканам?

— С виду истуканам, пожалуй, но на моей родине этими истуканами изображались великие силы природы. Однако, ты меня перебила… Узнай же, что случилось. Пришли в мой край злые люди, это были варяги, они из–за дальнего моря шли по своему обычному пути сюда. И прежде они часто проходили мимо, но никогда ни мы им, ни они нам зла не делали. Дружно всегда жили. Они выменивали у нас хлеб и сырье не свое железо и оружие. Так шло многие годы. Тут вдруг они явились к нам не с добром, а с мечом… После я уже слышал, что вышли у них распри с приильменскими родами, и покорили они их под свою власть, потом и к нам явились с военной грозой… Ну, могли ли мы им сопротивляться? В ратном деле они очень искусны были, а мы едва умели в ряды построиться. Так и не смогли мы защитить себя от врага. Помощи нам ни откуда не было. Все соседние роды разбежались, и остался один только мой род, один на один с врагом лютым. Кто успел в леса к древлянам убежать, тот спасся. Больше всего побили на месте, а многих в плен забрали и с собой, вот сюда — в Византию, как рабов, увезли. И старейшина увезен был со всей семьей своей, как раб. Были у него жена, с которой он прожил душа в душу, дочь, твоих, вот, лет — красавица, сын с женой и сыном маленьким. Так их всех и взяли. В Византии на рынках рабов семьями всегда охотно покупали. Варяги рассчитывали продать их там или на своих выменять. А тут еще славянский старейшина… За него рассчитывали и взять больше, хотя он и не молод был. По дороге, пока морем плыли, они обращались хорошо со всеми своими пленниками — никого не обижали, кормили, поили, причем от себя не отделяя, работать заставляли — когда ветра не было, мы должны были грести, — да это ничего было, легко. Старейшина пленный только грустил тогда. Еще бы, первым человеком был, а вдруг стал жалким рабом… Так переменчиво счастье людское!…

— Дед, ведь, этот старейшина был…

— Молчи, дитя, и слушай! Ведь, только начинались беды этого старейшины тогда. Сын его любимый, единственный, Всеслав, вдруг одному из вражеских вождей полюбился. Молодец был этот Всеслав, во всем роде другого такого не было. Силы и удали он был непомерной и лицом пригож, и станом строен. Взял его варяг к себе, отнял от отца и матери, от жены молодой, и больше с той поры не видели они его никогда, и что с ним сделалось, скрыла от них судьба. Да и не суждено им знать и свидеться более. Плакала мать и жена, когда их разлучили, да что? Разве слезами поможешь тут чему–нибудь?… Разлука ли, горе ли повлияли — не знаю, только у оставшейся жены сына старейшины тут же на варяжской ладье дочь родилась. Варяги–то только смеялись да радовались, одного, говорят, нет, на его место новая пленница явилась, все что–нибудь в Византии и за нее дадут… Впрочем, они мало обращали внимания на пленных, пока, наконец, не прибыли в Византию. Там варяги всех их сковали попарно. Старейшина был скован не только с женой своей, но и с дочерью, и с женой своего сына. Как плакала тогда она бедняжка… Малютка была у нее на руках, чувствовала она, эта бедная мать, что скоро, скоро придется ей навеки расстаться со своими детками! Так и сталось! Красавица была эта славянка, здесь таких нет, и как она была похожа…

Лука вдруг умолк и пристально посмотрел на Ирину.

— На меня? — тихо промолвила девушка, потупя взгляд.

— Да, на тебя…

— Это была моя мать?…

Но старик, как будто не слыша этого вопроса, продолжал:

— Нас вывели на рынок. Не одни мы там были. Много, много рабов было выставлено на продажу. Только как совестно было стоять. Мы ничего не понимали, что говорили вокруг, но нас осматривали как скот какой–нибудь. Меня — славянского вождя, заставляли раскрывать рот и показывать свои зубы… Позор!… О, какие страданья я тогда перенес!… Я не заметил, как увели от меня мою дочь, я даже не знал, кто купил ее, в себя меня привел отчаянный крик твоей матери… Она понимала по–эллински. Ей сказали, что ее отдадут в рабыни старому развратнику византийцу, купившему ее по дорогой цене. Закипела славянская кровь тогда. Смерть казалась лучше и слаще позора… Как–то она успела выхватить у близко стоявшего варяга его короткий меч и закололась прежде, чем кто–нибудь смог отнять у нее оружие… Это была твоя мать, Ирина… Но что это такое?

Вблизи от них, в кустарниках, слышен был треск ломающихся ветвей. Как будто кто–то поспешно пробирался через чащу сюда на берег.

Старик вскочил, Ирина тоже. Треск слышался ближе и ближе.

3. БЕГЛЕЦ

Прошло всего несколько мгновений — мгновений смутного и тревожного ожидания, показавшихся Луке и его внучке очень–очень долгими. Ни тот, ни другая нисколько не растерялись. Они знали, что зверей в парке нет, что от воров и грабителей, которыми кишела Византия, парк бдительно охраняется, потому что он окружает собою императорский дворец. Если же человек идет не прямою дорогой, а пробирается через кусты, то, стало быть, для этого есть какая–нибудь особенная причина.

Но какая?

Сюда, в этот уголок так редко заходили люди, что появление человеческого существа, да еще при таких обстоятельствах, могло грозить Бог знает какими неприятностями. В этом же случае нельзя даже было предугадать, как следовало поступить: встретить ли гостя или обороняться от него?

Однако, все эти недоумения быстро рассеялись.

Из чащи кустарников на прогалину выскочил человек и остановился, как бы пораженный присутствием людей.

Он был еще очень молод, но все лицо его было покрыто загаром. Глаза были такие же голубые, как и глаза Ирины, а грива густых русых волос, в беспорядке падавших на плечи, также указывала на его невизантийское происхождение. Одежда на нем была вся изорвана — недаром же он пробивался сквозь чащу кустарников. Из–под лохмотьев просвечивалось мускулистое розоватое тело. Руки незнакомца казались чрезвычайно развитыми, да и сам он весь был олицетворением физической мощи.

Он стоял, тяжело дыша, и вопросительно глядел на старика и молодую девушку.

Очевидно, незнакомец соображал, кого он встретил в этих двух существах — друзей или врагов.

Наконец, он решился заговорить.

— Кто бы вы ни были, спасите меня!…

Эти слова были произнесены далеко не чистым византийским говором. Напротив, незнакомец коверкал и ударения, и окончания, выговаривая все на какой–то особый лад.

В Византии так не говорили, и было видно по всему, что этот человек–иностранец…

Однако, Лука и Ирина сразу поняли незнакомца. Раз он обратился к ним с просьбой о спасении и помощи, он уже не мог быть им врагом. Это было ясно. Притом же этот юноша казался утомленным, ослабевшим до последней степени. Бояться насилия с его стороны было нечего.

— Кто ты? — тихо спросил его Лука.

— Все равно…

Потом… Пока только одно — спасите!…

— Спаси его, Лука, укрой его! — воскликнула Ирина. — Посмотри: он изнемогает…

— Но если сюда придут…

— Так что же? Кто найдет, если ты его спрячешь?…

Старик был в нерешительности. Он взглядывал то на внучку, то на так неожиданно появившегося в этом уголке юношу. И тот, и другая с мольбою смотрели на него, ожидая решительного ответа. Лука боролся. Он и желал спасти незнакомца, и в то же время боялся, чтобы не пришлось самому пострадать из–за этого. Последнее чувство пересилило.

— Нет, — проговорил он, опуская глаза в землю, — не могу я это сделать, я сам не свой… Из милости только позволяют мне жить здесь, и, если я навлеку на себя гнев куропалата, мне придется плохо… Уходи ты, я не буду тебя задерживать, но и не надейся, чтобы я спас тебя…

От чего–я даже не знаю…

— Лука! — воскликнула Ирина. — Ты отказываешь ему…

— Мне нечего больше сделать… Уходи же, друг, и я никому не скажу, что ты здесь был…

Юноша тяжело вздохнул. Он по тону старика видел, что ему нечего ожидать помощи.

— Постой, Лука, — снова заговорила Ирина, — ты гонишь его, пусть так…

Но он, может быть, голоден… Позволь же мне накормить его. Тогда уже пусть он идет… Так, ведь, Лука? Я вижу, ты согласен, да? Пойдем же, незнакомец, в нашу хижину и стань хотя бы ненадолго нашим гостем… Знай, что в гостеприимстве славяне не отказывают даже заклятым врагам…

— Славяне? Славяне — вы? — воскликнул юноша с удивлением.

— Да!… Ну и что?

— Сами боги привели меня сюда… Ты, милая девушка, и ты, старик, знайте: я тоже славянин!…

— Славянин? — воскликнул Лука. — Ты?

— Я…

— Откуда, откуда, скажи скорей?…

— С Днепра, старик…

— Из–под Киева?

— Да…

— Вот, видишь, дед, а ты хотел ему отказать в помощи, — торжествующе проговорила Ирина. — Пойдем же! Я не знаю, как тебя зовут?

— Изок… По времени, когда я родился…

— Ну, вот…

А меня зовут — Ирина, его — дед Лука…

— Таких имен нет на Днепре…

— Ты прав…

Но прежде он назывался по другому…

Не Лукой… Так, ведь, дед?

— Да, да… Но поди же приготовь ему трапезу, дитя…

А мы подумаем, что можно будет сделать…

Ирина скрылась в лачуге. Лука и Изок остались одни на поляне.

— Сядь, ты устал, — сказал Лука, указывая на камень. — Скажи, как ты попал сюда?… Откуда ты?…

— Я скажу тебе, старик, делай, как хочешь…

Я бежал из темницы…

Лука задрожал.

— Из дворцовой темницы… Как ты попал в нее?…

— Я захвачен был два года тому назад в плен и продан сюда в рабство. — Но кто же захватил тебя?

— Вблизи от того места, где наш Днепр впадает в море, основаны теперь греческие города… Около одного из них и захватили меня.

— А как ты к нам попал? Я помню, еще на родине я слышал об этих городах, но они никогда не воевали с днепровскими родами…

— Это было при тебе, если только ты — действительно славянин…

Теперь на Днепре все не то…

— А что?

— Все изменилось… В Киеве есть князья, которым все приднепровские роды платят дань и дают в их дружины своих сынов…

— Князья…

Вот диво! Но кто они!…

— Варяжские витязи… Аскольд и Дир — так их зовут на Днепре… Они пришли к нам с Ильменя и прогнали хазар…

За это поляне и признали их своими князьями…

— Так, так… И лучше стало жить на Днепре?

— Еще бы! Явилась правда…

Всякий стал знать, где и у кого искать защиты…

В это время только что завязавшийся разговор перебило появление Ирины.

— Иди, Изок, сюда, — крикнула девушка. — Ты расскажешь дедушке все, что захочешь рассказать, а теперь подкрепи свои силы…

— Иди, и я пойду с тобою, но прежде скажи мне, что я могу для тебя сделать?

— Укрой меня, умоляю тебя, укрой, если будет погоня…

Не выдай! Укроешь?

— Попробую…

Только бы удалось… Пока отдыхай. Ирина была права, когда сказала, что славяне никому не отказывали в гостеприимстве.

— И в помощи, Лука, — дополнила девушка, — особенно своим…

Они скрылись в хижине.

Сумрак наступающего вечера быстро сменился мглою ночи.

Все затихло, откуда–то издалека доносился лай сторожевых собак.

Даже гром и гул всемирного города стал тише.

Ночь наступила.

4. ДРЕВНЯЯ ВИЗАНТИЯ

Тот шумный город, в тихом и скромном уголке которого мы только что познакомились с стариком Лукой, его внучкой Ириной и молодым варваром Изоком, в описываемое нами время достиг высшего своего великолепия и даже затмил собой в этом отношении Рим, переживавший уже период упадка. Византия же все украшалась и украшалась.

Целые пять веков скапливались здесь, по воле ее владык, богатства всего мира, и эти богатства являлись не чьим–либо личным достоянием, но собственностью этой новой столицы уже не древнего, а нового мира.

Она была столицей, волшебной по своему великолепию, могущественной по своему положению, как средоточие торговли Европы, Азии и Африки, и глубоко испорченной по своим нравам.

Сказочное великолепие Востока сменило в Византии утонченную роскошь Запада.

Но не всегда Византия была так великолепна.

За пять веков до начала нашего рассказа это был жалкий городишко и даже не городишко, а просто большой поселок, жители которого постоянно трепетали за свою участь, так как каждый день, каждый час, каждую минуту жизнь их висела на волоске.

Однако, даже и тогда жители, особенно те, которые являлись среди других своих сограждан носителями традиций старины, гордились своим происхождением, своей прошлой славой, наконец, тем, что их жалкий разоренный городок, во всяком случае, являлся ключом из Азии в Европу.

Так оно и было на самом деле.

С одной стороны берега Византии омывало Черное море. На берегах его лежала та Азия, которая являлась в течение многих веков угрозой не только для Эллады, но даже и для гордого Рима. За этим морем жили таинственные скионы в своих никому еще тогда не ведомых землях. Там же лежали страны Гиперборейские. Через это море можно было попасть в таинственную Биармию, о которой кое–какие сведения были известны и в Византии. С другой стороны ее берега омывало море, приносившее сюда все товары Европы, а вместе с ними иногда и грозные флоты всепобедного Рима.

Итак, коренным обитателям Византии до известной степени можно было гордиться своей родиной…

Пылкая южная фантазия создала массу легенд о первоначальном основании Нового Рима.

Конечно, при этом не обошлось без сказаний, относившихся ко временам самой седой старины.

Так, например, есть предание, что один из вождей аргонавтов — Визант, происходивший по прямой линии от самого Посейдона, возвращаясь из знаменитого похода за Золотым Руном, так пленился чудной местностью на берегу Пропонтиды, что решил здесь остаться навсегда. К нему примкнуло несколько храбрецов, и они, поселившись здесь, положили этим начало новой греческой колонии, названной, по имени основателя, Византией.

По другому сказанию, относимому уже не к таким отдаленным временам, этот Визант вовсе не был одним из аргонавтов, а просто начальствовал над выходцами из Мегары, с которыми он и основал новую колонию в третьем году 30 олимпиады «в 658 г. до н.э.» на европейской стороне Босфора.

Важное значение этой колонии, находившейся в местности, господствовавшей над узким проливом, соединявшим Черное море с Мраморным и имевшим при себе единственную в мире по удобству для стоянки судов бухту «Золотой Рог», сразу обратило на привлекли внимание предприимчивых греков. Дельфийский оракул указал им устроить город против поселения «слепых», и это указывает, какое значение придавали этой колонии умнейшие люди древней Эллады.

В самом деле, Византия должна была собирать пошлины с судов, проходивших из Эгейского моря в Черное, вела торговлю со всеми европейскими и азиатскими народами и играла важную роль в борьбе греков с Персией.

Она первая испытала и приняла на себя удары Азии, так как во время похода Дария на скифов была сразу покорена им «515 г. до н.э.».

Некоторое время Византия находилась под владычеством персов. За участие в Ионийском движении она лишилась самостоятельности, обитатели ее были разогнаны, сама она была обращена в персидскую крепость. Только после битвы при Платее Павзаний, начальствовавший над афинским и спартанским флотом, освободил Византию от власти персов.

Но этим испытания Византии не кончились. Сама Эллада была злой мачехой для этой цветущей колонии.

Во время Пелопонесской войны спартанцы и афиняне упорно боролись за обладание ею, и только победа Алкивиада «408 г. до н.э.» удержала ее в афинском союзе.

Однако, афиняне недаром боролись за Византию.

Овладев ею окончательно, они прежде всего постарались завладеть правами сбора пошлин, не делая в нем участниками византийцев. Этим они вызвали настолько упорное сопротивление, что Византия в конце концов добилась независимости «357–350 г. до н.э.», но, увы! — очень скоро ей пришлось выдержать новую борьбу и на этот раз с врагом более страшным. Филипп Македонский, прекрасно сознавая значение Византии, пытался овладеть ею, но она победоносно отразила все нападения «340 г. до н.э.» смелого завоевателя и, желая сохранить свою независимость, стала на сторону Рима в его войнах.

Рим того времени не остался неблагодарным. Конечно, он не замедлил покорить Византию, после того как присоединил к своим владениям Грецию, но дал ей многие права и преимущества, которыми не владели другие римские колонии.

Так, например, Византия под римским господством сохранила свою автономию, с таким трудом отвоеванную у греков. Римские легионы не грабили ее владений, и так продолжалось до первых императоров, при которых она сумела достигнуть высокой степени благосостояния.

Однако, в конце концов и Рим обратил внимание на Византию. Как могла под его владычеством существовать страна, соединенная с ним только ничего не значившей связью, признававшая не вещественную, а лишь призрачную власть Рима!

Такое положение вещей было противно установившимся взглядам Рима на покоренный им мир. Он не мог допустить этого, он должен был заставить Византию узнать, что такое орел на значках римских легионов, и вот, римские императоры начали подыскивать предлог для окончательного покорения уже и без того подвластной им богатой страны.

Этот предлог нашел Веспасиан.

Он объявил, что Византия слишком «злоупотребляет» своей свободой в ущерб Риму.

Этого предлога было вполне достаточно для начала военных действий. Римский флот и легионы двинулись к стенам обреченного огню и мечу города, но византийцы встрепенулись, в них заговорила прежняя доблесть. Они решили бороться до последних сил, но что они могли сделать против несокрушимой в то время военной силы славного Рима!…

Византия жестоко пострадала…

Однако, ее богатство, ее могущество еще не было сломлены окончательно. В конце II века н.

Э. Византия все еще обладала огромными средствами. Она на свой страх и риск продолжала борьбу с Римом, и, когда Септимий Север осадил ее «196 г. н.э.», византийцы смогли выставить против него огромный по тем временам флот в 500 триер.

Три года выдерживала Византия эту осаду, но в конце концов пала… Теперь ее благосостоянию был нанесен окончательный удар. Все ее укрепления были разрушены и даже срыты, политические права и привилегии были отняты, из цветущей колонии Византия превратилась в жалкий, бедный город с второстепенным значением в торговле и без всякого значения в политической жизни подвластных Риму городов.

А в III веке Византию ждали новые испытания: на нее со всех сторон обрушились полчища варваров, которые разоряли ее, а помощи ждать было неоткуда…

Так шло время до тех пор, пока Константин Великий, после победы над Лицинием, не обратил внимания на Византию. Он сразу оценил все выгоды ее положения и поспешил основать здесь новый город, который должен был явиться для него второй столицей.

Так он и сделал. Город был основан, и уже сама судьба заставила Константина покинуть Рим и в 330 г., в мае месяце, перенести столицу римской империи в Византию…

5. ОБЛОМКИ ЯЗЫЧЕСКОГО МИРА

Прежде чем продолжить наше повествование, мы считаем необходимым познакомить наших читателей с теми причинами и положением дел, которые создали Византию, разбив окончательно древний языческий мир, его культуру, его верования и создав вместо прежнего стройного целого нечто уродливое, такое же расшатанное, как и языческий Рим в свое последнее время, но опирающееся, однако, на такую великую почву, как христианство.

Для этого мы должны прежде всего кинуть бросить на того, чьим повторением явилась великолепная Византия, превзойдя в своих пороках, однако, даже сам образец.

А этим образцом для Византии был великий Рим.

Это необходимо, потому что Византия явилась «Новым Римом» не только по своему названию, но и по духу, по порочности и презрению к правам человека, хотя в то же время, по неисповедимой судьбе Промысла, она смогла сохранить в себе в полной чистоте и неприкосновенности заветы первых христиан, которые потом передала такими же чистыми и нашей Родине…

Рим — первообраз Византии — при первых императорах достиг высшей точки своего развития. Он стал господином всего мира. Все страны и народы были покорны ему. Борьба за обладание миром кончилась, кончились все военные тревоги, наступило время воспользоваться плодами многовековых трудов отчаянной борьбы за существование.

«Pigritia est mater omnium vitiorim» «лень есть мать всех пороков» — эта прописная истина оставлена нам римлянами, и на них она подтвердилась, как нельзя больше.

Лень же явилась следствием бездействия.

Простота сменилась роскошью, которую себе даже представить трудно. Вместе с роскошью в римском народе началось и растление нравов, и началось оно именно с роскошного дворца императоров, откуда распространилось в домах патрициев, вызвав, как противника себе, ужасающую нищету плебеев, то есть главной составной части римского народа.

Рим, великий Рим, приходил к концу… Он, развращенный, терял права на свое существование. Сама судьба, казалось, вела его к гибели, награждая Неронами, Калигулами, Клавдиями с их Поппеями, Мессалинами и так далее. Это было заметно, но сами римляне ничего этого не видели, а те из них, которые и не были слепы, не смели говорить, потому что всякое слово, всякий протест против существовавшей разнузданности грозил опасностью для жизни, что и доказал пример первых христиан, выступивших с кротким пассивным протестом…

Самым замечательным временем Рима, с которого, собственно говоря, и начался упадок всемирной империи, должно считать то, которое предшествовало появлению христианства, и следовавшее за ним время после гонения на первых христиан при Нероне.

Старый Рим клонился к упадку.

Царившая в нем сказочная роскошь растлевала нравы. Народ бездельничал. Пользуясь правами и преимуществами римских граждан, чернь не хотела труда. Но самым пагубным злом явились для Рима преторианцы.

Они до известной степени явились одной из самых явных причин падения всемирной империи.

История рисует нам римскую жизнь в таких непривлекательных красках, что даже теперь, по истечении семнадцати–восемнадцати веков, стыдно становится за человечество, имевшее своим особенно ярким представителем Рим и его обитателей.

Но, несмотря на внутреннее безобразие, Рим еще три с половиной века был крепок своими традициями. Народы в нем видели не только всепобеждающего властелина, но и важный рынок для сбыта своих продуктов и изделий.

Это до известной степени поддерживало Рим на прежней высоте.

Но чего стоила эта высота!

Рим самого себя принес в жертву миру, потому что и в самом деле, падая все ниже и ниже, он нес свою службу человечеству, если не мечом, то самим собой…

Он утопал в своих собственных пороках, но это противно натуре людей, и стоило только христианству показать новые идеалы жизни, как именно в этом–то самом развратном, порочном и павшем в пропасть Риме они нашли себе наибольшее число приверженцев и последователей, ярким примером доказавших, что добродетель сильнее порока, а добро — зла…

Римляне сначала считали христианство одной из восточных сект и смотрели на него, как на религию рабов. Но вскоре эта религия, быстро развившаяся за пределами Рима, обратила на себя внимание, и семейство римлянина Праскилла первое отрешилось от древних традиций римского патрициата и явно высказалось за христианское учение, в духе которого матери стали воспитывать своих детей.

Быстрое распространение христианства и его отчуждение от римских городских богов, а также церемоний в честь императоров, обратили внимание правительства, и римское языческое общество, заметив развивающийся прозелитизм в своих семьях, обнаружило нерасположение к христианам, к которым особенно благоволили римлянки. Многие из них стали оставлять семьи для участия в ночных богослужениях в катакомбах. В семьях поселился раздор, а последствием его была ненависть к христианам. К тому же христиане, распространяя свою религию, не только убеждали прозелитов в ее превосходстве перед другими религиями, но и открыто нападали на язычество. Такое воззрение выработало религиозный энтузиазм, составлявший силу христианской церкви, но в то же время это оскорбляло национальные чувства римлян, и они вступились за свою религию, несмотря на то, что она уже давно утратила свое достоинство в их глазах. Таким образом, враждебное отношение к ней христиан и название новой религии «истинною» вызвало нерасположение всего римского общества, а затем и правительства, которое не замедлило изменить своей обычной политике и вмешаться в дела религии. Поводом для вмешательства правительства в религиозные дела, во–первых, было то, что император, как представитель высшей религиозной власти, обязан был вступиться за свою религию, на которую открыто нападали христиане. Во–вторых, нарушение христианами религиозных, освященных веками обрядностей, признавалось опасным для государства, потому что это могло раздражить богов. Так как христиане отказывались от участия в языческих обрядах, то это было признано язычниками за безбожие, и правительство стало недоверчиво относиться к людям, которые отказывались от участия в обычных церемониях, сопровождаемых иллюминациями, украшением статуй и вообще от участия во всех государственных праздниках. К тому же христиане, начиная со второго века, образовали многочисленное и прочно организованное общество, которое в глазах римских властей было обществом тайным, а потому опасным для могущества империи. До императоров и сената то и дело доходили самые дикие обвинения в адрес христиан, не замедлившие распространиться и в народе. Так, например, цезарь и патриции слышали, что христиане, собираясь тайно на сходки, употребляли в пищу человеческое мясо и кровь, но разве они могли постигнуть, что такое обвинение основано на темных слухах, что христиане за общими своими трапезами вкушали кровь и плоть Христа, под видом хлеба и вина. Считая их безбожниками, за которых боги наказывали Рим засухой, неурожаями, землетрясениями и другими несчастьями, цезари начали преследования христиан, убедив народ, что они вступаются за попранных божеств его…

Преследования начались с Нерона, который поджог Рим, приписав пожар гневу богов и обвиняя в нем христиан. Но все–таки до времен Траяна не было особого закона против христиан, и им приходилось испытывать беды только от разнузданной народной массы.

Наконец, при Деции начались систематические гонения на христиан за отказ поклоняться статуям богов и не в одном Риме, а во всей империи. Два года продолжались это гонения, в течение которых христиан подвергали ужасным пыткам, их мучили до смерти, и самой легкой из смертей было обезглавливание. Храмы христианские жгли и разрушали, но это только увеличивало число мучеников церкви, и император был не в силах истребить христианство, которое настолько глубоко пустило свои корни в языческую почву в продолжение двухсот лет, что вся свирепость гонителей, несмотря ни на какие усилия, не могла их искоренить.

Но вот, настало время царствования Диоклетиана, которому жрецы объявили, что присутствие христиан лишает внутренности животных, приносимых в жертву богам, силы прорицания, что подтвердил и оракул Милета, указавший на истребление христиан, как противников богов, и их религии, как на средство возвратить в Рим милость богов.

Диоклетиан послушался голоса, враждебного христианству, и приказал повсеместно в империи разрушать христианские храмы, жечь священные книги, сажать в тюрьмы священников и пытками заставлять всех без исключения христиан приносить жертвы богам, а ослушников императорского повеления наказывать смертью.

Эта угроза императора все–таки не устрашила христиан.

Их мучили, сжигали заживо, привязывали к раскаленным металлическим сиденьям, рубили, травили дикими зверями, лишали зрения, вырывали зубы, сажали в ямы с негашеной известью, рвали кусками их тело еще при жизни.

Не будучи в силах достичь желаемого результата такими мерами, христиан даже склоняли к даче ложных свидетельств об отступлении от христианства, то есть, предлагали им спасение жизни путем лицемерного обмана.

Но все оставалось втуне.

Ничто не остановило роста христианства. Гонения только утверждали его последователей в их чувствах и убеждениях, подготавливая окончательное падение язычества и торжество истинной религии…

Это происходило за двадцать лет до вступления на престол императора Константина, впоследствии названного Великим, так как именно со времени его царствования христианская религия сделалась господствующей в Римской империи…

Диоклетиан, утомленный борьбой с христианством и введением новых реформ в империи, в 305 году от Рождества Христова сложил с себя титул императора и, удалившись на родину, стал заниматься садоводством, предоставив управление империей своим цезарям Лицинию и Констанцию Хлору, между которыми вскоре возникли раздоры, выдвинувшие в центр исторических событий Константина, сына Констанция Хлора.

Междоусобная война соправителей окончилась решительным поражением легионов Лициния от легионов Константина, наследовавшего титул цезаря после смерти своего отца и провозглашенного легионерами императором.

Легионы Константина, доставившие ему императорский титул, состояли из христиан, которые, помня хорошее отношение к ним его отца и благочестивой матери Елены, ставшей христианкою, были преданы своему императору, несмотря даже на то, что он был язычником. Кроме того, они были воодушевлены данными им Константином знаменами с изображением креста, вместо римского орла.

Такая замена орла на символ христианского спасения произошла следующим образом.

Константин перед сражением со своим соперником Максенцием увидел во сне сияющий на небе крест с надписью, которую можно перевести по–русски словами: «Сим знамением победишь». Под впечатлением этого сна он тотчас же приказал обложить золотом копье с крестообразной перекладиной и привесить к ней пурпурную ткань с изображением на ней своего портрета с сыновьями и это знамя, увенчанное крестом, вручил своим легионам, а вместе с ним и щиты, также с изображением креста. Легионы, считая себя под покровительством креста, с религиозным воодушевлением бросились на неприятеля и, разбив его, доставили Константину единодержавие в империи. Константин, получивший в истории титул Великого, после вступления на престол прекратил преследования христиан и дал полную свободу развитию их религии, но в то же время не стеснял и язычества. Христианская религия, благодаря этому, быстро стала распространяться во всех слоях общества, над могилами мучеников стали строиться христианские храмы, а богослужение, совершаемое до того времени в криптах катакомб подземного Рима, перешло в открытые храмы и совершалось совершенно открыто.

Но это предпочтение «религии рабов» перед древнеримской породило неудовольствие при дворе императора, а новый его строй и изменение государственной жизни, вместе с разделением империи на префектуры, оказались очень не по сердцу высшим сословиям. К большому прискорбию императора образовались партии недовольных. И он сам, не чувствуя безопасности в Риме, задумал расстаться с ним и основать новую столицу. Константин долго отыскивал место для основания новой столицы, и, наконец, остановил свой выбор на дорийской колонии Византии, подчиненной Риму при обращении Греции, Македонии и Фракии в римской провинции и разрушенной, как было упомянуто выше, в конце второго века римлянами за попытку освобождения.

Константин, облюбовав Византию и объявив, что здесь будет новая столица Великой империи, согласно древнеримскому обычаю сам провел плугом ее границы, и вот, на рубеже Европы и Азии, в 330 году возникла столица Восточной империи и была названа ее основателем «Новым Римом», а народом–Константинополем.

Новая столица, благодаря прекрасному климату, выгодному местоположению и дарованным привилегиям, вскоре затмила своим великолепием гордый старый Рим и стала столицей не только могущественнейшего государства, но и колыбелью православия и центром восточной империи…

Мы остановились так надолго на характеристике Рима, чтобы показать нашим читателям, как возрос Новый Рим — Константинополь, явившийся в нравственном отношении осколком старого.

А теперь, покончив с этим старым, мы перейдем к новому.

6. НОВЫЙ РИМ

Константин Великий, восстановив в достойном новой столицы блеске Византию, все еще оставался в Риме.

Важный шаг — признание христианства государственной религией — был уже совершен им, но сам Константин все еще не проникся великими истинами нового учения и, если и не оставался язычником в душе, то сохранил все–таки все, что было отличительной чертой римлян в период упадка.

Он был коварен, жесток, свиреп. Кровопролитие не останавливало его. Он легко отдавался первому порыву и под влиянием его совершал преступления, которые были бы немыслимы, если бы он проникся истинами христианства до глубины души.

К таким преступлениям должно быть отнесено убийство Константином своего сына — юноши Криспа.

Этот юноша был рожден императором от первой его жены Минервины и, как первенец, являлся наследником престола. Крисп, воспитанный под наблюдением философа Лактанция, оказался чрезвычайно способным полководцем, а по личным качествам — человеком чрезвычайно симпатичным. Признанный в 17 лет цезарем, он управлял Галлией, освободил ее от германцев, отразил в междоусобной войне своего отца с Лицинием неприятельский флот и всем этим успел приобрести себе уважение войск, любовь народа и почесть при дворе. Но, на свое несчастие, этим он возбудил в своем отце завистливое чувство к себе.

Это чувство обратилось в ненависть, и, когда мачеха Криспа Фауста оговорила юношу перед своим супругом и его отцом в попытке соблазнить ее, Константин, не слушая никаких оправданий своего первенца, приказал его казнить.

Однако, народ, солдаты, придворные все были за Криспа, все требовали его оправдания, и испуганный Константин не посмел противиться народной воле. Он сделал вид, что милует сына, и ограничился только ссылкой его в Истрию, где вскоре несчастный юноша был по приказанию отца убит…

Но в этой смерти сказалась воля судьбы.

Весть об убийстве Криспа вызвала в Риме такое негодование — тем более, что Фауста была изобличена в это время во лжи матерью императора Еленой, — что пребывание Константина в Вечном городе стало небезопасным. Народ прямо оскорблял его на улицах, и, скрепя сердце, Константин покинул Рим, объявив, что он переносит столицу империи в Византию.

С этих пор началось не прекращавшееся вплоть до разорения Византии сперва крестоносцами, а потом турками, великолепие этого города, затмившего собою Рим.

В течение девяти столетий копились здесь лучшие произведения искусства, особенно ваяния. В Византию было перенесено из Рима древнейшее изваяние волчицы, своей тенью показывавшей часы. Тут была колоссальная статуя Юноны, конная статуя Беллерофонта, громадная статуя Геркулеса, захваченная римлянами в Таренте, необыкновенная по своей красоте статуя августы Елены, святой матери основателя Византии императора Константина. Каждый из императоров стремился украшать свою столицу статуями и бюстами, и своими, и своих предшественников, и выдающихся людей своего царствования.

Самый город, который таким образом являлся сокровищницей богатств всего мира, вполне соответствовал своему назначению. Еще только наметив здесь место новой столицы, Константин Великий сам копьем начертил на земле направление ее стен, и эти стены, как свидетельствуют историки, были в семь раз больше стен прежней Византии. Заботясь о блеске новой столицы, первый христианский император построил множество богатых зданий, собрал массу памятников и драгоценностей из всех мест своей империи. Главная городская площадь, как и в Риме, носила название форума. Она была великолепно разукрашена портиками, триумфальными арками, часть которых сохранилась до нашего времени ««Горелая колонна»». Ипподром «ныне Ат–Майдан», для излюбленных в то время сначала римлянами, а потом и византийцами, конных состязаний, был возобновлен и окружен роскошнейшими по своей архитектуре и убранству зданиями, украшен древними статуями, свезенными отовсюду. Наконец, устроен был колоссальный водоем, известный под названием «Тысяча и одной колонны». Выстроено было множество церквей, отличавшихся сказочным, доступным только восточной фантазии, великолепием. Возводя новую столицу, Константин Великий назвал ее Новым Римом, но современники и потомство, признавая обновленный новый город созданием исключительно этого императора, назвали его городом Константина–Константинополем, а название «Новый Рим» сохранилось в надписи на одной из колонн ипподрома. Но, вместе с тем, за новой столицей осталось и прежнее название — Византия.

Чтобы привлечь в Византию возможно больше населения, Константин давал жителям массу льгот и преимуществ, причем члены городского совета возводились даже в сенаторское достоинство. Следовавшие за Константином императоры действовали в том же направлении.

Византия, т.

Е. Константинополь, несмотря на разрушавшие его несколько раз землетрясения, опустошительные пожары, набеги варваров, быстро разросся. Он состоял из 14 округов, из которых 12 лежало внутри городской стены. За нею расположен был также лагерь семитысячного отряда готов–телохранителей царствовавшего императора, который собственно и составлял 13–й округ «ныне Галата». В 14–ом округе, тоже загородном, находился Влахернский дворец.

Стена Константина в 411 году была разрушена землетрясением и вновь восстановлена Феодосием II, ввиду ожидавшегося нападения гуннов. Эта стена через 14 лет тоже была разрушена землетрясением, и только в 477 г.

Была выстроена почти сохранившаяся и поныне двойная Феодосиева стена «эта стена тянулась на север до Золотого Рога и на юг до Мраморного моря на протяжении 6800 метров и извилистой дугой огибала город с северо–запада и запада; остатки ее видны и поныне». Строительство стен являлось настоятельной необходимостью, потому что Константинополь и его богатства отовсюду как магнит привлекали к себе варваров «за время своего существования Константинополь выдержал 29 осад и восемь раз был в руках врагов».

Но особенно замечателен был большой императорский дворец, выстроенный Константином Великим между ипподромом и роскошными садами, уступами спускавшимися к самому Босфору. Особенного великолепия он достиг при Феодосии, выстроившем в садах дворца пять различных церквей.

Дворец этот поражал даже варваров красотою своей архитектуры. Колонны из фригийского мрамора поддерживали полукруглые портики, везде было золото, серебро, мрамор, порфир, живопись, мозаика, пурпур. В садах, кроме естественных деревьев, было установлено отлитое из бронзы дерево с искусственными птицами, заводившимися во всякое время и, таким образом, певшими по первому приказу императора. У входа во дворец поставлены были прекрасно вылитые из золота львы, которые ворочали головами и издавали рычанье. В разных местах дворцового парка были фонтаны, бассейны которых по краям были выложены серебряными плитами.

Как и в древнем Риме, самой роскошной частью дворца был триклиний.

Каким был Константинополь, всего видно из описания путешественника Вениамина Тудельского, который говорит:

«Здесь, в этой царице городов, собраны богатства всей греческой (византийской) империи. Башни Константинополя полны доверху запасами золота, шелка, пурпура. Ежедневно уплачивает этот город своему правительству 20.000 золотых монет «вероятно, «византин“, или, иначе, солидов», собранных с лавок, харчевен, рынков, где торгуют купцы из Египта, с Руси, от Венгров, из Рима, Испании, Африки и всего мира.»

Это свидетельство очевидца относительно доходов указывает, что Константинополю было на что украшаться и год от года становиться все более и более великолепным.

Ясно, что это великолепие поглощало массу средств. Но куда же было их девать, как не на украшение столицы? Государственные доходы превышали расходы, а все правители как Рима, так и Византии, никогда не давали себе труда заботиться ни о народном благосостоянии, ни о укреплении государства в его границах. Они стремились только создавать свои престолы да, добившись власти, жить в свое удовольствие, не думая ни о чем другом. Провинции страдали. За их счет шло украшение столиц, но столицы защищались от врагов, а провинции первые выдерживали нападения варваров. Мы уже видели, как украсился за счет целой империи один только Константинополь.

В нем одно здание нового Капитолия стоило сумасшедших денег. Кроме Капитолия, было два театра, восемь публичных бань, пятьдесят два портика, четыре громадных зала для заседаний сената, четырнадцать церквей, четырнадцать дворцов и четыре тысячи частных домов, принадлежавших исключительно местным богачам…

Бедность ютилась, где попало…

7. СВЯТАЯ СОФИЯ

Ранее мы говорили о великолепии византийских зданий…

Рим, в свое время, тоже был замечателен своими постройками. Римские театры и, вообще, публичные постройки поражали своей грандиозностью. Об этом и теперь нам говорят развалины Колизея, воздвигнутого при Веспасиане евреями–рабами, которых Тит привел из Иерусалима после его разрушения.

Не меньшей славой пользовался и пользуется сохранившийся до сих пор мавзолей Адриана. Затем обращали на себя внимание водопроводы, публичные бани, триумфальные арки и, наконец, храмы богов.

Христианская Византия также посвятила много труда украшению храма Единого Бога. Церкви Константинополя поражали своей величественной архитектурой и великолепием отделки внутри.

Но со времени Юстиниана гордостью Константинополя, или Византии, стал построенный этим императором храм святой Софии, в память усмирения бунта, когда этот государь едва не лишился престола.

Задумав соорудить храм, Юстиниан обратился к знаменитейшим зодчим своего времени — Анфимию из Траллеса и Исидору из Милета.

Он желал, чтобы воздвигаемый храм стал для него великим памятником, и потому не щадил для постройки никаких издержек. Под руководством Анфимия и Исидора на постройках ежедневно были заняты до 10.000 человек каменщиков, плотников и других работников.

По мысли Юстиниана, храм святой Софии должен был превзойти все когда–либо существовавшие храмы своей величиной и роскошью. Золото, серебро, слоновая кость, дорогие породы камней использовались для постройки и украшения в несметном количестве. Со всех концов империи свозились колонны и глыбы редких мраморов, шедшие на убранство храма. Результатом было то, что невиданное и неслыханное великолепие поразило даже народную фантазию, и в Византии сложились легенды, что в постройке зодчим помогали сами небесные силы.

Там, где Юстиниан задумал постройку, был уже храм во имя божественной мудрости — святой Софии, построенный Константином. Храм, над которым место святого Креста так оскорбительно для христиан уже четыре столетия занимает магометанская луна, построен на том же месте, как и первый, но гораздо позже. Первый был мал для многочисленного христианского населения, и Констанций, сын Константина, увеличил его. В 404 г., в царствование Аркадия, он был сожжен во время смятения. Император Феодосий вновь отстроил собор. Впоследствии он еще раз сгорел, и только император Юстиниан выстроил новый каменный храм св. Софии в несравненно больших размерах и с большим великолепием. Этот–то храм и сохранился до наших времен. Чтобы выполнить свой замысел, император приказал всем губернаторам отыскивать мрамор, колонны и скульптурные украшения для нового храма. Последний пожар, уничтоживший остатки прежнего храма, был в январе 532 года, а 23–го февраля того же года был заложен первый камень нового. Новый храм возводился около семи лет, и в декабре 538 года праздновалось окончание строительства, но семнадцать лет спустя восточная часть главного купола обрушилась от землетрясения и пала на драгоценный алтарь и амвон. Это несчастие нисколько не уменьшило рвения Юстиниана: он возобновил церковь с большею прочностью и великолепием, и 24–го декабря 568 года, перед днем Рождества Христова, праздновали ее освящение. Под руководством двух главных архитекторов — Анфимия Траллесского и Исидора Милетского–сто других архитекторов управляли работами, и каждый из них имел под своим начальством по сто каменщиков. Пять тысяч работников трудились на правой стороне храма и столько же на левой. По византийским преданиям, Ангел начертал план этой церкви императору во время сна. Император ободрял работников деньгами и своим присутствием и, вместо того, чтобы по восточному обычаю отдыхать после обеда, он, обвязав голову платком и с палкою в руке, ходил осматривать работы в самой простой полотняной одежде. Все сословия внесли денежную дань на построение храма. Мрамор всех цветов — белый, розовый, зеленый и голубой, гранит Египта и порфиры, а также драгоценные колонны, извлеченные из разных древних языческих храмов: восемь порфировых колонн нижнего этажа знаменитого храма Солнца в Баальбеке, другие восемь из храма Дианы в Эфесе — украшали его. Замечательно, что материалы, вошедшие в состав здания, взяты из храмов, принадлежащих почти всем языческим религиям, так что оно опиралось на колонны храмов Изиды и Озириса, Солнца и Луны (в Гелиополисе), Минервы Афинской и Аполлона Делосского.

Вообще, во всем здании преобладает форма святилища храма Соломонова.

Чтобы легче понять устройство собора св. Софии, надо вообразить пространный четырехугольник, к которому с четырех его сторон примыкают четыре меньших квадрата и тем образуют внутри главные части здания и форму креста. По углам среднего большого квадрата выстроены четыре массивных столба (пильеры), вершины которых соединены между собою полукруглыми арками, и поверх всей этой аркады возвышается огромный купол, имеющий 35 метров в диаметре. Купол, по–видимому, опирается на арки только четырьмя точками, а остальная часть его поддерживается пандативами (треугольники в пересечении арок), которые начинаются на острых углах пильеров и идут вверх, так незаметно округляясь, что кажутся простыми легкими жилками, а точки опоры этого гигантского свода ускользают от глаз наблюдателя, и купол кажется висящим в воздухе. Верхняя точка свода возвышалась на 61 метр над полом церкви; длина церкви внутри стен 81 метр, а ширина 60 метров. К восточной и западной части среднего свода примыкают два полукупола и к каждому из них по три ниши, так что крыша главной части здания состоит из девяти куполов, возвышающихся один над другим. Остальная часть была покрыта мраморными плитами, а сами купола — свинцовыми листами. Полукупола и ниши поддерживаются как четырьмя главными пильерами, так еще другими четырьмя меньшими, и под каждой нишей — по две порфировые колонны с капителями и базисами из белого мрамора. С севера и юга главного квадрата, под арками, между каждыми двумя большими пильерами, помещаются по четыре колонны из прекраснейшего гранита, поддерживающие хоры или галереи для женщин, которые у древних христиан стояли во время богослужения отдельно. На 24–х других колоннах из египетского гранита примыкают к хорам боковые галереи, освещенные окнами в три яруса: в нижнем и среднем по семи окон, а в верхнем пять. Главный купол освещен 4–мя окнами. Над 40 колоннами нижнего этажа расположены в верхних галереях 60 других и выше входных дверей еще семь, так что всего 107 колонн. Этому числу на Востоке приписывали таинственное значение. Все колонны верхнего этажа мраморные или гранитные, превосходно полированные и гладкие, но карнизы и архивольты поверх этих колонн совершенно фантастические. Они украшены бесчисленным множеством листьев и полосок в виде галунов, перемешанных и переплетенных между собою. Главный купол, для соединения полного развития его размеров с легкостью стиля, сложен из глиняных горшков, которые до сих пор удивляют своею крепостью; они сделаны из легкой глины, найденной на острове Родосе, и так легки, что вес 12–ти горшков равен весу одного обыкновенного кирпича. Стены сложены из кирпича и все покрыты мраморными плитами, а пильеры — из больших известковых камней, сцепленных между собою железными связями, и гладко оштукатурены известковым раствором на масле под мрамор различных цветов.

Карниз над основанием купола сделан из белого мрамора: простота господствует в его профиле. Везде на стенах блистали прежде изображения Богоматери, апостолов, евангелистов и греческих крестов, с надписью: «Сим знамением победиши!» В куполе сделано изображение Отца Предвечного и четырех херувимов. Все это было исполнено из мозаики и цветного стекла, смешанного с серебром и золотом. В четырех пандативах помещены мозаичные изображения херувимов колоссального размера. Перед входом в храм был атриум, четырехугольный открытый двор, обнесенный портиком и вымощенный плитами, посреди которого был сделан бассейн. Одна только передняя галерея партекса, или паперти, была без украшений. В следующей внутренней галерее у входных дверей был представлен мозаичной работы архангел Михаил с огромным поднятым мечем. Все живописные изображения были нарисованы красками по золотому полю. В восточной полукруглой части был помещен престол, патриаршее место и другие места для соборного сидения. Эта часть была отделена невысоким иконостасом из кедрового дерева, украшенным 12–ю серебряными колоннами, на котором помещены образа Спасителя, Божией Матери, апостолов и другие. Главные богатства были заключены в алтаре: золото, серебро и драгоценные камни блистали там на каждом шагу и особенно в украшении престола. Император желал, чтобы он был сделан из вещества, которое было бы драгоценнее золота, а потому верхнюю доску его сплавили из золота и серебра с мелкими драгоценными камнями и алмазами. Неудивительно, что, по преданию, император при виде своего творения, взойдя в него, с восторгом сказал: «Хвала Господу, удостоившему меня кончить этот храм! О, Соломон! Я превзошел тебя!» У нас в России храм этот служил образцом для знаменитой древней церкви, построенной в Киеве также во имя святой Софии Ярославом, и для Софийского собора в Новгороде. Константинопольский храм, почитавшийся чудом средних веков, в настоящее время лишен почти всех своих украшений: огромные ковры скрывают его прекрасный мраморный пол. Все мозаичные изображения на стенах каждые два года безжалостно закрашиваются, и самые части мозаики разобраны и проданы иностранцам. Вся живопись, знаменитый образец нашей церковной, которая в XI и XII веках проникла не только в Россию, но и в Италию и Францию, также забелена. В боковых нишах, около бывшего алтаря, помещены две вазы для омовения поклонников лжепророка. На месте изображения Предвечного Бога, в главном куполе, написаны стихи из корана. Высокие минареты, пристроенные к церкви турецкими султанами, придали смешанный, неопределенный характер зданию. Кроме того, наружность обезображена тяжелыми контрфорсами; христианский крест на вершине главного купола заменен по приказанию султана Мурада III полумесяцем. Замечательно, что многие мозаичные изображения, несмотря на старания турок, часто освобождаются из–под окраски и остаются незабеленными. Так, например, сохранился образ святой Богородицы в алтаре.

Такова святая София в Константинополе в прежнем своем виде.

8. ЗДАНИЕ НА ПЕСКЕ

Вот каков был Новый Рим по своему великолепию.

Своей внешностью он превзошел даже древний Рим и стал, действительно, столицею мира, но и с внутренней, духовной стороне, он мало чем уступал своему прообразу.

Мы уже видели, чем был Рим при начале своего падения, но это был Рим языческий, боровшийся всеми своими нравственными силами с новым мировоззрением и павший в этой борьбе. Константинополь, заняв место Рима, перенес к себе на новое место и все характерные его особенности.

Это был тот же Рим, но — увы! — христианский…

Впрочем, и в отношении порочности Новый Рим несомненно превзошел старый…

Население города, собравшееся с разных сторон мира, разнородное, разнохарактерное, не связанное племенными узами или общими интересами, соединяло в себе все пороки европейского, еще не успевшего вполне освободиться от языческих веяний, человечества с дурными качествами азиатского мира. В нем тесно было переплетено друг с другом стремление к роскоши с кровожадностью, чувственность с ложным благочестием, спесь с низкопоклонством. Страсть к зрелищам, волнующим кровь, разжигающим фантазию, вызывающим постоянное возбуждение, переходила с арены и ипподрома в жизнь и народа, и высших слоев общества, и в политику, и даже в то, что, казалось бы, должно было быть для всех неприкосновенным, — в религию. Сразу породилось множество сект, главари которых искажали серьезность христианского вероучения и увлекали за собой не установившихся еще в правилах веры людей, что также не оставалось без пагубного влияния на общественную жизнь. Шли бесконечные и в то же время совершенно бесполезные, ничего не выявившие религиозные споры, сами императоры принимали в них иногда чересчур горячее участие, так как они считали себя главами не только государства, но, по примеру Константина Великого, и церкви.

Другого рода смуты вызывались то честолюбивыми полководцами, добивавшимися для себя — и очень часто не без удачи — императорской короны (в Византии, так же, как и в Риме, не было установлено прочного порядка престолонаследия), то различными временщиками, куртизанками, фаворитами и фаворитками, то, наконец, императрицами, дарившими в огромном большинстве не своим супругам, а первым, кто им успел понравиться, свою любовь, а, вместе с тем, и императорскую корону.

Бывали случаи, что по милости императриц на византийский престол вступали простые дворцовые слуги. Так, известен факт, что предшественником Юстина — простого солдата — был дворцовый служитель Анастасий, понравившийся императрице Арианне тем, что у него один глаз был голубой, а другой черный. Чтобы сделать его своим мужем и императором, Арианна воспользовалась обмороком императора Зенона, своего законного мужа, отравившего, чтобы сделаться императором, своего сына. Она объявила Зенона умершим и приказала немедленно похоронить его. Несчастный был зарыт в могилу живым. Императорские гвардейцы слышали из могилы надрывающие душу крики, но не решились подать помощь заживо погребенному, и он задохнулся под землей «в 491 г.». Жена императора Юстина, о котором сказано выше, Лупицина Евфимия была рабой, а жена племянника Юстина Циранда, восшедшего на византийский престол под именем Юстиниана «строитель храма св. Софии», Феодора была дочерью циркового дрессировщика медведей, цирковой актрисой, окруженной неревнивыми поклонниками, и в след за этим византийской императрицей, разделявшей с мужем власть над жизнью и смертью своих подданных.

Впрочем, как Юстин, так и Юстиниан, славяне по происхождению, были одними из лучших императоров Византии. Лупицина Евфимия была простая, но добрая женщина, а Феодора сумела держать себя в качестве императрицы с редким тактом, чего нельзя сказать о ней, как о женщине и супруге.

Вообще, история рисует нам византийские нравы в самых неприглядных красках. Это — целый ряд кровавых казней, измен, насильственных захватов власти, отрав, пыток, страшной мести и так далее. Женщины, даже императрицы, совершенно равнодушно переходили от одного мужчины к другому. Дети составляли заговоры против родителей, родители против детей, дворцовые евнухи захватывали власть в свои руки, полководцы уважались не за храбрость, не за способности, а за искусство интриговать. Сегодняшний император завтра мог пасть под ударами наемных убийц, а сегодняшний приговоренный им к смертной казни в это же завтра сам начинал царствовать. И среди этого — бесконечные богословские споры, торжественные процессии и так далее.

Понятно, что при таком порядке вещей императоры должны были волей–неволей заискивать перед чернью и потакать самым грубым ее инстинктам. Начиная с Константина Великого, по примеру римских императоров в Константинополе черни раздавался хлеб, вино, оливковое масло и деньги. В таком положении большинству не зачем было что–нибудь делать — чернь могла жить без занятий, так как дневное пропитание у нее было обеспечено. Раз это было так, сытый народ не знал, куда девать свободное время, и так же, как в Риме, требовал зрелищ. Императоры не решались отказывать ему в этом, тем более, что императорская гвардия Константинополя была тем же, чем преторианцы последнего времени Рима. Она сама выбирала себе вождей и ставила их на престол, не спрашивая даже воли народа. Император, вступая таким образом во власть, не знал, на кого ему опираться — на народ или на гвардию. Угодить же тому и другому удавалось редко. Если император не угождал гвардии, она свергала его, если он не угождал народу — начинались мятежи. Эти мятежи были злом для Византии. Они сопровождались страшными и чаще всего беспричинными кровопролитиями, грабежами, пожарами. Победа той или другой партии ипподрома очень часто влекла за собой народный мятеж. Одно из таких возмущений было при Юстиниане. Причина его была пустяшная. Борьба голубых и зеленых во время ристалищ вызвала спор. Спор перешел в город, праздный народ поднял оружие и осадил императорский дворец. Знаменитый полководец Велизарий, собрав горсть оставшихся верными солдат, кинулся на бунтовщиков, произвел в их рядах смущение, заставил отступить в цирк. В один миг ворота были заперты, и 30.000 человек очутились в ловушке…

Немногие вышли из нее…

Таково было положение народа и императоров в Константинополе, где сосредоточена была вся жизнь восточной римской империи. Из всего сказанного ясно, что, возникнув при Константине, разделившись с Римом при Галерии, она тотчас же начала клониться к упадку, как клонится и всегда близко к падению всякое здание, построенное на песке.

Византия, вся страна, все государство, вся восточная империя и олицетворявший ее Константинополь, была именно таким зданием…

9. ПОД ПЫШНОЙ ДЕКОРАЦИЕЙ

Несмотря на свое великолепие, Византия представляется воображению как организм, снедаемый страшными недугами.

Это были недуги нравственные. Лихоимство, низкопоклонство, интриганство, неправосудие, пьянство — все это существовало в византийской империи.

В одной обличительной проповеди сохранилась такая характеристика Царьграда.

«Наш град — блудница, вертеп разбойников, жилище убийц, наша столица — град плачущих и стонущих. Почему же это? Потому что справедливость покинула ее, и она возненавидела правосудие. Потому что в него ушли ростовщики и льстецы. Потому что в нем царят ложь, интрига, высокомерие, насилие. Наш город — источник зла для всей страны, из него повсюду распространяется зараза. Правящие нами творят беззакония, торгуют правосудием, любят дары, за все требуют воздаяния. Сборщики податей отнимают у нас последние крохи. Исчезли стыд и целомудрие, их заменили страсть к наживе и всякие вожделения. Господствуют наглость, суетные заботы — как бы приумножить свое имущество, как бы поесть и попить. Женщины зарятся на мужчин, мужчины — на женщин.»

Пьянство не представляло, по всей вероятности, очень распространенного порока. В южных странах, в Италии и Греции, где растет виноград и народ имеет возможность пить вино ежедневно, почти никогда не видишь пьяных на улицах. По всей вероятности, так было и в Византии, где по большей части пили вино с водой.

Но пьяницы все–таки встречались.

В одном византийском памфлете говорится: «Не входи в мои виноградники, Иаков, не срезай у меня лозы, не выжимай у меня винограда, ибо ты, как сухая губка, вбираешь в себя вино всеми частями. Ты пьешь целую ночь и, хвастаясь, говоришь: я не примешал к вину воды, как делают трактирщики, ни горячей, ни холодной; я пью его не смешанным.»

В другом памфлете об осмеиваемом лице сказано, что он изучил все столичные трактиры и, поднеся кубок ко рту, пьет, не переводя дыхания, как животное.

Трактиры были в Константинополе, но посещать их считалось неприличным для людей порядочного общества, и самое ремесло трактирщика считалось позорным. Молодежь кутила, но задавала пиры у себя дома. Об одном важном сановнике, любившем пожуировать, историк Никита Хониат рассказывает: «Не имея себе соперников в обжорстве и превосходя всех в питье вина, он умел подпевать под лиру, играл на арфе и плясал кордакс (комическую пляску с непристойными телодвижениями), быстро перебирая ногами. Жадно наливаясь вином и часто насасываясь им как губка, он не потоплял, однако же, своего ума в вине, не шатался как пьяные, не склонял головы на сторону, как бывает от хмеля, но говорил умно и становился еще одушевленнее в разговоре. Он любил устраивать пиршества и этим приобрел любовь всех лиц, жаловавших веселый разгул. Приезжая к подобным господам, он пил так много, что им долго приходилось отрезвляться и освежать голову. Другие же пили с ним наравне. Это были люди, которые вливали в свое брюхо по целым бочкам, пили из кувшинов, вместо стаканов. Этот сановник мог не только пить, но и есть необыкновенно много. Особенно любил он зеленые бобы, и вот, когда он однажды был на войне и стоял лагерем на берегу реки, завидел он на другом берегу полосу бобов. Тотчас же, раздевшись до нага и переплыв на другую сторону, он поел большую часть их, но и тем не удовлетворился. Связав остатки в пучки и положив на спину, он перетащил их через реку и, расположившись на полу в палатке, с наслаждением поедал бобы, как будто долгое время ничего не ел.»

Нечего и говорить, что жестокость также была в тогдашних нравах. Делались такие зверства, от которых волосы становятся дыбом. Пытки и членовредительные наказания указывают на большую жестокость, но это, по крайней мере, делалось по суду. На суде можно было оправдаться, можно было надеяться, что судьи будут действовать по закону и справедливости. Гораздо хуже был административный произвол. Лиц, заподозренных в заговоре, обыкновенно не судили, а «убирали». Этим пользовались, когда кто–нибудь казался неудобным. Временщики, как уже сказано выше, играли большую роль в Византии. Они пользовались неограниченным доверием царя и распоряжались его именем совершенно самовластно. Против таких лиц не было управы: они отравляли, конфисковали имущество, ссылали; нельзя было жаловаться на них в суд. Впрочем, если хотели стоять на почве закона, то подбирали подходящих судей, возводили на совершенно невиновных какое угодно обвинение и, считая его доказанным, действовали уже на основании такой–то статьи свода законов. Вот примеры жестокости нравов, господствовавших в Византии.

Один император придумал для своего дяди, имевшего титул деспота, место заключения особого рода. Была крепость, выстроенная на скале; жители ее выламывали камень из этой скалы, и таким образом образовывались глубокие ямы, куда стекала дождевая вода. Вычерпав воду из одной такой ямы, туда спустили по лестнице «деспота» и одного мальчика из его прислуги. Затем закрыли яму и, по словам византийского историка, «держали страдальца в тесноте и невообразимо несчастном положении. Нечего говорить уже о других неудобствах, о мраке и об удушливом воздухе; а скажу лишь об одном, более важном, что приводит меня в содрогание при одной мысли. Место, где сидели заключенные, было очень тесно; следовательно, по необходимости должны были находиться рядом горшок для известного употребления и хлеб. Можно себе представить, что должно было быть на душе у заключенных во время еды при таком отвратительнейшем запахе! Но этого еще мало; горшок, поднимаемый вечером сторожами на веревке, часто опрокидывался деспоту на голову, потому ли что сторожа издевались над ним или по нечаянности.»

Некоего Феодосия, показавшегося неудобным полководцу Велизарию, поместили в совершенно темное подземелье. Тут его привязали к яслям очень короткой веревкой, продетой за шею, так что он должен был стоять все время в согнутом положении и разогнуться не мог; не мог он ни сесть, ни лечь. На ясли клали ему пищу, которую он ел, как животное. В таком удручающем положении провел он четыре месяца, наконец, сошел с ума и был освобожден. Сейчас же после этого он умер.

Едва ли в каком–нибудь государстве взяточничество было так распространено, как в Византии.

Это была страшная язва, разъедавшая все византийское общество и в значительной степени способствовавшая падению восточно–римской империи. Случаи, когда судьи брали взятки с ответчиков в гражданском процессе, принадлежали к самым обыкновенным. Бывало, что судья возьмет взятку с обеих сторон — и с истца, и с ответчика. Тогда он, надув обоих, оставлял дело нерешенным. Молодые чиновники начинали обыкновенно службу со сборщика податей где–нибудь в провинции, и тут–то они проходили особую школу. Податная система была очень сложна, потому что было много всяких податей, налогов и сборов. Поземельная подать взыскивалась в разных размерах, смотря по тому, какой землей владел плательщик. Земля же делилась, как и у нас в московском государстве, на три категории: хорошую, дурную и среднюю. Затем было множество дополнительных сборов. Эти прибавки появлялись, когда императоры считали нужным увеличить государственные доходы. Наконец, монетная система бала довольно путаная. Подать высчитывалась на полновесные золотые монеты. Между тем, императоры постоянно чеканили монеты, в которых лигатуры было более против положенного количества. Эти монеты подданные обязаны были принимать за полновесные, но государство не принимало их по номинальной цене. Например, крестьянину следует уплатить номисму (золотую монету в 4 рубля). Он дает сборщику податей монету, которая в ходу, но в которой нет узаконенного веса. Сборщик ее принимает, но высчитывает, сколько ему надо еще доплатить, чтобы его монета имела номинальную ценность.

Вот этой путаницей пользовались молодые чиновники и, под видом податей, вымогали с народа гораздо больше денег, чем следовало платить.

Излишек поступал, конечно, в их пользу, и таким путем составлялось не одно состояние. На вымогательства сборщиков податей общество смотрело до нельзя снисходительно, хотя по закону за это взимался громадный штраф. Однажды губернатор одной провинции собирался привлечь к суду или наказать собственною властью своего подчиненного, позволившего себе незаконные поборы при взимании податей. Провинившийся чиновник нашел сильного покровителя в лице важного сановника и знаменитого философа Пселла, который написал по этому поводу губернатору письмо приблизительно следующего содержания: «Я уже просил тебя об этом молодом человеке и опять прошу: помогай ему при сборе податей и относись к нему благосклонно. Он не может довольствоваться законным сбором, потому что ему же нужно вернуть свои затраты. Ты, конечно, не позволяй ему поступать противозаконно, но не замечай того, что он делает, так чтобы тебе, глядя, не видеть и не слышать. Таким образом ты можешь в одно и тоже время избежать упрека в незаконных действиях и быть милостивым к сборщикам податей». Это письмо–драгоценнейший перл византийской литературы. У бедного сборщика были большие расходы, прежде чем он поступил на место; другими словами, он дал кому–нибудь приличную взятку: это — достаточная причина, чтобы обирать народ. Что же делать губернатору? Не смотреть, как его чиновники берут взятки, и затыкать уши, если до него дойдет подобный слух. Тогда он и перед начальством будет чист (знать, мол, не знаю, ведать не ведаю), и с подчиненными будет жить в ладу. Вот мораль, достойная великого философа. Другой отличительной чертой византийского общества было низкопоклонство и лакейство. По римской традиции императора боготворили: его называли не только державным и великим, но также божественнейшим и священным. Самые важные сановники падали пред ним ниц и лобызали его пурпурные туфли и колени. В торжественных случаях царю произносили панегирики, необыкновенно напыщенные и необыкновенно лживые. Царствует, например, император самый непопулярный, распутный, и вот среди всеобщих стонов, среди всеобщего недовольства его развратом и тяжестью податей, во дворце раздаются слова оратора: «Ты, царь, защитник бедных. Ты поощряешь добрых, караешь злых. Указами твоими ты ввел в государстве правосудие и справедливость, ты не позволяешь сборщикам податей брать незаконных поборов или судьям судить не по закону. Будь жив Гесиод, он вынужден был бы изменить свой порядок: он должен был бы сказать, что сначала был медный век, потом серебряный, а теперь наступил золотой».

10. ЕЩЕ О НЕДУГАХ НОВОГО РИМА

Итак, под пышной декорацией скрывалась такая распущенность, что Рим, действовавший в этом отношении с грубой откровенностью, должен был уступить пальму первенства своему преемнику.

Суеверия, волшебство, гадания, симпатические средства — все это было очень распространено в Византии и не только в народе, но и среди образованного класса.

Думали, например, что существует особое существо в женском образе, так называемая Гило, отвратительная старуха с огненными глазами, железными руками, с головы до пят покрытая шерстью, похожею на верблюжью. Гило обладает свойством проходить через запертые двери. Она зла, и главное ее занятие заключается в том, что она убивает новорожденных младенцев. Она отравляет также воду источников, из которых пьет скот, и таким образом губит животных. Чтобы избавиться от нее, надо знать двенадцать имен, которые она носит. В тот дом, где знают эти имена, Гило не входит, но бежит за 5000 миль. Наблюдения над значительною смертностью малолетних подали, вероятно, повод к этому суеверию, так как, по некоторым сказаниям, Гило умела обращаться в дух, вселялась в младенцев и высасывала из них материнское молоко. Вера в Гило была так распространена, что однажды нескольких женщин привлекли к суду и обвинили в том, они, оборачиваясь в духов и проникая незаметно через запертые двери, убивали грудных детей. Обвинители были убеждены, что эти женщины умеют принимать вид Гило. К счастью, их судил просвещенный судья и оправдал обвиняемых, считая немыслимым превращения в призраков. Но дело на этом не кончилось.

Император Константин Копроним «741 — 775 гг.» усомнился в правильности такого решения. Он призвал к себе судью. Несмотря на пытки, судья стоял на своем, и только тогда царь решился утвердить его приговор.

Волшебство и разные магические средства были в большом ходу. До наших времен дошел трактат, где собраны рецепты подобных средств. Порошок, приготовлявшийся из асфоделя, корня проскурняка, чечевицы, белого мака и лука, назывался противоголодом и обладал таким свойством, что, поев его, можно было много дней ничего не есть. Средство некоей Зинарии, состоявшее из ромашки, белого перца, меда, смирны, шафрана, обладало тем свойством, что стоило только поесть его, как сейчас же забывалось все дурное и вспоминалось только хорошее. Чтобы иметь детей, мужчина должен был намазаться заячьей кровью или гусиным жиром. Женщины, не желавшие иметь детей, носили пуп лягушки, завернутый в тряпочку. Было средство, изобличающее воров. Надо было вырезать у головастиков языки, засушить их и смешать с хлебом, затем предложить этот состав подозреваемому лицу. Если это был действительно вор, он приходил в экстаз и публично сознавался в воровстве.

Разгадать будущее, найти способ предсказывать его — это одна из тех неразрешимых загадок, которой человечество занималось больше всего.

В Византии практиковались всякие способы гадания, из которых многие перешли в наследство от древней Греции. Вырезали, например, кости животных и гадали по костям. В христианской стране, конечно, не могло быть и речи о жертвенных животных и о жертвах богам, откуда произошел этот обычай; но делались вещи еще более дикие. Жители города Пергама, осажденные однажды сарацинами, схватили беременную женщину, собиравшуюся родить, вырезали из ее чрева младенца и бросили последнего в сосуд с кипятком. Чего они хотели достигнуть этим зверством, неизвестно, но, очевидно, они надеялись получить что–то хорошее за свою жестокость. Были люди, специально занимавшиеся предсказанием будущего и бравшие за это деньги. Они гадали, главным образом, тремя способами: по особого рода книгам, по звездам и по снам. Существовали сивиллины книги, заключавшие загадочные и очень туманные изречения о византийских императорах. Эти загадки старались объяснять и применять их в разных случаях. Вот, например, в сивиллиной книге было сказано: пятидесятая цифра возьмет перевес над сороковой. Когда против императора Михаила VII восстал Никифор Вотаниат, последнему на этом основании предсказали, что он победит и будет царем. Действительно, цифра 50 обозначалась у греков буквой Н, а 40 буквой М. По изречению, Н должно было одолеть М, то есть Никифор — Михаила.

Снотолкование было своего рода наукой. Сны рассматривались как особого рода откровения, как впечатление, получаемые душою в то время, когда она в течение сна разлучается с телом. Не стоит распространяться об этом, потому что у нас самих до сих пор в большом ходу сонники, и Византия не представляла в этом отношении ничего оригинального.

Астрология — наука столь же древняя как мир, уступившая затем свое место астрономии и почти исчезнувшая с лица земли. Недостаточное знакомство с небесными явлениями приводило людей к убеждению, что есть какая–то связь между движением светил и человеческими действиями. По положению звезд предсказывали удастся ли то или другое предприятие. Когда византийские императоры колебались в своих решениях, они призывали астрологов, и те объявляли, какой их ждет исход.

У древних греков и римлян существовало гадание, сохранившееся до настоящего времени. Раскрывали Гомера или Вергилия, читали первый попавшийся стих и считали его изречением оракула. В христианские времена классических авторов заменило священное писание. Закрыв глаза, раскрывали Библию или сочинение какого–нибудь отца церкви и случайно попавшуюся строчку считали ответом на вопрос, обращенный к судьбе. Способ этот практиковался и в древней Руси, как нам известно из поучения Владимира Мономаха. Суеверные девицы до сих пор с закрытыми глазами раскрывают первую попавшуюся книгу и читают наудачу: «Что мне выйдет».

С этим способом гадания связан практиковавшийся в Византии обычай испытания судьбы двумя свитками. В чем он заключался, видно из следующего. Император Алексей Комнин желал выступить в поход против половцев, но его приближенные находили это неблагоразумным. Чтобы не подвергать себя упрекам и снять с себя ответственность, император, не возражая против общего голоса, обратился к высшей воле и объявил, что он отдает решение вопроса на волю божию. Сопровождаемый военными чинами и многочисленным духовенством, император отправился вечером в храм святой Софии. В присутствии патриарха он написал два жребия на двух хартиях, то есть, на одной было написано, что следует идти в поход против половцев, на другой–не следует. По приказанию императора, патриарх положил оба жребия на престол великой церкви, где они и оставались во время всенощного бдения. По окончании богослужения, уже утром патриарх снова вошел в алтарь и вынес одну из хартий, которая была при всех распечатана и громогласно прочитана. Вышел жребий, решающий поход на половцев, и против этого никто уже не возражал. Таким образом неоднократно решались важнейшие государственные вопросы.

Точно так же избирались игумены монастырей. Выбирали трех кандидатов, записывали их имена на хартии, клали на престол, затем брали одну их хартий и считали избранным того, чье имя было вынуто.

У нас, на Руси, этот способ также был в ходу при избрании новгородского епископа.

В Византии постоянно происходили очень таинственные и сверхъестественные явления, о которых сообщают летописцы. Вот, например, в субботу первой недели поста царь Андроник Палеолог «XIV в.» отправился в церковь и присутствовал при всенощном бдении, начинавшемся в то время поздно вечером. К нему прибегают люди и сообщают, что случилось нечто необыкновенное: они слышали громкое ржание, между тем как ни во дворце, ни по соседству нет ни одной лошади. Все смутились, и в то время, как рассуждали об этом таинственном явлении, раздалось опять громкое ржание. Царь приказал исследовать это дело, и оказалось, что ржет лошадь, нарисованная на одной из стен дворца. Первый министр очень обрадовался этому и объявил царю, что ржание предвещает победу над турками. Но царь с ним не согласился. По его словам эта самая нарисованная лошадь ржала в царствование его отца, и тогда случилось большое бедствие. Действительно, на другой же день стоявшая на площади колонна со статуей Византа, основателя Византии, начала шататься и шаталась несколько дней. Это уже, очевидно, было не к добру. Тогда царь с первым министром достали книги, где записаны были разные оракулы, занялись астрологическими выкладками и на основании всего этого пришли к убеждению, что надо ждать нашествия неприятеля и смут в государстве.

В другом случае царь Михаил Палеолог отправился в Солунь и прожив здесь год, умер, как это ему было предсказано. А предсказание заключалось в следующем. Когда он был в Андрианополе, во дворце открыли над дверями круг, а в кругу этом — изображение четырех животных: льва, барса, лисицы и зайца. Над этими животными оказались стихи, в которых было сказано, что в Солуни поселится один царь из дома Палеологов и умрет там. «Этот круг, — рассказывает историк того времени, — находился от пола на высоте двух мужчин. Невероятно, чтобы стихи эти написал человек. Нельзя думать, чтобы кто–нибудь подставлял лестницу и влезал туда для писания в то время, как во дворце находился царь, и множество народу постоянно входило и выходило.»

Распространение в народе оракулов иногда имело грустные последствия. Так, один царь казнил некоего Пахомия только потому, что по Константинополю ходило предсказание, будто преемником его будет Пахомий! Никто не решался отвергать возможность гадания и значение, которое имеют разные предзнаменования вроде затмения, шатания колонны и тому подобное. Но образованные люди старались подыскать этому ученое объяснение. Вот, что пишет по этому поводу один ученейший писатель XIV века: «Что затмения небесных светил предвещают земные страдания, этого, думаю, не станет опровергать никто, разве кто любит попусту спорить. Если бы кто вздумал убедить такого человека словом, тогда как его не могут убедить совершающиеся в разные времена и в разных местах события, то он понапрасну стал бы трудиться и поступил бы крайне нерассудительно, взявшись учить неспособного к учению. Что бывает с телом человека, то происходит и с организмом вселенной. Мир, как и человек, — органическое целое, состоящее из частей и членов. Как у человека боль головы или шеи производит жестокое страдание в голенях и пятках, так и в организме вселенной страдания небесных светил доходят до земли и дают себя чувствовать и здесь.»

«Может быть, кто–нибудь недоумевает, — говорит тот же писатель, — откуда берутся и как появляются оракулы, которые ходят между людьми, а также почему они, заключая в себе указание на будущее, изображают его в чертах, чрезвычайно загадочных. Кто был их составителем и кто передал их последующим поколениям, об этом мы не находим ничего ни у историков, ни у других писателей. Все они замечают только, что в то или другое время тот или другой оракул ходил в народе и впоследствии оправдался тем или другим событием. А кому обязан своим происхождением каждый из них, этого решительно никто не может сказать и объяснить, если только не захочет солгать. По мнению некоторых, какие–то таинственные силы летают вокруг земли, присматриваясь к тому, что происходит здесь, и, получив свыше знания о будущих событиях, передают их людям то в сновидениях, то при помощи звезд, то с какого–нибудь дельфийского треножника, то при посредстве внутренностей жертвенных животных, а иногда посредством голоса, сначала неопределенно раздающегося в воздухе, а потом раздельно в ушах каждого. Этот–то голос древние мудрецы и называли божественным. Часто случалось также, что на скалах или стенах находили письмена, без всякого указания на того, кто их написал. Но все оракулы даются не иначе, как загадочно и не совсем ясно, чтобы, подобно царским регалиям, оставаться священными и недоступными для толпы. Известно: к чему открыты доступы всякому, то мало ценят и уважают. Нельзя, однако, сказать, чтобы польза от оракулов была ничтожна, если рассматривать их не поверхностно, а с должным вниманием. Для одних они служат наказанием, для других — благодеянием. Руководствуясь ими, одни, заранее приняв должные меры или смягчали грозившие им бедствия, или даже совсем отклоняли их от себя, умилостивив Бога исправлением своей жизни. Но для людей малодушных ожидание грядущих бедствий становится сущим наказанием. Они заранее страдают от того, от чего должны еще пострадать, и это — по усмотрению Промысла, чтобы сильнее наказать их за то, в чем они согрешили. Если же некоторые оракулы оказываются ложными, то это только потому, что их не умеют правильно истолковать.»

Естественно, что в Византии верили в чудотворные иконы, так как христианская религия считает их реальностью.

Но интересно то, что в Византии чудеса, творимые иконами, могли иметь силу судебного доказательства. П.Безобразов указывает на один случай подобного рода, ставший известным сравнительно недавно, когда он открыл в одной рукописи ватиканской библиотеки интереснейший протокол, до сих пор не напечатанный.

В одном из главных константинопольских храмов, Влахернском, была икона Божьей Матери, обладавшая особенным чудодейственным свойством. Она находилась на правой стороне иконостаса и была задрапирована куском материи, как до сих пор, по древнему обычаю, драпируются иконы в Греции. В обыкновенное время драпировка вполне закрывала лик Богородицы, а по субботам, во время утрени, драпировка внезапно раскрывалась или поднималась кверху, и молящимся являлся скрытый обыкновенно лик Божьей Матери. Чудо это считалось обычным и свершалось еженедельно, но, кроме того, оно могло явиться и в другое время по какому–нибудь особенному поводу. Выступая в поход, императоры имели обыкновение помолиться во Влахернской церкви и, когда при этом не совершалось чуда, они считали это дурным предзнаменованием. Так, например, царь Алексей Комнин решил начать поход против Боэмунда Таренского 1 ноября 1107 года, но испугался, потому что Влахернская Божия Матерь не явила обычного чуда, когда он выходил их храма. Он принял это за зловещий признак и решил подождать четыре дня.

Затем он отправился вновь во Влахернский храм. После его усердной молитвы чудо свершилось, и он вышел из церкви уверенный в победе.

Один гражданский иск был решен однажды на основании такого чуда. Воевода Лев Мадал поспорил с Каллийским монастырем о том, кому должна принадлежать мельница, стоявшая на границе их владений. Судились они несколько раз, и судьи присуждали мельницу то одной стороне, то другой, потому что ни у воеводы, ни у монастыря не было в руках надлежащих документов. Последний раз, когда они судились, судья постановил владеть им мельницей сообща, но это давало повод к массе пререканий, никого не удовлетворяло, и они порешили покончить дело без суда, полюбовно. Думали, думали и рассудили сделать так: рано поутру отправиться обеим сторонам в Влахернский храм, стать против чудотворной иконы Богородицы и молить ее быть судьею в их деле. А самую тяжбу решить таким способом: если завеса на иконе останется неподвижною, признать, что дело выиграли монахи, если же она задвигается, и, следовательно, чудо свершится, признать, что прав воевода. На этом основании воевода и монахи написали договор, который они в любом случае обязаны были исполнить. Как условились, так и сделали.

Обе стороны пришли во Влахернский храм, стали против иконы, молились со слезами и ожидали решения своей участи от того, придет в движение или нет завеса на иконе. Подождали некоторое время, завеса осталась неподвижною. Это было сочтено за решение и окончание дела. Монахи радовались своей победе, а воевода стоял опечаленный, осужденный судом Божьим. Воевода собирался уже передать монахам письменное удостоверение, что признает себя осужденным и отказывается от права владения половиною мельницы, как вдруг завеса на иконе Божией Матери поднялась вверх. Дело приняло иной оборот: радовавшиеся опечалились, а опечаленный преисполнился радости и удовольствия. Монахи стали говорить, что чудо свершилось слишком поздно. Утверждали, что завеса пришла в движение по другому поводу, что чудо свершилось не в то время, когда молились стороны, а тогда, когда воевода признал монастырь владельцем мельницы. Они говорили, что чудо указывает на их правоту и явилось, как знак согласия на то, что хотел сделать воевода, собиравшийся в эту минуту отказаться от своих прав на мельницу.

Спор продолжался, и дело было доведено до сведения императора Михаила Дуки. Он приказал Пселлу разобрать тяжбу и написать протокол и судебный приговор. Надо было оформить этот оригинальный процесс, подыскать статьи закона, поставить все дело на юридическую почву. Такому тонкому диалектику, как Пселл, сделать это было нетрудно. Прежде всего желательно было решить эту тяжбу окончательно и устранить всякий повод к новому ее пересмотру. Поэтому соглашение сторон было понято таким образом, что они обратились к третейскому суду. Третейский суд признавался законами, и на него нельзя было аппеллировать. Следовательно, знамение чудотворной иконы должно рассматриваться как приговор третейского суда. В чью же пользу клонится этот приговор? Очевидно, в пользу воеводы. Он выиграл процесс, потому что чудо явилось. Возражение же монахов, будто чудо явилось слишком поздно, когда они собирались уходить из церкви, ничего не доказывает: в условии не было сказано, когда ждать чудесного знамения и сколько стоять в церкви. На этом основании было написано судебное постановление, подписанное властями. Оно служило воеводе оправдательным документом и давало ему право владеть спорной мельницей.

Такова Византия — пышная преемница когда–то славного Рима.

Чтобы покончить с рассказом о ее недугах, мы должны показать, чем была византийская женщина, так как в Новом Риме дочери Евы играли роль, пожалуй, еще более видную, чем в старом.

11. ЖЕНЩИНА НОВОГО РИМА

Византия, переняв культуру от Рима, вместе с тем не отрешилась и от азиатского деспотизма, что в особенности сказалось в положении византийский женщин.

В византийской империи женщина не пользовалась большим уважением.

Ее считали порождением дьявола, виновницей грехопадения рода человеческого, существом слабым и нечистым, предназначенным быть служанкой и рабой мужчины. Она никогда не была самостоятельной, никогда не имела права распоряжаться ни собою, ни своим имуществом. До замужества она полностью починялась отцу; выданная замуж за человека, которого часто в глаза не видела, она попадала в полное подчинение к мужу. Данное ей отцом приданое отдавалось мужу, который мог распоряжаться ее доходами по своему усмотрению, не имея только права отчуждать капитал. Но, если она расходилась с мужем, приданое возвращалось не ей, а ее отцу.

Жена была до некоторой степени свободна только у себя дома. Тут она могла и даже обязана была заниматься своими домашним хозяйством и женскими рукоделиями. Но выходить из дому, бывать в театре или цирке она могла только с разрешения мужа. Ослушание в подобных случаях считалось преступлением.

Даже в собственном доме свобода была ограничена. Ей отводилась отдельная половина дома, называвшаяся гинекеем, откуда она не имела права выходить, когда у ее мужа сидели гости — мужчины.

На этом основании, один византийский писатель дает совет не помещать у себя дома приезжих гостей.

«Если имеешь друга, — говорит он, — живущего где–нибудь в другом городе, и он приезжает в город, в котором ты живешь, не помещай его в своем доме, но пусть он остановится в другом месте, а ты посылай ему все нужное. Если же ты поместишь его в своем доме, то послушай, сколько из–за этого произойдет неприятностей. Во–первых, ни жена твоя, ни дочери не будут иметь свободы выходить из комнаты своей и распоряжаться в доме, как следует. А если же им будет неотложная нужда выйти, то друг твой вытянет шею и устремит на них свои глаза. Пока ты будешь стоять вместе с ним, он, конечно, притворно потупит голову, но все–таки будет подсматривать, какая у них походка, как они поворачиваются, как подпоясаны и какой у них взгляд, одним словом, будет их оглядывать с головы до ног, а после станет передразнивать пред своими домашними и осмеивать. Если он найдет удобный случай, он будет делать любовные знаки твоей жене, будет на нее смотреть бесстыдными глазами. Если сможет, то и соблазнит ее. Если же и нет, то все–таки, когда уйдет, похвастает, чем не следует.»

Так мало доверяли своим женам византийцы.

Они не допускали, чтобы можно было разговаривать с женщиной без грязного намерения, так как видели в ней исключительно орудие наслаждения. Полное бесправие византийской женщины видно из того факта, что она не могла быть свидетельницей на суде, а также из тех поводов, по которым она могла требовать развода.

По византийским законам, муж мог требовать развода в следующих случаях: 1) если жена принимала участие в заговоре против царя и не сообщала об этом мужу; 2) если жена была ему неверна; 3) если жена намеревалась убить его; 4) если она без согласия мужа принимала участие в пиршествах с посторонними мужчинами или мылась вместе с ними в бане; 5) если она без ведома или против желания мужа отправилась в театр или цирк; 6) если она против желания мужа провела ночь вне дома, где бы ни было, исключая только родительский дом.

В последнем случае закон оговаривал, что если муж выгонит жену из дома, и она, не имея родителей, переночует у знакомых, это не может считаться поводом к разводу.

Жена имела право требовать развода: 1) когда муж без ее ведома принимал участие в заговоре против императора; 2) когда он имел намерение убить ее; 3) когда он старался тем или иным способом заставить ее совершить прелюбодеяние; 4) когда он был неспособен к супружеской жизни, и это продолжалось три года с момента вступления в брак.

Сейчас же бросается в глаза, что неверность мужа не служила поводом к разводу. Мужу достаточно было застать в комнате жены постороннего мужчину, чтобы обличить ее и развестись. Жена же могла ссылаться на неверность мужа только в совершенно исключительных случаях. Единичного факта было мало, нужно было доказать, что муж изменяет постоянно. И даже в таком случае развод давался только после усиленных увещаний родителей жены, когда муж категорически заявлял, что не намерен отказаться от своего преступного образа жизни.

Зато византийский закон предоставлял мужу множество поводов к разводу, так как он требовал полнейшего подчинения жены, и, в случае малейшего неповиновения с ее стороны, муж мог бросить ее.

Пойти в театр, принять приглашение на обед, где будут посторонние мужчины, — все это считалось для женщины зазорным, подобные поступки могла себе позволить только преступная жена.

Вот еще одна несправедливость византийского закона относительно женщин.

Если жена получала развод по собственной вине, она не имела права вступать в новый брак раньше, чем через пять лет, а если виновным был признан муж, она не могла венчаться раньше, как через год.

А разведенному мужу никто не мешал жениться вторично хоть в тот самый день, когда был получен развод. Таким образом, сам закон делал некоторую поблажку мужу в бракоразводных делах. Это не значит, однако, что византийские законы не карали преступлений против нравственности, совершаемых мужчиною. De jure мужчина отвечал наравне с женщиною, и за безнравственные поступки полагалось очень строгие наказания. Незаконная связь между родственниками каралась или простым телесным наказанием, или отсечением руки, или смертной казнью, смотря по степени родства. За обыкновенное прелюбодеяние отрезали нос. Впрочем, в некоторых случаях можно было отделаться штрафом. Вступивший в связь с невинной девушкой с ее согласия, в случае, если он отказывался жениться, обязан был по закону уплатить ей литру золота (около 280 золотых рублей). Несостоятельных подвергали телесному наказанию и ссылали.

Кроме того, в Византии существовал обычай, вредно сказывавшийся на семейной нравственности. Родители или, лучше сказать, отцы обручали детей во время малолетства, и, выросши, эти несчастные дети обязаны были исполнить обещание, данное за них родителями. Обыкновенно при этом писался брачный договор, жених (в лице своих родственников) давал задаток, получал приданое и обязывался жениться впоследствии на девочке–невесте. Закон признавал подобные контракты и требовал, чтобы они не нарушались. Он ставил только одно ограничение: жениху и невесте должно было быть, по крайней мере, семь лет — не меньше. Замечательно, что этот обычай перешел к нам, и в московском государстве точно также обручались дети и составлялись обязательные контракты, называвшиеся рядными записями.

Когда обручали семилетнюю девочку, конечно, не могло быть и речи о любви с ее стороны: родители старались устроить детям выгодную партию, и привязанность супругов, единственное условие счастливого брака, не входила в их расчеты. Сколько трагических случаев должно было возникнуть из этого нелепого обычая! Выросшая девочка нередко замечала, что жених ей антипатичен, что она любит другого, но, тем не менее, она обязана была выйти за нелюбимого человека. Таких случаев, несомненно, было множество, и едва ли они могли способствовать семейному счастью. Раннее обручение детей имело и другую вредную сторону. Родители требовали, чтобы свадьба была отпразднована, как только невеста вступит в законный возраст, а по византийским законам жениться можно было с четырнадцати лет, выходить замуж — с двенадцати. Хотя на юге женщины развиваются быстрее, тем не менее трудно предполагать, чтобы двенадцатилетняя девочка окончательно сформировалась, и понятно, как вредно отзывались такие ранние браки на физических и нравственных отношениях.

Простые смертные обручали детей в нежном возрасте, но еще чаще это случалось в императорской фамилии, где браки имели большое политическое значение. Нечего и говорить о том, что дипломатия не признавала любви: иначе и быть не может; но историки сообщили нам ряд возмутительных и безобразных фактов, творившихся во дворце. Византийские императоры не признавали закона, а потому считали возможным выдавать замуж дочерей, не достигших двенадцати лет. Так, например, восьмилетняя царевна была выдана замуж за сорокалетнего сербского короля, и хотя последний поклялся, что пощадит девочку и дождется ее созревания, он этого не исполнил, вследствие чего у его жены никогда не было детей. Император Андроник I «XII в.» сверг с престола Алексея и женился на его невесте, одиннадцатилетней Марии, тогда как ему самому было уже пятьдесят лет, и на его голове только кое–где росли седые волосы. Елена, дочь болгарского князя Асеня, была выдана замуж в одиннадцать лет за Федора, сына императора Иоанна Дуки. Можно привести много подобных фактов, но и сказанного довольно, чтобы составить представление об этом безобразном обычае.

Курьезно то, что этот обычай сохранился до нашего времени.

До сих пор в Греции родители, не спросивши дочери, обручают ее с каким–нибудь молодым человеком по своему выбору и заключают при этом брачный контракт от своего имени.

12. ЗНАЧЕНИЕ ЖЕНЩИНЫ В ВИЗАНТИИ

Не все, что сказано выше, касается женщин высших кругов.

Женщина Византии по своему развитию нисколько не уступала женщинам Рима. Несмотря на то, что женщинам считалось неприличным показываться на улице, и им полагалось довольствоваться домашнею жизнью, девочек все–таки учили и некоторым давали даже отличное образование. Были ли отдельные школы для девочек — неизвестно, но есть несколько указаний, что девочек учили грамоте. В то время образование своим детям могли давать только люди состоятельные, поэтому высокообразованных женщин мы видим только в высших сферах. Известны две византийские писательницы: Евдокия Макремволитиса и Анна Комнина.

Евдокия была замужем за Константином Дукою, случайно попавшим на престол в 1059 году. Следовательно, хотя она и была императрицей, но получила такое же воспитание, как и другие византийские аристократки. Она написала особого рода хрестоматию, где сначала изложены басни и разные фантастические рассказы, генеалогия языческих богов, превращение героев и героинь, мифы и аллегории, а за этим следуют выдержки из разных писателей — философов, медиков, риторов, поэтов, с биографическими сведениями об этих писателях и с перечислением их сочинений. Из труда Евдокии видно, что она великолепно знала греческую литературу и в начитанности не уступала самым ученым византийцам.

Анна Комнина описала в двенадцати книгах деяния своего отца, императора Алексея «1081 — 1118 гг.». Это солидный труд, составленный не только по рассказам очевидцев, но и по подлинным документам. Из него видно, что византийская царевна вполне владела византийской риторикой и философией; она умела писать искусственным языком, каким писали в ее время. Язык этот не имел ничего общего с живою разговорной речью. Византийцы старались писать языком древних авторов, Платона и Фукидида, уснащали свои произведения множеством архаизмов, оборотов, давно вышедших из употребления, почерпнутых из классиков и священного писания. Нужно было много учиться, чтобы писать таким искусственным языком, и, таким образом, самый факт, что Анна Комнина писала на языке, на котором давно никто не говорил, доказывает, как она была образована.

Из этого следует, что некоторые женщины играли в Византии видную роль, по крайней мере, при дворе.

Императрицы нередко вмешивались в политику и подавали советы мужьям. Выдающуюся роль играла в свое время императрица Феодора, супруга Юстиниана.

Она была дочерью укротителя зверей и в первой молодости плясала в театре. Ею пленился Юстиниан, женился на ней и короновал императрицей. Она была не только чрезвычайно красива, но необыкновенно умна и энергична. Юстиниан постоянно советовался с ней, и старался приводить в исполнение внушенные ею планы. Она с необыкновенною проницательностью разгадывала своих противников, а ее разгадать было трудно. Она могла быть и верным другом, и самым беспощадным врагом. Среди неги, которой она предавалась, среди роскошной и беспутной жизни, она находила время заниматься государственными делами, вмешивалась даже в церковные дела и богословские споры.

И вот, старики рассказывают такой случай.

Феодора принимает во дворце епископов мартиропольского и анкирского. — С твоего разрешения мы прибегаем к тебе, владычица, — сказал епископ анкирский. — Досточтимый патриарх антиохийский Север, наш отец, наш владыка, смещен за то, что он — противник Халкидонского собора (против монофизитов). Народ отказывается признать патриарха, занявшего его место; поднялся бунт, проливается кровь. Мы разделяем учение Севера. Император пригласил нас на совет вместе с другими епископами, которые держатся противоположных мнений, чтоб обсудить вопросы, волнующие восточную церковь. Мы умоляем тебя склонить на нашу сторону твоего супруга, этого нового Давида.

— Каким образом, — ответила Феодора, — может женщина рассудить эти глубокие философские споры, происходящие между вами, людьми, служащими украшением церкви?

— Мы не верим безумному Евтихию, — продолжал епископ анкирский, — отрицающему воплощение Христа, мы не одобряем Нестория, но мы верим вместе с Севером, что Исус принял плоть бесстрастную и не страдал на самом деле телесным страданием.

— Правда, — ответила императрица, — что тело Спасителя отличалось от нашего.

— Мудрость глаголет твоими устами, владычица, — сказал епископ мартиропольский. — Божественное тело не могло иметь никаких плотских слабостей; Христос не мог ощущать голода и жажды.

— Мне кажется, это учение более подходит к величию Божества. Впрочем, император рассудит это. Бог дал ему свет, рассеивающий мрак всех ересей. Епископы удалились, очарованные милостивым вниманием и благочестием императрицы.

У Феодоры была своя тайная полиция, главным агентом которой была Хариклея. Это была женщина весьма подозрительная, служившая Феодоре помощницей в ее любовных интригах, когда она еще не была на престоле. Тогда ее звали Македонией. Чтобы скрыть ее прошлое, императрица велела ей называться Хариклеей. Официально ее обязанности состояли в том, чтобы раздавать милостыню бедным, неофициально же — в шпионстве. Однажды императрица позвала к себе Хариклею.

— Экивал еще жив, — сказала она глухим голосом.

— Если бы все, кого ты ненавидишь, были настолько же живы, как он! — ответила Хариклея. — Ты должно быть во сне видела этот преследующий тебя образ. Вот уже десять лет, как он умер в Антиохии.

Экевал был губернатором одной из византийских провинций. С ним Феодора жила некоторое время, он прогнал ее в конце концов и жестоко оскорбил.

— Нет, нет! — сказала Феодора. — Я видела вчера на улице старика, одетого по–персидски, который все шел рядом с моей стражей и как будто старался пробраться к моей колеснице. Это он!

— В самом деле, — ответила с ужасом Хариклея, — я уже несколько дней замечаю, что меня преследует какой–то странный человек, которого я как будто знаю и который, видимо, желает заговорить со мной.

— Если бы я сомневалась, то теперь перестала бы. Человек, прогнавший меня, как прогоняют рабыню, человек, который мог бы под моей пурпурной мантией показать следы нанесенных им мне ударов, этот человек живет в Константинополе и рассказывает о своих любовных похождениях с Феодорой! Он жив в то время, как я царствую?

— Ну, он не долго будет жить. Впрочем, какое дело тебе, живущей на Олимпе, до шипения какой–то змеи?

— На ступенях этого трона, блеск которого ослепляет тебя, сидят неумолимые враги. Они не забывают, что я когда–то плясала в театре. Как они торжествуют, что я не родилась наследницей престола! Надо мной тяготеет какое–то проклятие. Когда приходил из Палестины Савва, которого считают святым и которому приписывают чудодейственную силу, я унижалась перед ним, я просила его помолиться, чтобы у меня был сын. Он отказал мне. Он осмелился сказать императору, что из моей утробы никогда не выйдет сына, потому что он был бы вскормлен нечестивыми догматами Севера и смущал бы церковь. Он — заодно с моими врагами, с представителями прежней династии. Император не обращает на них никакого внимания, но я — на стороже. Преследование монофизитов может привести к бунту. Партия зеленых, ненавидящая меня, очень взволнована. Собирается страшная гроза. Ты помнишь, какая удивительная комета появилась два месяца тому назад?

— Да, есть и другие зловещие предзнаменования. На днях люди видели, как одна статуя проливала слезы, да и слезы–то были не простые, а кровавые.

— Отсюда, из этого дворца, я слышу крики ненависти тех, кто хотел бы совлечь меня с трона. Приближается роковой день, когда все погибнет или все будет спасено. Пусть он наступает скорее, я устала сражаться с гидрой, у которой тысяча голов, постоянно вырастающих вновь, по мере того как их отрубаешь. Отец мой был укротителем зверей, я продолжаю его ремесло. Я тоже кормлю и укрощаю диких зверей. Я постоянно чувствую их дыхание, и на моих руках следы их укусов.

Императрица побледнела и легла отдохнуть на несколько минут.

— Смотри, Македония, — сказала она, оправившись, — не дремли! Предупреди сегодня же Елиазара. Пусть тот исчезнет без шума.

Смеркалось, когда Хариклея вышла из дворца и направилась к еврею Елиазару, секретному агенту императрицы. Евреи не принимали никакого участия в религиозных и политических распрях того времени, поэтому они лучше всех исполняли всякие даваемые им тайные поручения.

Когда Хариклея свернула в узкую и темную улицу, она заметила, что незнакомец, о котором она говорила с императрицей, следует за ней. Он подходил к ней несколько раз, но, по–видимому, колебался.

— Македония, — сказал он, наконец.

Она вздрогнула, услышав свое настоящее имя, и, ничего не ответив, пошла дальше.

— Македония! — позвал незнакомец еще раз и схватил ее за руку.

— Что тебе нужно от Хариклеи? — спросила она, высвобождаясь.

— Мы давно знакомы, — ответил он грубым голосом. — Я сейчас же узнал тебя: десять лет не настолько изменили ту, что помогла мне в интриге с Феодорой. Годы оставили на моем лице неизгладимые следы, но не может быть, чтобы ты забыла Экевала.

Она посмотрела на него с ужасом.

— Ты думала, что я умер? Не правда ли? Все это говорили. Я сам распустил этот слух, когда расстался с этой женщиной. Меня лишили места, я впал в нищету, потерял жену и сына. Потом я скрывался в Аравии, где жил кое–как, торгуя ароматами.

— Какое падение! — сказала Македония.

— Обеднеть, лишиться высокого положения — это бы еще ничего. Но вот, я вдруг почувствовал, что эта женщина, которую я прогнал, жестоко оскорбив ее, стала мне необходима, как воздух, — вот это истинное мучение. Ее обольстительный образ являлся ко мне по ночам, смущал меня даже днем. Я напрасно искал ее. Я не знал, куда она девалась.

— Она возвратилась в Константинополь и жила здесь в такой же бедности, как ты.

— Проходили годы, я начал успокаиваться, и вдруг до меня доходит неслыханная весть: Феодора на троне. Я долго не верил этому.

— Почему же? Разве ты не знаешь, что такие лучезарные существа, как Феодора, Аспазия, Клеопатра, имеют особую прелесть, которой все покоряется. Это — бриллианты необъятной величины, которые могут временно валяться в грязи, но которые непременно попадут в царскую корону.

— Когда странный слух оправдался, я устремился сюда, я страстно пожелал увидеть ее. Напрасно старался я побороть это безумное желание. Случайно я встретил тебя на улице. Я сейчас же узнал Македонию, единственную женщину, которая может напомнить ей об Экевале.

— Увидеть ее! Ты требуешь слишком многого, — сказала Македония. — Пойди к императору, объясни ему, что ты имеешь больше прав на Феодору, потому что раньше овладел ею, и проси отдать Феодору, без которой ты не можешь жить. Да, кстати, потребуй, чтобы он уступил тебе корону.

— Ты насмехаешься надо мною. Если я желаю увидеть ее, намерения у меня самые чистые. Я мечтаю об этом, как мечтают увидеть Бога, я хочу насладиться ее лицезрением. Слушай, я видел вчера, как она возвращалась во дворец. Нитки жемчуга, спускавшиеся с диадемы, окаймляли ее щеки. Ее величественная фигура была величаво–спокойна. Приветственные возгласы толпы поднимались к ней, как фимиам к небесам. Это ли, — думал я, — актриса, обольстительная сирена? В первый раз через десять лет увидел я ее лицо. Мне сделалось дурно, я должен был схватиться за колонну.

— Успокойся, Экевал. Даже слыша твой голос, я сомневалась, ты ли это, но теперь узнаю тебя по страсти, которая все еще кипит в тебе. Для нашего брата любовь — забава, но для таких людей, как ты, это — яд, отравляющий кровь, от которого не избавишься. Ты мне очень жалок! Хотя я посвятила себя благотворениям и раздаю бедным деньги, получаемые от императрицы, я постараюсь помочь тебе. Но скажи: у кого ты живешь?

— Я остановился под именем Аркаса в одной гостинице.

— Однако, это не безопасно. Твое приключение с Феодорой слишком известно, тебя легко могут узнать. Тебе необходимо укрыться где–нибудь и сделаться совсем другим лицом. У меня был брат, он уехал восемь лет тому назад и исчез бесследно, его знали Вианором.

— Да, я видел его в Сирии.

— Ты понял: Экевал умер, а пускай появится вновь Вианор. Я устрою все это, и тебе можно будет всюду показываться и добиться свидания с императрицей.

— Как, я увижу ее?

— Разве вчера она не говорила мне о тебе? Никто не помешает мне привести к ней моего нашедшегося брата, потому что ты для всех, кроме нее, будешь моим братом. Счастливая звезда привела тебя в Константинополь. Императрица страшна врагам, но кого любит — богато одаряет. Она сумеет сделать тебя опять богатым и важным сановником. Жди удобной минуты, она настанет очень скоро, может быть, через два–три дня. Я сведу тебя в дом моей большой подруги. Это — еврейское семейство, где ты будешь в полной безопасности. Живут они далеко отсюда, но, тем не менее, пойдем.

Долго шли они по константинопольским улицам, наконец, Македония остановилась у одного дома и постучала три раза в дверь. Появилась старая еврейка.

— Пусти нас, — сказала Македония, — я привела тебе своего брата, которого оплакивала в течение восьми лет. Он нашелся, но его ждут неумолимые кредиторы, от которых ему нужно скрыться на время. Береги его, как родного, и никому ничего не рассказывай.

Македония отошла в сторону с сыном еврейки Елиазаром и шепнула ему несколько слов.

— До свидания, — сказала она Экевалу, — завтра мы увидимся с тобою. Македония вышла из дома и остановилась в саду. Она прождала здесь некоторое время. На террасе появился Елиазар, сделал ей знак и шепнул: «Дело сделано». Македония ушла довольная: она исполнила поручение императрицы.

Феодора была права, когда предсказывала беду.

Против Юстиниана поднялся народный бунт. Провозгласили другого императора, и решено было осадить Юстиниана в его дворце. Казалось, не было спасения. В это время император в присутствии Феодоры держал совет со своими приближенными. Он решил не сопротивляться больше, так как сопротивление казалось бесполезным, но взять все свои сокровища и бежать. Выслушав это решение, Феодора встала и сказала: «Женщина имеет право вмешиваться в дела, когда мужчины слабеют и впадают в отчаяние. В критическом положении, всякий обязан высказать свое мнение. Я не убегу, даже если бегство — единственное средство спасения. Смерть неизбежна, а для того, кто царствовал, она предпочтительнее жизни изгнанника. Я не могу жить без пурпурной мантии, без диадемы, без поклонения народа. Если ты хочешь бежать, самодержец, — вот море, вот корабли и золото, но помни, что вместо спасения тебя постигнет, может быть, позорная смерть. По–моему, лучше со славою умереть на троне.»

После этой энергической речи Феодоры Юстиниан изменил свое мнение: он остался во дворце, и ему удалось подавить восстание.

Итак, вот чем были женщины Нового Рима. Униженные в низших и средних кругах, они сияли великолепием наверху, но это великолепие было только прозрачной декорацией, прикрывавшей собою развращенность последней степени… Женщины Византии, как это видно из приведенных примеров, были до некоторой степени недугом Византии и недугом органическим, приведшем к падению эту сказочную столицу востока…

13. НЕРОН НОВОГО РИМА

Однако, несмотря на полный упадок нравов восточной римской империи, редкий из ее императоров, точно по указаниям свыше, не был человеком выдающихся государственных способностей. Все они были лживы, коварны, не ставили ни во что никакую добродетель, но даже самые низкие из них всегда заботились о внешнем благе и величии своего государства, расширяли его пределы, заботились о развитии сношений с соседями, ходили в случае надобности на них войной, покровительствовали наукам и искусствам, окружали себя государственного ума людьми, которых нередко даже брали себе в соправители.

Очень часто на византийском императорском престоле являлись люди совсем низкого происхождения, но, достигнув высшей власти, они совсем изменялись и в делах правления выказывали самые разнообразные таланты. Много императоров дало Византии славянское племя, и эти императоры были самыми замечательными в истории восточной римской империи.

Редко кто из императоров занимал престол по праву наследства.

Такие императоры были исключением, и сам народ отмечал их прозвищем порфирогенетов, то есть рожденных в порфире.

Таким порфирогенетом был Михаил III, внук Михаила Косноязычного и сын императора Феофила, которому, кроме прозвища порфирогенета, народ дал еще другое, рисующее его с самой невыгодной стороны, — пьяницы.

Это прозвище было дано Михаилу III за его необыкновенное пристрастие к оргиям.

После отца «Феофил умер в 842 г.» Михаил остался четырех лет, и управление перешло к матери малолетнего императора — Феодоре, при котором был совет из трех высших византийских чиновников с братом Феодоры Вардасом во главе. Несмотря на заботы Феодоры о воспитании сына, руководство которым было поручено его дяде Вардасу, Михаил оказался человеком совершенно неспособным к правлению, слабохарактерным и развращенным донельзя.

Известно, например, что не раз он выступал в цирке возничим к великому смущению всего народа.

Личного участия в делах управления он почти не принимал, предоставляя его матери и дяде. Впрочем, это было к лучшему для Византии. Управление Феодоры ознаменовалось прежде всего восстановлением иконопочитания на константинопольском соборе и установлением праздника «Торжества православия». При ней же сарацины все более и более распространяли свою власть в Сицилии, и византийцы смогли удержать в своих руках только восточную часть острова с Таорминой и Сиракузами. Борьба с арабами на восточной границе и морской поход против арабских пиратов, занявших остров Крит, окончились неудачею.

В это время Михаил возмужал и решил прежде всего избавиться от опеки своей матери. Вскоре после войны с Борисом Булгарином, закончившейся мирным договором, Михаил низверг свою мать и, объявив себя новым Нероном, не последовал ему только в одном: Феодора была не убита, а заключена в монастырь, где и окончила свою жизнь. Ее место занял Вардас, к которому перешло все дело правления «856 г.» и которому император дал титул цезаря. Вардас был замечательным политиком своего времени, но низложение им патриарха Игнатия и возведение на его место Фотия «857 г.» привело к распре с римским папой Николаем I, имевшей своим последствием разделение церквей. В последовавшей затем борьбе с болгарами Византии посчастливилось. Был заключен почетный мир, и болгарский царь Борис, последовав примеру Ростислава моравского, обратившегося к Михаилу с просьбой прислать к нему вероучителей христианства «862 г., Кирилл и Мефодий», что и было сделано, сам принял святое крещение. Между тем, на востоке борьба против арабов продолжалась. Союзниками магометан явились здесь павликиане. Византийский полководец Лев успешно боролся с арабами, но походы самого Михаила всегда кончались неудачей. Однако, победа, одержанная братом Вардаса над эмиром Омаром митиленским «863 г.», обеспечила византийцам спокойствие на востоке, но вскоре после того над ней разразилась нежданная гроза в виде норманнских храбрецов пришедших в Византию из Скифии…

Одной из наиболее крупных личностей в царствование Михаила является Вардас. Помимо дел правления, заслугой его являются заботы о распространении образования. Так, Вардас учредил в Константинополе светскую академию, во главе которой был поставлен ученый Лев, бывший архиепископом фессалоникским.

Вообще, c внешней стороны, царствование Михаила III было блестящим. Такие выдающиеся личности, как Вардас, Фотий, Василий Македонянин, оставили о нем неизгладимый след в истории, но сам император вовсе не соответствовал этому внешнему блеску…

«Удовольствия малой и низкой души, — говорит нам Н.М.Карамзин, — были единственным предметом императора Михаила, а добродетель казалась ему врагом удовольствия. Он жил на ипподроме и, восхищаясь ристанием, не хотел слушать людей, которые приходили ему сказать о близости неприятелей». Вступив на престол, Михаил объявил, что он будет править, «как Нерон», но наш историк по этому поводу замечает: «Нерон, по крайней мере, любил музыку и поэзию, Михаил — одних коней и распутство!…»

Фаворитки его менялись с поразительной быстротой, но в то время, когда начинается наш рассказ, вниманием порфирогенета всецело владела славянка Ингерина, которой цезарь был увлечен не на шутку.

14. БАЛОВЕНЬ СУДЬБЫ

Весь шум, гул, борьба Византии никогда не долетали даже в незначительных откликах до того укромного уголка, где жили старый Лука и Ирина. Они даже не знали того, что давно было известно каждому мальчишке Нового Рима.

Михаил после некоторого перерыва, когда несколько утихло его увлечение красавицей Ингериной, словно спешил наверстать в вихре безумных удовольствий то время, которое отняло у него сердечное увлечение.

Пиры в императорском дворце не прекращались. С вечера до позднего утра раздавались пение невольниц, звон кубков, говор, смех, пьяный лепет пирующих…

Но и это в конце концов наскучило византийскому Нерону…

Ингерина потеряла уже для него прелесть новизны, желания не волновали владыку Византии, а вместе с этим в нем пробуждалась жажда новых сильных ощущений, без которых пресыщенному деспоту и сама жизнь была не в жизнь. Он вспомнил, что давно уже не был на ипподроме.

Не бывать на ипподроме, забыть о ристалищах, не знать, кто теперь побеждает, голубые или зеленые…

Это — ужас, это — позор, это…

Это — явная опасность для династии и опасность самого близкого будущего… Что скажет народ, так долго не видавший своего императора?… Он отвыкнет от него, забудет его, а тут долго ли и до открытого возмущения?… Такие примеры бывали не раз. Кругом враги, они всегда готовы воспользоваться каждой оплошностью своего повелителя…

Нет, скорее на ристалище…

Но кто теперь в фаворе у византийцев? Голубые или зеленые?…

Михаил с грустью сознался сам пред собой, что он этого не знает…

Он даже забыл, какая партия — дворцовая…

У кого спросить? У Фотия!…

Нет, нет… С тех пор, как этот не так еще давно блестящий царедворец стал против своей воли монахом, он изменился до неузнаваемости. Он углубился во внешнюю политику, в церковные дела, воюет там с латинянами, спорит с ними до слез, до обморока, и нет ему никакого дела ни до голубых, ни до зеленых, ни до какого–либо из тех светских удовольствий, которые так любят византийцы…

Да и страшно подступиться к нему… Михаил не на шутку побаивался патриарха, имевшего огромное нравственное влияние на народ. Он всегда такой холодный, суровый, строгий… Кого же спросить?… Да! Вот этого молодца, которого он заметил на последнем пиру…

Михаил был обрадован этой новой мыслью. Теперь он знал, кто выведет его из неловкого, по его мнению, положения, в которое его поставило увлечение Ингериной. На последнем пиру он случайно заметил совсем нового человека. Он не принадлежал к царедворцам, держался в стороне от них, но, вместе с тем, был полон необъяснимого в его положении достоинства. Он мог рассказать Михаилу об интересовавших его предметах, и притом с ним можно было говорить более откровенно, не сдерживаясь особенно, потому что это было новое, еще во дворце мало кому известно, лицо, и в случае чего–либо неприятного его можно легко, без всякого шума, убрать куда–нибудь подальше, и никто не заметит отсутствия нового человека.

Император, сразу пришедший от этой мысли в хорошее настроение духа, громко захлопал в ладоши.

На зов его явился протостратор «главный дворцовый служитель».

— Что изволишь повелеть, несравненный? — вкрадчиво проговорил он, склоняясь в три погибели перед своим владыкой.

— Э…

Э…

Ты?… Да…

Позови ко мне…

Как его… Тут новый…

Молодой, высокий такой, я его видел…

— Ты говоришь о македонянине Василии, великий?

— О нем…

Может быть…

Не знаю, как его… Позови македонянина…

— Сейчас он явится пред твои ясные очи, — и протостратор исчез из императорского покоя.

Успокоившийся Михаил задремал в ожидании. Подремать ему пришлось недолго, протостратор очень скоро снова появился перед ним, ведя молодого человека с загорелым мужественным лицом и открытым взглядом.

Заснувший было император очнулся и устремил на вошедшего свои помутневшие от головной боли и попойки глаза.

— Э…

Ведь…

Ты — Василий? — промычал он.

— Да, несравненный!…

— Я знаю…

Видишь, я все знаю… Македонянин?

— Македония — моя родина!…

— Знаю…

От меня ничего не укроется…

Я все знаю…

— Всему миру известна твоя проницательность, несравненный. Все народы удивляются ей, а я, теперь испытавший это на себе, могу сказать: они правы, нет более проницательного, всеведущего на земле, чем Михаил порфирогенет — повелитель Византии. Он читает сердца людей и их мысли, как открытый свиток.

Михаилу очень понравилась эта речь. Он всегда был склонен к лести, и, чем беззастенчивее была лесть, тем более она была ему приятна.

Поэтому македонянин произвел на него очень приятное впечатление.

— Я… Знаешь, хочу говорить с тобой о делах… О важных делах… Нас никто не должен слышать… Оставь нас! — кивнул император протостратору. Тот моментально исчез с поклоном. Михаил и Василий остались с глазу на глаз.

Напрасно однако повелитель Византии считал себя проницательным… Напрасно он верил в этом отношении льстецам… Если бы он мог хотя на миг приподнять завесу будущего и заглянуть в него, он принял бы все меры, чтобы этот человек, теперь смиренный и почти что приниженный, с таким подобострастным вниманием ожидающий, что скажет ему повелитель, был как можно скорее уничтожен, стерт с лица земли…

Увы! Даже мудрецы не могут проникнуть в тайны будущего… Михаилу недоступен был истинный смысл совершающихся перед ним событий настоящего, а о том, чтобы он мог проникнуть в будущее, не могло быть и речи… Македонянин стоял перед своим повелителем. С тех пор, как они остались одни после ухода протостратора, Василий изменился. Он прямо и смело смотрел в глаза Михаилу, смущая его этим своим до дерзости вызывающим взглядом.

Император некоторое время подыскивал выражения для начала разговора. — Э…

Знаешь ли? Я все знаю, все… Но ты был в народе?

— Был…

— Что там говорят?…

— Прославляют твое имя, несравненный!

— Знаю… А что говорят об ипподроме?

— Жалуются, что ты забыл его… Ведь, давно уже не было ристалищ.

— Так, так…

И это я знаю…

Ты видишь, мне все известно. Но что же делать! Мы были во благо народа заняты важными делами…

Чуть заметная улыбка скользнула при этом возгласе по губам Василия.

Михаил заметил это.

— Ты смеешься, несчастный? — воскликнул он. — Над кем? Может быть, надо мной?

Он приподнялся даже со своего золотого кресла, ожидая ответа. Участь македонянина висела на волоске…

Однако, он быстро нашелся.

— Прости, несравненный, — спокойно заговорил Василий, — прости мне это невольное мое преступление, но я знаю, что твоя проницательность уже подсказала, что эта невольная улыбка относилась вовсе не к тебе…

— Я знаю!… Я все знаю, но я требую, чтобы мне говорили правду, одну правду!…

— Мое сердце открыто пред тобой… Моя улыбка относилась…

— К кому?

— К тем безумным, которые уверяли, что ты забыл ипподром ради восторгов любви… Разве не безумцы те, кто мог хотя на миг один предположить это?…

Лицо Михаила прояснилось. Гроза над головой македонянина пронеслась, не разразившись.

— Так, так, — закивал головой Михаил, — я верю тебе… Ты говоришь правду… Но кто были эти безумцы? Назови мне их!

— Прости, несравненный, я — человек новый и мало кого знаю по именам…

— Хорошо, когда узнаешь, приходи и скажи мне, прямо скажи! Я все знаю, но требую правды, да, вообще, ты приходи ко мне прямо, хочешь, я прикажу назначить тебя моим протовестиарием «хранитель императорского гардероба». Ты мне очень нравишься!… Или нет, подождем, зачем возбуждать лишнюю зависть? А ты мне скажи потом имена безумцев, осмелившихся так думать обо мне.

Македонянин низко поклонился императору.

«Если мне кого–нибудь нужно будет устранить со своей дороги, я назову тебе его имя!» — подумал он.

— Теперь скажи, народ очень скучает по ристалищам? — снова заговорил Михаил.

— Он ждет их с нетерпением, как твоей великой милости.

— И народ получит ее!…

— Тогда он будет счастлив, как в тот день, когда после дождя и бури из–за туч появляется солнце на небе.

— Ты так думаешь?… Разве народ так уж любит ристалища?

— Он любит солнце…

— Какое?

— Его освещающее, оживляющее, ободряющее…

— Что ты говоришь? Что за солнце?

— Ты, несравненный! Кто же, кроме тебя, может быть для Византии солнцем?

Эта новая лесть окончательно расположила Михаила к македонянину.

— Так, так, ты хорошо говоришь, я очень люблю правду, — закивал он головой. — Но скажи мне, ты это должен знать, за кого народ?

— За кого ты, великий.

— Мы и все наши предки всегда были за зеленых… Это — хороший яркий цвет, мы любим его, но разве есть вкус у низменной черни?

— Ты справедлив, как всегда, несравненный!… Ведь, победы зеленых знаменуют собой урожай.

— Так, так! Хлеб — это богатство страны, но чернь не понимает этого… Она за голубых?

— Не думаю… Теперь так мало мореходов в Византии.

— Тогда примут ли «голубые» состязание?

— Они никогда не отказывались…

— Так, вот, ты все это узнай и мне сообщи… Но ристалища во всяком случае будут, я извещу об этом сегодня же протоскафория «начальник телохранителей» и великого эпарха «начальник варягов», пусть они будут наготове к моему выходу, а ты теперь иди, узнай все и сообщи мне. Вот, тебе мой перстень…

С ним и эпарх «градоначальник», и даже сам великий логофет «верховный блюститель законов; высший чин в государстве; нечто вроде канцлера» окажут тебе помощь… Иди…

А мы, отдохнув немного, будем заниматься государственными делами…

Василий, преклонив колена, поцеловал протянутую ему в знак особой милости руку и быстро скрылся.

15. ГОЛУБЫЕ И ЗЕЛЕНЫЕ

Василий вышел из покоев императора окончательно переродившимся.

Еще так недавно, всего только за час до этой беседы, никто во дворце не счел бы для себя нужным даже удостоить его взглядом, не только обращать внимание, а вот теперь со всех сторон неслись к нему заискивающие поклоны, улыбки. Не только протостратор, но даже сам куропалат «начальник дворца» поспешил к нему навстречу и первым заговорил с ним.

— Что слышно, мой друг? — вкрадчиво спрашивал он его.

— О чем? — с надменностью спросил равнодушно македонянин.

Он прекрасно понимал, что значат и чего стоят все эти заискивания, и невольно увлекся желанием отплатить за то унижение, которое так недавно ему приходилось выносить от этих теперь так подобострастно склоняющихся перед ним людей.

— Там, у нашего несравненного императора? — смутился придворный.

— А? Ты говоришь про это? Прости меня, я имею некоторое поручение от Михаила и пока должен держать его в тайне… Ты понимаешь, что это необходимо.

— Да, да…

Но, может быть, одно слово…

— Не могу ничего…

Спешу… Прощай!

Голова македонянина кружилась. Мысли одна смелее другой волновали его.

«Удача! Несомненная удача! — шептал он. — Я верю в себя, я буду близок к этому, потерявшему облик человеческий, существу… Недаром я пожертвовал ему Ингериной! Я пожертвую всем ради власти… Может быть, завтра я буду великим логофетом, а там кто знает?»

Даже дыхание сперлось в груди Василия, когда эта мысль промелькнула в его голове.

«Что же, были, ведь примеры!… Сам великий Юстин…»

Громкий окрик прервал его размышления.

Василий остановился и оглянулся. Позади него стоял средних лет богато одетый царедворец. В одежде его, широкой и богато украшенной, преобладал зеленый цвет.

Это был цвет одной из двух наиболее сильных партий константинопольского ристалища.

Конные ристалища, известные еще в древнем Риме, особенно развились в Константинополе со времени императрицы Феодоры, жены Юстиниана, сумевшей придать им даже политическое значение. Вначале явились четыре партии, разделявшиеся по цветам своих одеяний: были красные, белые, голубые, зеленые.

Красные обозначали собой силы солнца и, вообще, огня, белые — зиму и ее влияние на землю.

Эти две партии не пользовались никаким влиянием среди константинопольцев.

Нельзя сказать того о зеленых и голубых.

Первые олицетворяли собой высшую власть, императорский двор, вторые–народ, море…

Эти партии постоянно боролись между собой и не только в цирке, но и в жизни. Народ видел в голубых олицетворение самого себя и всегда стоял за них. При Феодоре эта вражда достигла крайних пределов и едва не закончилась народным восстанием, которое успокоило только необыкновенное присутствие духа императрицы.

Всем же доступное состязание партий обыкновенно происходило на ипподроме.

Ипподром состоял из продолговатой выравненной арены, одной своей стороной примыкавшей к крутому склону холма, на котором были устроены места для зрителей. С противоположной стороны была искусственная терраса также с местами для зрителей, изгибавшаяся в своем конце в виде полукружия. Возницы получали обыкновенно при состязаниях места по жребию, и в константинопольском цирке их допускалось на ристалища неограниченное количество.

При установке колесниц всегда соблюдалось следующее правило. Перед каждым стойлом протягивалась веревка. Лишь только давался сигнал к началу ристалища, веревки перед самыми дальними стойлами одновременно опускались. Когда выехавшие из них колесницы достигали следующих ближайших стойл, отворялись и эти последние, и так до конца, пока все колесницы не выстраивались в одну прямую линию около заранее помеченного пункта.

После этого начиналось самое ристалище.

Колесницы во весь опор мчались вдоль ристалища сперва мимо его правой террасы и, достигнув заключающего террасы полукружия, поворачивали и продолжали путь вдоль левой террасы. Место поворота обозначалось особым столбом — кампером, от которого шел барьер, ограниченный на другом конце величественной статуей Гипподамии.

Длина арены была тысячу двести футов, а ширина сто.

Начало ристалищ возвещалось поднятием в воздух бронзового орла, а конец их — спуском на землю золотого дельфина.

На ристалища собирался от мала до велика весь Константинополь. Приходили даже из окрестностей.

Чернь не стеснялась во время состязаний присутствием императора. Она стояла всегда за своих любимцев голубых, и очень часто императоры должны были вступать в спор на состязаниях с народом.

Красные и белые никогда не привлекали к себе особенного внимания. У них были худшие кони, менее искусные возницы и, если они выступали, то обыкновенно только для начала состязания…

Зато борьба голубых и зеленых всегда приковывала к себе внимание зрителей. За тех или других ставились огромные заклады. Чернь отдавала в азарте свои последние гроши, рискуя остаться в тот же день без необходимого пропитания. Победа той или другой партии встречалась бесконечными криками восторга с одной стороны, проклятьями и угрозами с другой. Борьба с ипподрома, как уже сказано выше, нередко переходила на улицы Византии и заканчивалась подчас кровопролитием.

По своему политическому значению, голубые и зеленые были так могущественны, что нередко возводили даже на престол императоров.

16. ВАСИЛИЙ И МАРЦИАН

В разговаривавшем с ним придворном македонянин узнал одного из влиятельных придворных куртизанов, пользовавшихся большою благосклонностью не только самого порфирогенета, но и его дяди Вардаса.

Еще сегодня утром этот самый придворный не ответил даже кивком головы на почтительный поклон македонянина, а теперь, после того как этот последний имел продолжительную беседу с глазу на глаз с императором, он сам первый нашел нужным заговорить с ним, как со старым приятелем.

Звали этого куртизана Марциан.

— Куда ты так спешишь, Василий? — говорил он. — Я едва мог остановить тебя… Поклон тебе от прекрасной Зои.

— Благодарю тебя, Марциан, — ответил Василий, — твое известие наполняет радостью мое бедное сердце.

— Бедное, ты говоришь? Не верю! Или ты все еще тоскуешь по своей Ингерине? Так зачем же ты уступил ее другому?

— Нет…

Нет… — быстро заговорил Василий, почуяв в этих словах ловушку. — Я не знаю, о какой Ингерине ты говоришь?

— Уж будто?

— Право…

— А та, из–за которой наш великолепный порфирогенет столько времени забывает и нас, и пиры, и даже цирк?

— Что же она мне?

— А прошлое?

— Оно забыто!

— Так скоро?…

— Ты меня удивляешь, Марциан! Долго ли, скоро ли, но великолепная Ингерина теперь для меня недосягаема… Она стоит на такой высоте, что при одном взгляде на нее у меня может закружиться моя бедная голова.

— Ты не искренен…

— Я говорю, что чувствую… Она недосягаема для меня.

— Но эта высота не из тех, до которых нельзя подняться…

— Не понимаю твоих слов…

— Ингерина может вспомнить тебя… Порфирогенет не вечен, народ и войско всегда за того, кто им понравится… Примеры налицо: Анастасий был рабом, Юстин — простым солдатом…

Василий ясно видел, о чем шла речь. Заговоры вошли в плоть и кровь византийцев. Они не могли вести даже простой разговор, чтобы не вставить в него несколько слов о возможном для каждого достижении высшей власти. Кроме того, Марциан был придворный до мозга костей. Он, как и другие, при одном только знаке милости императора к совершенно неизвестному лицу, уже видел в этом лице нового фаворита, будущего временщика, и, кто знает, может быть, и будущего повелителя судеб Византии. Ведь такие примеры бывали уже не раз. Во всяком случае, ничто не мешало заручиться расположением вероятного будущего светила, тем более, что около императора было лицо, которое, по всей вероятности, не оставит своими милостями этого безвестного македонянина, выведет его в большие люди…

Этим лицом была новая фаворитка Михаила — красавица Ингерина.

Кто она, откуда — это не было известно. Знали только, что этот самый македонянин, который и ко двору–то попал случайно, был ей одно время очень и очень близок. Они жили вместе, всюду являлись вместе, хотя и не были женаты. Потом она обратила на себя внимание императора Михаила…

Злые языки поговаривали, что это устроил сам Василий. Он даже помог сближению своей Ингерины с порфирогенетом. Благодаря существовавшей легкости нравов, никто не видел в этом ничего дурного, напротив, опытные царедворцы считали такой поступок македонянина весьма ловким ходом, который, в конце концов, должен был привести его к могуществу и власти, а, может быть, и к императорской короне.

Все это прекрасно понимал Василий, но на первых порох, вступив в разговор с Марцианом, он решил держать себя по возможности скромнее и даже не подавать виду, что он питает какие–либо надежды на будущее.

— Перестанем говорить об этом, благородный Марциан, — тихо сказал он. — Мне ли безвестному думать — о чем? — о власти!… Нет, я доволен тем, что имею, хочу остаться таким, каков я теперь… Больше мне ничего не надо… — Ого! Ты скромен!

— Что еще поручила передать тебе несравненная Зоя?

— Да больше ничего… Ведь, ты знаешь, эта красивая славянка стала теперь приближенной Ингерины…

— Опять Ингерина?

— А что же? Ну, не буду, перестань сердится!… Ты спешишь?

— Неособенно…

— Так пойдем со мной… У нас в темнице Демонодоры случилась беда: оттуда убежал один из заключенных там варягов. Уже посланы во все стороны гвардейцы, чтобы отыскать его.

Василия нисколько не интересовал этот беглец, но из вежливости он все–таки не замедлил спросить Марциана:

— Что же, этот варяг — знатное лицо?

— Нет, не то… Он ровно ничего не стоит, как и все они, вместе взятые, эти варвары. Но дело в том, что тут вмешалась любовь…

— Неужели?

— Разве ты не знаешь? Впрочем, да! Ты недавно при дворце. Дело в том, что этот жалкий варяг пришелся очень по сердцу Склирене. Ты, наверное, слыхал про нее — это приятельница Зои… Что только она нашла в нем хорошего?… Грязный, дикий варвар и больше ничего… Впрочем, о вкусах не спорят… Наши матроны капризны… Ну, понравился, так понравился, каждый волен выбирать себе игрушку по своему вкусу… Если это позволено и доступно даже детям, так отчего же не может быть доступно и для наших взрослых красавиц?… Ты только представь себе, этот варвар — глаза у него, кажется, не были выколоты — осмелился пренебречь несравненной Склиреной… — Он отвергнул ее?

— В том то и дело! Вот позор!… Ничего такого не слыхано было с тех пор, как Визант, сын Посейдона, положил первый камень в основание этого города! Как ты находишь?

— Ужасно!

— Я тоже так думаю!…

Разговаривая таким образом, Василий и Марциан уже вышли из дворца и шли по улицам Константинополя. Был жаркий день. Константинополь казался вымершим. Все попрятались в тени домов.

— Куда же мы идем? — спросил Василий.

— Погоди, ты это скоро узнаешь. Но я продолжаю о варяге… Как его звали–то? Да! Изок! Какое варварское имя! Оно может сломать нам уши… Посуди сам, разве могла перенести подобный позор гордая Склирена?

— Конечно же, нет… Что этот Изок, как ты его назвал, и что — она!

— Очень рад, что ты держишься моего мнения… Склирена приказала бросить его в темницу Демонодоры «Демонодора — народное прозвище Феодоры, жены Юстиниана Великого», надеясь, что там он смирится… Ведь, с этими дикими зверями делать более нечего… Его, конечно, немедленно бросили… — И что же он? Смирился?

— Вовсе нет! Говорю, что это — дикий зверь… Он рвался, метался, отказывался от пищи и, в конце концов, нашел возможность убежать.

— Его поймают!

— Нет сомнения… Только будет ли милостива к нему Склирена?… Но бросим об этом варяге. Что слышно у императора?

— О чем?

— Скоро он кончит свое затворничество?

— Я не знаю…

— Опять неискренность, Василий, и с кем же? С твоим искренним другом!…

— Но откуда я могу знать?

— Всей Византии уже известно, что ты только что вышел от порфирогенета, с которым беседовал о чем–то с глазу на глаз. Ведь, правда? — Да, это было!

— Так я и прошу тебя, скажи мне, скоро ли ристалище?…

— Не знаю…

— Опять «не знаю»… Ты смеешься…

— Разве могут быть мне известны мысли великого Михаила?

— Ну, да, конечно! Это только он один знает, «все знает»… Перестань скрытничать, скажи!…

— Император не назначил еще дня…

— Но, может быть, он говорил, что скоро…

— Вероятно!

— Это — радостная весть! Пора, давно пора! Народ скучает, и долго ли до греха… Наша чернь не должна знать скуки, иначе она сразу может превратиться в очень опасного зверя… Пример великого Юстиниана налицо… Итак, император решил, что выйдет на ристалище… И мы скучаем. Признаться, я обезденежел и не прочь взять заклад… На кого ты ставишь на будущем ристалище?

— Ни на кого!

— Вот как? Ты не только скрытен, но и скуп… Однако, чьи это носилки?…

Марциан заметил впереди чьи–то носилки, на которых видна была женская фигура. Носилки поддерживали четверо рабов–эфиопов, рядом шли невольницы с зонтами и опахалами.

— Кто это может быть? — размышлял вслух Марциан. — В такое время…

Все отдыхают! Ба, да, ведь это — Зоя… Она, она!… Пойдем скорее, догоним ее… Кстати, ты поблагодаришь ее за внимание и спросишь об… Ингерине… Идем скорее!

17. МАТРОНА ЗОЯ

Они быстро догнали носилки.

Марциан оказался прав: в них действительно была Зоя. Василий узнал ее при первом взгляде.

Это была уже не первой молодости, но замечательно сохранившаяся матрона. Тип ее был не южный. Марциан уже сказал, что Зоя была славянка по происхождению. Черты ее лица были несколько крупны, но очень гармоничны. Фигура ее была также крупная, мощная. Одета она была со всей возможной по тому времени роскошью.

На поклоны Марциана и Василия она ответила легким наклонением головы, при этом взгляд ее, скользнув по первому, несколько дольше остановился на македонянине.

— Великолепная Зоя, — вскричал Марциан, — сегодня для нас обоих счастливый, как никогда в жизни, день!

— Почему? — лениво спросила матрона.

— Ты спрашиваешь?

— Откуда же я могу знать, что сделало вас счастливыми?!…

— А эта встреча? Разве могли мы, смели ли даже думать, что появившись в такое глухое время, мы здесь встретим нашу великолепную, нашу несравненную Зою?… О, я уверен, что даже древний Писистрат — в зените своего счастья…

— Льстец! — перебила его, улыбаясь, матрона. — Перестань… Твой язык в разладе с твоей головой. Бери пример с твоего товарища, он молчит в то время, когда ты сыплешь словами.

— Каждый выражает свой восторг по–своему… Я уверен, что у этого почтенного македонянина от восторга встречи с тобой язык прилип к гортани. Зоя засмеялась.

— Так ли он говорит, Василий? — обратилась она к угрюмо молчавшему македонянину.

— Он прав, великолепная, — серьезно отвечал тот, — но на моей угрюмой скалистой родине и в самом деле не привыкли выражать волнующие душу чувства словами… Для этого необходимы дела.

— Я понимаю тебя, Василий… Но вы не сказали, куда вы идете?

— Он идет со мной, — отвечал Марциан, кивая на македонянина, — а я иду сообщить поскорее моим зеленым радостную весть: скоро ристалище…

— Вот как! Это в самом деле прекрасная весть… Откуда ты знаешь это? — От него!

Василий во время этого разговора отошел несколько поодаль и стоял с смиренным видом, потупив в землю глаза. Он скорее почувствовал, чем увидел обращенный к нему полный удивления взгляд Зои.

Матрона, очевидно, не была еще осведомлена о происшествиях дня. Марциан сделал ей едва заметный знак, из которого она поняла, что в императорских покоях случилось нечто такое, что в самом недалеком будущем обещает Византии нового временщика.

— А Вардас? — чуть не шепотом спросила она Марциана.

Тот пожал плечами.

— Что же Вардас? Он стар и надоел вместе со своим Фотием порфирогенету…

— Кто же за него при дворе?

— Ингерина.

— Вот как! Я и не знала… Сожалею!

— Я поправил эту беду, великолепная…

— Как?

— Передав ему от тебя поклон и сообщив, что ты близка с этой Ингериной.

— Благодарю!

— За что? Мы должны помогать друг другу…

— С каких это пор? — оправившись окончательно, насмешливо спросила Зоя. — Разве ты меняешь свой цвет?

— Нет! Я был и буду зеленым.

— А я была и буду голубой!

— Ну, это для ипподрома!

— Что в ипподроме, то и в жизни… А он за кого?

— Не знаю пока! Он скрытен и скуп, но, может быть, последнее — от бедности…

— Теперь его кошелек скоро будет битком набит золотыми солидами. Однако, мы долго оставляем его одного… Подойди же сюда, благородный Василий!

Василий, слух которого был с малых лет изощрен до тонкости, слышал весь этот разговор, как ни тихо вели его собеседники. В душе он был очень рад ему. Хитрый и сообразительный македонянин прекрасно понимал, что все эти таинственные переговоры и сообщения знаменуют собой его несомненный успех. Как крысы покидают корабль пред его близким крушением, так точно они стадами являются на судно, недавно оставленное, но снова снаряжаемое в далекий путь, потому что ожидают, что на этом корабле будет собрана масса всевозможных запасов, которыми можно будет вдоволь поживиться. Точно так же и в роскошной Византии ее пышные царедворцы всегда покидали того, на кого падала хотя бы тень немилости императора, и в то же время курили фимиам всякому, кто сумел привлечь к себе внимание правителя. Македонянин был простого происхождения. Детство, юность, молодость он провел на приволье своей родины. Только двадцати пяти лет от роду появился он в этом великолепном городе. Поэтому он не совсем еще был опошлен придворной жизнью, хотя природный ум его ясно представлял ему общую картину положения дел. Василий прекрасно знал цену этим ухаживаниям, а потому и не особенно обращал на них внимание.

Но внимание Зои было ему дорого.

Эта матрона была очень близка ко двору. Марциан только что сказал, что она близка и к Ингерине. Если это так, то через нее Василий мог знать все о дорогой ему женщине, пожертвованной им ради удовлетворения своего честолюбия. Может быть, она даже поможет ему хоть изредка видеться с ней. Потом это устроится само собой, если только ему удастся создать себе прочное положение около порфирогенета, но пока не мешает запастись расположением этой Зои.

Кто была Зоя? Марциан сказал, что она была славянка. Да это было видно и при первом взгляде на нее. В Византии говорили, что она сперва была рабой и куплена уже умершим теперь патрицием Романом на рынке невольников. Роман был стар, развратен, пресыщен жизнью, но Зоя так повела себя с ним, что сумела окончательно овладеть стариком. Ради нее Роман позабыл все на свете. Он был увлечен молоденькой славянкой настолько, что не задумался даже жениться на ней и сделать ее, таким образом, полной госпожою в своем доме. Однако, он скоро умер, оставив Зою полной своей наследницей. Та недолго горевала по старику и вышла замуж за фаворита императрицы Феодоры, вдовы покойного Феофана и матери уже царствовавшего тогда малюткой Михаила–порфирогенета. Благодаря этому, она попала ко двору и держала себя так удачно, что когда возмужавший Михаил заключил в монастырь свою энергичную мать, она сумела остаться на высоте, а не пала вместе с Феодорой, как этого можно было ожидать. С тех пор она постоянно была при дворе, хотя и второй ее муж скоро умер. Злые языки Византии поговаривали, что всем своим положением она безусловно обязана была Вардасу, дяде Михаила–порфирогенета, ставшему еще при жизни второго мужа Зои ее неизменным покровителем. Теперь Вардас был болен. Зоя знала, что, если он умрет, разрушится и ее могущество. Она не показывала виду, но в душе сильно беспокоилась за свое будущее… Вот почему она обратила особенное внимание на македонянина, предчувствуя в нем так же, как и Марциан, новое яркое светило византийского двора.

— Я вижу, ты очень скромен, — заговорила она. — Неужели все мужи твоей родины похожи на тебя?

— Не знаю, что и сказать тебе, великолепная, — ответил, подходя, Василий. — Действительно, у нас в Македонии говорят, что скромность–лучшее украшение мужей.

Зоя улыбнулась.

— Что хорошо в Македонии, то никуда не годится в Константинополе, — сказала она. — Но вот что: хотя Марциан и сказал мне, что вы оба идете сообщить вашим друзьям радостную весть о начале ристалищ, я вижу — вы все–таки не особенно спешите. Если это так, пойдемте со мной, я отправляюсь к Склирене и тебе, Василий, советую заслужить ее расположение… Идем!

— К Венере подобной Склирене! — вскричал Марциан. — О, если бы там меня ждала сама смерть, я готов был бы и с нею встретиться в покоях Склирены.

— Прекрасно! Ты согласен. А ты, Василий?

— Я тоже готов последовать за тобой, несравненная…

— Тогда идем, Склирена заждалась меня…

— Она утешилась? — спросил Марциан. — Радостью или горем блещут ее чудные очи?

— Разве может утешиться женщина в положении Склирены? В этом вопросе я не узнаю тебя, Марциан!

— Прости, несравненная!… Но женское горе — что весенняя гроза. Прогремит гром, соберутся тучи, сверкнет молния, а затем снова все ясно и светло, снова светит радостное солнце… Но что там за шум?

Действительно, из одного из переулков доносились бряцание оружия, громкие голоса, хохот и отчаянные крики о помощи.

Крики эти были так громки, что Зоя испугалась.

Однако, опасности не было.

Из— за поворота дома показалась толпа вооруженных солдат. Среди них виден был связанный крепко–накрепко веревками какой–то человек, для которого императорские гвардейцы не жалели пинков и самых отборных ругательств.

Несколько в стороне от солдат, сбоку, шел человек в богатой одежде таких же цветов, какая была и на Марциане. Около него двое солдат скорее тащили, чем вели молоденькую девушку.

— Ого, — воскликнул Марциан, увидев эту группу, — мы принесем несравненной Склирене приятную весть! Ведь это — ее варяг! Молодец Никифор!

Действительно, императорские гвардейцы вели Изока. Девушка же была Ирина, внучка старого Луки.

18. МИМОЛЕТНОЕ СЧАСТЬЕ

Предчувствие недоброго недаром овладело старым Лукой, когда он, повинуясь желанию внучки, с одной стороны, а с другой — влечению своего сердца, решил оказать помощь несчастному беглецу.

Да и как он мог отказать в этом Изоку? Ведь он был ему родной по духу, по крови, по родине… Ведь он был славянин.

Стар был уже Лука, всякая надежда когда–нибудь увидеть родину давно уже покинула его. Он состарился здесь, переменил даже веру отцов, но ничего не могло заставить его забыть родной Днепр, с его беспредельными береговыми равнинами. Постоянно не выходил он из головы старика, который грезил, мечтал о нем… И вот, теперь перед ним явился сын родной ему страны и просит о помощи…

Лука не решился ответить отказом.

Он прекрасно понимал, что в случае, если погоня найдет здесь Изока, ему, жалкому рабу, придется плохо, но не за себя он боялся, а только за Ирину.

В жилах девушки текла чистая славянская кровь. Старик знал, что его внучка смела, отважна, сумеет постоять за себя, не дать себя в обиду, но он не рассчитал того, чему его, казалось бы, должен был научить опыт всей его жизни: Ирина была сильна и смела, но она была одна, а не одной же ей было бороться и одолеть целую Византию…

Раз решившись приютить и укрыть у себя Изока, Лука разом откинул все свои сомнения и думы. Его решение было твердо, и оставалось только привести его в исполнение, то есть, другими словами, во чтобы то ни стало укрыть беглеца.

Но, прежде чем сделать это, ему нужно было дать отдохнуть, подкрепить свои силы, а потом уже и спрятать его.

Скромный ужин, поданный Ириной, был моментально уничтожен голодным Изоком. Не осталось даже крошек, которыми внучка Луки кормила обыкновенно своих любимых птиц. Рыба была обглодана до костей. Первое чувство голода было утолено. Сытым себя Изок далеко еще не чувствовал, но силы все–таки были несколько подкреплены.

Теперь его стало клонить в сон, но он не хотел казаться невежей и не узнать, кто так радушно приютил его и разделил с ним более чем скромную трапезу.

— Скажи мне твое имя, старик? — заговорил Изок, стараясь преодолеть дремоту.

— Лука.

— Лука? Она сказала — ты с Днепра.

— Да!

— Но там нет таких имен!

— Ты прав… Это имя я получил уже здесь.

— А как звали тебя раньше, у нас на Днепре?

— Я готов тебе сказать это. Там, у себя на родине, я носил имя Улеба…

— Улеба, Улеба!… Знакомое имя! — проговорил задумчиво Изок. — У нас на Днепре до сих пор свято хранится память одного Улеба.

— Какого?

— Старейшины полянского… Он был взят в плен варягами, и с тех пор о нем ничего не слышно.

— Что же говорят об Улебе?

— Что это был один из лучших старейшин на Днепре, и боги покарали полян, отняв их у него… Но ты плачешь, старик, ты, может быть, знал Улеба…

— Знал… О, Боже! Благодарю Тебя!… Юноша! Ты после стольких лет горя, тоски, первый приносишь мне счастье! Ведь тот самый Улеб, о котором ты только что сказал, что его память не забыта на родном Днепре, этот Улеб — я!

— Ты!

— Да, мальчик… Ты первый узнаешь это…

Изок вскочил. Сон разом отошел от него. Глаза его загорелись радостным огнем.

— О, боги! Боги! Великий Перун! Ты дал мне встретиться с ним!… Ты, ты — Улеб?… Скажи мне это еще раз!

— Да, я… Но что с тобой, я не узнаю тебя, ты весь переменился…

Как будто весь горишь…

— Да, я горю…

Горю от счастья… Еще спрошу тебя. Эта девушка, которую ты зовешь своей внучкой, кто она?…

— Как кто?

— Имя ее отца… Ради богов, ради Перуна… Ведь ее отец — твой сын? Ирина, слушавшая весь этот разговор из угла хижины, теперь встала и подошла. Женским чутьем она поняла, что сейчас должно совершится что–то очень важное, что произведет окончательный переворот в ее жизни.

— Скажи ему, Лука, как звали моего отца, — произнесла она. — Ты только что называл мне его имя…

Старик, однако, молчал. Он не понимал этого странного восторга, охватившего юношу.

— Скажи, Улеб, как имя ее отца? — по–прежнему настойчиво говорил Изок. — Или ты забыл?

— Нет…

— Не Всеслав ли?

— Да, Всеслав! Но откуда ты можешь это знать?

— Откуда? О, боги! О, Перун! Да как же мне не знать имени моего родного отца?!

— Родного отца? Что я слышу! Отца? Всеслава?

— Да, да! Всеслава, сына Улеба, полянского старейшины, увезенного в плен варягами… Если это — это его дочь, — Изок указал на Ирину, — то она — моя сестра!

Вслед за этим признанием в хижине разом воцарилось мертвое молчание. Все трое стояли и молча, в каком то изумлении, смотрели друг на друга. Первым пришел в себя старик.

— Бог христиан и вы — боги моей родины, — полным восторга и слез голоса заговорил он, — за что посылаете вы мне такое неслыханное счастье? Или для того, чтобы скрасить скрывающееся за ним новое горе?… Изок — сын Всеслава, того Всеслава, которого я давно считал мертвым… Всеслав жив… О, Боже, Боже!… Ирина, что ты молчишь? Ведь, это — твой брат! И как же я сразу не узнал тебя… Ведь ты так похож на твоего отца… Приди же, обними меня!…

Старик переживал чуть ли не первые счастливые минуты с той поры, как потерял все самое дорогое для человека на свете: родину, свободу, жену, детей…

Радость его не знала пределов. Ирина и Изок тоже сияли восторгом. Спать уже никто не ложился, до сна ли было счастливцам в эту ночь?

Изок рассказал деду, что его сын, Всеслав, так полюбившийся варяжскому вождю, был взят этим последним к себе. Сперва он был у него рабом, но потом варяг увез его в свою родную страну, где он был освобожден и стал свободным воином. Вместе с норманнскими викингами бывал Всеслав в их походах, приобрел славу и честь и стал известен даже самому Рюрику, приемному сыну короля Белы. Вместе с ним он ходил войною на Ильмень, а затем, когда приильменцы призвали Рюрика княжить и владеть ими, он пошел в родную землю вместе с варяжскими дружинами. Потом, когда Аскольд и Дир ушли на Днепр, он ушел с ними и теперь живет на родной стороне и в большом почете у норманнских витязей. Еще до прихода на Ильмень, он женился на норманнке, и Изок родился там, в суровой Скандинавии. За отцом он пошел на его дальнюю сторону, полюбил приволье Днепра, но злая, как он думал, судьба привела его сюда, в Византию…

Юноша воодушевлялся, когда говорил о Днепре…

Видно было, что в его жилах текла славянская кровь. Норманн по матери, он все–таки был славянин по отцу. Славянское простодушие сливалось в нем с скандинавской суровостью.

Он был силен, храбр, любил отца, князей, свой Днепр, свою вторую родину, и вот теперь он, встретив этих людей, к которым его, очевидно, привела судьба, был просто сам не свой и не знал, что и подумать о таком странном стечении обстоятельств.

Он остановился на минуту.

— О, говори, говори! — восклицал старик. — Я так давно не слышал родного наречия, что твои слова мне кажутся музыкой.

И Изок снова говорил, не утомляясь и не уставая.

19. ГОРЕ

Поднявшееся снова на небо солнце застало всех троих бодрствующими.

Изок и Ирина говорили без умолку, их дед молчал, и только радостная улыбка свидетельствовала о том великом счастье, которое он переживал в эти мгновения.

— Мы должны бежать все трое на родимый наш Днепр, — говорил восторженно Изок.

— Да, да! Мы бежим отсюда, — вторила Ирина, — там ждет нас отец… Но как это сделать?

— Найдем возможность… Улеб, отчего ты не вернулся на родину? Ведь, ты пользуешься свободой…

— Ты спрашиваешь меня об этом, дитя? Я готов тебе сказать это. Когда я жил здесь первое время, я был рабом. Цепи тяготили мое тело, а потом, когда меня освободили от них, я уже чувствовал себя настолько дряхлым и слабым, что побег мне и одному был не по силам…

— Ты был не один?

— Здесь умерла мать твоего отца… Кроме же нее, у меня была на руках, вот она, Ирина. Не мог же я бросить их и бежать один!… Да и как бежать, с кем? Варяги же, какие бывают здесь, меня не взяли, а пробраться одному — разве это было мыслимо?…

— И ты остался?…

— Да, ради жены и внучки.

— И изменил своим богам?…

— Не я им изменил, а они мне изменили. Бог же христиан помогал мне во многом. Я бывал в его храмах, и мое сердце было им тронуто. Я решил жить и умереть здесь, а потому и крестился. Она — тоже христианка.

— Но теперь, когда мы вернемся на родину, на наш Днепр, ты оставишь Бога христиан?

Старик печально, в знак отрицания, покачал своей седой головой.

— Нет! — произнес он.

— Но ты должен!

— Пусть! Но что мы будем говорить об этом!…

— Это правда! Скажи мне лучше, как вам жилось здесь?

— Не скажу, что плохо… Я даже думаю, что там во дворце мне кто–то покровительствует… Куропалат всегда добр ко мне, отдает мне почти все остатки с кухни императора, дарит мне одежду, потом живем мы здесь — нас никто не трогает. Мало этого, никто даже не заходит сюда. Мне покойно, и в этой тишине я даже не боюсь за мою Ирину.

— Но кто этот покровитель?

— Не знаю!…

День уже совсем начался, когда счастливцы почувствовали усталость и новый призыв ко сну. Разговоры прекратились.

Старый славянин заметил это.

— Усни, Изок, и ты Ирина! — сказал он.

— А ты?

— Я не могу…

— Тогда и мы не будем спать.

— Нет, нет!… Вам, особенно тебе, Изок, необходим отдых. Ирина, ты останешься здесь, а я укажу ему место, где он будет в полной безопасности. Сказав так, Лука увел юношу.

— Его никто не найдет, если даже придут сюда, — сказал он Ирине, возвратившись в хижину.

— О, Лука, скажи мне, мы уйдем отсюда? — спрашивала девушка.

— Что и сказать тебе — не знаю… Кто знает волю судьбы?

— Но мы должны уйти!

— Пусть вернется на Днепр Изок, он там найдет способ выручить нас, особенно если этого захочет Всеслав.

— Мой отец! Как сладко мне это слово!…

Лепеча так, Ирина заснула. Она не помнила, долго ли ей пришлось спать, только громкий шум, крик, бряцанье железа о железо разбудили ее. «Что там такое? Верно, пришли за Изоком», — подумала Ирина и выбежала из хижины.

Она не ошиблась. На поляне, перед хижиной, она увидала надменного вида патриция, громко спорившего с ее дедом. Около патриция стояло двое вооруженных воинов, ожидавших приказаний своего начальника.

— Ты должен был видеть его, — кричал патриций.

— Нет, благородный господин, здесь никого не было! — смиренно отвечал Лука.

— Лжешь!

— Я никого не видал…

— Следы показывают, что варвар скрылся здесь…

— Пусть благородный господин прикажет осмотреть все кругом, и, если он кого–нибудь найдет, я готов ответить жизнью!…

— Твоей жизнью! Кому она нужна, собака? Ну, смотри, я ухожу, мы уже все обшарили кругом, и, если ты только осмелился солгать, то берегись, горе тебе!

Говоривший обвел глазами вокруг, и взгляд его остановился на вышедшей из хижины Ирине.

— Это кто? — отрывисто спросил он.

— Моя внучка, благородный господин!

Патриций так и впился глазами в девушку.

Ирина смутилась под этим совершенно новым для нее взглядом, в котором так и отражалась — она инстинктом чистой неиспорченной души чувствовала это — какое–то неведомое для нее скверное чувство.

— Внучка, ты говоришь? Подойди сюда, красавица!… Вот цветок, который так пышно расцвел в нашем парке, и я не знал об этом. Как твое имя?

— Ирина!

— Чудное имя! Вот что, старик: я уже сказал, что я тебе не верю, но что же делать! Если ты и скрыл варвара где–нибудь, то, признаю это, скрыл ты его очень ловко… Ты упорствуешь и не хочешь мне выдать его, так вот что: я, чтобы сломить твое упорство и заставить тебя быть искренним, беру эту девушку заложницей!

— Нет, нет, — закричал Лука, — ты не посмеешь этого!…

— Отчего?

— Она — моя внучка!

— Ну, так что же?

— Я не отдам тебе ее…

— Посмотрим, как ты это сделаешь… Эй, вы!… Взять ее!…

— А старика? — спросил один из солдат.

— Оставьте эту падаль!

Ирина отчаянно отбивалась от солдат. Лука кинулся к ней на помощь. Он с ожесточением вцепился в одного из воинов, но тот, чтобы избавиться от него, ударил его мечом…

Лука покатился с рассеченной надвое головой…

Дикий крик Ирины, видевшей это злодеяние, огласил парк. Ей в ответ раздался другой крик.

Это Изок, вырвав с корнем молодое деревцо, кинулся на помощь сестре. — Вот он, вот, держите! — закричал патриций, кидаясь сам в сторону и укрываясь за ближайшим деревом.

Изок бешеным ударом свалил с ног солдата, державшего Ирину, другой отскочил сам, но в это мгновенье привлеченные криками другие воины из отряда появились на поляне.

После недолгой борьбы Изок был схвачен и крепко опутан веревками.

Ирину пришлось тоже связать…

Поляна скоро опустела…

Лука, уже мертвый и похолодевший, остался на том месте, где упал.

20. НАЧАЛО БОРЬБЫ

Ирина эту ужасную сцену, так неожиданно разыгравшуюся перед ее глазами и участницей которой стала она сама, сперва не приняла за действительность. Ей казалось, что она видит какой то ужасный сон, и стоит ей только сделать усилие проснуться — все это мигом развеется, как дым от дуновения ветра, — и снова, но уже наяву, возвратятся сладкие мечты и грезы.

Но, увы, страшная действительность скоро дала себя почувствовать. Веревки резали ее тело, грубые толчки императорских гвардейцев помимо ее собственной воли заставляли ее передвигать ноги и идти вперед, а этот противный начальник солдат, лишивших ее самого дорогого на свете существа, шел рядом и шептал ей на ухо слова, смысл которых заставлял ее краснеть даже в такую минуту.

Впрочем, она плохо понимала, что говорит ей этот человек. Отдельные фразы, достигавшие ее слуха, поражали ее, заставляли невольно краснеть, но общий смысл все–таки ускользал. Пониманию этого ребенка–полудикаря мало была доступна витиеватая, полная фигурных оборотов, речь византийца.

Она так была поражена постигшим ее несчастьем, что все еще жила душой в страшной сцене, разыгравшейся на берегу Босфора в том мирном уголке, где она провела всю свою жизнь.

«Как прав был Лука! — говорила сама себе Ирина. — Еще вчера он говорил мне, что в счастье скрыто горе… Явилось счастье и тотчас же оно затмилось горем!… Неужели все так бывает на свете?…»

Машинально она стала прислушиваться к тому, что говорил шедший рядом с ней византиец.

— Ты была, — шептал он ей, — среди всех цветов парка нашего императора самым роскошнейшим, самым пышным, но это было в лесной глуши, вдали от всего живого… Только птицы да солнце любовались твоей красотой, но теперь, о, радуйся же, радуйся, теперь все изменится, все пойдет по–другому! Мой дом полон золота, серебра и багряниц. Сотни рабов будут стремиться выполнить каждое твое желание, каждую твою прихоть; все, что на земле есть великолепного, роскошного, все будет готово к твоим услугам, и в моем доме ты, скромный цветочек, распустишься еще пышней, станешь еще прекраснее… И все это будет тебе за один только твой ласковый взгляд, за твою улыбку, за ласковое слово…

— Что тебе нужно от меня? — невольно вырвалось у расслышавшей эти слова Ирины.

Она вся дрожала.

— Любви, твоей любви… — услышала она.

— К тебе? К убийце?

— Какой же я убийца? Что ты!

— А Лука…

— Так это вовсе не я… Виноват вон тот гвардеец, а я тут ни причем… Да что тебе в этом старике? Он достаточно пожил, на что ему была жизнь? Пожил на свете и умер — таков уж вечный закон природы, а как умереть — от болезни ли, от меча ли — не все ли равно…

— Отпусти меня!

— Конечно! Разве ты могла в этом сомневаться?… Ты будешь свободна! В этом мое слово…

— Когда?

— А вот, когда ты навестишь мой дом… Ты побудешь у меня немного. Поглядишь, как живут у нас в Византии, а потом, если тебе будет угодно, если тебе у меня не понравится, иди… Я не осмелюсь задерживать тебя…

— Тогда прикажи развязать веревки.

— Нет, прости… Когда птица попадает в клетку, дверцы всегда остаются закрытыми…

— Презренный! Теперь я вижу, что ты все лжешь.

Византиец расхохотался.

— Как ты прекрасна в своем гневе! — воскликнул он. — Я поспешил бы отдать дань твоей красоте и расцеловать тебя, если бы не эти приближающиеся сюда люди, среди которых я вижу великолепную матрону Зою, моего милого Марциана и еще кого–то… Увы, эта встреча несколько мешает моим намерениям, но верь мне, что мой поцелуй останется за мной и не пропадет… Я немедленно, как только мы будем дома, с излишком наверстаю все, теперь мною потерянное… Мы будем счастливы, мой цветочек! Но что это значит?… Великолепная Зоя направляется в нашу сторону. О, я предчувствую, что она перехватит у меня радостную весть о поимке варвара и прежде меня принесет ее первою к очаровательной Склирене!…

Носилки Зои действительно остановились по ее знаку. Матрона с любопытством и изумлением глядела на связанных юношу и девушку.

— Привет тебе, несравненная Зоя! — подошел к ней начальствовавший над гвардейцами патриций. — Привет тебе, Марциан, и тебе…

Он низко поклонился, придав своему лицу возможно более подобострастное выражение.

Зоя внимательно посмотрела на него.

— И тебе мой привет, благородный Никифор, — ответила она. — Вижу, что сегодняшний день был для тебя удачным… Где нашел ты такую прекрасную добычу?

— Ты говоришь про девушку или про этого варвара?

— Про обоих…

— Я могу сказать тебе только про варвара… Ты видишь, он смотрит как будто во все глаза, между тем он слеп, как, впрочем, слепы все они…

— Перестань говорить загадками, я плохо понимаю тебя! Что ты хочешь сказать этими словами?

— Никифор намекает, — вмешался Марциан, — что этот варвар слеп потому, что его глаза не оценили всех прелестей венероподобной Склирены… — Вот как! А эта девушка?… Что она могла сделать? Или она осмелилась вступить в соперничество с моей несравненной Склиреной?

— О, нет! Эта дикарка вместе с каким–то стариком укрыли у себя моего дикого зверя, но, благодаря мне, он был все–таки найден. Старик зачем–то нашел нужным умереть…

— Какой старик, о ком ты говоришь, Никифор? — с заметным волнением и тревогой в голосе воскликнула Зоя, приподымаясь даже на носилках.

Василий внимательно посмотрел на матрону и сразу заметил ее волнение. «Что это может значить? — подумал он. — Зоя интересуется каким–то варваром! Не понимаю!»

— О каком старике говоришь ты? — повторила снова свой прежний вопрос Зоя.

— Ах, почем я знаю! Какой–то варвар, живший в чаще парка, у самой воды… Его, кажется, я видел во дворце… Его называли там Лукой…

— Он умер, ты говоришь?

— Я в этом уверен, и рассуди сама, несравненная Зоя, мог ли я оставить этот цветок, — он указал на Ирину, — одиноким! Нет, тогда я считал бы себя в этом случае самым грубым из варваров.

Он хотел еще что–то прибавить, но громкий крик перебил его.

Это Изок, долго всматривавшийся в Зою, вмешался и начал кричать, привлекая к себе общее внимание.

— Слушай ты, женщина! — гремел он. — Я знаю, я видел тебя и слышал, что в твоих жилах течет славянская кровь… Ведь ты сама с Днепра, это говорили мне верные люди, ты должна знать полянского старейшину Улеба.

— Улеба! — воскликнула Зоя, и смертельная бледность выступила даже сквозь покрывавшие ее щеки румяна. — Что с ним?

— Он убит…

Убит по приказанию вот этого человека, который говорит с тобой, как друг…

А его внуков, детей его сына Всеслава, — они перед тобой — ведут на смерть, на муки, на позор… Радуйся, отступница, и да поразит тебя великий Перун своим громом!

Зоя совсем встала на носилках. Она с широко раскрытыми глазами слушала Изока. Теперь она вся бледная, с высоко вздымающейся грудью, соскочила с носилок и кинулась к юноше.

— Улеба! Ты сказал: Улеба, Всеслава? — повторяла она.

— Да…

Да… Я — Изок, а это — сестра моя, Ирина, мы — дети Всеслава.

— О, боги! Что же это… Никифор! Благородный Никифор!…

— Что прикажешь, несравненная!

— Умоляю тебя, отдай мне твоих пленников!

— Ты просишь меня об этом? Но нет, я не могу исполнить такого желания!

— Отчего?

— Этот варвар — преступник, он должен быть возвращен в темницу Демонодоры, а эта девушка… Ну, ты, конечно, поймешь меня, если я скажу, что отпустить ее мне мешает мое сердце.

— Ты их отдашь мне! Я этого требую!…

— Нет! Но прости, мне уже пора! Вперед!

По приказанию Никифора гвардейцы со своими пленниками тронулись вперед.

— Но что же мне делать? — прошептала Зоя. — Ведь я так или иначе должна спасти их…

Марциан в ответ только пожал плечами, как бы желая дать понять, что в этом случае на его помощь нечего рассчитывать.

— Прости и прощай, несравненная Зоя, — произнес Никифор, — не гневайся на меня, что я не могу исполнить твоей просьбы.

После иронически–вежливого поклона он хотел идти вперед за солдатами, но выступивший вперед македонянин величавым жестом руки остановил его.

21. ПЕРСТЕНЬ ИМПЕРАТОРА

— Постой, благородный Никифор, — заговорил он покойным, но вместе с тем и вежливым голосом, — остановись сам и прикажи остановиться твоим гвардейцам!

Никифор был изумлен этим дерзким, как ему казалось, обращением совершенно незнакомого ему человека.

— Кто ты, незнакомец? — воскликнул он. — Скажи мне сперва свое имя, чтобы я мог знать, с кем я имею дело!

— Сейчас ты это узнаешь: меня зовут Василий, а родина моя–Македония…

— А моя — Константинополь… Но довольно, дай мне дорогу, я должен спешить.

— Успеешь…

Тон голоса македонянина был очень самоуверен. Когда он услыхал спор Зои с Никифором и приметил волнение первой, он сразу же понял, что перед его глазами происходит что–то не совсем обыкновенное. Ему очень не понравился высокомерно вызывающий тон Никифора, о котором он и раньше слыхал много дурного. Он тотчас же принял сторону Зои и решил встать на ее защиту против этого видного, как он знал, вождя дворцовой партии зеленых. При этом ему захотелось испытать, так ли он могущественен, как видно было по обращению с ним придворных, Марциана и даже самой Зои. Сверх всего этого, ему очень хотелось сделать угодное этой важной матроне, ставшей подругой дорогой ему Ингерины. Она могла ему оказать много услуг, хотя бы одной передачей вестей от Ингерины к нему и обратно.

Он решил действовать и смело преградил дорогу Никифору.

— Успеешь, — повторил он, спокойно глядя на него, — теперь я тебя прошу: исполни желание Зои!

Никифор даже покраснел от гнева. Он так и впился глазами в своего соперника и даже не видал тех знаков, которые ему делал Марциан.

Зоя тоже с удивлением смотрела на своего неожиданного защитника. Гвардейцы, заинтересовавшиеся этой сценой, остановились и также с удивлением ждали, чем все это кончится.

— Меня удивляет твоя настойчивость, — заговорил Никифор. — Явился из какой–то Македонии, никому не известен, а смеет вступать в разговоры с гражданами великой Византии!… Это — дерзость, которая заслуживает того, чтобы за нее поучили!… Эй, ко мне!…

— Постой! — снова остановил его македонянин. — Я вижу, ты очень горяч, но это я приписываю твоей молодости и ничему другому… Добро на тебя не действует, и я буду разговаривать с тобой теперь иначе…

— Благородный Василий, молю тебя, — возразила Зоя, почувствовавшая, что Василий иметь полные основания говорить так с одним из предводителей императорских телохранителей. — Умоляю тебя, прикажи ему отдать мне этих людей.

— Не беспокойся, прекрасная Зоя, — отвечал Василий. — Все будет так, как ты желаешь.

— Никогда! — неистово закричал Никифор.

— Ты не отпустишь этих людей?

— Нет!

— Если даже я приказываю тебе именем императора–порфирогенета?

Никифор на миг смутился.

— Чем ты можешь доказать это? — растерянно произнес он.

— Гляди!

Василий поднял в уровень с его глазами левую руку, на указательном пальце которой сверкал данный ему Михаилом именной перстень.

— Преклоняюсь пред волей несравненного и великолепного повелителя Византии, — весь как–то съежившись, проговорил Никифор. — Эй, отпустите их!…

Это приказание было исполнено моментально.

— Ты довольна, прекрасная Зоя! — обратился к матроне, едва пришедшей в себя от изумления, Василий.

— Я не знаю, как и благодарить тебя, благородный македонянин!

— Не надо благодарностей… Но услуга за услугу. Когда останешься с глазу на глаз с великолепной Ингериной, передай ей…

— Понимаю… Что Василий по прежнему люб…

— Тсс!… Но кто отведет к тебе этих людей?

— Они пойдут домой сами… Дети Всеслава и внуки Улеба, обещаете ли вы без всякого сопротивления, не делая никаких попыток к бегству, последовать за мной в мой дом, где вы найдете прием, достойный вас?

— Обещаем! — в один голос отвечали Изок и Ирина.

— Тогда пойдемте!… Следуйте за моими носилками… Василий, прошу тебя, проводи нас немного.

— Ты мне доставляешь одно только удовольствие этим твоим приказанием, Зоя, — поклонился Василий. — До свидания, Марциан… Наши пути расходятся отсюда в разные стороны.

По знаку Зои, носильщики подняли ее и тронулись вперед. Изок и Ирина покорно последовали за матроной. Рядом с носилками пошел Василий.

Никифор проводил их злобным взглядом, Марциан же, как только носилки отошли подальше, разразился взрывом веселого смеха.

— Кто это? — скрежеща зубами, спросил у него Никифор.

— Я сам немногое знаю… Известно только, что несравненная Ингерина раньше принадлежала ему, а потом он уступил ее нашему порфирогенету…

— Долой этого пьяницу! Я подниму на него всю гвардию… Но откуда у этого выскочки перстень императора?

— Он беседовал с ним с глазу на глаз…

— Вот как!… Но, чтобы то ни было, я должен ему отомстить!

— Будь осторожен!

— Все равно…

— Тогда, если ты только решился, у тебя есть очень верное средство для мести…

— Какое?

— Ты не догадываешься! А Склирена? Ведь эта Зоя увела Изока, и, если суметь направить в нужную сторону ревнивое чувство женщины, можно горами ворочать.

— Ты прав! Склирена сломит и Зою…

— Это было бы хорошо. Не следует забывать, что Зоя принадлежит к «голубым»…

— Да, да! Пойдем же к Склирене…

— Нет, ты иди уже один… Я в этом деле нисколько не заинтересован, да притом мне нужно зайти на ипподром…

Приятели расстались.

Почти в то же время и Василий расстался с Зоей.

— Еще раз благодарю тебя за услугу. Но, вот, еще просьба… Ты знаешь Анастаса, эпарха, он главный начальник голубых, к которым принадлежу и я? — заговорила Зоя.

— Мне приходилось слышать о нем. Что же я должен сделать?

— Пойди к нему и расскажи о том, что я сделала… Никифор не простит мне, и я должна ждать неприятностей… Вардас болен; если бы он был здоров, я ничего не боялась бы… Исполнишь ты это?

— Я все сделаю для тебя, прекрасная Зоя, но теперь позволь мне тебя оставить… Ведь этот Никифор не простит и мне, и я должен предупредить его…

— Иди, иди! И да благословит тебя Бог!

Василий в самом деле поспешил во дворец. Слова Зои о том, что Никифор не простит обиды, явились для него предостережением. Он понял, что в лице этого патриция он нажил себе смертельного врага, но эта предстоящая борьба нисколько не пугала македонянина: в ней он решил испытать свои силы… В случае победы он мог быть уверенным, что счастье обернулось к нему лицом. В покои Михаила он был допущен немедленно.

Император был в состоянии полудремоты, когда к нему вошел македонянин. Порфирогенет сейчас же узнал его и даже обрадовался его появлению.

— А, это ты! — закричал он. — С какими вестями?

Василий начал было обычное приветствие.

— Не надо… Скорее!… Что говорят?

— Весь народ восхваляет тебя и твою мудрость, несравненный!

— Знаю, все знаю — ты говоришь правду… А что о предстоящих ристалищах?…

— В Константинополе очень много мореходов, как я это теперь узнал, и народ на стороне голубых… Раздражать его опасно!

— Знаю… Пусть зеленые держатся как можно скромнее!… Но мною все довольны?

— Скучаю по тебе, великолепный, и все с восторгом встретят твое появление на ипподроме… Но я прошу у тебя одной милости…

— Уже? Как это скучно…

— Я прошу милости выслушать меня…

— А, говори!…

Василий поспешил рассказать, что произошло между Зоей и Никифором.

— Чтобы не раздражать голубых, я счел нужным для виду принять сторону Зои и приказал Никифору отдать ей этих пленных. Потом их можно будет снова взять, но, пока не кончились ристалища, голубые не должны иметь повода к возмущению народа.

— Так, так, ты поступил хорошо… Я хвалю тебя, — милостиво сказал Михаил. — Можешь оставить у себя мой перстень! Я вижу — он в хороших руках.

Сердце македонянина радостно забилось: счастье было в его руках!

22. ЗА МИГ ОТ ПРИЗНАНИЯ

Зоя, Изок и Ирина всю дорогу не вымолвили ни одного слова. Только вступая уже под портик своих палат, матрона, обращаясь к юноше и девушке, произнесла:

— Добро пожаловать! Вы оба входите сюда не как рабы, а как мои дорогие гости… Здесь, под этим кровом, вы находитесь пока в полной безопасности, а что будет потом, это мы увидим…

Эти слова удивили Изока и Ирину как нельзя более. Что могло это значить? Ведь еще так недавно они были жалкими рабами в руках грубых солдат, а теперь эта роскошно одетая, богатая, знатная матрона вдруг и в самом деле обращается с ними, как с дорогими гостями, не обращая даже внимания на то, что они были презираемыми в Византии варварами.

К их услугам явились рабы; как Ирине, так и Изоку было отведено по особому покою, им поданы были лучшие яства и пития…

Только сама хозяйка не выходила к ним.

Утолив первый голод, Изок снова почувствовал, что усталость последних дней берет свое. Оставшись один, он не мог преодолеть дремоты и быстро заснул крепким молодым сном, заставляющим забывать все на свете.

Ирина напротив, несмотря на все перенесенные волнения и усталость, и не думала спать. Теперь, очутившись одна сама с собой, она снова пережила все случившееся, и, чем больше она думала над событиями этого дня, тем все более и более разгоралась в ней ненависть ко всей Византии и, вместе с тем, зарождалось желание отмщения тому грубому патрицию, которого она считала главной причиной своего плена и смерти старого деда.

Ни вмешательству знатной матроны, ни ее обращению с ними она не удивлялась. По своей наивной простоте она принимала все это как должное. Она считала себя во всем безусловно правой и думала, что вместе с нею в ее правоте должен быть уверен весь мир, и всякий должен ей помочь, раз с ней случилась какая–нибудь беда.

Так прошел весь этот день, наступил другой, за ним третий, а Зоя все еще не показывалась своим гостям. Изок и Ирина начинали скучать.

Зоя же с умыслом не выходила к молодым славянам. Она желала дать им время оглядеться, освоиться с своим положением и, вместе с тем, подыскивала способы не только к их освобождению, но и к тому, чтобы дать им обоим возможность вернуться в родную страну на Днепре.

За это время ее несколько раз навестил вождь «голубых» эпарх Анастас, пользовавшейся из–за болезни Вардаса расположением матроны. Он сообщил ей, что македонянин Василий быстро возвышается, что его положение фаворита императора становится все прочнее и прочнее уже по одному тому, что Михаил почти что не может обходиться без его совета.

О Никифоре ничего не было слышно. Зоя мало–помалу начинала успокаиваться.

Более покойная, она могла теперь явиться с сиротам, которым она дала приют в своем роскошном доме.

Изок и Ирина встретили ее появление громким криком радости.

Наконец–то они увидели ту, которая была так добра к ним в это время. Ирина с восторгом протянула к ней руки, Изок благодарным взглядом смотрел на нее.

Зоя была растрогана этой встречею.

— Дети, вижу я, что вы благодарны мне, — говорила она с ними, прижимая к своему сердцу Ирину и протягивая руку Изоку. — Вижу это и чувствую себя счастливой… Видно, не совсем я покинута судьбой, пославшей мне вас… Счастливы ли вы?

— Благородная госпожа, — ответил за себя и за сестру Изок, — мы всем довольны здесь, в твоем доме, и, родись мы в Византии, счастливее нас не было бы в целом мире! Но подумай сама, можно ли быть счастливым вдали от родины, в позорном плену?…

— Ты прав, Изок, я понимаю тебя… Но что ты скажешь, если я нашла средства доставить вам и это счастье?…

— Неужели? О, благородная госпожа! Перун вознаградит тебя за эту доброту!… А мы?… Чем мы, бедные сироты, можем отплатить тебе за это?

— Вы вспомните обо мне, когда будете у себя… Поклонитесь величавому Днепру и передайте его приволью вздох моей груди… Знаете, на этих днях в Константинополе на ипподроме должно будет происходить ристалище. Когда весь народ и приближенные императора будут на ипподроме, мои рабы выведут вас отсюда и проводят на трирему «морское судно», которая и отвезет вас на родину.

— А сама ты?

— Я! Что вам до меня?…

— Но ты — такая же славянка, как и мы…

— Для меня все кончено… Я должна кончить мою жизнь здесь… Так, верно, суждено мне при рождении!… Но не будем говорить об этом… Итак, вы видите, что все благоприятствует тому, чтобы вы, дети, вернулись на родину.

— Не знаем, как и благодарить тебя, добрая госпожа!

— Расскажите мне о своей жизни…

О Днепре…

О вашем отце…

Завязалась мирная беседа. Изок повел речь обо всем, что делалось на родине. С нескрываемым восторгом рассказал он, как явились на Днепр норманнские витязи Аскольд и Дир, как они помогли полянам освободиться от хазар и, наконец, стали сама править полянами, защищая их от набегов буйных соседей за очень умеренную дань. Большое место в этом рассказе Изока заняли и похождения его отца, Всеслава, ставшего одним из приближенных к Аскольду витязей.

— А о сестре своей не вспоминает ваш отец? — тихо спросила Зоя, перебивая рассказчика.

— Он часто говорил мне о ней…

Изок хотел еще что–то прибавить, но заменявший дверь занавес в это время с шумом распахнулся. Зоя даже вскрикнула от неожиданности, но тотчас же успокоилась: в стремительно вошедшем мужчине она узнала эпарха Анастаса.

Он был бледен, тяжело дышал и, едва войдя в покой, тотчас же упал на сиденье.

— Зоя, Зоя! — прошептал он. — Грозит беда!

— Что с тобой, Анастас? Какая беда? Кому?

— Прежде всего им, — указал он на Изока и Ирину, — а потом, может быть, и тебе…

— Что же случилось?

— Михаил отдал приказ схватить их…

— Не может быть!

— Я знаю это из дворца… Пусть они бегут… Но поздно!… Слышишь?… У входа раздавался топот многих ног, бряцанье оружия.

— Именем императора! — послышался хорошо знакомый Зое насмешливый голос Никифора.

23. КОВАРСТВО

Напрасно Зоя была так спокойна относительно Склирены. Ближе, чем кому–либо другому, ей должен был быть известен мстительный характер подруги…

Склирена занимала в Константинополе такое же положение, как и Зоя. Она была вдова сенатора, но предпочитала свободу брачным узам, хотя в Византии того времени они были вовсе не тяжелы.

К Изоку она питала чисто животную страсть, а так как ее чувства были не разделены, и страсть осталась не удовлетворенною, то она разгорелась еще более и охватила все существо Склирены.

Когда Никифор рассказал ей о том, что Зоя отняла у него Изока (об Ирине он нашел нужным умолчать), Склирена сразу почувствовала, как в ее сердце вспыхнула ненависть к подруге. Марциан был прав, когда сказал Никифору, что ревность женщины можно всегда направить по какой угодно дороге. Так и случилось со Склиреной. Она не желала знать, какие побуждения заставили Зою поступить так, и была уверена, что подруга завладела для самой себя предметом ее страсти.

Злоба ее прежде всего выразилась тем, что она изорвала в клочья драгоценную шаль, привезенную из далекой Индии, но это нисколько не облегчило ее.

— Что же делать! — воскликнула она. — Я пойду и вырву ей глаза.

— И ничем не поможешь своему горю…

— Тогда как же поступить?

— Дай ей день или два успокоиться, а потом выпроси у порфирогенета приказ задержать и твою коварную подругу, и так интересующего тебя варвара…

— Никогда мне Михаил не даст указа о задержании Зои! Ведь за нее эта проклятая Ингерина…

— Так ты и не говори императору о Зое…

— О ком же тогда?

— Пусть он прикажет схватить тех, кто будет найден в ее доме… Исполнение приказа я приму на себя, и ты понимаешь, что уж я сумею и твою вероломную подругу познакомить с тюрьмою Демонодоры…

План этот понравился Склирене. Они тотчас же начали вести интригу, но ей все не удавалось увидеться с Михаилом. Мешал этому Василий, действительно занявший в течение этого недолгого времени место наперсника императора. Никифор указал Склирене на македонянина, как на врага, но влияние Склирены было слишком незначительно, чтобы повредить новому фавориту, успевшему в глазах Михаила затмить собою всех остальных приближенных.

Но женщина всегда добивается того, что ставит своей целью. Так было и в этом случае. Склирене удалось, в конце концов, добиться свидания с порфирогенетом и как раз в один из наиболее удобных для того моментов. Нерон Нового Рима находился в том состоянии, которое теперь называется похмельем. Он мог слышать слова, но смысл их не давался ему ясно. Это было самым удобным временем, чтобы выманить от него какое угодно повеление… Склирена, войдя в императорский покой, прежде всего пала на колени пред императором и с мольбою протянула к нему руки. Тот сперва испугался, но разглядев пред собою женщину и притом умоляющую его, сейчас же принял напыщенный, важный вид.

— Ты — Склирена? Видишь, я знаю даже, как тебя зовут, я все знаю, — громко сказал он. — Что хочешь ты от меня?…

— Справедливости, великолепный, и кары для твоих врагов.

— Что, разве опять заговор? — не на шутку перепугался Михаил. — Кто и где?

— Твои враги везде и всюду… Я не могу назвать тебе их имен, но могу указать место, где они собираются…

— Где же?

— Я не знаю, как зовут владельца дома, где собираются твои враги, но, если ты пошлешь со мной твоих телохранителей, я просто проведу их, и пусть они задержат тех, кого найдут в доме…

Михаил задумался…

— Мне кажется, что ты говоришь неправду, Склирена.

— Моя жизнь тебе порукой в том, что я говорю не ложь! Но, великолепный, если бы и задержали невиновных, то ты ведь сумеешь прочесть всю правду в их сердцах и отпустишь их, щедро одарив, а меня тогда прикажешь казнить… Что в том, если и невиновные, ради блага Византии, проведут несколько часов среди твоих телохранителей, а если же это–виновные, то через это будет спасено государство.

— Ты права, Склирена. Я так и поступлю. Эй, позвать ко мне сюда Никифора!

Начальник телохранителей не замедлил явиться на зов.

— Вот, мы получили известие о новом заговоре, — сказал ему Михаил. — Ты сейчас же отправишься со Склиреной в тот дом, который она укажет, и схватишь…

Михаил остановился в затруднении, не зная, кого назвать.

— Кто там будет, — подсказала ему Склирена.

— Кто там будет, — как эхо, повторил порфирогенет.

Он хотел прибавить еще что–то, но Никифор, быстро выкликнув прощальное приветствие, скрылся за дверьми.

Вслед за ним из покоев Михаила скрылась и Склирена.

Оба они были очень довольны. Замысел их удался как нельзя лучше.

Едва они ушли, Михаил окончательно забыл об отданном им приказании. Склирена, Никифор и отряд телохранителей поспешили к палатам Зои.

Никифор видел, что какая–то мужская фигура вошла в дом. Сердце его радостно забилось. Ему почему–то показалось, что вошедший был македонянин Василий.

Но он ошибся. Это был эпарх Анастас.

Склирена не вошла в дом. Спрятавшись за одним из его выступов, она с замиранием сердца ждала, чем кончится ее интрига.

Между тем Никифор и телохранители распоряжались в доме Зои.

— Прости, несравненная, — говорил Никифор, обращаясь к матроне, — я прихожу сюда не по своей воле…

— Что тебе надобно?

— Прежде всего, вот этого варвара и эту девушку… Возьмите их!

— Прости, Никифор… — попробовал остановить его Анастас.

— Я исполняю волю императора, — пожал плечами тот, — и ты на моем месте поступил бы так же… Правда?

— Воля императора священна! — смущенно пробормотал Анастас.

— Очень рад, если ты соглашаешься с этим! Крепко ли вы их связали? А! Хорошо… Ну, теперь возьмите вот и эту пару!

И Никифор с злобным смехом указал на Зою и Анастаса.

— Как! Ты ошибаешься! — воскликнули те, отступая назад в удивлении. — Нас не может касаться этот приказ.

— Не знаю… Я исполняю, что мне приказано! Что же вы стали? — крикнул он солдатам. — Берите же их!…

Анастас схватился за меч; Никифор заметил это движение.

— Напрасно, — покачал он головой, — будь благоразумен, Анастас! Ведь ты сам же сказал, что воля императора всегда священна.

— Но какая же наша вина?

— Не знаю…

— Не может быть, чтобы ты этого не знал…

— Вероятно, вам это скажут потом… Теперь же следуйте лучше за мной по доброй воле, иначе я и вас прикажу связать…

Тон, которым были сказаны эти слова, не допускал возражений. Зоя и Анастас поняли, что о сопротивлении не может быть и речи…

Дело было сделано быстро. Не прошло и часу, как Зоя, Анастас, Ирина и Изок — все вместе были заключены в мрачном подземелье…

Михаил же, увлекшись в этот вечер обычной оргией, так и не вспомнил о своем приказе.

Не в интересах Никифора или Склирены было напоминать ему об этом.

24. НА ФОРУМЕ

Наступил день, в который должны были происходить ристалища на ипподроме.

С первыми лучами солнца весь Константинополь, как один человек, поднялся на ноги. Из всех четырнадцати его округов народ спешил на форум, куда выходило самое большое число ворот для входа зрителей в ипподром. Вся жизнь столицы теперь сосредотачивалась здесь. В других местах город казался вымершим. Лавки были закрыты, рынки пусты. Во всем Константинополе, кроме форума, царила мертвая тишина.

Зато здесь был настоящий хаос звуков. Все кричали, пели, свистели, и все это смешивалось в оглушительный гул, похожий на рев какого–то тысячеголового чудовища. Везде шел отчаянный спор о том, кто должен был победить в этот день.

Толпу не волновали больше никакие вопросы.

— Зеленые, зеленые, зеленые! — кричали во всю мочь сотни человек в разных концах форума.

— Голубые! — отвечали им тысячи.

— Мы за солнце, оно нас греет и взращивает жатву, без которой ни голубым, ни зеленым делать нечего…

— Долой красных! Что солнце, когда есть зимний снег, да здравствуют белые!…

— Да здравствует весна, да здравствует первая зелень!…

— Долой весну! Хлеб снимают осенью, да здравствуют голубые!

— Да здравствуют красные!…

— Держу заклад, что клячи красных растянутся на первой стадии… Я–за зеленых; у них не кони — ветер…

Такие крики разносились по всему форуму.

У красных и белых сторонников было немного. Они были теперь не в почете у византийцев. Они даже не играли политической роли, тогда как борьба зеленых и голубых имела именно такое значение, как мы уже это знаем. Зеленые у простого народа никогда не были любимцами. Видя в голубых своих представителей, народ, в особенности чернь, поддерживали их, как олицетворение самого себя. Поэтому за голубых была заключена масса закладов и притом мелких, тогда как за зеленых всегда ставились крупные суммы.

В народе раздавались крики нетерпения. Казалось, что слишком долго не открывали ворот ипподрома. Все горели нетерпением. Только появление колесниц, направлявшихся к ипподрому, несколько успокоило толпу.

Первыми появились красные. Толпа встретила их хохотом, свистом, насмешками, хотя и кони красных, и возницы были превосходны.

Та же участь постигла и белых.

— Клячи, клячи, а колесницы — бочки водовозов! — гудела толпа при их появлении.

Однако, далее хохота, криков и свистков толпа не шла в выражении своей неприязни к малозначительным партиям.

Белые и красные проследовали на ипподром, не обращая на толпу ни малейшего внимания. Они так привыкли ко всему происходившему, что все эти сцены не представили им ничего нового.

Зато зеленые были встречены громкими криками одобрения. Хотя у них в толпе было не так много сторонников, как у голубых, все–таки они пользовались уважением. Колесницы зеленых гордо проследовали на ипподром, но, когда они скрылись, все на форуме стали оглядываться, как будто ожидая еще кого–то…

— Где же голубые? Отчего их нет? — послышалось со всех сторон.

— Может быть, они уже на ипподроме?

— Когда же они успели попасть туда?…

— Видел ли их кто?

Оказалось, что голубых ни накануне, ни в этот день решительно никто в Константинополе не видал.

Толпа встревожилась.

— Где же они? Может быть, их не будет…

— Они должны быть! Если так, то они разорят половину Константинополя… Что тогда будет с нами?

Но как раз в это время отворили ворота на ипподром. Толпа забыла на время свои страхи и живой волной хлынула вперед, стараясь поскорее занять места.

В один миг ипподром весь был занят народом.

Толпа шумела, кричала, ревела, требуя начала ристалища, но его нельзя было начать, пока император не займет своего места.

Между тем, одна только его ложа оставалась пустою.

Вся знать Византии уже была налицо.

Сенаторы, великий логофет, подчиненные ему логофеты, эпарх и префект, драгоманы, великий герцог, великий друкирий, со своими свитами каждый, заняли отдельные ложи. Среди них видны были куропалаты, протовестиарии и протостаторы. Великий эпарх, окруженный варягами, и протоспафарий с телохранителями императора тесным кольцом окружили убранную золотом и серебром ложу, которую должен был занять сам порфирогенет.

Но вот, со всех сторон понеслись громкие, восторженные клики.

Это византийский народ приветствовал своего повелителя…

Михаила несли на носилках. Он был одет с чисто восточной роскошью.

Мантия из багряницы красивыми складками окружала его. Из–под нее видны были только пурпуровые полусапожки с перевязями. На голове порфирогенета красовалась корона в форме пирамиды, образуемой четырьмя золотыми дугами. Она вся была усыпана жемчугом и драгоценными камнями. На том месте, где дуги сходились, виден был золотой крест, от которого по нижнему ободку спускались сплошные нити жемчуга.

Рядом с порфирогенетом народ увидел женщину замечательной красоты. Она не была императрица, это всем было видно по отсутствию на ее голове короны. Тем не менее, все в Константинополе знали, кто она…

Эта была красавица Ингерина, новая подруга Михаила–порфирогенета. Рядом с носилками шел македонянин Василий. Он был один около императора и его подруги. Уже по одному этому всем стало ясно, что этот, так недавно никому еще неизвестный человек, теперь — новый временщик, новый вершитель судеб Византии и ее народа.

Михаил был в обычном для него состоянии похмелья и лениво поводил мутными глазами направо и налево, ожидая, когда толпа перестанет кричать и успокоится.

Но вот, наконец, все стихло, и император подал знак к началу ристалищ.

Первыми выступили красные и белые, за ними из конюшен ипподрома показались колесницы зеленых…

Колесницы стали выравниваться…

Голубых не было…

25. НЕУДАЧНОЕ СОСТЯЗАНИЕ

Толпа ожидала всего, но только не этого.

Где голубые? Что с ними случилось? Отчего они не вышли? С кем будут состязаться зеленые? Неужели с этими жалкими красными и белыми… Ведь, тогда пропадает весь интерес к состязанию…

На мгновение, однако, толпа занялась новым вопросом, что случилось с голубыми… Никто не мог объяснить этого, и теперь заговорило любопытство. — Голубых, голубых! — ревела толпа.

Напрасно, в надежде отвлечь внимание бесновавшегося народа, пущены были колесницы трех партий — на них никто не обращал внимания. Теперь уже все зрители без различия партий требовали голубых, все хотели знать, что случилось.

Как раз в это время, когда напряжение достигло высшей степени, несколько византийцев, разукрашенных голубыми цветами, перескочили барьер, отделявший арену от места для зрителей, и знаками потребовали, чтобы толпа смолкла и дала им возможность говорить.

В этих людях все тотчас же узнали наиболее видных представителей партии голубых, но все также были удивлены, что между ними не было их вождя Анастаса.

Разом все стихло. На ипподроме после оглушительного шума и рева наступила мертвая тишина.

— Народ константинопольский, — изо всех сил закричал один из голубых, — ты желаешь знать, почему мы не вышли на состязание? Так это?

— Так, так, говори! — как один человек, отвечала толпа.

— Я готов тебе сказать это, но только с позволения нашего великого императора.

Михаил и сам был заинтересован, почему голубые не явились на ристалище. Он повернул свою голову к говорившему и сделал утвердительный жест.

— О, солнце правды, олицетворенная мудрость империи! — воскликнул голубой, обращаясь к императору, а потом и к народу. — Узнай ты и ты, народ византийский, что мы уклонились от состязания на этот раз потому, что нет между нами нашего вождя — эпарха Анастаса, который должен был руководить нами. Как мы могли явиться без него на борьбу с таким мощным соперником, как зеленые? Он знал все, что касалось нас, он подготовлял ристалище, и теперь его нет… Пусть же простит нам народ византийский, и те кто держал за нас заклады, беспрекословно отдадут их своим противникам, но пусть все знают, что уклонились мы от состязаний не по своей вине… Пусть всякий, кто несет из–за нас убытки, не жалуется на нас, мы ни в чем не виноваты!

— Кто же виновен? Чья вина? — заревела толпа. — Где Анастас? Где он?… Он не умер, об его смерти ничего не было слышно… Говори же, где он?

Голубой на минуту смолк и взглянул в сторону Михаила.

Крики же становились все сильнее и сильнее, требования все настойчивее и настойчивее.

Наконец, говоривший сделал знак рукой.

Толпа поняла, что он готов сообщить причину, и снова замолкла.

— Народ византийский, — еще громче, чем прежде, закричал он, — вождь голубых Анастас по приказанию императора Михаила–порфирогенета за неизвестную вину заключен в темницу Демонодоры; оттого мы и не можем принять борьбы с зелеными.

Как гром, поразила эта весть весь ипподром.

Так вот где причина, вот почему не явились голубые! О, это все–происки зеленых, не надеявшихся на победу!… Так вот, кто разоряет стольких византийцев, державших против дворцовой партии… Измена! Предательство!

Несколько мгновений продолжалась тишина, но потом сразу поднялся такой гам и крик, что вот–вот, казалось, развалятся стены ипподрома от одного только вызванного им сотрясения воздуха.

— Пьяница, внук Бальбы, долой его, вон его! Анастаса! Анастаса! Смерть зеленым!… Перебить их всех!… — неслось со всех сторон.

С народом, да еще на ипподроме, шутить не приходилось.

Этого не позволяли себе даже императоры, безусловно любимые византийцами. К порфирогенету же чернь была холодна: любовью народа, которому нелегко жилось при нем, он не пользовался.

— Как прав ты был, о, великий! — наклонился к Михаилу Василий, — когда приказывал не раздражать голубых… Но около тебя недостойные слуги, осмеливающиеся не исполнять твоих приказаний.

— Я знал, все это знал, — лепетал растерявшийся порфирогенет. — Но кто этот ослушник?…

— Никифор… Он сам говорил, что бросил в тюрьму Анастаса по твоему приказанию.

— Я никогда этого не приказывал, я очень люблю Анастаса. Сегодня я хотел держать за него заклад… Никифор поплатится за это. Прикажи…

Нет, ты слишком добр, я распоряжусь сам… Подойди сюда! — жестом позвал к себе император начальника варягов. — Я тебе приказываю сейчас же схватить Никифора, ты знаешь? Телохранителя моего, и чтобы сегодня же мне принесена была его голова… Только не забудь положить ее на золотое блюдо, я терпеть не могу ничего иного… Так, Василий, ты слышал, скажи им это…

— Мне кажется, великолепный, что ты хотел освободить прежде Анастаса и поручить мне это передать народу?

— Да, да! Я это приказал тебе… Не говори про Никифора, скажи про Анастаса…

Пока происходил этот разговор, толпа приняла уже совсем другой характер. Крики и брань прекратились. Повсюду выламывали скамьи, готовясь к нападению.

Василий приказал телохранителям и варягам плотным кольцом окружить ложу Михаила, а сам, выступив вперед, протянул к толпе руки, давая этим знать, что он желает говорить.

Страсти не успели еще разгореться, жест македонянина был замечен и понят.

На ипподроме все смолкло.

— Народ византийский! Великий император поручил мне сказать тебе, — не менее громко, чем представитель голубых, заговорил Василий, — что враги и его и твои помимо его ведома сделали то, о чем ты услышал из уст почтенного патриция. Император всегда любил и любит Анастаса и голубых, он уже приказал наказать виновного и немедленно освободить невинного эпарха… По приказанию императора голубые выйдут на борьбу с зелеными, в этом порукою слово великого Михаила–порфирогенета. Доволен ли ты?

Толпа — что дитя. Ее впечатления сменяются с необыкновенной быстротой. Крики: «Да здравствует император!» — были ответом на эту речь македонянина.

Буря была предотвращена…

Михаил не остался более на ипподроме. Он был испуган и дрожал за свою жизнь. Подтвердив еще раз свое приказание относительно Никифора, он приказал унести себя во дворец.

Василий тотчас же его именем отдал приказание об освобождении Анастаса и Зои. Он долго ждал возвращения посланного, но не дождался и сам пошел в тюрьму.

На ипподроме, между тем, продолжалось состязание колесниц.

Народ отвлекся, стал держать пари за состязавшихся и даже обратил свое внимание на красных и белых.

На этот раз они ему показались интересными.

Но его ждал еще сюрприз.

Лишь только голубые узнали, что отдан приказ об освобождении их вождя, они, не дожидаясь его, поспешили выйти на арену.

Крики восторга приветствовали их колесницы.

Зеленые не знали, что и делать. Теперь они очутились в положении голубых. Их вождь Никифор был схвачен на их глазах варягами по приказанию императора, и они немедленно узнали, какая участь его ждет…

Опечаленные, расстроенные, они провели бег так, что голубые без всякого труда завладели лавровым венком…

Пока происходил бег колесниц, веселый и всеведущий Марциан с уверенностью рассказывал, что происшедшее не обошлось без участия Василия Македонянина…

А тот, между тем, напрасно искал Анастаса и Зою в дворцовой тюрьме.

Их нигде не было…

26. БЕГСТВО

Накануне ристалища Никифор, даже не предчувствовавший, какая участь его ждет, имел продолжительное свидание с Склиреной.

— Что нам делать теперь? — с тревогой спрашивала Склирена. — Ты знаешь, эта проклятая Ингерина уже несколько раз спрашивала меня о Зое!

— А Михаил — меня об Анастасе.

— Что же делать? Ведь этот проклятый македонянин не задумается сказать, где они находятся и по чьей вине они попали в подземелье…

— Ты рассуждаешь верно… Будет очень жаль, если все наши хлопоты пропадут напрасно! Ведь ты еще не утешена этим варваром, насколько я знаю? — А ты — славянской девчонкой.

— Тоже! Потому–то я и говорю, что будет очень жаль, если все наши труды пропадут даром…

— Разве они не могут умереть там?

Никифор отрицательно покачал головой.

— Ты забыла, что за них македонянин… Умереть они могут, но их тела скрыть будет нельзя…

— Однако, ведь нельзя же их и выпустить…

— Соглашаюсь с тобой!

— Стало быть, у нет никакого выхода…

— Постой, я, кажется, напал на счастливую мысль. Но тут, Склирена, ты должна мне помочь.

— Я готова все сделать! Говори, что нужно?

— Тогда наклонись ко мне, и я на ухо скажу тебе, что я придумал…

Никифор шепотом передал Склирене свой план. Та, пока он говорил, все время одобрительно кивала головой, а когда он кончил, вскочила и принялась громко хлопать в ладоши.

— Как хорошо придумано, Никифор, как хорошо! Мы спасены…

— Я думаю, если только тебе удастся сделать все, что я говорю…

— Но ты уверен, что их ждет судно?

— Да, я знаю это от тех, кто ходил нанимать мореходов.

— Все складывается в нашу пользу.

— Итак, ты будешь действовать?

— Да, завтра!

— Завтра, но только тебе не придется быть на ипподроме.

— Голова дороже ипподрома.

— Я думаю!…

Они расстались оба очень довольные друг другом.

Между тем в подземелье, где были заключены узники, происходили другие сцены.

Анастас переносил тюрьму со стойкостью философа. Он все эти дни почти не вставал с кинутого для него пука соломы, мало говорил и к тяжелому положению относился довольно беззаботно. Зоя, напротив, совсем упала духом. Она не могла понять, откуда ее постиг удар, и плакала по целым дням. Ирина напрасно старалась утешить ее, слова не помогали, а, напротив, еще более увеличивали скорбь Зои. Однако, она нисколько не раскаивалась в том, что приняла участие в судьбе молодых славян; хотя она и видела, что это заключение было местью Никифора, но сам по себе Никифор казался ей таким незначительным, что о нем она даже думала без злобы.

Покойнее всех троих был Изок. Эта тюрьма не была для него новой. Он был заключен теперь не один и надеялся, что какой–нибудь счастливый случай снова выведет его отсюда.

Так шли томительные дни.

— Сегодня ристалище, — вспомнил Анастас о дне, в который он должен был выступать со своими голубыми на ипподроме.

Ему никто не ответил. Ирину и Изока ристалище не интересовало, а Зое в эти минуты было не до того.

Она знала, что такое темница Демонодоры.

Очень–очень редко кто выходил оттуда живой. Императрица Феодора, устроив это мрачное здание, выказала большую сообразительность. Заключенный туда забывался всеми и навсегда…

Все это знала Зоя, и на сердце у нее становилось все тоскливее и тоскливее…

В это день тоска особенно одолела Зою, она не могла даже скрыть своих чувств и несколько раз начинала плакать…

Но вскоре этот день показался им всем самым счастливым в жизни — по крайней мере Зое и Анастасу.

Совсем не в урочное время дверь в подземелье отворилась, и вошел тюремщик.

— Благородная Зоя и ты, благородный Анастас, — обратился он к ним, — прошу вас следовать за мной.

— Куда?… — спросили они в один голос.

— Вы сейчас это узнаете… Идите…

— Но вернемся ли мы сюда?…

— Не знаю этого… Спешите же, вас ждут!…

Он вывел их из подземелья в светлый тюремный коридор.

Там, к великому своему удивлению, Зоя и Анастас увидели ожидавшую их Склирену.

Молодая вдова с криком радости кинулась на шею Зои.

— Наконец–то я увидела тебя!… Милая моя, дорогая Зоя!… О, если бы ты знала, как мучилась я за вас!… Этот негодяй Никифор…

— Постой, — отстранила ее Зоя, — скажи прежде, зачем ты пришла сюда? — Спасти!

— От чего?

— От смерти… Этот Никифор!… За что он так озлоблен на вас?… Но некогда говорить, иначе будет поздно… Сегодня ристалище… Кто знает, что может случиться после?… Бегите!…

— Бежать? Куда?…

— Подальше отсюда… Я слышала, Зоя, у тебя нанят корабль; воспользуйся им… Я подкупила тюремщиков, и вы уйдете отсюда свободно… Кругом никого нет, все на ипподроме… Спешите на корабль, и пусть он немедленно поднимает паруса и уходит в море…

— Я ничего не понимаю… Ты намекаешь, что нас после ристалища ждет казнь, за что?

— Разве пьяница знает за что! Он приказывает, его приказанья исполняют… Бегите, бегите сейчас! Я принесла вам простое платье…

— Мы верим тебе… Но мы возьмем с собой и тех славян, которые заключены с нами…

— Нет, нет, их нельзя брать… Их не выпустит тюремщик на волю, и из–за них он задержит и вас… Спешите же!…

— А наше имущество?…

— Я позабочусь о нем…

Или нет! Лучше ты, Зоя, и ты, Анастас, напишите сейчас македонянину Василию… Он в большой силе… Пусть он позаботится о том, что вы оставляете здесь… Вот таблица, вот стиль… Пиши же, Анастас, и идем!…

Тон ее был так убедителен и искренен, что ни Анастас, ни Зоя не заподозрили даже, что перед ними ложный друг.

Оба они быстро написали таблицы к Василию.

В них они объяснили, что бегут, спасая свою жизнь и вернутся тогда, когда Михаила–пьяницы не будет на византийском престоле.

Вместе с этим они поручали все свое оставленное имущество ему на сохранение, и Зоя от себя, кроме того, просила позаботиться об Изоке и Ирине, которым в случае, если она не возвратится, отдавала все свое имущество…

Придуманная Никифором хитрость удалась.

Своим беспричинным бегством Анастас и Зоя снимали с него всякую ответственность.

Ристалище еще не начиналось, когда нанятая Зоей трирема под всеми парусами выходила в море, унося с собой двух беглецов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НА БЕРЕГАХ ДНЕПРА

1. ПРОРОЧЕСТВО

Это было вскоре после смертных страданий и смерти Исуса Христа. Он умер, поведав всему миру кроткую братскую любовь, плату добром за зло, но благая весть об Его святом учении пока хранилась и распространялась в одном только еврейском народе и едва–едва, в виде неясных туманных слухов, достигала до более или менее отдаленных от Палестины народов древнего мира…

Но Божественный Учитель еще до своей крестной смерти повелел ближайшим своим ученикам разнести эту благую весть повсюду, где только есть люди.

Могли ли они забыть завет Того, за Которым последовали, оставив все земное, все земные радости, печали, горе, счастье?… Все было принесено в великую жертву служения человечеству, над которым тяготел в то время беспросветный мрак язычества.

И, вот, св. Апостолы разошлись по всему тогдашнему миру, всюду проповедуя слово Божие, всюду разнося радостную весть кроткой братской любви, всепрощения и тихого мира в сердцах человеческих.

Одни из св. Апостолов избрали для проповеди страны более близкие к Палестине, где протекала жизнь их Божественного Учителя, где Он страданиями своими искупил первый грех прародителей. Они пошли в Грецию, Рим, Африку. Там уже сам языческий мир с своим особым складом мысли приготовил благодатную почву для восприятия нового учения. Предстояла, правда, борьба, тяжелая борьба с основами язычества, но апостолы и их ученики были уверены, что в этой борьбе они победят, рассеют своим убежденным словом тяготевший над человечеством мрак. И они пошли туда, смелые, готовые на все, даже на самые страшные мучения, ради исполнения своего святого долга…

Другие же из них избрали себе совсем иной путь.

Они пошли в неведомые страны, в земли, на которые даже гордый Рим не находил нужным обращать свое внимание.

Среди них был и св. Апостол Андрей, который был одним из первых учеников св. Иоанна Крестителя, а потому и назван Протоклетосом, т. Е. Первозванным.

Он вместе с братом своим пошел принести благую весть о спасении совершенно «варварским» народам, обитавшим на южных, восточных и северо–восточных берегах Черного моря. Самой плохой славой пользовались эти народы в древнем мире. Чем–то нечеловеческим отзывалось в представлении даже образованнейших народов того времени — римлян и греков — понятие «скиф». О них были сложены целые легенды. Говорили, что скифы не обыкновенные люди, а ужасные существа, имевшие наполовину туловище человека, наполовину — лошади. Они были рассеяны на огромном пространстве. Жили они отдельными племенами, не зная никаких других занятий, кроме охоты. Между ними не было никакой связи, хотя они все говорили одним языком. Каждый, даже самый маленький, род управлялся по–своему. Твердых начал власти у них не было и в помине. Вечно вели они между собой ожесточенные войны, и никогда не было между ними дружбы и согласия.

К этим ужасным скифам и понес благую весть первозванный св. Апостол.

Постепенно он обошел все побережье Черного моря и, наконец, прибыл в таинственную, пустынную Скифию. Напрасно искал св. Апостол людей, которым мог бы он проповедовать благую весть. Их было слишком мало на этих беспредельных пространствах, сплошь покрытых или девственными лесами, или заросшими гигантской травой пустынями. Однако, апостол не был смущен этим. Он смело шел вперед по неведомому никому пути, пока не достиг устья великой реки — Днепра. Совершенно верное предположение, что по течению этой реки должны были жить люди, заставило св. Апостола идти к ее верховьям. Чудная природа страны также влекла его в эту неведомую даль, где он должен был впервые возвестить ее диким обитателям слова любви и мира. Эта природа не была так ярко роскошна, как на его родине — Галилее. Солнце здесь не палило землю своими лучами, оно только ласково обогревало ее, как бы возвращая к жизни после мертвого сна долгой северной зимы. Трава пустынь, зеленая листва дубрав не была слишком ярка, но в них преобладал нежный оттенок. Самый климат был нежен, воздух не дышал знойной жгучестью. Ветерок в своих легких порывах то и дело приносил отрадную прохладу.

Да и сами обитатели этой страны были совсем другие. Рослые, статные, дышащие физической мощью, с русыми длинными волосами, с открытым доверчивым взглядом голубых, как само небо над ними, глаз, как резко отличались они от соотечественников апостола Андрея, грубых, алчных до наживы, фанатичных до мозга костей израильтян, от хитрых, вероломных, всегда готовых на всякое предательство греков, от гордых, презирающих все на свете, уверенных в своей мировой силе римлян, уже близких тогда к падению!…

Это был новый, свежий народ, в котором на много–много тысячелетий хранился запас великих душевных сил. Этого народа–младенца еще не коснулось разложение. Он жил как дитя, но в этом дитяти свежи и без гнили таились семена правды и любви. Этот народ нелегко отдавался первому своему впечатлению. Он не был способен на эффектное мученичество, но он готов был тихо, незаметно умереть за то, что считал правым… Он жил по заветам своей страны, был верен этим заветам, но врожденный здравый смысл в то же самое время позволял ему ясно видеть и то хорошее, что могло быть вне преданий его дедов и прадедов.

Народом этим были славяне, наши предки…

К ним–то и явился с вдохновенной проповедью апостол Божий…

Он со своими спутниками шел вверх по великой реке славянской–Днепру. Он шел, и с каждым его шагом вперед по этой неведомой стране высшая сила, сила небесная, озаряла вдохновенную думу апостола. Одаренный высшим разумом, он своим взором, проникавшим через завесу будущего, ясно видел, что этой стране предстоит великое дело — стать истинной хранительницей заветов Христа, что придет время, когда яркий свет истины засияет в ней и многие тысячелетия будет гореть ярким пламенем в сердцах ее обитателей.

С такими мыслями дошел св. Апостол до того места, где берег Днепра отвесной стеной возвышался над гладью реки. Это была целая гора, покрытая в то время лесом у своей подошвы.

Св. Апостол не замедлил взойти на самый верх этой горы.

Чудная картина представилась ему отсюда. Синей лентой извивался, идя из неведомой дали, величавый Днепр, а кругом него, насколько мог видеть глаз, тонули в беспредельном пространстве необозримые зеленые степи… Сердце апостола забилось. Он чувствовал, что сошла на его душу неземная сила, и, не будучи в силах бороться с овладевшим им волнением, он, благословив все, что было перед его глазами, пророчески воскликнул:

— Благословение Господа Нашего над землей этой… Отныне и во веки воссияет здесь благодать Господня!…

2. МАТЬ ГОРОДОВ РУССКИХ

Прошла весна.

Вскоре после посещения Скифии св. Предвозвестник великой воли небес апостол Андрей Первозванный, призвавший благодать Господню на земли славянские, мученически кончил земную жизнь свою. Во время проповеди в Патрасе он был схвачен по приказанию римского проконсула Эгея «по другим источникам — Эгеара» и распят головою вниз на восьмиконечном кресте.

Так закончилось вдохновленное свыше дело св. Предвестника благого учения Христа на земле.

Но с земной его кончиной его великое дело не умерло, не заглохло, а все росло и росло. За Христом следовали уже целые народы. Ради Него христиане тысячами гибли на арене римского Колизея. Христианство все более проникало и развивалось в Риме и Греции. Оно вступило в отчаянную борьбу с язычеством, и близко было то время, когда оно должно было победить великим делом любви своего врага…

В Скифии, однако, ничто не подтверждало собой пророчества св. Апостола, ничто даже не указывало на его близкое исполнение. Там все было по–прежнему. По–прежнему ласково–нежно светило с голубых небес солнышко. Так же, как и прежде, голубой лентой извивался среди безграничных степей и непроходимых лесов красавец Днепр…

Изменились только те горы, с которых вдохновенный предвозвестник вещал свое пророчество о великом будущем земли славянской.

Поредел дремучий лес на этих горах. Видны повсюду стволы вековых лесных великанов, под корень срубленных острыми топорами, видны невыкорчеванные пни, слышен веселый шум голосов, бряцанье железа, крики… Птицы, привыкшие к недавнишнему еще безмолвию этой местности, с испугом улетают прочь. Они не могут понять, что делают здесь эти люди, зачем пришли они сюда и разом нарушили царившую целые века мертвую тишину. Но птицы должны были бы привыкнуть ко всему происходившему теперь на этих высотах.

Не первый уже день, много–много десятков лет тому назад началось это…

На том самом месте, где пророчествовал св. Андрей Первозванный и которое он благословил, возник теперь первый в земле приднепровских славян город.

Это был Киев — мать городов русских, как он был назван позже.

Он уже был основан и успел привлечь к себе внимание славян, стекавшихся под защиту его стен целыми родами.

Как он не похож был на теперешний Киев!

Прежде всего местность нынешнего Киева, в особенности важнейших нагорных его частей, изменилась чрезвычайно не только в период с IX по XX век, но даже с конца XIV в.

По настоящее время. Срыты целые горы, засыпаны старые рвы и овраги — это работа рук человеческих, но, с другой стороны, работала над этим изменением и сама природа своим постоянным, обычным, неуклонным путем, круша горы, подмывая берега, копая острова и мели, изменяя русла многочисленных днепровских притоков. Нынешняя низменная часть Киева (Подол) в прежнее время не омывалась Днепром, так как тут протекала речка Почайна. В эту речку, а не в Днепр, впадал быстрый и сильный ручей Глубочица. Протекая между горами, Глубочица принимала в себя речку Киянку и пролагала себе путь к Почайне по болотистой низменности Подола.

Самая Почайна, устье которой находилось под крещатицким оврагом, в нижней части своего течения шла почти параллельно Днепру и отделялась от него довольно широкой полосой земли. Эта полоса земли, в виде узкой косы, существовала не далее, как в прошлом столетии, но была уничтожена напором Днепра, и, как память ее, остался небольшой островок против крещатицкого оврага, некогда составлявший крайнюю оконечность не существующей более косы. Вследствие этого исчезновения целой полосы берега, Почайна в настоящее время впадает в Днепр уже не у подошвы киевских гор, на которых стоял древний город, но на полверсты выше Подола.

С другой стороны, вид местности, лежащей против Киева, также представляется совершенно иным, чем он должен был представляться много веков тому назад.

Левый берег, в настоящее время изрезанный притоками Днепра, образующими большие и малые прибрежные мели и острова, между которыми в недавнее время прорыт широкий искусственный канал (так называемый Пробитец), был, вероятно, покрыт водою Днепра, который был и шире, и обильнее водами в те времена, когда дремучие леса покрывали его берега и подходили отовсюду под самые стены Киева.

Поэтому пространство, на котором могло основаться первоначальное поселение на месте нынешнего Киева, было очень незначительным. Оно ограничивалось вершиною, так называемой, Старо–Киевской горы, где и теперь находится Андреевское отделение «Старого Киева», или «Старый Город». Этот «Старый город» составляет только северо–восточный угол киевской горы, глубокими оврагами отделенной от всех остальных киевских возвышенностей. Насколько можно судить, это и есть первоначальный город Киев, который только со второй половины X века стал быстро разрастаться и к концу XII столетия увеличился в двадцать раз против своего первоначального объема. Интересно знать размеры этого древнейшего русского города или городка, впоследствии обратившегося в детинец Киева и резиденцию князей киевских. Вся площадь его равняется 26.316 кв.

Саженей; наибольшая длина от юга к северу — 238 сажень; наибольшая ширина от севера к востоку и к юго–западу — 148 сажень. В окружности своей по валам город Киев имел всего 540 саженей, а с предместьями мог заключать в себе не более двух верст. Пределы древнейшего Киева определяются так: на юге он граничил с глубоким оврагом, носившим название Перевесища (ныне Крещатицкий), на востоке — крутыми неприступными склонами горы, спускавшейся к Почайне; на северо–востоке — Подолом и на севере — оврагом, отделявшим городскую гору от нынешней Киселевки. На западной стороне находились ворота детинца, а перед воротами древнейший мост, соединявший детинец с «Горою» (нынешнее Софийское отделение Старого города). Вверху, по окраине нынешнего Крещатицкого оврага, шла единственная от устья Почайны (и с прибрежий Днепра) дорога в детинец, носившая название «Боричева увоза» или «ввоза». Далее на севере по тому же оврагу (огибая с запада Киселевку и следуя течению речки Киянки) та же дорога спускалась на Подол и потом шла к Вышгороду.

К сожалению, летописцы дают очень мало сведений о Киеве того времени. Есть только указание, что все остальное пространство «Горы» было не заселено, а занято полями и огородами; а на западных и южных окраинах «Горы» начинались леса. Даже под самым городом, от его стен, на месте нынешнего Крещатика, за Боричевым увозом, уже начинался лес и тянулся далеко на юг.

Этими ограниченными сведениями исчерпывается все, что известно из летописей о древнейшем городе — матери городов русских в IX–X столетиях.

3. НОРМАННЫ НА ДНЕПРЕ

В то время, когда начинается наш рассказ, древний Киев только что успокоился после страшных пережитых им невзгод и испытаний.

Киевляне только что освободились из–под власти хазар, покоривших все приднепровские земли. Это не стоило никаких особенных усилий воинственному народу. Приднепровские славяне сдались врагам почти без борьбы, но при этом произошел факт, как бы предсказывавший всю дальнейшую будущность этой страны.

Киевляне, как говорит Нестор, дали хазарскому кагану, в виде дани, «по мечу с дыму».

Может быть, хазары взяли такую дань с намерением обезоружить покорившиеся им племена, но только когда их мудрецы увидали эту дань, то не могли скрыть своей печали.

— Что с вами? — спрашивал мудрецов Каган.

— Горе нам, — отвечали они, в смущении покачивая своими седыми головами, — горе нам! Придет время, и мы будем данниками этих побежденных людей!…

— Почему?…

— Есть этому самый верный признак: их мечи острые с обеих сторон, а наши имеют только одно лезвие…

Тогда, может быть, гордый Каган и его приближенные только посмеялись над этим предсказанием, но время доказало, что правы были мудрецы хазарские, предсказывая великую славу народу славянскому…

Пришло время, и быстро пролетело оно. Стряхнули с себя иго хазарское и поляне, и дулебы, и северяне, и радимичи, и вятичи.

И легко стряхнули.

Помогли им в этом норманнские ярлы Аскольд и Дир, любимцы ильменского великого князя Рюрика, уже укрепившегося среди северного союза славян и решившего дать и Днепру с его родами свою правду.

Аскольд и Дир с дружиной были посланы на Днепр в Киев; великим князем им было поручено присоединить северный союз к южному.

Быстро пронесся среди приднепровских родов слух что к ним идут норманны.

В то время в Киеве был злейший недруг ильменского князя Рюрика–Вадим, уже изгнанный с берегов Ильменя. Разом встрепенулся бывший старейшина при одном только известии о близком появлении тех, кого он считал своими заклятыми врагами…

«Кто такие? Зачем? Нет ли и его с ними?» — вот вопросы, взволновавшие не успокоившуюся еще душу Вадима.

Он стал приглядываться к тому, как готовятся в родах к встрече нежданных, незванных гостей. Но все было тихо кругом и покойно. Никто в родах кротких обитателей днепровского побережья и не думал готовиться встречать пришельцев с оружием в руках.

— Зла мы им делать не будем, — говорили повсюду, — так и им нет нужды нам зло делать.

— Встретим с почетом и лаской, как гостей дорогих.

— Сами им навстречу выйдем и поклон отдадим.

— Что вы делаете? Вспомните Ильмень, — пробовал было подавать советы Вадим.

— А что Ильмень–то?

— Да, ведь, они его кровью и огнем обошли весь… Сколько людей погибло!

Но Вадиму на это возражали:

— Так там сами были виноваты! Ты же, ведь, их послов конями разметал. — Вот, они за зло злом отплатили!

— А мы их добром встретим!

Никакие доводы, убеждения не действовали на миролюбивых полян. Они даже на Вадима стали косо поглядывать.

— Ушел бы ты от нас, — говорили ему, — а то и нам беды наделаешь…

— А по нашему даже хорошо, что они сюда идут… Мы сами от них добра ждем!…

— Теснить больно стали нас ханы хазарские, так у варягов нам против них помощи просить можно будет.

— Они–то уже помогут нам! Люди ратные, в этом деле могучие, может быть, и прогонят хазар.

Вообще, на Днепре были очень довольны приходом варяжской дружины. Скоро о ней пришли более подробные вести. Варягов было много, все они были прекрасно вооружены, шли в днепровский край под начальством ярлов своих Аскольда и Дира; где добром да лаской их встречали, там никому обид не делали.

Вступив в днепровский край, Аскольд и Дир сразу же изменили свои намерения. Из Нова–города выходили они с тем, чтобы при помощи оружия присоединить его к владениям Рюрика, но, чем дальше были они от Ильменя, тем все резче изменялись их замыслы.

— У Рюрика и так земли и народу много, — говорил более энергичный Аскольд Диру, — довольно с него.

— Братьев, вон, куда поближе да полегче послал, — поддерживал друга Дир, — а нам сюда идти повелел…

— Так что же за охота нам для него стараться! Лучше постараемся для себя… Он будет конунгом ильменским, а мы станем владеть здешними землями…

— Тесно не будет! И ему, и нам места хватит…

Так порешили между собою друзья. Поэтому они, не надеясь особенно на силу оружия, — дружина их была невелика — всеми силами старались лаской привлечь к себе расположение миролюбивых племен.

И они не ошиблись.

Ласка и добро оказались более сильными, чем оружие ратное.

На Днепре все принимали их, как дорогих гостей…

Да и сами витязи старались всеми силами расположить к тебе киевлян. Они были добры, ласковы, их владычество и главенство скорее были полезны, чем тягостны.

Киевляне видели это.

— Вот, ты говорил, — упрекали они Вадима, — что от них нам ничего, кроме зла, ждать не приходится, что они на нас непременно смертным боем пойдут… Ничего этого нет… И дома наши не сожжены, и кровь наша не льется…

— Погодите, увидите сами! — скрежетал зубами от злости бывший старейшина, но против любимцев киевлян ничего поделать не мог.

Ярлов принимали везде с большим почетом. Повсюду к ним обращались с одной только просьбой — избавить от хазарского ига.

— Здесь мы и останемся, — объявил Аскольд Диру, когда их ладьи подошли к Киеву, — близко отсюда и город Византия, в наших руках будет и конец великого пути…

Дир во всем соглашался со своим другом.

В Киеве они были приняты так же хорошо, как и в других местах приднепровского края. Здесь Аскольд и Дир решили основаться, но прежде всего они пожелали помочь киевским славянам избавиться от хазарского ига. Счастье благоприятствовало молодым ярлам. Поход их на хазар был как нельзя более удачным. Киев и поляне освободились от власти диких обитателей степей.

4. ТЯЖЕЛОЕ СЧАСТЬЕ

Так они и остались княжить в этой стране.

Счастливо зажили кроткие поляне под властью чуждых им пришельцев. Споры и раздоры в родах затихли. Для всех так же, как и на Ильмене, стала единая правда. И бедный, и богатый, и знатный старейшина, и самый захудалый из родичей знали, что в Киеве им жить легче…

Киев рос не по годам, а по дням.

Со всех сторон сходился теперь в него народ, и какой народ–торговый, тот самый, благодаря которому и растут города на торговых путях, где можно и товар сбыть, и деньгу на нем сколотить немалую.

Так было и с Киевом. Видимо–невидимо было тут разного народу. И из Господина Великого Новгорода приходили сюда с товарами «гости», гости степенные, важные; часто являлись с ними суровые норманны из далекой Скандинавии, а с ними неразлучно и разные люди приходили: видал Киев и живых, вечно веселых франков, с восторгом рассказывавших про свою Лютецию, и огромных рыжеволосых бриттов, и степенных, невозмутимых германцев. Все они являлись сюда с самыми разнообразными товарами, находя Киев удобным местом для мены, дававшим им возможность не пускаться в опасное плавание по бурному Черному морю.

Были в Киеве гости и из таинственной далекой Биармии. Являлись они туда с великолепными мехами и другими пушными товарами, да такими, что их, кроме как от них, здесь, в Киеве, и достать нигде возможности не было… Но более всего понабралось хитрых, пронырливых византийцев, которые чувствовали, что тут им всегда нажива будет, что есть возможность выбрать многое из навезенных со всего света товаров. С ними приходили и сухощавые итальянцы, и персы, и люди из только что нарождавшегося тогда армянского царства. Изредка являлись здесь с виду похожие на евреев (евреи, уж само собой разумеется, не оставили без своего благосклонного внимания этот благодатный край и явились сюда чуть ли не одними из первых), но черные люди, с запасами слоновой кости, золотом и драгоценными камнями. Страну свою они называли Эфиопией и говорили, что их владыки происходят от самого мудрого царя израильского Соломона.

Весь этот сборный люд всегда был покоен и за себя, и за свое имущество. Никогда и никому не дали бы их в обиду князья киевские Аскольд с Диром.

Переменились они с того времени, как храбрые, беспечные они вместе с Рюриком делали набеги то на франков, то на бриттов, то на земли приильменские. Так же отважны и храбры они были, как и прежде, только молодость ушла от них; не манили их уже шум битв, но чудный край своими красотами заставил растаять лед вокруг скандинавских сердец, они увлеклись покоем, отдались ему и жили для счастья тех людей, которые вверили в их руки свою судьбу.

— Ласковей князей наших искать не найдешь! — говорили в Киеве.

— Что солнце на небе!

— Вон, на Ильмене не так! Из их же роду князь, а, рассказывают, совсем другой, забрал ильменцев в ежовые рукавицы и дохнуть не дает.

— Так то на Ильмене… Там так и нужно…

— Особенно с новгородцами…

— Верно! Таких буянов поискать еще…

— Мы — не то: коли хорошо, так и живем мирно…

Так говорили на Днепре.

Но нет полного счастья на земле. Как ни счастливы были князья Аскольд и Дир, а нет–нет — да и защемит тоской их сердце. Вспоминалась им прежняя жизнь. В немой тишине слышался отдаленный шум битв, звук воинских рогов, звон мечей, стук щитов, и среди всего этого чудился старческий, но крепкий голос певший с восторгом:

С войною слава неразлучна, Нет в мире лучше дел войны.

Кто не был ранен — прожил скучно, Как осень, дни его темны…

И в этом таинственном голосе они узнавали голос старого берсекера Рулава, умершего под эту песнь на их же глазах.

Да, в светлой Валгалле охотится теперь старый берсеркер за чудным вепрем. Устав от охоты, пирует он в чертоге Одина, дивной красоты валькирии ласкают его там, а на земле скальды своими вдохновенными сагами хранят в памяти потомства его славное имя…

А их имена никто не вспоминает. Скальд не сложит в честь их саги, ни одна мать не назовет их именем своих сыновей, они забыты, забыты навсегда…

Они — берсекеры старого Белы… Валгалла не ждет их: они сами забыли, что каждый норманн рожден для войны…

И грустно, и скучно становилось витязям, когда такие мысли приходили к ним. Скандинавская кровь давала себя чувствовать.

— Что нам делать? — спрашивали они друг друга.

— И дружина скучает… Столько молодцев без дела…

— Идти в поход…

— Куда?

В самом деле, куда? Не на Ильмень же! Там свои, там — Рюрик и Олег с отборной дружиной. В Биармию? А где она? Найти ее трудно…

И все чаще и чаще в такие минуты тоски по прежней привольной жизни обоим витязям приходила на память Византия…

5. ПЕРВЫЕ ИСКОРКИ

Но не одни князья подумывали о ней.

Было в княжеской дружине много горячих голов, помнивших свою Скандинавию и считавших, что «нет в мире лучше дел войны». Они не роптали на Аскольда и Дира за их бездействие открыто, но между собой в разговорах только и вели речь о так близкой к ним Византии…

Всем в Киеве от наезжих гостей было известно, что в этом городе скопились богатства целого мира, что народ там труслив и изнежен, что власть слаба, а потому и манила к себе, как запретный плод, княжескую дружину эта столица…

— Не узнать совсем наших конунгов! — говорили старые варяги. — Куда делась их прежняя храбрость?

— Засиделись на одном месте…

— Так других послали бы…

Есть народ.

— Еще бы! Вот Всеслав, даром, что не норманн, а славянин — храбрее льва…

— Уйти бы от них самим…

— Нельзя!…

— Отчего?

— Мало нас!… Что мы одни–то поделаем?…

— И славяне пойдут за нами…

— Ну, те без князей и шагу не сделают…

— Пожалуй, что так.

— А следовало бы мечи зазубрить, тетивы у луков развились…

— Поговорить бы с Аскольдом, а нет — с Диром.

— Так они и будут слушать!

— А что же? Хотя они и ярлы, а без нас ничего не значат.

— Да, вот, пир будет, так тогда…

Так и решено было среди варягов завести с князьями речь о набеге на Византию во время ближайшего пира…

А он не заставил себя ждать. Оба витязя любили попировать время от времени среди своей дружины, именитых киевлян и наиболее почетных «гостей». Созывались они в княжеские гридницы, уставленные столами, усаживались за них, и начинался после этого пир на весь мир.

Подавали на столы целых жареных кабанов, рыбу всякую, птиц, что поставляли к княжескому двору опытные звероловы и птицеловы из окрестных лесов, а крепкий мед и вино фряжское рекой лилось.

А во время пира выходил сперва скандинавский скальд с лютней, а за ним киевский баян вещий с гуслями, начинали они петь своими старческими голосами каждый про свою старину, и, слушая скальда, забывали князья и тоску свою, и горе, переносились душой в родимую свою страну, в ее фиорды, и тоска как будто отходила от них, чтобы потом явиться с новой силой, как только в княжьем тереме замолкал шум веселого пира.

Не забывали при этом князья и своего народа. Пока они пировали в гридницах, на теремном дворе тоже шел пир. Выкатывались людишкам киевским бочки меда; те мед, вино похваливали да славословили князей своих любимых. Вот и теперь на этот пир, по обычаю, созваны были норманнские дружинники, знатные киевляне и почетные гости.

В эту пору из последних в Киеве были одни только гости византийские. Они явились на княжеское пиршество. Пятеро их было: Лаврентий Валлос, Анания из Милета, Флорид Сибин и природные византийцы: Алциад и Ульпиан. Каждый их них уже по нескольку раз бывал на княжеских пирах, и они всегда старались попасть на них, дабы первыми узнать все, что делается в княжеских гридницах.

Так и теперь они первыми из приглашенных на пир явились в княжий терем.

Там уже все было готово к званому пиру. Кроме византийских гостей, по гриднице расхаживало несколько норманнских дружинников в ожидании появления князей.

— Ну, что, как? — отозвав в дальний угол, спросил сурового Руара закаленный и поседевший в боях товарищ Инголет. — Решаемся ли мы напомнить конунгам, что не дело воинов сидеть по целым годам сложив руки?

— Да, я уже поговорил тут кое с кем, и ты увидишь, как это все выйдет, — ответил Руар.

— Самое важное начать…

Напомнить…

— Это принял на себя Зигфрид…

— Наш скальд?

— Да, он… Уж он сумеет… Зигфрид также скучает… Охоты да пиры притупили его вдохновение. Как он может воспевать героев, когда они по годам ничего не делают?…

— Так, так!… Ингвар, ты слышал?

— Слышал, — подошел к ним третий дружинник. — На Византию?

— На Византию, на Византию… — раздались со всех сторон голоса.

Все сразу воодушевились. Разговоры стали шумными. Лица загорелись, глаза заискрились.

Византийские гости, сбившиеся в одну кучку, тревожно переглянулись.

— Это что же? — шепнул Валлосу Алциад.

— Что? Покричат да и перестанут, — пожал тот плечами.

— А если нет?

— Без князей они не пойдут, а те вряд ли решатся напасть на нашего величественного порфирогенета.

— Кто их знает!… Вдруг придет в голову что–нибудь такое этим грубым людям…

— Говорю, что без Аскольда или Дира они не осмелятся тронуться, а в случае, если и эти с ума сойдут, то, ведь, мы здесь недаром…

Громкие крики прервали этот разговор. Из внутренних покоев палат показалось торжественное княжеское шествие.

Впереди шли, по скандинавскому обычаю, пажи, расстилавшие перед князьями богатый ковер, за ними, окруженные самыми близкими людьми, следовали князья Аскольд и Дир, красавцы собой, мужественные, со смелыми открытыми лицами и ясным соколиным взглядом.

Почти что рядом с ними шел высокий человек совсем не скандинавского типа.

Все варяги, пришедшие с князьями на Днепр, были без бород, с длинными, спускавшимися на грудь усами и пучком волос, закрученным на затылке. Этот же человек, напротив, имел черную окладистую бороду и длинные, падавшие на плечи волосы.

Это был славянин Всеслав — любимец Аскольда и Дира.

6. СКАЛЬД

Князья заняли после поясного поклона присутствующим главное «высокое» место за столом. Рядом с ними, с одной стороны, уселись Всеслав, Любомир, Премысл — старейшины киевские, с другой — Руар, Инголет, Ингвар–начальники норманнов.

Аскольд, как старший, жестом руки повелел присутствующим начать пир. «Заходили чарочки по столикам». Сперва все молчали, уписывая вкусные яства и поливая их крепким медом. Первый голод скоро был утолен. Руар, Инголет и Ингвар, отставив от себя блюда, переглянулись между собой; потом все трое взглянули на князей.

И Аскольд, и Дир сидели понурившись. Видно, их не влек к себе шум пиршества, тень смертной тоски легла на их лица. Они даже не говорили друг с другом и угрюмо молчали.

— Конунги, скучно вам! — вдруг громко воскликнул Руар. — А вместе с вами и нам… Далеко мы от нашей родины, так хотя в память ее не будем изменять ее обычаям…

— Разве вы не довольны пиром? — спросил Аскольд, поднимая голову и вглядываясь в Руара.

— Нет, на столах всего в изобилии, а разве забыл ты, что для норманна пир не в пир, если он не слышит вдохновенной песни своего скальда про дела былые.

— Верно, прав Руар, — раздались голоса, — пусть поет скальд, пусть, и от тоски тогда не останется и следа!

— Да, пусть нам споет Зигфрид, прошу тебя, Аскольд, — заговорил и Дир. — В самом деле, это хотя немного напомнит нам покинутую нами родину…

Аскольд в ответ на эти просьбы утвердительно кивнул головой.

Возгласы удовольствия послышались со всех сторон. Аскольд, особенно в последнее время, не очень охотно слушал скальда Зигфрида и всегда отдавал предпочтение славянскому певцу. Теперь же он быстро согласился на просьбы своей дружины. Руар с Ингелотом приняли это за предзнаменование успеха в задуманном ими важном деле.

По знаку обрадованного Дира, немедленно в гридницу к пирующим введен был седой Зигфрид, славный скандинавский скальд, не раз своей вдохновенной песнью возбуждавший скандинавов к берсекерангу «особенно выдающийся по храбрости подвиг».

Он вошел, высоко подняв голову. Его выцветшие от лет глаза на этот раз светились огоньком вдохновения. Таким Зигфрида давно уже не видали. Все при его появлении затихли, как бы в ожидании чего–то…

— Привет вам, витязи, привет вам, мужи Днепра и Скандинавии! — произнес Зигфрид, останавливаясь посреди гридницы, прямо против князей. — Чего желаете вы от старого певца?…

— Спой нам, Зигфрид, — сказал ему Дир.

Скальд тихо рассмеялся.

— Спеть, а о чем? — заговорил он. — Где я почерпну вдохновение для моей песни? Разве слышу я звон мечей, шум битв? Разве вижу я теперь, что героев ждет светлая Валгалла?… Нет, нет, нет! Вместо них — трусливые бабы, да и то не норманнские, а такие, каких наши берсекеры видали разве только в Исландии…

— Молчи, старик! — гневно воскликнул Аскольд. — Тебя позвали петь, и пой!…

— Ты прав, конунг или князь — не знаю, как теперь и называть тебя, — усмехаясь отвечал Зигфрид, — хорошо, я спою тебе… Слушайте вы, витязи норманнские!

Он с минуту помолчал и потом запел. Тихо сперва, но затем его старческий голос начал крепчать и, наконец, стал таким же звонким, как и голос юноши…

О родных скалах далекой Скандинавии пел он, вспоминал фиорды, откуда по всем морям, известным и неизвестным, расходились за добычей легкие драккары смелых викингов. Пел он о славе берсекеров, о их безумно–отважных походах на бриттов, саксов, франков, вспомнил об Олафе Тригвосоне Мудром и о дерзко–смелом Гастингсе, пред которым трепетала Сицилия, потом перешел к чертогу Одина — светлой Валгалле, к тем неземным наслаждениям, которые ждут там души павших в бою воинов, и вдруг, в упор глядя на то бледневшего, то красневшего Аскольда, запел с особенной силой и выражением:

Презрен, кто для сладкой лени

Забыл звон копий и мечей!

Валгаллы светлой, дивной сени

Не жаждет взор его очей.

Когда ж умрет, чертог Одина

Пред ним хоть будет налицо,

Не выйдут боги встретить сына

С веселой песней на крыльцо!

А на земле клеймо презренья

На память жалкого падет,

И полный всяк пренебреженья

Его лишь трусом назовет…

О, боги светлые!

К чему же

Ему не прялку дали — меч?

Что толку в трусе подлом — муже,

Забывшем шум и славу сеч…

— О, замолчи, молю тебя, замолчи, Зигфрид! — прервал скальда, вскакивая со своего места, Аскольд. — Ты разрываешь мою душу на части… Он смолк, а вместе с ним смолкла и вся гридница. Все, затаив дыхание, ждали, что произойдет теперь.

— Почему я должен молчать, витязь? — гордо спросил его Зигфрид. — И с каких это пор норманны прерывают песнь своего скальда, заставляют его умолкнуть, когда светлый Бальдур вдохновил его?

— Я знаю, что ты хочешь сказать… Ведь, мне все понятно! — лепетал растерявшийся ярл. — Все, все, все здесь против меня, вы не хотите покойной жизни, вы стремитесь к ненужному грабежу…

— Подожди, конунг, — загремел теперь Руар, — как ты пред лицом своих дружинников можешь говорить о грабеже? Нет об этом и помину. Не к наживе мы стремимся, а к светлой Валгалле, к тому, чтобы в потомстве не были покрыты позором наши имена… Об этом и пел Зигфрид, наш скальд. Да разве затем мы подняли вас обоих на щит, избрали своими вождями, чтобы мечи наши ржавели, секиры притуплялись, а щиты покрывала плесень? Нет, нам таких конунгов не нужно…

— Но что же вы хотите от нас? — воскликнул Дир, видя, что его друг не в состоянии от гнева и стыда выговорить даже слово. — Чего?

— Чтобы вы вели нас!

— Куда?

— На Византию…

— На Византию, на Византию, все пойдем! — загремели по всей гридницы голоса. — Вы должны вести нас! Иначе мы вас прогоним!…

Энтузиазм и жажда новых волнений охватили в этот миг всех — и норманнов, и славян. Они, пожалуй, и сами не отдавали себе отчета, зачем им нужен этот набег на Византию. И здесь, в Киеве, у них всего было с избытком. Просто молодцам захотелось прогуляться, потешить себя на просторе, а что из этого могло выйти, об этом они и не думали вовсе…

— Слышишь? — шепнул Ульпиан Валлосу.

— Да, но мы не допустим этого, — ответил тот.

— Это будет трудно.

— Но не неисполнимо… Как бы они ни храбрились, а без Аскольда и Дира ни в какой поход они не пойдут. Но послушаем, что скажет князь… Аскольд и Дир сделали знак, из которого можно было понять, что они желают говорить.

— Мы знаем ваши желания, друзья, — несколько дрожащим от волнения голосом начал Аскольд, — и готовы исполнить вашу просьбу.

Клики восторга огласили гридницу.

— Только дайте нам обдумать все, — продолжал князь, — и тогда, клянусь и Одином, и Перуном, мы исполним вашу просьбу… А теперь прощайте… Не в радость нам этот пир.

Поклонившись дружине, ярлы поспешили уйти из гридницы.

7. ВСЕСЛАВ

Тотчас же по уходе Аскольда и Дира гридница быстро начала пустеть. Первыми поспешили уйти византийские «гости». Все, что они здесь слышали, было для них так неожиданно и ужасно, так поразило их, что они оробели и за себя, и за свою родину.

За ними удалилась часть норманнской дружины и киевляне.

В гриднице остались только Руар, Ингелот, Ингвар, Зигфрид и славянин Всеслав.

Все они в княжьих покоях были своими людьми, а потому и не особенно спешили уходить.

— Честь тебе великая, скальд, если ты разбудил уснувшие сердца наших ярлов, — говорил Руар, пожимая руки Зигфриду.

— Мною руководил светлый Бальдур — ему честь и хвала! — с улыбкой отвечал тот.

— Но все–таки Бальдур говорил твоими устами…

— Долгом скальда было сделать то, что сделано мною. Но не будем говорить об этом!… Итак, ваше желание исполнено, витязи?…

— И мое также! — вдруг вмешался Всеслав.

— И твое, славянин? — с удивлением воскликнул Зигфрид.

— И мое!

— Но это непохоже на ваши кроткие нравы…

— Может быть, но не забывайте, что я — славянин только по рождению… Лучшие годы моей жизни я провел между вами в вашей стране, там я оставил все славянское и вернулся на родину истым варягом.

— Это мы знаем, ты всегда был храбрецом даже между нами…

— Благодарю. Византию же я ненавижу, ненавижу всеми силами своей души и, если только боги будут ко мне милостивы, в крови ее детей я утолю свою ненависть… О, скорей бы поход! Как потешился бы я тогда!

— Ты — Всеслав? Ты ненавидишь Византию? За что? — раздался позади их грустный голос.

Все разговаривавшие быстро обернулись на него.

Позади их стоял незаметно вошедший Дир.

— Скажи же, Всеслав, за что ты ненавидишь Византию? — повторил он свой вопрос.

— За что? Ты хочешь знать, князь? Так вот за что: она отняла у меня отца, мать, жену, дочь, сестру…

— Как так? Когда? — поспешил спросить любопытный Ингелот.

В ответ на это Всеслав рассказал грустную историю своей жизни. Со слезами на глазах поведал он про отца своего Улеба, про мать, рассказал о том, как их разлучили и увезли в Византию…

— Кто знает! — закончил он, — может быть, они еще живы, а если живы, то там более я жажду пойти в Византию и отыскать их…

— Но Византия велика…

— Все равно, я найду их, хотя бы мне пришлось пройти ее с края до края… О, князь, — вдруг переменил Всеслав тон голоса, — умоляю тебя, уговори Аскольда повести нас… Клянусь Перуном, я соберу видимо–невидимо славян, и они все пойдут за вами…

Дир молчал. Он не знал, что отвечать своему любимцу.

— Что же ты молчишь, князь? — возвысил тот голос. — Или тебя не трогают горе и печаль твоих соратников?

— Оставь, Всеслав, — промолвил Дир, — ведь ты знаешь, мы оба любим тебя.

— Что мне в вашей любви! Помните, я — сын славного до сих пор среди приднепровских родов старейшины Улеба; я сам пойду на Византию, если вы будете сидеть сложа руки… Ведь не для этого не только норманны, но и мы — славяне — избрали вас своими князьями… Эх, если бы был между нами Рюрик!…

Дир нахмурился.

— Тогда что же было бы? — промолвил он.

— Быстрым соколом полетел бы он по берегу, кликнул бы клич, и поняли бы все, что не баба заспанная, а князь у них!…

— Молчи, несчастный! — крикнул ярл, хватаясь за меч.

— Зачем молчать? Я говорю, что следует! А ты напрасно за меч хватаешься… Прялки он у тебя в руках не стоит.

— Где твой сын? — переменил тон Дир.

— Сын? Уж не заложником ли ты хочешь его взять? Так мой сын парит теперь, что орел по поднебесью… А где он, спроси у него…

— Слушайте, — раздался могучий голос Аскольда. — Вы все здесь говорите о походе на Византию, но что нам принесет этот поход?

— Потешимся!

— Только? А сколько из нас не вернется… Ведь не шутки с нами будут шутить!

— Валгалла ждет храбрых.

— Это так, но что мы выиграем, зачем нам Византия?

— Олег бы не так рассуждал, — послышался густой голос Руара.

— То Олег. Нам доверился весь этот край, мы должны оберегать его, а не гнаться за неизвестным.

— Но ты — конунг наш…

— Хорошо, что же из этого?

— Ты должен вести нас к славе…

— Вы хотите Византии?

— Да!

— Будь по–вашему…

Едва он вымолвил эти слова, как все кинулись целовать его, и стены княжеских покоев до утра тряслись от громких криков:

— На Византию, на Византию!

8. БОЖЬЯ КАРА

Неудавшееся ристалище еще долго вызывало волнения в Константинополе. Михаил должен был раздать из своих хранилищ большие запасы масла и хлеба, чтобы несколько успокоить волновавшуюся чернь. Голубые упрямились, они требовали, чтобы император исполнил свое обещание и возвратил им их вождя Анастаса, но как он мог это сделать, когда и Анастас, и Зоя скрылись неизвестно куда. Только Василий Македонянин, которого голубые знали как искреннего друга Анастаса, да быстрая казнь Никифора успокоили их, и они дали обещание выступить на первом же ристалище под предводительством нового вождя.

Изок и Ирина жили у Василия, который приобретал все большее влияние на порфирогенета, так как болезнь по–прежнему приковывала дядю императора Вардаса к ложу. Македонянин умело пользовался своим влиянием. Нередко его видели на форуме среди народной толпы. Он прислушивался к ее говору, старался узнать ее нужды и очень часто поражал народ разумными распоряжениями, соответствовавшими его желаниям.

Так шло время. Об Анастасе и Зое все почти уже забыли в Константинополе.

Однажды вечером, когда спал зной дня, Василий в платье простого византийца отправился на форум, желая узнать, чем занята чернь Константинополя.

Когда он пришел туда, то около колонны Константина сразу усмотрел толпу народа. Василий протиснулся через нее в первые ряды и увидел сидевшего у подножия колонны старика, с жаром рассказывавшего что–то своим слушателям.

Старик этот, по имени Сила, был ходячею летописью Византии. Он был так стар, что даже позабыл год своего рождения, но прекрасно помнил все, что касалось его родного города.

— Велик и славен город Константинополь, — говорил он, когда Македонянин пробрался к нему, — сам Господь, Единый Вершитель судеб, хранит его…

Старик вдруг замолчал.

Внимание слушателей было напряжено до последней степени. Все старались стать повыше, приподнимали головы и пристально смотрели на рассказчика.

А тот сидел, понурив голову, углубленный в себя, в свои мысли…

Вдруг он весь выпрямился и, как бы проснувшись от тяжелого сна, огляделся своими мутными, потерявшими всякий блеск глазами вокруг и заговорил.

Голос его сперва был глух и подавлен.

Его слова едва можно было разобрать, но, чем дальше шла речь, тем более и более крепчал этот старческий голос, ободряюще действуя на собравшихся.

— Да, сам Господь хранит Новый Рим, — говорил рассказчик, — вот, слушайте, что расскажу я вам о временах от вас отдаленных, но, вместе с тем, и близких… Язычество, иконоборство сильно еще было в народе. Великий Константин умер, его слабые сыновья не смели поддержать его святое дело, а отступник Юлиан встал на защиту язычества, но Галилеянин победил его, и Юлиан пал на поле битвы, признав Его… Крест восторжествовал, и народ стал считать себя под его защитою… Но нравы народа развратились, и при восторжествовавшей вере во Христа Новый Рим стал по духу равен старому Риму, и вот, Всемогущий Господь, чтобы возвратить заблудший народ на путь спасения, послал ему кару…

Страшную, ужасную кару…

Развилась в Византии болезнь, неведомая ужасная болезнь, истребившая почти весь род человеческий. Стало в Византии твориться нечто ужасное… Народ умирал. В каждом доме был покойник. Неокрепшие в вере Христовой умы приписывали происхождение этой болезни некоторой тайной причине, исходящей с неба… Болезнь эта страшная не ограничивалась ни местом, ни каким–либо одним народом, ни временем года; она пронеслась по всему миру, жестоко поражая самые различные народности, не разбирая ни пола, ни возраста. Ничто не останавливало ее. Одних она поражала летом, других — зимою или в другие времена года.

Она началась в Египте, в Пелузе, откуда направилась по двум дорогам–с одной стороны, к Александрии и остальному Египту, с другой — в Палестину. После этого она охватила всю землю, двигаясь все время через правильные промежутки времени и места. Казалось, точно кто управляет ею… Она останавливалась там, где как будто решила остановиться на определенное время, щадя промежуточные местности, и распространялась по всем направлениям до самых границ мира, точно боясь пропустить на своем пути какие–либо отдаленнейшие уголки земли. Не было острова, долины, горной вершины, которых бы она не посетила, раз там были люди. Если через какое–либо место она проходила, не тронув его, то через некоторое время она к нему возвращалась, щадя уже на этот раз те соседние поселения, которые раньше были ею опустошены; и уже отсюда она не уходила до тех пор, пока не получала своей дани — жертв — соответственно тому, что ею было получено в соседних местностях. Она всегда начинала свою деятельность от морских берегов и оттуда двигалась вглубь материка.

На второй год «543 г.» весною она появилась в Византии.

Сила передохнул и потом продолжал свой рассказ.

— Вот как она здесь появилась: многие стали видеть духов, принявших человеческий вид; при этом таким больным казалось, что эти духи, около них стоящие, наносили им удары. Такие видения были признаками начавшейся болезни. Мучимые видениями, несчастные призывали всех святых и прибегали ко всякого рода очистительным жертвам. Но ничто не помогало, ибо большинство отдавало Богу душу даже в храмах, куда люди приходили для молитв. Немало было и таких, которые запирались в своих комнатах, не отвечали на зов друзей, и, несмотря на все угрозы, которые пускались в ход, притворялись ничего не слышащими, боясь, что с ними говорят приведения…

Некоторым мерещились видения только во сне, они слышали голоса, произносившие их имена в числе имен, присужденных к смерти. Большинство же, впрочем, ни во время сна, ни при бодрствовании не получали этих прискорбных предзнаменований. Лихорадка их захватывала внезапно: одних — в тот момент, когда они просыпались, других — во время прогулки, многих–среди обычных занятий. Тело их изменялось в цвете, но никакого признака воспаления нельзя было заметить. С утра и до вечера лихорадка была так легка, что предчувствовать какую–либо опасность не мог ни сам больной, ни врач, навещавший его. Никто из заболевших не казался находящимся в смертельной опасности. Но с самого начала — у одних — на другой день, у других — через несколько дней — можно было заметить появление нарывов не только в нижней части тела, но и подмышками, а иногда даже за ушами, и припадки этой страшной ниспосланной небесами болезни выражались почти одинаково у всех больных.

Одни из заболевших были погружены в глубокое беспамятство, другие были ужасны в припадках бурного гнева.

Первые имели вид людей, потерявших всякое понимание окружающего. Если около них был кто–либо, кто мог о них заботиться, то они принимали время от времени пищу. Если их покидали, они умирали от истощения. Вторые, охваченные бредом, лишившись сна, преследуемые все время различными видениями, везде видели перед собою каких–либо людей, покушающихся на их жизнь, и старались бежать, издавая страшные крики. Ухаживавшие за такими больными были в самом тяжком положении и вызывали не меньшую жалость, нежели сами больные. И не потому, что они подвергались опасности вследствие такой близости к больным, так как ни врачи, ни кто–либо другой не заболевали от прикосновения. Даже те, которые обмывали и одевали покойников, оставались, помимо всякого ожидания, здоровыми и невредимыми во время исполнения своих ужасных обязанностей.

Многие из них, пораженные болезнью в другое время и притом без видимой причины, быстро умирали. Поэтому прислугу заболевших жалели только в силу невероятных трудов, которые выпадали на ее долю. Занятые почти все время подниманием больных, катавшихся по полу, они должны были то и дело останавливать и удерживать охваченных бредом, которые норовили выброситься из окон на улицу.

Некоторые, увидев воду, бежали по направлению к ней не для того, чтобы утолить жажду (так как были такие, которые бросались в море), а просто потому, что были лишены рассудка. С такими больными приходилось выдерживать упорную борьбу, чтобы заставить их принять пищу, которую они не хотели. Были и такие больные, которые из–за отсутствия попечения умирали с голоду и от всяких других причин прямо на улицах.

Византия переживала ужасную пору…

Будто сам Господь отвратился от нее в этот год, и, чем дальше шло время, тем все более и более усиливалось бедствие…

9. ПЕРВЫЙ ГРОМ

Все слушали старика, затаив дыхание и одобрительно покачивая головой, ожидая, что он будет говорить дальше.

— И никто не знал причин этого недуга, — продолжал старец. — Так как никто не понимал этой странной болезни, то некоторые врачи, предполагая, что тайным источником ее служат опухоли, стали вскрывать трупы. Рассечение опухолей обнаружило лежащие в глубине язвы, злокачественность которых вызывала смерть или немедленную, или же через несколько дней. Было немало и таких больных, у которых все тело было покрыто черными пятнами величиною в чечевичное зерно. Такие несчастные не выживали даже и одного дня и умирали все в течение одного часа. У некоторых вдруг появлялась кровавая рвота, во время которой они умирали. Беременные женщины, пораженные болезнью, безусловно были обречены на гибель. У одних являлся выкидыш, и они погибали в это время; другие погибали во время родов вместе с новорожденным младенцем. Рассказывают, что только три женщины остались при подобных условиях в живых, и только у одной новорожденный остался жив, несмотря на то, что сама мать погибла во время болезни.

И вот, такая–то страшная болезнь продолжалась в Византии четыре месяца; из них в течение трех месяцев она свирепствовала с необыкновенным ожесточением. Вначале число смертных случаев мало превышало обыкновенное число смертей в городе.

Но по мере того, как болезнь шла вперед, число умиравших возрастало с каждым днем, достигнув сначала пяти, а потом и десяти тысяч в день.

Каждая семья сама погребала своих умерших. Гробов не хватало, и потому их забирали силою. Вскоре при общей растерянности возникли беспорядки. Прислуга лишилась хозяев, самые могущественные граждане остались без прислуги или потому, что она заболевала, или потому, что ее удаляли. Огромное количество домов совершенно опустело, и трупы оставались в течение многих дней непогребенными, так как для этого не хватало рабочих рук.

Горячо сочувствуя общему горю, император Феодосий дал своему полководцу Феодору войска, отпустил ему денег и предоставил заботу о больных и умирающих. На него были возложены обязанности референдария, как говорят латиняне, то есть он должен был докладывать государю обо всех нуждах. Было постановлено, чтобы в тех домах, которые еще не опустели, лица, оставшиеся в живых, предавали земле тела своих умерших соседей. Благодаря великодушию императора и его денежному пособию, Феодор приступил к зарыванию тел умерших бедных жителей. Когда все могилы прежних кладбищ были переполнены телами, и смерть опустошила ряды рабочих, предававших тела земле и копавших новые могилы, новые могильщики, измученные все большим и большим количеством умерших, вздумали взбираться на башни, выстроенные на городской стене, снимать с них крыши и бросать туда тела умерших. Когда все башня наполнялась трупами, ее снова закрывали крышей. Но заразительные испарения, выделявшиеся от гниющих тел, в особенности когда ветер дул по направлению к городу, делались с каждым днем невыносимее. Похоронные обряды и правила были оставлены. Покойников везли без всяких провожатых, без напутственных молитв и песнопений, и ограничивались тем, что клали их на берегу моря.

Когда они накоплялись, их переносили в барку, которую выпускали на произвол судьбы в открытое море.

Граждане, приняв эту кару небес за их нечестивость, забыли о взаимной ненависти, чтобы принимать посильное участие в общем горе, и помогали друг другу в предавании мертвых тел земле.

Но это еще не все. Люди, предававшиеся до сих пор разным порокам и страстям, вдруг оставили свою порочную жизнь и обратились со всею горячностью к религии. И не потому, что они были просвещены и почувствовали угрызения совести, или что в их душах вдруг зародилась любовь к добру. Нет, эти несчастные, привыкшие к пороку, благодаря своей извращенной природе, не могли так измениться. Они были только напуганы, видя постигшее всех несчастье и считая, что смерть висит над их головами. Они почувствовали необходимость изменить свой образ жизни. Но, как только они освободились от чувства страха и сочли себя вне опасности, благодаря ослаблению болезни, так сейчас же снова предались преступным страстям и даже превзошли самих себя в своих дурных и гнусных деяниях.

В течение всего этого времени большая площадь Византии почти совершенно опустела. Все здоровые оставались дома, заботясь о больных или оплакивая умерших. Если кто–либо попадался на улице, так это были носильщики покойников. Торговля совершенно прекратилась. Ремесленники бросили свои занятия, неоконченная работа выпадала у них из рук. С величайшим трудом можно было получить кусок хлеба или какую–либо другую пищу, да и то лишь в самых ничтожных количествах. Понятно, что, благодаря этому, некоторые больные умирали голодной смертью. Даже сам император не избежал этой болезни, но Господь пощадил его… Все жители нашего царственного города превратились в нищих и сидели в своих домах, не смея выйти из них… И если Византия пережила эту кару «старик рассказывает о чуме, не раз посещавшей Византию», то чего ей бояться еще?…

— Постой, старик, — раздался вдруг из толпы мужественный голос, — была чума и прошла, теперь вам, византийцам, следует бояться другого бича, пожалуй, не менее ужасного…

Все обернулись на говорившего.

Это был мореход, с суровым загоревшим от зноя лицом.

— Что ты хочешь сказать? — раздались в толпе вопросы.

— А то, что вам здесь грозит новый бич… Я только что вернулся из славянских земель с Днепра. Знайте: осевшие в Киеве варяго–россы готовят на вас набег…

Если бы гром ударил среди безоблачного дня, никто на форуме не был бы так испуган, как в эту минуту…

10. ПРАВИТЕЛЬ И МОРЕХОД

Василий сразу понял, какое впечатление произвели на толпу эти слова. Как бы то ни было, но если этот моряк говорил так, стало быть, он имел к тому основания. Нужно было так или иначе выспросить его, разузнать, что он знает и что затевается там, на берегах Днепра у этих проклятых варяго–россов. Кто их знает, что они там замыслили… До сих пор все было спокойно, не было никаких поводов к набегу… Да разве эти варвары будут искать повод? И другие, им подобные, нападали на Византию только потому, что им дома не сиделось…

Но пока нужно было несколько сгладить удручающее впечатление, произведенное на толпу замечанием морехода.

Василий подошел к нему и, положив руку на плечо, со свойственной ему ласковостью в голосе спросил:

— Друг, откуда ты? И почему ты знаешь, что нам грозит беда?

Мореход сперва встрепенулся, откинулся назад, но потом, сообразив по тону голоса, что этот незнакомый ему человек обращается к нему не со злом, быстро оправился и ответил:

— Знаю! Я недавно оттуда…

— С Днепра?

— Да!

— И что же?

— Там сразу все взбесились: и норманны, и славяне… Они требуют от своих князей, чтобы те вели их на Византию…

— И что же Аскольд и Дир?

— Ты их знаешь?

— Да, они всегда были друзьями Византии. Что же они?

— Разве они одни могут что–нибудь поделать, когда все теперь в Киеве кричат только одно: «На Византию, на Византию!»

— Ты думаешь, это серьезно?

— Как сказать… Опасность известная — не опасность: к ней можно приготовиться, а если пренебречь ею и она нагрянет нежданно — каждый должен плакаться потом только на самого себя…

— Ты философ! Как твое имя?

— А на что оно тебе?

— Я люблю беседовать с умными людьми…

— Если так, ты можешь узнать, что меня зовут Андреем с Крита…

— Вот и хорошо, Андрей! Не пойдешь ли ты со мной? Я угощу тебя вином. — Отчего же! Я свободен…

— Так идем! А вам, народ византийский, нечего пугаться. Идите покойно домой. Бог милостив, и не такие грозы мы видали…

— Это — правда! — раздались в толпе отдельные восклицания.

Настроение толпы переменилось.

Василий Македонянин, угадав это, поспешил воспользоваться впечатлением, произведенным его словами, и увел моряка от этих возбужденных людей, которых каждое лишнее слово опять могло воспламенить, напугать и завести, Бог знает, куда…

— Вот что, Андрей, — начал Василий, когда они отошли на порядочное расстояние от форума. — Не знаком ли ты еще с кем–нибудь, кто знал бы больше, чем ты, подробностей?

— Как же! Есть и такие… Только вряд ли они будут говорить с тобой!…

— Почему?

— Да ведь ты — простолюдин…

Василий улыбнулся.

— А что же у тебя за такие знатные люди?

— Хотя бы мой хозяин…

— Его имя?

— Валлос!

— А, знаю! Он — купец.

— Он, он!…

— Так что же ему известно?

— Все!

— Ну, уж и все?

— Верно! Он был на пиру у этих киевских князей, когда взбесились их варяги…

— Это — дело! Но отчего же твой хозяин не явился сразу рассказать, что он видел на Днепре?

— Когда ему! Он спешил поскорее распродать свои товары, а то потом, когда узнают, что готовится набег варваров, еще покупать не будут… Македонянина всего передернуло при этих словах моряка.

«Вот, они, византийцы! — невольно подумал он. — Нажива у них прежде всего… Отечество может быть в опасности, а они думают только о том, чтобы набить свои карманы! Жалкие, несчастные люди! Горе тебе, такой народ! Горе тебе, великий город!… О, если бы мне только удалось!…»

Он даже перестал думать, внутренне весь задрожав от овладевшей им на миг мысли…

О, в этих мыслях, которые Василий боялся пока даже вспоминать, он видел себя другим, совсем другим!…

Все чаще и чаще начинал он думать, что императорская корона гораздо более идет его голове, чем к голове Михаила, этого опустившегося, слабого и жалкого пьяницы.

Андрей, не замечая задумчивости своего спутника, продолжал болтать.

Василий плохо слышал, что он говорил.

Как раз в это время он заметил шедший им навстречу отряд императорской гвардии.

— Так, вот, что, Андрей, — заговорил он снова, — ты говоришь, что твой хозяин Валлос занят теперь своими товарами? Так не возьмешься ли ты сходить к нему и сказать, чтобы он бросил все и поспешил во дворец к императору?

— Во дворец? К императору?

— Да, скажи, что его немедленно требует к себе Василий, по прозвищу Македонянин…

— Кто же ты сам?

— Не все ли тебе равно! Да вот, чтобы тебе одному не было скучно идти, я дам тебе провожатых…

В это время проходивший отряд гвардейцев поравнялся с ними.

— Именем императора! — воскликнул спутник морехода, заступая им дорогу.

Начальник отряда немедленно узнал Василия и почтительно склонился перед ним.

— Видите этого человека? — указывая на Андрея, громко заговорил Македонянин. — Идите за ним и приведите купца Валлоса, которого он вам покажет, ко мне.

— Исполню по твоему повелению, владыка, — снова низко наклоняя голову, ответил солдат.

Андрей изумленно глядел то на солдата, то на своего спутника.

— Да кто же ты, наконец? — едва придя в себя от изумления, воскликнул он.

Василий улыбнулся опять.

— Иди, мой друг, и ничего не бойся! Напротив, я обещаю тебе, что за твое сообщение ты получишь награду…

— За что?

— За твое сообщение… Иди же, иди! Вы отвечаете мне за него…

Солдаты, окружив тесным кольцом морехода, поспешно ушли.

Изумленный и перепуганный моряк, конечно, и не думал о сопротивлении. «А что — этот набег? — думал, направляясь ко дворцу, Василий. — Михаил слаб и беспомощен… Может быть, это будет для меня предпоследней ступенью к трону… Вардас скоро умрет, и тогда порфирогенет останется один… Бывали примеры. Упранда был конюхом, а стал Юстинианом, да еще великим. Отчего бы и мне не взять с него пример? Только, вот, Михаил стал заметно охладевать к Ингерине, он не так уже нежен с нею… Нельзя ли и это повернуть на свою сторону?»

Такие мысли занимали Македонянина во всю остальную дорогу.

Когда он подошел к преддверью дворца, он вдруг улыбнулся, но потом лицо его приняло снова холодный, бесстрастный вид.

11. В ПРЕДВИДЕНИИ ГРОЗЫ

Возвратившись во дворец, Василий немедленно прошел на половину дяди императора, Вардаса, недавно еще полного владыки великолепной Византии и всех покорных ей стран.

Но болезнь не боялась того, кто был для Византии большей грозой, чем ее новый «Нерон» — Михаил порфирогенет.

Теперь она приковала старика к постели и терзала его, лишая всех физических сил; ум же Вардаса был свеж и неприкосновенен.

Больной правитель от души обрадовался приходу Василия.

В ловком умном Македонянине Вардас видел именно такого человека, какой был необходим для негласной опеки над не выходившим из нетрезвого состояния Михаилом.

Вместе с тем старик был вполне уверен, что Василий не возьмет всю власть в свои руки, пока он будет жив, и, стало быть, он, Вардас до своего смертного конца останется тем же, чем был большую часть жизни, то есть, неограниченным владыкой Византии.

Сверх всего этого Василий нравился Вардасу и по своим личным качествам.

Детство и ранняя юность, проведенные в полной свободе в родных горах Македонии, наложили на него неизгладимую печать. Он не был так лукав, коварен, льстив и, вместе с тем, труслив, как другие приближенные порфирогенета. В его речах и суждениях выказывался редкий природный ум; его меткие замечания вызывали восторг у старого политика, и он начинал от души желать, чтобы после него власть перешла в руки этого Македонянина. При входе Василия лицо больного озарилось довольной улыбкой.

— Будь здоров, могущественный! — приветствовал его вошедший.

— Это ты, Василий? Какое же здоровье? Смерть уже витает надо мной… Что скажешь?

— Есть вести, и даже много вестей, но не скажу, чтобы они были отрадными.

— Ты меня пугаешь… Что?

— Пока я ничего не могу сказать точно, но скажи, могущественный, как ты прикажешь поступить, если Византии будет грозить нападение варваров?

— Каких? Опять аланы? Болгары?

— Ты знаешь, мудрейший, от них не осталось и следа…

— Тогда кто же?

— За морем, в Скифии, поселились норманны, их называют варяго–россами…

На лице Вардаса отразилось волнение.

— Они! Вот, чего я боялся более всего!

— Так ты уже имел их в виду?

— Как же! Я давно боялся и ждал их… Это — такая гроза, которую трудно избыть даже Византии, перенесшей немало невзгод… Что перед ними аланы, венгры, болгары, персы? Они — ничто!

— Почему же?

— Вот почему… Веришь ли ты мне, Василий? Я готов вести с тобой речь. Что такое наши враги? Все это народы, изведавшие сперва меч римлян, а потом и те наслаждения, которые давал Рим. Они сильны, свободны, могущественны, но в жилах каждого их них уже течет яд Рима…

Яд наслаждения жизнью. Они видели разврат римской жизни, и его прелесть для них кажется привлекательною. В этом их разложение. Они ничтожны, потому что корень их подточен Римом. Если бы франки или аллеманны тронулись на нас, я бы смеялся… Они были бы мне жалки… Но теперь я дрожу…

— Но почему же? — переспросил Василий.

— Потому что, имея во главе жалкую кучку чужеземных храбрецов, на нас поднимаются славяне… Ты знаешь этот народ? Нет? Так я расскажу тебе о нем. Это народ–богатырь. Мы исчезнем с лица земли, будем стерты первым встречным «слова Вардаса оправдались: в 1211 году Константинополь попал под власть крестоносцев — первых встречных по отношению к Византии», но этот дивный народ, эти русские — так они называют теперь себя — будут жить в веках. Это девственный народ. Он не знает ни лжи, ни обмана. И врагу, и другу он смело глядит в глаза. Никто не посмеет его ни в чем упрекнуть. Наше счастье, что у него до сих пор не было единого вождя; но теперь он явился — и дрожит Византия, и так же будет дрожать перед ним и весь мир, потому что великие душевные силы хранятся в нем… Я могу только удивляться, как эти витязи до сих пор не обращали на нас внимания… Вардас замолчал, как бы подавленный тяжестью этого, так неожиданно полученного, известия.

Молчал и Василий.

Ему Византия не была так близка, как больному правителю, но все–таки он стоял столь близко к кормилу правления этого великолепного судна, что начал смотреть на него, как на свое собственное достояние, и теперь страшился близкой грозной опасности, потому что боялся, как бы надвигающаяся гроза не лишила его этого достояния.

— Откуда же они явились, эти славяне, мудрейший? — спросил он, наконец, Вардаса, несколько собравшегося с мыслями. — И отчего Рим не обратил на них внимания?… Разве трудно ему было покорить их?

— Не только что трудно, но даже невозможно…

— Почему же?

— Я уже сказал тебе, судьба за них…

— Но Рим спорил с судьбой…

— И пал в этом споре.

— Да, ты прав, но в своем падении он увлек и тех, кто был починен ему; ты же сам сказал, что он обессилил все народы, которые попали под его власть.

— Прежде всего, в своей гордости он не обратил на славян внимания, он не предусмотрел того, что разрозненные племена могут соединиться в один могучий народ, перед которым задрожат его же твердыни… И вот, теперь это случилось…

— Но что же делать?

— Я не знаю, я ничего не знаю пока, — с горем и отчаянием в голосе прошептал Вардас, — ум мой от недуга и лет ослабевает. Он потерял свою прежнюю остроту, и я теряюсь перед этой новой грозой.

Вардас чуть не плакал в порыве душившего его волнения.

— А где Зоя? — вдруг вспомнил он. — Отчего ее не видно?

— Она скрылась…

— Как? Она?

— Да, где она и эпарх Анастас — не известно никому.

— Но что заставило ее решиться на такой поступок? Кажется, она не имела причин жаловаться на Византию!

Василий поспешил рассказать Вардасу все, что он успел узнать о Зое и причинах ее побега.

Больной правитель слушал его с большим вниманием.

— Ты и теперь не видишь, что судьба против Византии? — спросил он.

— Но откуда ты это можешь заключить, мудрейший?

— А Зоя?

— Что же может быть страшного в этой женщине? Что она может сделать для Византии?

— Очень многое, если они попадут на Днепр… Ты не знаешь всей ее истории, как знаю я. Она — дочь бывшего старейшины на Приднепровье. Отца ее помнят, память его чтут, и ради него славяне пойдут за дочерью, куда бы она их ни повела… Ты понимаешь это? Я старался приручить Зою, я рассчитывал, что она полюбит Византию, и думал, что мне удалось это… В самом деле, Зоя на моих глазах из дикарки превратилась в матрону, уму которой могли бы позавидовать наши женщины. Поступая так, я рассчитывал, что, когда придет время, Зоя отблагодарит Византию за все заботы, но теперь это время пришло, а Зои нет, и где она — неизвестно. Если на Днепре, то тучи кажутся мне еще более грозовыми.

— Но мне кажется, что Зоя не совсем опасна для нас!

— Что заставляет тебя так думать?

— С ней Анастас. Я не могу думать, чтобы он позволил ей принести какой–нибудь ущерб Византии.

— Я забыл об Анастасе… Пожалуй, ты прав… Анастас любит Византию и, в самом деле, сумеет удержать Зою… Да, но мы говорим, а все–таки не знаем, что угрожает нам… Ты говоришь, что распорядился привести купцов? — Да, мудрейший, они дожидаются здесь…

— Пойди и поговори с купцами, принесшими известие, а после мы решим, как отвратить гнев Божий от нашей родины.

12. ДОПРОС

Василий поспешил уйти от больного Вардаса к ожидавшим его купцам. Теперь это был уже не тот скромный, приветливый, простой в обхождении человек, который так дружески беседовал на форуме с подгулявшим мореходом Андреем; нет, это был гордый, бесстрастный правитель, правая рука императора, привыкший к беспрекословному повиновению и раболепству всех тех, кто только приближался к нему.

В этом человеке были все задатки гениального администратора. Он во всем умел держать себя сообразно с обстоятельствами. Когда нужно, он был ласков, приветлив, обходителен, но, когда это не было нужно, он опять–таки становился необыкновенно высокомерен, горд и умел, как нельзя лучше, показать это…

Казалось, сама судьба готовила его к высшему и вела своими неисповедимыми путями, выделяя его из ничтожества…

Перед купцами явился совсем другой человек.

Он и глядел теперь как–то по–другому — поверх голов ожидавших его купцов, куда–то в даль, как будто считая этих раболепно склонившихся перед ним людей, выказавших себя такими гнусными себялюбцами, недостойными одного его взгляда…

А те, перепуганные, дрожащие всеми членами, боясь за свои головы, пали на колени, лишь только Василий появился перед ними в этом роскошном покое во всем своем блеске.

— Встаньте и слушайте! — внушительно и медленно заговорил Македонянин. — Который здесь Лаврентий Валлос?

— Прости, несравненный, это я!… — выступил немного вперед весь дрожавший от страха купец, тот самый, который в Киеве относился с таким презрением к страшной опасности, грозившей его родине со стороны варяго–россов, требовавших похода.

— Ты?

Василий Македонянин устремил на него свой долгий испытующий взгляд.

— Ты достоин смерти, — наконец, после молчания вымолвил он.

— Прости, прости! — залепетал тот. — В я чем повинен?

Купец был несказанно жалок. Он и в самом деле не мог понять, чем он провинился, за что его схватили и привели сюда.

Василий не долго держал его в недоумении.

— Грошовые собственные выгоды ты предпочел интересам Византии, твоей родины… Император знает все… Он разгневан. Разве мог он думать, что среди византийцев найдутся такие негодяи?… Вы сейчас же будете казнены. Эй, стража!

Македонянин энергично захлопал в ладоши, призывая стражу.

В дверях покоя, кроме бывших там, сейчас же появилось несколько варягов, уже обнаживших мечи и готовых на все по первому приказанию властелина…

Среди купцов началось трудно описуемое паническое смятение.

Они застонали, заголосили, обвиняя друг друга, кинулись перед наперсником императора на колени, умоляя его о пощаде.

Тот дал им время наговориться, высказать все и только тогда заговорил сам.

— Хорошо, — произнес он, — может быть, мне и удастся уговорить великого порфирогенета, но вы должны исправить свою вину…

— Мы сделаем все, все, уверяем тебя, что только можем!…

— Не сомневаюсь… Умирать безразлично — под секирой палача или где–нибудь в другом месте…

Испуганные донельзя купцы все сразу снова завыли на разные лады.

— Перестать! — крикнул на них Василий. — Рассказывайте все, что вам известно…

— О чем?

— Вы еще спрашиваете? Что делается на Днепре? Да не утаивайте и не болтайте лишнего… Иначе вам придется плохо! Теперь уже всякие шутки плохи… Все, слышите, все говорите!

— Что ты хочешь знать, великий?

— Император слышал, что вы вернулись из славянских стран, а там затевается варварский набег на Византию, вот вы и должны рассказать, что вам известно об этом? Правда ли, что киевские князья Аскольд и Дир, бывшие до сих пор нашими друзьями, хотят идти на нас войной?

— Да!

— Вы это знаете верно?

— Мы сами были у них на пиру, когда норманны потребовали похода…

— И что же князья?

— Они, великий, как мы знаем, имеют самые миролюбивые намерения, они — против этой войны, но их только двое, а варягов много, к варягам примкнули и славяне… У них вышел великий спор с князьями. Что же им поделать!

Лаврентий Валлос от имени всех остальных передал Василию все, что ему было известно по поводу затеваемого киевскими варягами набега.

Он, рассказывая о виденном, так дрожал за свою жизнь, что не решился скрыть ничего. Напротив того, он сгустил краски, описывая княжескую дружину и охватившее ее воодушевление. Киевские варяги в рассказе Валлоса явились какими–то извергами.

Они прямо заставляли своих миролюбивых князей предпринять этот набег. — Но каковы эти князья по своему характеру? — спросил Василий Македонянин, внимательно выслушав подробный рассказ купца.

— Они кротки и войне предпочитают пиры и охоту…

— А другие славяне? Что они? Ведь варяги — это пришельцы на Днепре?

— Сами по себе днепровские славяне, в особенности те из них, которые называют себя полянами, народ очень миролюбивый и кроткий…

— Тогда они разделяют мнение этих своих князей, Аскольда и Дира?

— Если бы все без исключения в Киеве были в этом подобны им!

— А что же?

— То, что вместе с князьями на Днепр пришла буйная норманнская дружина. Эти люди совсем другого характера, чем обитатели берегов Днепра. Они жаждут крови и грабежа, они спят и во сне видят одни только буйные набеги, куда и на кого — это им все равно. Вот эта–то дружина, как мы уже передавали тебе, великолепный, недовольна своими князьями, упрекает их в трусости, лени и требует немедленного похода.

— И что же? Поход уже решен?

— Пока нет!

— Что останавливает дерзкий набег этих варваров?

— Искреннее миролюбие их князей, как уже ты, великий, слышал.

— Тогда, может быть, все обойдется?…

— Вряд ли… Аскольд миролюбив, Дир тоже, но они не рискнут идти одни против всех, а славянские старейшины, в особенности те, которые постоянно находятся в Киеве, готовы идти следом за норманнами… За собой они поведут и свои племена…

Василий задумался.

Он ясно видел, что эти дрожащие от ужаса люди говорят правду, и предчувствовал, какою опасностью грозит набег.

Купцы стояли, не спуская с него глаз.

Они стояли, затаив дыхание, как бы боясь нарушить думы правителя.

Все они теперь переживали не совсем приятные минуты.

Все теперь, по их мнению, зависело от того, что надумает этот человек.

— Скажите, — вдруг прервал молчание Македонянин, — вы бывали запросто на пирах у этих киевских князей?

— Да, в их палатах все очень просто, каждый имеет доступ к ним. Они выходят, беседуют со всеми, кто бы ни обратился к ним за своим делом, даже самым ничтожным.

— Это хорошо… Но пользуются ли они влиянием на свои дружины?

— О чем ты спрашиваешь, несравнимый?

— Я хочу знать, мог бы кто–нибудь заменить их в Киеве? Ну, если бы их не было, нашлись бы у варваров другие вожди?

— Трудно сказать… По нашему убеждению, на Днепре пошли бы тогда раздоры. Киевляне очень любят Аскольда и Дира, но, не будь их, они, может быть, не пожелали бы иметь над собой никого чужого, и тогда норманнам пришлось бы плохо… Норманнов мало — славян много…

— Так, так, — кивал головой Василий.

Какой–то план созрел в его голове.

— Вы останетесь здесь, — сказал он купцам. — Я буду говорить с императором, а там посмотрим, не найдется ли для вас способа загладить вашу вину перед родиной.

Он отдал начальнику стражи приказ задержать под строгим присмотром купцов, а сам скрылся во внутренних покоях.

13. ФОТИЙ

Когда Василий Македонянин возвратился в покои Вардаса, больной правитель был не один.

У него был сурового вида человек в великолепном патриаршем одеянии. Он был еще молод для тех отличительных признаков патриаршего сана, которые были на его одежде.

Василий Македонянин поморщился при виде нового посетителя Вардаса.

Он очень недолюбливал этого человека и в глубине души считал его вступление на патриарший престол страшной несправедливостью и одним из самых худших дел правителя Вардаса.

Это был знаменитый Фотий, племянник Вардаса, из блестящих царедворцев почти что насильно попавший на патриарший престол Византии.

Для того, чтобы освободить ему место, Вардас низложил любимого всеми патриарха Игнатия, заточил его в один из монастырей, где бывший патриарх вел жизнь инока, находящегося на послушании.

Какие–то особые цели были в этом для Вардаса, но какие — об этом знал один он.

Как бы то ни было, а на патриаршем престоле Византии очутился хитрый и ловкий политик. Может быть, Вардас, еще не зная Македонянина, готовил Фотия в свои преемники или просто удалял с дороги, не желая вступать в борьбу с племянником.

Как уже сказано выше, Василий не особенно любил Фотия, а тот, в противоположность этому, очень снисходительно относился к Македонянину, в котором видел сильную, непосредственную натуру и недюжинные способности. Он важно дал свое благословение Василию, после чего Вардас указал тому место около себя.

— Что говорят купцы? — спросил у Василия больной правитель.

— Они подтвердили то, что тебе известно, всемудрый, — ответил тот.

— Итак, гроза надвигается?

— Да…

Несколько минут прошло в молчании.

— Мы давно уже ждали этого, — заговорил снова Вардас, — но если это случится теперь, это будет большим несчастьем для Византии. Мы и так переживаем очень тяжелое время. Михаил под влиянием оргий почти что сошел с ума, все войска находятся на границах, где им приходится бороться с персами, у нас есть только разнузданная гвардия, которая хороша, когда приходится укрощать разбушевавшуюся чернь на форуме, и ничего не стоит в открытом бою с могучим врагом.

— И прибавь, мудрый, — вставил свое слово Фотий, — у нас нет полководца, который мог бы бороться с варварами.

— Я уже говорил ему, какие это варвары, — кивнул на Василия Вардас, — это не жалкие болгары, а новый мощный, крепкий народ–дитя, только еще начинающий жить…

— Что же делать? Как отвратить грозу? От Рима теперь нам нечего ждать помощи.

— Да, после того, как эти бунтовщики отложились от нас, и мы не могли наказать их за измену, — на Рим, действительно, нечего надеяться…

— Но не можем же мы допустить, чтобы погибла Византия!

— Византия и не погибнет, — довольно спокойно ответил Вардас, — до этого еще очень далеко, и славяне с этой стороны вовсе не опасны, Византия — и даже не вся, а только город великого Константина — перенесет ужасное жестокое испытание…

Оно мне и страшно!…

— Чем же?

— Оно вызовет волнения в народе. Недовольство Михаилом растет и без того, а кто может знать, куда заведет нас волнение черни?

— Да, это — действительная опасность, — согласился с Вардасом Фотий. — Не позволено ли мне будет сказать свое слово? — вмешался молчавший до этих пор Македонянин.

— Говори, Василий, — ласково вымолвил Вардас, — ты молод, и в твоей голове могут зарождаться хорошие планы. Говори, а мы обсудим твои слова.

— Действительно, у нас нет войска для отражения набегов, с границ мы не можем взять обратно наши отряды — тогда персам легко будет вторгнуться в пределы Византии, но если бы удержать россов от этого набега теперь, то после они встретились бы с вооруженными силами и были бы без труда отброшены.

— А как это сделать?

— У них только два вождя.

— Знаю — Аскольд и Дир…

— Вот! Других нет…

Нет им и заместителей. Если бы эти вожди умерли от какой–нибудь внезапной причины, болезни или чего подобного, россов некому было бы вести в набег, тогда…

— Так, так, ты, может быть, и прав! Но среди норманнов все–таки останутся люди, которые могут заменить Аскольда и Дира.

— Не думаю! Этих князей любят славяне. Они видят в них своих освободителей от хазарского ига, другие же норманны являются для них простыми воинами, недостойными сидеть на княжеском престоле; кроме того, у славян есть и свои знаменитые мужи, которые имеют больше прав на княжение, чем простые пришельцы. Если не будет Аскольда и Дира, на Днепре сразу, среди покорных ими племен, начнется волнение, которое кончится очень печально для норманнов, и, во всяком случае, опасность набега, может быть, для нас хотя и не будет устранена совершенно, то отдалена на более или менее продолжительное время.

— Он прав! — воскликнул Фотий.

— Я согласен с тобой, — наклонил голову Вардас, — но не будем скрывать, что это — очень трудное дело.

— Отчего?

— Чья–либо смерть не в нашей воле.

Фотий усмехнулся.

— Человек смертен… — сказал он, — и никто не знает и знать не может, откуда приходит смерть…

14. ПОРУЧЕНИЕ

Несколько минут прошло в молчании.

Вардас как будто обдумывал только что слышанное.

— А ты что скажешь? — снова обратился к Василию правитель.

— Я вполне согласен с мнением блаженнейшего, — ответил тот.

— И ты!

— Василий мне всегда казался рассудительным человеком, — вмешался Фотий.

— Но кто бы мог помочь нам?

— Купцы! — произнес Македонянин.

— Ты опять прав, Василий, я о них забыл, — воскликнул Вардас. — Действительно, купцы могут быть нам очень полезны в этом деле: их хорошо знают в Киеве, где они бывали не раз, и они легко могут добиться того, чтобы князья их приняли.

— И поднести им в числе даров хотя бы такие благовония, — продолжал Вардас, уже примирившийся с планом Василия, — которые бы обладали нужными нам свойствами… Придворный врач Фока сумеет приготовить такие…

Василий молчал.

Вардас, этот закаленный и видавший всякие виды византийский царедворец, все–таки призадумался над убийством себе подобных.

— Но нам нужно спешить, — пробормотал он. — Сумеет ли Фока приготовить эти благовония?…

— Пусть он отправится в Киев под видом купца и приготовит их на пути, — подал совет Василий.

Вардас ничего не ответил. Он опять глубоко задумался.

В его душе боролись между собой самые разнообразные чувства.

Нельзя сказать, чтобы среди них особенно говорила жалость. Все–таки Вардас был сыном своего века, но он в это время был болен, ждал каждую минуту смертного часа, и заботы о душе, о будущей жизни, занимали его. Однако эта борьба продолжалась в его душе недолго.

Сознание необходимости преступления ради пользы отечества взяло верх. — Пусть так, я согласен, — пробормотал он. — Ты отпустишь мне этот грех, Фотий?

— Можешь быть в этом вполне уверен, дядя, — ответил патриарх, — этот — точно так же, как и все другие.

— Тогда пусть Василий вернется к купцам и объяснит им, чего от них ждет Византия, а потом мы призовем Фоку и объясним ему, что нам нужно от него… Иди, Василий…

Македонянин с низким поклоном патриарху вышел из покоя.

Валлос и его товарищи ждали с замиранием сердца его возвращения.

— Что потребуют с нас? — шептались между собою купцы.

— Только бы не наших голов…

— Но за что же?

— Разве при дворе Михаила–пьяницы спрашивают — за что?

— Но — тсс!…

Василий снова появился перед ними и обвел их своим испытующим взором. — Слушайте, вы! — заговорил он, складывая на груди руки. — Я уже говорил вам, что умирать человеку все равно где…

— Помилуй, могущественный! — завопили купцы, падая на колени перед ним.

— Встаньте и слушайте! Я передаю вам слова нашего могущественного и великого порфирогенета, даже тень которого вы недостойны видеть… Вы немедленно отправитесь снова на Днепр, в Киев, и устроите так, чтобы эти варвары приняли вас в своем покое; там вы поднесете им богатые дары от себя… Вот, что вы должны сделать…

— Великолепный, нас ждет там смерть! — воскликнул Валлос.

— Умрете вы в Киеве или в Константинополе — не все ли равно? Если же вы умрете в Киеве, то спасете ваши головы… Может быть, вы родились под счастливой звездой. Но что об этом говорить! Как я вам сказал, так и будет! С вами отправится еще один человек, с которым вы должны обращаться с почтением, а чтобы вы не посмели убежать, то на ваш корабль будут даны мореходы с военных судов… Согласны?

Купцы из этих слов поняли, что всякое сопротивление излишне.

— Согласны, — разом ответили они, — мы готовы сделать по твоему слову!

— Не сомневаюсь, — ответил Василий.

15. К ЦЕЛИ

Кто может сказать, какими путями распространяются тревожные вести и иногда доходят до людей, от которых более всего хотели бы их скрыть? Вардас, Фотий и Василий более всего желали скрыть принесенное купцами известие от своего повелителя, и оно, между тем, дошло до него очень скоро.

Михаил не на шутку встревожился, когда узнал о предстоящем набеге варваров.

Ему не было никакого дела до Византии, он боялся только за свою жизнь, которая все–таки более, чем что–либо, была в опасности.

— Варвары, варвары! Опять эти несносные варвары! — кричал он, мечась как сумасшедший по своему роскошному покою. — Это — заговор! Меня хотят лишить престола, вот и навели теперь мои враги варваров на Византию.

— Успокойся, величайший! — пробовал останавливать его Василий. — Византия по–прежнему верна тебе и сумеет всегда защитить тебя грудью своих сынов от всяких варваров…

— Знаю, все знаю… Ты один только, Василий, заслуживаешь моего доверия, — кричал порфирогенет, — успокой меня, скажи мне: гвардия за меня?

— Да, светлейший…

— А народ?

— Точно также… Народ по–прежнему обожает тебя и считает своим солнцем.

— А все–таки я ему не верю, этому народу… Он коварен и лжив. Я ему давно не устраивал ристалищ, и он забыл меня.

— Нет, нет не тревожь себя напрасно, в порфире рожденный, — народ за тебя… Займись пока делами государства, тебя ждут на пире, и, если ты не покажешь пирующим своего лица, они и в самом деле подумают, что ты испугался каких–то варваров.

— Ты прав, Василий, прав, как всегда… Действительно, нельзя подавать этим людям вида, что мы смущены…

— Тогда подать знак к началу твоего великолепного пира?

— Подай, Василий!

Македонянин удалился.

Ему до крайности был отвратителен этот перепугавшийся до последней степени человек, дрожавший при одном только намеке на опасность для своей жалкой жизни и забывавший в то же время о судьбе целого народа.

Мысли Василия при этом принимали все более и более определенный образ.

«Не настал ли, наконец, удобный миг? — теперь уже смело думал он, не страшась, как прежде, своих мыслей. — Отчего мне не воспользоваться тем смущением и ужасом, которое овладеет Византией при первой вести о приближении варваров? Случай удобный, и упускать его нельзя… Мне кажется, что императорская корона подходит моей голове… Тогда отчего же и не надеть ее?… Только для этого нужно удалить во чтобы то ни стало на это время Михаила из Византии. Но как?

Василий задумался.

Вдруг он ударил себя рукой по лбу.

«Чего же легче? Порфирогенет напуган до последней степени, стоит только поддержать в нем этот испуг, и он сам поспешит скрыться из Византии, ну, на персидскую границу, что ли, а в его отсутствие все легко устроить, как следует… Только надо сделать это умно, так чтобы Вардас не понял моих планов. Его одного я боюсь и уважаю, остальные мне нисколько не страшны. А в этом мне поможет Ингерина».

С такими мыслями он поспешил к молодой женщине, все еще не утратившей своего влияния на «Нерона» Нового Рима.

Они редко виделись с тех пор, как Ингерина поселилась во дворце Михаила.

Но, несмотря на редкие встречи с Василием, молодая женщина продолжала безумно любить его.

Он был ей дорог по их прежней жизни, по тому времени, когда они, голодные и холодные, скитались по горам Македонии, думая не об императорской короне, как теперь, а о том, где и как добыть кусок насущного хлеба.

Среди роскоши дворца Ингерина не раз вспоминала те дни, и они казались ей гораздо более счастливыми, чем та сытая, полная удовольствий жизнь, которую она вела с Михаилом…

Она встретила Василия с такой шумной радостью, какая была даже опасна в их положении.

— О, наконец–то, наконец–то, ты пришел ко мне, Василий! — воскликнула она, страстно целуя Македонянина. — Я скучала по тебе, я думала, что ты уже разлюбил меня!

— Нет — и никогда! — решительно отвечал Василий. — Или ты думаешь, мне не больно видеть тебя в объятиях другого? Но что делать, цель, которую я преследую ради тебя, требует жертв… Я приношу их, приносишь и ты. Когда же все исполнится так, как задумано мною, мы оба будем счастливы, несказанно счастливы… Но ты мне должно помочь, моя Ингерина.

— Говори, Василий, говори, любимый мой, я готова сделать все!

— Нужно во чтобы–то ни стало удалить порфирогенета отсюда.

— Удалить? Зачем?

— Ты узнаешь это впоследствии, а теперь исполни то, что я тебя прошу. — Но предлог?

— Он есть!

— Какой же?

— Здесь ходят слухи о грозящем Византии набеге варваров. Михаил уже теперь перепуган донельзя. Поддержи в нем этот испуг и убеди его, что среди войска, на границе, он будет в большей безопасности, чем здесь…

— А ты…

Останешься?

— Да, это необходимо…

— Но варвары! Что будет с тобой, я боюсь за тебя!

— Успокойся, я сумею охранить себя хотя бы ради той цели, которую мы преследуем…

Василий не ошибался в Ингерине.

О! Это была действительно умная женщина, которой можно было довериться и на которую можно было положиться.

Действительно, она сумела поставить дело так, что вконец перепуганный Михаил поспешил оставить свою столицу.

Он сумел, однако, на этот раз притвориться и предлог для своего удаления избрал вполне объяснимый, приличный.

— Наши храбрые войска, — объяснил он свой отъезд, — бьются с персами, и мы должны сами руководить ими, воодушевлять их на новую борьбу, как бы она ни была тяжела… О, мы сделаем это и поразим персов!…

Он уехал.

Вардас, не подозревавший, кто устроил это удаление, был очень рад отъезду Михаила.

— Так будет спокойнее, — говорил он Василию, — у нас развязаны руки, и мы можем действовать вполне свободно… Варвары не так страшны, как порфирогенет. Он мог одним словом разрушить все наши планы, помешать нам. Василий ничего не отвечал.

Он чувствовал корону византийских императоров на своей голове…

16. СВОЕ И ЧУЖОЕ

Пока перепуганный Михаил собирался покинуть Византию, его приближенные торопливо приводили в исполнение задуманный ими план отдаления набега славянских варваров.

Врач Фока потребовал довольно продолжительный срок для приготовления своего таинственного средства которое должно было помочь киевским князьям умереть, прежде чем они встанут во главе своих дружин, чтобы вести их на Византию.

Фока был с виду добродушный, безобидный старик; никто бы при взгляде на него не решился сказать, что этот человек, будучи придворным врачом императора, не только многим помог родиться, но многим помог и умереть, и умереть так, что намеченная жертва не подозревала даже, с какой стороны пришла смерть.

Придворный врач императора был, впрочем, человек очень скромный и только изредка позволял себе похвастаться своим страшным искусством.

— У Нерона Старого Рима была Локуста, — говаривал он в порывах откровенности, — но я превзошел и Локусту…

Теперь, получив неожиданное приказание приготовить такие благовония, которые должны были уничтожить киевских князей, Фока не замедлил приняться за свое страшное дело.

Он заперся в своей лаборатории, что–то долго варил, сушил, растирал в ступках, мешал, не выходя из своего покоя и никого не допуская к себе в течение всех дней, пока он был в своем невольном заключении.

Его не беспокоили.

Вардас был уверен, что Фока настолько хорошо знает свое дело, что сумеет исполнить его, как нельзя лучше, если только ему мешать.

На отъезд Михаила из Византии никто не обратил внимания — ни царедворцы, ни народ: такой незаметной личностью был этот правитель по сравнению со своими талантливыми администраторами: Вардасом, Фотием, Василием.

Василий в последнее время стал особенно ласково и даже нежно относиться к Ирине и Изоку, оставленным бежавшей Зоей на его попечении.

Он знал, кто они такие, и все–таки думал, что этот юноша и девушка до некоторой степени могут явиться в его руках заложниками, если только хитро задуманный план не удастся и не отдалит набега киевских славян.

Своей ласковостью Василий старался привлечь брата и сестру на свою сторону, чтобы со временем, если позволят обстоятельства, воспользоваться ими для переговоров с их родичами, которые, видя в них внуков старого Улеба, легко могли ради них стать из заклятых врагов Византии ее искренними друзьями и верными союзниками.

С этой целью он подолгу в свободное время разговаривал то с Изоком, то с Ириной, но чаще всего с обоими вместе.

— Дети мои, — говаривал он, — неужели вам не нравится здесь, в Византии?

— О, нет, — отвечала обыкновенно Ирина, — нам хорошо здесь.

— Но на родном Днепре лучше! — с затаенным вздохом отвечал Изок.

— Почему же, юноша?

— Там все свое…

— А здесь? Разве вы в чем–либо нуждаетесь?

— Нет, благодаря тебе, ни в чем.

— Тогда что же вам еще нужно?

— Ах, Василий, — раздражался пылкий Изок, — как что? Нам нужен родимый Днепр, простор его полей, нужен родной наш воздух, нужны родимые забавы. Ничего этого здесь нет…

— Так стало быть, Изок, ты не хотел бы остаться в Византии?

— Нет, нет! Ни за что! Ни за что! Я умер бы, я задохнулся бы здесь… — А ты, Ирина?

— Я?… Я не знаю… Я всю мою жизнь провела здесь, старый Лука почти что накануне своей смерти рассказал мне, кто я, а до этого я считала себя византийкой…

— Ты скажи ему, сестра, что с тех пор, как ты узнала тайну нашего деда, и твоя душа перестала быть спокойной!

— Да, Изок, ты прав… Много перемен произошло со мной.

— Каких же, Ирина? — вкрадчиво спрашивал Василий. — Я — друг твой и Изока, ты можешь говорить со мной без опасений… Я буду рад, если найду возможность помочь тебе. Не бойся, мое милое дитя, говори откровенно…

— Я стала совсем другою, благородный Василий. Прежде для меня весь мир был в Византии; если мне приходилось выбираться из своего угла и взглядывать на ваши роскошные дворцы, шумный форум, на ваши храмы — все это мне казалось волшебным раем, царством грез, и я не мечтала никогда ни о чем другом, как только о том, чтобы остаться в этом уголке всегда, на всю жизнь.

— А теперь?

— Теперь не то… Я уже не думаю, что Византия — рай. Она великолепна — да, но в моих грезах, в моих снах я вижу совсем другое… Мне грезится покойная величавая река, медленно катящая свои волны среди высоких зеленых берегов, я вижу города, не такие пышные и великолепные, как город Константина, нет, они, эти города, с виду бедны и ничтожны, но, когда во сне я нахожусь в них, я так вот и чувствую, что и Византия, и ее пышность, блеск, ее солнце, ее люди — все это мне чужое, а там, в этих городах — все мое, все родное, близкое, я там своя… И после таких грез так вот, кажется, обернулась бы я птичкой малою, унеслась бы туда на крыльях своих… Да так, пожалуй, есть и на самом деле… Здесь я телом одним только, а душа моя там, на берегах этой реки, на родине моей… О ней я грежу, Василий, ее вижу я в снах моих… Как ты думаешь?

Василий ожидал подобного признания.

«Кровь сказывается, — подумал он, — свое к своему тянет».

Легкий вздох вырвался из его груди.

— Я понимаю тебя, дитя, я понимаю, какие чувства волнуют тебя, — тихо промолвил он.

О, в эти минуты и в его мечтах быстро воскресла знакомая картина. Встали горы родной Македонии, неприступные кручи, снеговые вершины, на которых так хорошо и легко дышится вольной груди, цветущие долины, где живется так привольно и счастливо, где люди не знают ни вражды, ни лжи, ни ненависти…

И все это оставлено, все это забыто, покинуто! Ради чего? Ради призрака власти, ради короны Византии! Что же, разве легко носить ее? Разве истинно счастлив тот, чью голову она украшает? Нет, нет, тысячу раз нет! Эта власть всей своей тяжестью давит человека за то суетное, полное тревог и волнений счастье, которое она дает ему… Как бы хорошо вернуть прошлое! Но — нет! Эта корона так близка, что поворота быть не может, нужно неуклонно идти туда, куда влечет судьба. Обманет она — и, если только голова на плечах останется, всегда не поздно вернуться к прежнему… Но как хорошо и светло это прежнее!

Новый тяжкий вздох вырвался из груди Василия. Он даже не старался подавить его — ведь эти дети — он знал прекрасно — не выдадут его, и при них, хоть на мгновение, можно скинуть давившую его своей тяжестью личину…

— Понимаю тебя, дитя мое, понимаю, — повторил Василий, — но не печальтесь и ты, Ирина, и ты, Изок. Может быть, все будет так, как вы желаете, как мечтаете, но только нужно ждать и ждать… Наша судьба не в наших руках…

17. ОСУЖДЕННЫЕ НА СМЕРТЬ

Труд Фоки был скоро закончен…

Византийский сын Эскулапа тонко знал свое дело…

Нескольких дней было вполне достаточно для того, чтобы приготовлено было средство к отдалению набега славянских варваров…

Как только Фомка закончил свои приготовления, он немедленно вышел из затвора и поспешил послать одного из слуг к Вардасу с уведомлением, что он выполнил его приказ…

Фока еще не знал, что ему готовится…

Он думал, что отвести дары будет поручено купцам, а сам он останется в стороне от всякой непосредственной опасности.

Но он жестоко ошибался…

Вардас принял его очень ласково — так ласково, что Фока, присмотревшийся ко всему за свое долгое пребывание в императорском дворце, сразу же почувствовал, что тут не все ладно…

Правитель затворился с врачом и долго, долго беседовал с ним…

— Итак, Фока, я очень благодарен тебе за труды, — закончил он свою беседу, — ты — верный слуга императора.

— О, мудрейший, я делаю, что могу…

— Я знаю, что ты скромен, очень скромен… Но ты получишь награду… А вот скажи, кому поручить все это?…

— О, кому прикажешь, могущественный.

— Так–так… Я был уверен в таком твоем ответе. Еще раз повторяю, ты — верный слуга отечеству.

— Так как же повелишь, могущественный? Кому я должен передать наставления?

Вардас на мгновенье задумался.

— Поговори об этом с Василием… — вымолвил он, стараясь глядеть куда–то в сторону.

— Но мне хотелось бы услышать приказание от тебя, мудрейший.

— Поговори с Василием, — совсем беззвучно повторил Вардас.

Фока понял все.

— Твоя воля, мудрейший, — проговорил он и с низким поклоном вышел из покоя.

Больной правитель только по уходе его вздохнул облегченно…

Ему стало жаль этого человека… Они долго жили вместе, и не раз Фока оказывал Вардасу очень серьезные услуги. Теперь наместник императора знал, что отправляет его, в случае неудачи, на верную смерть.

Фока, успевший уже примириться с своей участью, перешел к Василию.

Тот встретил его также смущенный и несколько растерянный.

— Ты знаешь, Фока, все? — спросил он. — Вардас уже сказал тебе?

— Вардас сказал, что я должен спросить у тебя…

— Что делать, Фока, нужно отправиться тебе… Никому иному невозможно доверить такого ответственного дела…

— А купцам?…

— Что они! Эти трусы, если не сбегут или не умрут сами от перепугу, легко испортят все дело…

— Стало быть, я должен ехать непременно?

— Да.

Фока на минуту задумался.

— У меня жена–старуха, два сына, внуки… — как бы в раздумье проговорил он.

— Не беспокойся за них! — воскликнул Василий. — Они будут находиться под моей охраной… Но не печалься… Я уверен, что ты возвратишься…

— Не утешай меня, Василий, я столько видел смертей, что не побоюсь той смерти, которая будет ниспослана мне с открытым лицом…

Василий ничего не ответил.

Так прошло несколько мгновений.

Македонянин смотрел куда–то в угол, Фока, опустив глаза к полу, как бы переживал какую–то тяжелую внутреннюю борьбу.

— Прощай, — наконец, глухо вымолвил он.

— Прощай, Фока, — ответил Василий.

— Помни свое обещание… Не оставь моих сирот…

— Иди!… Будь покоен…

— На утро будьте готовы отправиться в путь, — приказал он приведенным по его приказу купцам и приказал страже увести их.

Снова оставшись наедине с Фокой, Василий не выдержал и, повинуясь могучему внутреннему порыву, крепко–крепко обнял старика и, едва сдерживая слезы, выбежал из покоя.

Вардас ждал его с нетерпением.

— Ну, что, — спросил он, — как Фока?

— Он понял, что его присутствие необходимо.

— Верный, незаменимый слуга… Может быть, он своею жизнью спасает Византию…

— Он готов на все, он — не эти жалкие торгаши и способен пожертвовать собой ради пользы отечества…

— Мало таких…

— Но пока они есть, ими сильна Византия… Только бы жертва эта не стала напрасной, — закончил Вардас.

На другой день рано утром трирема херсонесских купцов вышла из гавани Константинополя.

Фока был на ней.

К Аскольду и Диру вместе с ним неслась по морским волнам сама смерть…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧУДО ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

1. К РОДНЫМ БЕРЕГАМ

Анастас и Зоя, как мы уже видели из первой части нашего рассказа, при первой возможности поспешили, по совету Склирены, бежать от опасности… Какой? Мы уже видели, что дело приняло совсем не тот оборот, который имел в виду Никифор, но и Анастас, и Зоя знали, что такое интриги при дворе Михаила, а потому поспешили найти спасение в бегстве. Если у них и были защитники у порфирогенета, то, в особенности у Анастаса, было немало и врагов, всегда готовых довести его до плахи из–за одной только зависти к его прочному положению как главы партии «голубых».

Анастас не сомневался, что рано или поздно он вернется в Константинополь. В душе он был очень недоволен, что приходится уходить так далеко — на Днепр, к варварам, и не мог понять, почему так настаивает на этом всегда, казалось, такая рассудительная Зоя.

— Чего ты ждешь от варваров? — спрашивал он ее, уже очутившись на борту корабля. — Скажи мне — чего?

— Всего, — коротко отвечала Зоя.

— Этого очень мало для меня…

— А чего бы ты хотел?

— Больших подробностей; узнать, наконец, все твои планы!

— Узнать! Для этого еще будет время…

— Однако ты не разговорчива…

Зоя засмеялась.

— Еще бы! — сказала она с особым ударением. — Ведь, я — не византийка…

— Как? Что? — удивился Анастас.

— Так, не византийка!…

— Кто же ты?

— Природная славянка!

Анастас, ни слова не говоря, глядел на нее: так он был поражен этим неожиданным признанием.

— Ты — славянка, и я об этом ничего не знаю?…

— И не мог знать. Вспомни, что в Константинополе ты — человек совершенно новый.

— Но в тебе нет ничего варварского: ты красива, умна, исповедуешь Христову веру, принята во дворце императора, наконец ты — матрона.

Зоя снова засмеялась.

— А все–таки я — славянка… Мало ли бывает в жизни! Я сказала тебе и сама думала, что стала природной византийкой… Да вот теперь сказалась кровь… Я вся горю, я трепещу, сердце мое бьется радостью при одной только мысли, что скоро–скоро я увижу мою родину!…

— На радость ли?

— Какое горе ты видишь?

— Неужели ты думаешь, что на твоей родине сохранилась о тебе память?

— Старейшина Улеб и его дети никогда не будут забыты, — гордо проговорила Зоя. — Я уверена, что на Днепре все его помнят. Хотя мой несчастный отец убит этим ненавистным Никифором, но я отомщу, отомщу за его смерть!…

Глаза Зои загорелись злобным огоньком. Она так поглядела на Анастаса, что сердце его сжалось от какого–то мрачного предчувствия.

— Ты что–то задумала, Зоя, — смущенно пробормотал он.

— Я скажу тебе, что — месть и месть, какая только доступна дочери варварского народа… К этому толкает меня сама судьба. Погляди сам: разве это невольное изгнание, ничем не вызванное, не предопределено мне судьбой? Судьба заставляет меня вернуться на родину, бросив там на берегах Пропондиды все, что меня привязывало к Византии, и я иду…

— Но, по крайней мере, есть ли у тебя кто–нибудь там на берегах Днепра?

— Жив брат мой Всеслав; он в великом почете у киевских князей.

— Откуда ты это знаешь? Разве у тебя были сношения с Киевом?

— Мне сообщил об этом Изок, родной сын моего брата.

— Тот, которого ты скрывала у себя?

— Да, он…

— А эта другая девушка?

— Ирина? Она — его родная сестра и, стало быть, моя племянница.

— Так–так! Но что же с ними будет без нас? Склирена добивается юноши, а Никифор девушки; они своего не упустят.

— Вся моя надежда на Василия Македонянина: он добр, приветлив, искренне расположен и к тебе, и ко мне; но, если дети погибнут, месть моя будет еще ужаснее, верь мне в этом!…

— Зоя, я боюсь тебя! — воскликнул Анастас.

Такой разговор не раз заходил между ними во время морского пути. Анастас как–то стушевался перед этой женщиной, которая преображалась тем более и более, чем ближе были берега славянской земли. Это была уже не прежняя спокойная, бесстрастная византийская матрона, ловко умеющая прикрывать какой угодно маской волнующие ее чувства. Зоя перерождалась. Византийский лоск, светскость роскошного двора Михаила–порфирогенета быстро спадали с нее. В ней пробуждалась дикарка с необузданными порывами, смелая, решительная, не останавливающаяся ни перед чем. Она даже костюм переменила, и теперь перед Анастасом, приходившим в изумление от этой метаморфозы, была дочь варвара, судившая по–варварски и уже забывшая все византийское.

Морское путешествие шло очень быстро. Благодаря попутному ветру, постоянно надувавшему паруса, Зоя через пять–шесть суток увидала берег своей родины, когда–то не по ее воле оставленной.

2. СЛАВЯНКА

Был уже вечер, когда корабль, войдя в устье Днепра, бросил якорь.

— Госпожа, — обратился к Зое кормчий, — как я уже предупреждал тебя, моя галера не может идти далее. Тебе и твоему спутнику придется оставить нас здесь…

— Но как же быть нам дальше?

— Если тебе угодно, то я найду тебе здесь проводников. Ведь ты желала попасть в Киев?

— Да!

— Я так и обязался перед благородным Никифором, я — человек честный и исполню то, что должен.

— Перед каким Никифором? — с удивлением воскликнула Зоя.

— Начальником императорских телохранителей…

— Но какое же он может иметь отношение ко мне? Я не понимаю.

— Он приказал мне с особенным почетом доставить тебя и твоего спутника в Киев!

— Ничего не понимаю!

— А я все! — вступился Анастас. — Наше бегство, точно так же, как и заключение в тюрьму, было делом Никифора и этой негодной Склирены.

— Но зачем?

— Они, вероятно, не могли добиться приказа о нашей казни, а так как мы им мешали, то они и удалили нас из Константинополя и удалили, должен сказать, очень ловко! В таком деле, как это, я сразу узнаю Никифора…

— Пожалуй, что ты прав!

— Не пожалуй, а действительно прав… Теперь я знаю, что мне делать! Эй, мореход!

— Что прикажешь, благородный господин?

— Ты должен доставить нас обратно в Константинополь и немедленно.

Глаза Зои загорелись зловещим огоньком.

— Ты хочешь возвращения?… Этого не будет… Я не возвращусь теперь туда, откуда сама судьба увела меня…

— Должна возвратиться… Довольно я наслушался от тебя о какой–то там твоей мести! Кто тебя, в самом деле, знает, что ты затеваешь? Хорошо еще, что я узнал твои замыслы… Может быть, ты хочешь навести варваров на Византию? Нет, как хочешь, а я этого не позволю! Ты говоришь, что любишь свою родину, но и я люблю свою. Теперь, когда очевидно, что это наше бегство ничем не вызвано, и тут была интрига, я считаю себя обязанным вернуться обратно, и, прости уж, хотя бы пришлось употребить против тебя силу, — ты пойдешь за мной, это верно. Зла я тебе не сделаю, я промолчу обо всем, что слышал в эти дни от тебя, только ни до какой мести я тебя не допущу… Кто тебя знает? Моя родина мне дороже всего…

Зоя вся вспыхнула, задрожала, резкий ответ готов был сорваться с ее языка, но в этот миг ей на помощь пришел прежний византийский лоск, умение сдерживать свои порывы. Дикарка на мгновенье исчезла, и ее место снова заняла важная матрона.

— Ты, Анастас, прав, как всегда, — с приветливой улыбкой заговорила она, — прости мою вспышку… И забудь, что я говорила ранее, — мало ли что говорится в озлоблении! В самом деле, что я могу найти в этой дикой стране? Разве может какой–нибудь Киев заменить мне, привыкшей к роскоши и довольству, родимую Византию? Нет, нет, ты прав! Я не подумала об этом, прости меня, мы вернемся…

— Вот, так–то лучше! — проговорил Анастас, успокаиваясь при этих словах.

Он умел прекрасно править колесницами — недаром же, в самом деле, «голубые» избрали его своим вождем, — но по своим способностям был очень недалек и, вместе с тем, весьма доверчив. Его нисколько не поразила эта внезапная перемена в Зое.

— Но только вот что, Анастас: позволь мне сойти на берег и поклониться родимой земле, — снова заговорила Зоя, — все–таки это — та земля, на которой я впервые увидела свет…

— А ты попытаешься бежать?

— Куда же могу бежать одна? Ах, Анастас! Но если ты мне не веришь, проводи меня, мы сойдем на берег вместе. Так?

— Со мной — пойдем! Только скорее…

Несмотря на то, что был вечер, Анастас приказал спустить лодку. Он весь горел нетерпением возвратиться поскорее обратно и уже рассчитывал, что корабль на следующее же утро может отплыть к берегам Византии. Ввиду этого ему хотелось поскорее исполнить желание Зои, чтобы не было потом задержки в отправлении.

Лодка была спущена, и двое гребцов быстро направили ее к правому берегу Днепра.

Первой выскочила на землю Зоя.

Местность была пустынная. Невдалеке от берега шумел лес, у самой воды видно было несколько рыбачьих хижин.

— Родная земля! — в экстазе воскликнула Зоя, целуя песок. — Наконец я снова стою на тебе, наконец я снова дышу родимым воздухом!… Анастас, пойдем туда, к этим деревьям, позволь мне коснуться их! Ведь они так же, как и я, дети этой земли.

Она быстро увлекла своего спутника к лесу.

Анастас еле поспевал за ней.

Зоя, в порыве радости, целовала землю, деревья, плакала, не обращая на византийца ни малейшего внимания.

Тому, наконец, это наскучило.

— Пойдем же, Зоя! Нам надо вернуться, пока не наступила ночь!

— Вернуться? Куда? — как бы в забытье спросила Зоя.

— На наш корабль.

— Этого не будет! Я останусь здесь… И ты тоже…

— А я говорю, что будет! Не пойдешь волей, поведу тебя силой.

— Силой? Меня? Ах, ты византиец! Разве ты забыл, кто я? Силой? Меня–славянку?

— Не разговаривай, а иди! — уже совсем грубо крикнул Анастас и схватил Зою за руку.

Но та ловко вывернулась и кинулась на него.

— Зоя! Что ты делаешь? — раздался отчаянный крик византийца.

Он беспомощно взметнул руками и упал на песок.

Зоя стояла над ним с кинжалом в руках. Из левой стороны груди Анастаса ручьем струилась кровь.

— Сам хотел, — прошептала Зоя. — Умирай теперь! Если бы ты вернулся, ты первый бы выдал меня!…

3. НА РОДИНЕ

Анастас копал судорожными движениями ног землю. Удар был нанесен верной рукой. Несчастный хрипел, а Зоя все еще стояла над ним.

— Меня, славянку, захотел удержать силой!… Нет, не бывать этому, — бормотала она, — не бывать этому никогда! Ваших изнеженных женщин вы можете заставлять делать, что вам угодно, но со славянским народом шутить не приходится… Мне жаль тебя, Анастас. Но что же делать, я принесла тебя в жертву моей родине. Прости меня!…

Хрипенье несчастного прекратилось, глаза его остеклились, он весь вытянулся. Зоя поняла, что он был мертв.

— Прощай! — проговорила она, выпрямляясь во весь рост. — Прощай, я не могу похоронить тебя. Но что же делать? Я не могу возвратиться теперь на судно… Ночь… Куда идти?… Если бы я знала, что могу переночевать в лесу… Но я вижу там свет в этих рыбачьих хижинах… Мне окажут гостеприимство там, я знаю.

Взглянув в последний раз на труп Анастаса, Зоя поспешно удалилась от него.

Прежде всего она поспешила вернуться к гребцам.

— Возвращайтесь обратно, — сказала она, — мы остаемся здесь.

— Как тебе угодно, госпожа. Но где же твой спутник? — удивленно спросил один из матросов.

— Он отправился отыскивать приют на ночь и хотел найти лодку, которая бы доставила нас обоих к князьям в Киев.

— Мы могли бы довести его…

— Он устал, странствуя на корабле, и захотел пройтись по твердой земле.

— Тогда позволь нам отвезти хотя бы тебя.

— Я буду очень вам благодарна.

Зоя села в лодку. Она была совершенно спокойна и не думала о своем поступке; он казался ей вполне естественным. Зоя была так близка от намеченной цели, что не остановилась бы ни перед чем, только бы достигнуть ее. Анастаса ей было жаль, но что значил он в сравнении с родиной, к которой она так стремилась и на которую, как она была уверена, привела ее сама вершительница всего в жизни — судьба.

Сильные гребцы так разогнали лодку, что в несколько взмахов весел достигли рыбачьих хижин, одиноко стоявших у воды.

— Благодарю вас, друзья мои, — ласково проговорила Зоя, подавая им византин, — вот возьмите это себе и возвращайтесь обратно; вас, наверное, уже ждут на корабле…

— А ты, госпожа?

— Я найду приют здесь!

Она подошла к хижине, на пороге которой уже виднелся старик–рыбак с двумя молодыми парнями, очевидно, сыновьями.

— Мир вам! Я прошу вашего гостеприимства, — произнесла Зоя, отдавая поклон.

— Войди, кто бы ты ни была, женщина, под мой кров и будь уверена, что я и моя семья примет тебя как посланца бога.

Этими словами старик давал понять, что Зоя становится под его защиту на все время, пока она пробудет под кровлей хижины.

Зоя не замедлила воспользоваться этим приглашением радушного хозяина.

С каким наслаждением опустилась она на грубую скамью, с отрадой вдыхая родимый воздух! Оставленные ею в Константинополе палаты показались ей со всем своим великолепием жалкими в сравнении с этой хижиной. Ведь там все было чужое, насильно навязанное, а здесь свое, родное, к чему сохранила в ней любовь память чуткого отрадного детства.

— Садись, женщина, и отдыхай, — говорил старик. — Если ты голодна, сейчас все, что есть лучшего в моей хижине, будет перед тобой. Моя жена сама будет служить тебе; если ты нуждаешься в защите, никто не осмелится тронуть тебя.

— Благодарю, благодарю, отец, — чуть не плача от радости, говорила Зоя.

— По костюму вижу, что ты здесь — чужестранка. Не с того ли ты корабля, который недавно стал на якорь у нашего берега, не так ли?

— Да, отец!

— Но ты так чисто говоришь на нашем языке, обыкновенно трудном для чужестранцев! Насыщай свой голод и удовлетвори наше любопытство, откройся нам, кто ты?

На стол была уже подана уха из свежей, только что наловленной, рыбы. Зое не хотелось есть, но она знала, что своим отказом обидела бы радушных хозяев, предложивших ей гостеприимство.

Она стала есть, и уха показалась ей таким лакомым блюдом, перед которым ничто были все роскошные и утонченные яства Византии.

Пока она была занята ухой, вокруг нее собралась вся семья рыбака, пришли даже из соседних хижин, где уже узнали об ее появлении.

— Так кто же ты, женщина? — снова повторил свой вопрос старик.

Зоя на минуту смолкла.

— Ты помнишь ли, отец, полянского старейшину Улеба? — спросила она.

Лицо старого рыбака озарилось доброй улыбкой.

— Мне ли не помнить Улеба! — воскликнул он. — Этот старейшина был много раз благодетелем нашей семьи! Как мы плакали, когда эти хищники–варяги увели его и его семейство от нас! Но почему ты, женщина, спросила меня об этом?

— Если ты помнишь Улеба, так вместе с этим ты должен помнить и меня. — Как так?

— Я — дочь Улеба…

Все сразу притихли в хижине при этом неожиданном признании.

4. СРЕДИ РОДИМЫХ

Изумление, однако, быстро сменилось общей радостью.

Первым пришел в себя старик хозяин.

— Благословение великий богов над нами и над землей нашей, и над моей бедной хижиной! — воскликнул он. — Мертвые встают из могил!… Так это ты–дочь нашего славного Улеба, та молоденькая девушка, которую на моих глазах свирепые норманны увезли в позорный плен?!

— Я…

— Благословение богов! А Улеб — твой отец?

— Да, правдиво твое слово…

— Он умер?…

— Да.

— Давно?

— Нет… Очень недавно…

— И ты не спасла его?…

— Я отомщу за его смерть!…

— Так он был убит?…

— Его убили византийцы, и на головы их всех падет моя кара! Да, падет! Слушай, я не видела отца: в плену нас разлучили, и он был скрыт от меня, сама судьба его скрыла, и я узнала только об его смерти…

— От кого?

— От его внуков, Изока и Ирины, видевших его ужасную смерть.

— Ты говоришь — Изок! Разве он тоже в Византии, в плену? Его недавно видели здесь… Ведь ты говоришь о сыне Всеслава, не так ли?

— Да, именно, о сыне моего брата… Он в Константинополе, и киевляне должны его выручить из плена…

— А сама ты?

— Я бежала сюда на родину. Слушай, отец, и не осуди меня! Я уже вступила на родную землю, когда меня насильно хотели вернуть назад… Как должна была поступить в этом случае славянка и дочь Улеба? Могла ли она, скажи мне, покориться чьей–либо силе?

— Никогда!

— Я так и сделала… Я убила моего преследователя; его труп лежит там, у леса… Теперь ты знаешь все… Если можешь, суди меня…

— Тебя не в чем обвинять… Я пошлю сыновей закопать его. Он был христианин?

— Да.

— Тогда пусть по обрядам их веры поставят крест над его могильным курганом. Но что ты думаешь делать теперь?

— Я хочу непременно пробраться в Киев, к брату, к князьям киевским.

Старец отрицательно покачал головой.

— Не советую я тебе этого.

— Отчего?

— На Днепре неспокойно…

— Что же?

— Норманны и славяне, соединившись заодно, хотят идти в поход на Византию.

— Тогда я могу помочь им.

— Чем? Ты — женщина…

— Я столько лет прожила в Константинополе, знаю его прекрасно и могу дать указания, как найти там слабейшие места.

— Ты жаждешь мести?

— За отца!

— Это хорошо… Жизнь в Византии не изменила в тебе славянского духа, это я вижу…

— Отец, разве может что–либо в целом мире заставить славянина забыть, что в его жидах течет славянская кровь? Нет, нет, этого не может быть! Старик и все присутствующие одобрительно закивали головами. Им по сердцу пришлись такие пылкие речи молодой женщины, казавшейся в их глазах, после ее бегства из заповедного для них города, чуть ли не героиней.

— Ляг и отдохни, дочь моя! — вымолвил, наконец, старик. — По нашей славянской пословице утро всегда бывает мудренее вечера. Ты утомлена, и отдых тебе необходим. На утро мы решим, как должны будем поступить с тобой в этом случае.

Он знаком руки приказал всем выйти из хижины вслед за собой.

С Зоей осталась одна только старуха, жена старого рыбака, все время почему–то жалобно всхлипывающая при каждом слове молодой женщины.

Уже совсем стемнело, наступила ночь, а рыбаки не расходились. Они толковали, судили и рядили, как быть с их неожиданной гостьей.

— Отец, — вдруг отозвал в сторону старого рыбака один из сыновей.

— Что тебе, Прастень?

— Я хочу тебе сказать слово.

— Говори, я слушаю тебя…

— Зачем этой женщине ходить одной в Киев? На Днепре, ты сам это знаешь, очень неспокойно в последние дни.

— Но она идет к брату.

— Удержи ее всего несколько дней. До Киева недалеко, пошли меня или брата к Всеславу.

— И вы приведете его сюда?

— Да!

— Это умно, я так и поступлю. Но удастся ли нам задержать ее здесь?… — Убеди ее, что это необходимо…

— Хорошо, а ты с рассветом отправляйся в путь, мы будем ждать тебя.

— Благодарю, отец, — воскликнул с пылом Прастень, — я не обману твоих ожиданий…

Зоя еще спала, когда первые лучи солнца позолотили восток. В это время молодой рыбак успел уже подняться на порядочное расстояние от своего поселка вверх по Днепру.

Когда она проснулась солнце уже высоко стояло на небе.

— Так поздно! — воскликнула Зоя и, быстро одевшись, поспешила выйти из хижины.

О! Теперь она впервые после стольких лет видела, наконец, родную землю, при солнечном свете. Как сладко забилось ее сердце… Вот, вот она — эта земля, на которой она впервые увидела свет… Вот величавый Днепр, вон вдали его нагорный берег… Как мало изменилось все это с того времени, когда Зоя–пленница, плачущая и скорбная, проходила мимо этих берегов… Все осталось по–прежнему, все было так, как будто и не существовало совсем долгого, долгого времени…

5. БРАТ И СЕСТРА

Зоя никак не могла понять, почему рыбаки не хотят отпустить ее. Прошло уже несколько дней с тех пор, как она очутилась в их поселке. Византийское судно давно уже ушло в обратный путь, труп Анастаса был закопан, как это обещал Зое старый рыбак, а она все еще оставалась гостьей.

На все свои вопросы она слышала в ответ только одно: «Погоди да погоди, куда тебе торопиться!»

Наконец Зоя поняла, почему ее задерживали в этом жалком поселке.

Как то раз перед вечером она вышла на берег Днепра. Кругом было тихо, рыбаки все были на ловле еще с рассвета, и возвращения их должно было ждать еще не скоро.

Зоя стояла почти у самой воды и смотрела в ту сторону, где, по ее расчетам, должен был быть Киев.

Вдруг из–за колена Днепра донесся до ее слуха сперва гул голосов, потом всплескивание весел. С той стороны как–будто ожидать было некого, но сердце Зои вдруг забилось сильно, сильно…

Сперва показался парус, а затем молодая женщина могла уже разглядеть и большой струг с вооруженными людьми.

Почему–то ей кинулось в глаза, что двое стоявших на носу струга людей слишком пристально смотрят в ее сторону. Мало того, Зоя ясно видела, как один из них, молодой, в простой одежде, жестом руки указывал на нее.

Струг подходил все ближе и ближе. Зоя теперь уже могла совсем разглядеть его людей на нем.

С трудом она узнала в молодом простолюдине сына того старика, который приютил ее в первый день прибытия на родину.

Другого же она не знала.

А между тем этот другой и по своему внешнему виду, и, в особенности, по одежде, резко отличался от остальных; видно было, что это — начальник. Жесты его были повелительны, голос отрывист, взгляд суров.

— Вот она! Вот она! — кричал с переднего струга молодой рыбак.

Наконец струг пристал.

Его начальник вместе с рыбаком легко соскочил на землю и быстро направился к Зое.

Вот он уже около нее… Что–то знакомое, что–то родное мелькнуло Зое в чертах его лица.

— Кто ты, женщина? — отрывистым властным тоном спросил Зою незнакомый воин. — Правда ли, что ты — дочь полянского старейшины Улеба?

— Да, это — правда!

— Твое имя?

— Славянское?

— Ну, да! Какое же еще?…

— В Византии меня называли Зоей, а здесь на Днепре, где я родилась, мой отец Улеб, в честь матери моей, дал мне имя Любуши…

— Так ты — Любуша?… Сестра?… Да, я сейчас же узнал тебя… Сестра! — Всеслав!…

И, не будучи в силах совладеть с собою, Зоя (мы будем по–прежнему называть нашу героиню тем именем, под которым мы познакомились с нею еще в Византии) кинулась со слезами радости на грудь брату…

Суровое лицо Всеслава на миг озарилось тихой радостью при виде плачущей на его груди сестры.

— Боги, после многих испытаний, посылают, наконец, мне счастье, — прошептал он. — Я добился своего. Теперь я узнаю все о моих родных и жестоко отомщу за их гибель…

— Мы вместе отомстим! — воскликнула Зоя, услыхав его.

— Я слышал, отец убит?

— Да, византийцами — за то, что не хотел отдать на позор твоей дочери.

— Дочери? — воскликнул Всеслав.

— Ее — и выдать Изока.

— Дочь и сын? Они там, в этом проклятом городе?

— Им не будет там худо…

— Все равно! Я силой возьму их оттуда… Горе теперь Византии!… Если не пойдут на нее князья наши, я подыму моих славян…

— Я пойду с тобой…

— Благодарю… Но войдем в эту хижину, а вы, — крикнул он, обращаясь к стругу, — готовьтесь на рассвете к обратному пути.

Вернувшиеся в это время рыбаки с низкими поклонами встретили княжьего наперсника.

Из струга были принесены разные яства и пития. Часть их Всеслав отдал рыбакам в виде угощения; другую же он оставил для себя и велел подать в той хижине, где нашла себе приют его сестра.

Вплоть до рассвета они беседовали.

Зоя подробно рассказала брату о своей жизни в Византии — о том, как разлучили ее с отцом и матерью на рынке невольников, как она сумела заставить полюбить ее знатного и богатого византийца, который из рабыни сделал ее своей женой и наследницей, и, наконец, сообщила брату о своей случайной встрече с детьми Всеслава, где так удачно помог им Василий Македонянин.

— Ты — христианка? — спросил ее Всеслав, когда она кончила рассказ.

— Да.

— А дочь моя? Ты назвала ее Ириной…

— Она — тоже христианка…

— Что же, вы будете молиться снова славянским богам?

— Нет, мы останемся верными Христу…

— Ну, это — ваше дело; молиться кому угодно, только бы это не помешало мести…

6. ГОСТЬЯ АСКОЛЬДА

На другое утро, с рассветом, струг, по приказанию Всеслава, распустил паруса и тронулся вверх по Днепру, направляясь к Киеву.

Всеслав казался мрачным и встревоженным.

— Что с тобой? — спросила его Зоя. — Или ты не рад, что мы, наконец, нашли друг друга?…

— Нет, я рад, но мы, варяги, не умеем выражать своей радости шумом.

— Разве ты — варяг? Ты — славянин…

— Я стал варягом и, привыкнув к обычаям чужой страны, не желаю меняться в родной.

— Расскажи мне о себе…

Всеслав махнул рукой.

— Что рассказывать! А, впрочем, если ты хочешь…

Он сообщил Зое о своей жизни в суровой Скандинавии, о битвах под начальством Рюрика и, наконец, о возвращении на родной Днепр.

— И ты никогда не попытался узнать, что стало с твоим отцом, матерью, сестрой, дочерью в плену?…

— Этому многое мешало.

— Не вижу — что.

— Сперва я был в дружине простым воином, а потом уже успел добиться того, что князья стали считать меня своим другом.

— И ты не предпринял ничего?

— Как ничего! Я поднял норманнов и славян на Византию; давно уже собирается народ. Мы разгромим это проклятое гнездо… Меня беспокоит теперь только одно…

— Что, брат?

— Наши князья…

— Аскольд и Дир?

— Да, их так зовут… Очень они кротки и миролюбивы и совсем не похожи на норманнов. Ну, да если они не пойдут, я призову на Днепр Олафа с Ильменя, великий Рюрик отпустит его к нам, и тогда — гроза Византии…

Зоя с наслаждением слушала брата. Часы пути летели для нее незаметно. Вот промелькнули ревущие и кипящие днепровские пороги — близко и Киев. Вот, наконец, и он…

Зоя едва–едва узнала прежний маленький городок, каким она помнила Киев в своем детстве. Теперь он разросся, расширился, принял совсем другой вид, чем это было раньше.

Струг подошел к богатой пристани, вблизи которой высились княжьи хоромы.

— Ты не устала? — спросил ее Всеслав.

— Нет, силы мои бодры и свежи.

— Тогда мы пройдем к князьям сейчас же. Они знают и о моем горе и о моей радости — я рассказал им все…

— Пойдем, я готова!

Лишь только струг пристал, они поднялись на пристань. Зоя видела, с каким почетом встречают повсюду ее брата, и поняла, что это очень и очень высокое лицо в Киеве.

На нее же кругом смотрели с удивлением и любопытством.

— Кто она? Неужели это — сестра Всеслава! Такая молодая! — слышался кругом шепот любопытных.

Еще по дороге Всеслав узнал, что Дир был на охоте, и в Киеве оставался один только Аскольд.

Он вышел сам навстречу своему любимцу.

Зоя со свойственной женщинам наблюдательностью заметила его красивое, подернутое легкой дымкой грусти, лицо, задумчивые, так и проникающие в душу, глаза, румяные щеки, и, когда она услышала его голос, сердце ее почему–то сильно–сильно забилось.

— Это — твоя сестра, Всеслав? — заговорил первым Аскольд. — Приветствую тебя от своего имени и от имени всех моих киевлян!

— Благодарю тебя, князь, на ласке твоей, — ответила Зоя. — Я счастлива за мой народ, во главе которого стоит такой глава, как ты.

Перед ярлом снова была византийская матрона, бесстрастная, несколько льстивая, умеющая преподнести лесть так, что она казалась правдой. Киевлянки были не такие. Их простота давно уже прискучила Аскольду.

Теперь он видел пред собой совсем другую женщину, каких еще не было в Киеве.

— А я счастлив тем, что вижу тебя и знаю, что увижу еще не раз, — в тон ей сказал Аскольд. — Надеюсь, что в моих палатах ты не будешь ни в чем нуждаться, об этом позаботится не только мой верный Всеслав, но и я сам, и дорогой друг и названный брат мой Дир.

Ему хотелось еще говорить. Разговор с этой женщиной доставлял ему несказанное удовольствие, но он понимал, что после такой долгой дороги гостья утомлена и нуждается в отдыхе.

— Прежде чем ты уйдешь в свои горницы, скажи мне свое имя, — сказал, однако, он.

— Меня зовут Зоей.

— Любуша! — воскликнул молчавший до того времени Всеслав.

— Дорогой брат, я так привыкла к этому имени… Позволь мне и здесь остаться Зоей…

— Ты и останешься ею… Мы все будем звать тебя так, — промолвил Аскольд, не спуская очарованного взора с молодой женщины…

7. ЛЮБОВЬ

Словно сладкая греза, словно видение Валгаллы промелькнула пред Аскольдом эта женщина. Князь сам не свой вернулся в свою гридницу. Голос Зои все еще звучал в его ушах, ее образ был пред его глазами. Он заслонил собой все, и из–за него Аскольд ничего не видал вокруг себя…

«Кто она, откуда? Неужели это — славянка? Неужели в Византии женщины все таковы? Ах, если бы она только осталась здесь в Киеве!» — такие думы волновали Аскольда, когда он остался один в своей гриднице.

Теперь он с нетерпением ждал Всеслава. Ведь от него он мог узнать что–нибудь новое об его сестре. Ах, ведь он думал встретить такую же, как и все в его Киеве, но эта Зоя… Аскольд помнил женщин своей родины, помнил рыжеволосых стройных британок, изящных женщин страны франков, но всем им было далеко до этой женщины, которая с первого же взгляда заставила так сильно забиться его сердце… Бедное измучившееся его сердце…

Давно это сердце ждало такого светлого радостного видения, давно в пылу битв и в тиши опочивальни так и рисовалось оно в его мечтах, в его воображении. Сердце стремилось к нему, но мечты оставались мечтами, грезы грезами, и ни одна из тех женщин, которых Аскольд когда–нибудь видел в течение своей жизни, не подходила под созданный его воображением образ… Вдруг сердце мечтательного норманна болезненно сжалось под влиянием новой гнетущей мысли…

Свободна ли она? Нет ли для его любви какого–нибудь препятствия? Может быть, она уже любит кого–нибудь?…

Горе тому…

Он найдет соперника, хотя бы в морской глубине, хотя бы в самой Валгалле, хотя бы под защитой самого светлого Одина…

Он сотрет его с лица земли, уничтожит даже самую память о нем!…

Но кто же может стать ему таким соперником?

Может быть, он остался в Византии?

Тогда он сотрет с лица земли всю Византию, а вместе с нею и его.

Россы и его варяги достаточно храбры для этого.

А если он здесь?…

Здесь его теперь быть не может… Но это теперь, а кто знает будущее?…

Только кого бы могла избрать, кроме него, здесь, на берегах Днепра, в Киеве, властелином своего сердца эта красавица?

Варяги грубы, славяне полудики…

А если Дир, его названный брат?

Ужас объял Аскольда.

Да! Он сотрет с лица земли и Дира…

Эта мысль успокоила так неожиданно влюбившегося скандинава, и он снова погрузился в сладкие мечты, так погрузился, что не слыхал даже, как вошел к нему Всеслав.

— Княже! — воскликнул тот.

Аскольд вздрогнул и быстро обернулся на этот зов.

— Это ты — Всеслав? Что она?

— Кто?

— Твоя сестра!

— Она прислала меня благодарить тебя за твою ласку к ней…

— Стало быть, ты устроил ее хорошо? Ты не жалей, Всеслав, ничего для нее… Слышишь, чтобы все, что ни пожелает она, было у нее… Я так хочу. Всеслав с удивлением глядел на своего князя. Таким возбужденным он еще никогда не видал его и теперь не понимал даже, что такое вдруг могло приключиться с Аскольдом.

— Что с тобой, княже? — не скрывая своего удивления, спросил он его. — Что?

— Ты какой–то особенный! Таким я тебя никогда еще не видал… Здоров ли ты?…

— Да, да, здоров… Расскажи мне о ней, о твоей сестре. Кто у нее остался там в Византии?

— Да что же я тебе могу сказать? Это бы нам самим посмотреть надо!

— Самим?

— Конечно же! Струги готовы, рать славянская и варяжская собраны, запасов хватит — вот и пошли бы мы туда посмотреть…

— Ах, ты опять о том же! Да ведь это — дело решенное!…

— Решенное–то решенное, а по нашей славянской пословице — отклад нейдет на лад… Мы все собираемся, а в путь дорогу не двигаемся…

— Тебе–то что?

— Как что? А знаешь ли ты, князь, что византийцы убили так, из–за ничего, моего отца… Они держат в позорном плену мою дочь и сына…

— Как, Изока?

— Сестра сообщила мне, что и сын мой, и дочь томятся в самых страшных подземельях проклятой Византии «для славян понятие «Византия“ было вполне тождественно Константинополю; столицу они и в то время, и после называли именем ее государства».

— Я ничего не понимаю…

— Ты верь моим словам только…

— Я глубоко сочувствую тебе, Всеслав. Ты знаешь, как я и Дир тебя любим!…

— Тогда помогите мне вызволить моих кровных! Помни князь, что вся дружина желает этого, только ты противишься…

— Хорошо! Хорошо! Я поговорю обо всем этом с твоей сестрой.

Всеслав усмехнулся.

— Видно, женщина, князь, тебе ближе и дороже, чем испытанный верный слуга и друг.

Аскольд весь вспыхнул, но все–таки поборол свой гнев и сдержался.

Ведь это был ее брат!…

8. ОПАСНОСТЬ

Аскольд переживал первую весну своей любви.

Он был счастлив, чувствовал это, и все его страхи куда–то далеко–далеко ушли от него, а их место заняла лучезарная радость.

Дир не оправдал его подозрений.

Он, как и все другие в Киеве, преклонялся пред чудной красотой Зои, но сердце его молчало при виде этой красоты. Аскольд понял это чувством влюбленного ревнивца и успокоился. Дир ни в чем не изменил своего образа жизни. Он был ласков и предупредителен с Зоей, но ее общество вовсе не думал предпочитать пирам и охотам, и на первых, от которых теперь удалялся Аскольд, предпочитая им беседы с Зоей, он с большим, чем его названный брат, успехом занимал первое место.

Дружина же роптала.

Для всех — и норманнов, и славян — стало очевидным, что их князь сохнет и сходит с ума по дочери старого Улеба.

— Когда же на Византию? Все готово! — горланил старый Руар.

— Из–за бабы все позабыл!

— Вот принесло ее на беду к нам!…

— И чего это Всеслав смотрит? Ведь всем известно, что его дети томятся у проклятых византийцев.

Всеслав и сам сперва думал, что дело очень неладно. Он начинал уже косо поглядывать на сестру.

«Я ожидал, что она поможет мне, — с тоской думал он, — а она–ничего… Эх, придется на Ильмень посылать, не по нас такие князья!» Однако ему скоро пришлось переменить свое мнение о Зое.

Она сама вывела его из заблуждения.

Молодая женщина уже давно замечала, что брат ее хмурится. Она смутно догадывалась о причинах этого, но пока не разубеждала брата. Дело в том, что и в любви Аскольд оказывался таким же нерешительным, как и в ратных делах.

Зоя видела, что князь влюблен в нее. От ее женского внимания не могло это укрыться. Мало этого, она сама чувствовала, что Аскольд завоевывает все большее и большее место в ее сердце, и с нетерпением ждала объяснения со стороны влюбленного скандинава. Но этого объяснения все не было, Аскольд не решался на него, а какая же женщина, да еще славянская, решилась бы первая идти к мужчине и говорить ему о своей любви?

Наконец она почувствовала, что им нужно объясниться.

Но как?

Тогда ей пришло в голову воспользоваться недовольством брата.

— Что не весел, Всеслав? — спросила она его, улучив время, когда брат зашел к ней в опочивальню как он всегда делал в последнее время, перед отходом ко сну.

— Отчего же мне быть веселым? — угрюмо ответил тот.

— Скажи мне, что у тебя на душе?

— Точно ты сама не понимаешь! Эх, видно придется посылать на Ильмень! Там — действительные воины, а здесь, у нас, какие–то трусливые бабы…

— Ты говоришь про ваших князей?

— Про кого же больше? Про них!…

— Хорошо! Ты пошлешь на Ильмень, что же будет дальше?

— Что? Придет Рюрик, а не он сам, так пришлет к нам Олега; вот мы тогда и посмотрим, что тут будет…

— Да ведь это грозит смертью Аскольду и Диру.

— Туда им и дорога!… Зоя вздрогнула вся.

— Умоляю тебя, Всеслав, погоди делать это…

— Тебе–то что? — удивился брат.

— Как что? Хочешь, я тебе скажу? Я люблю Аскольда.

— Ну а я люблю своих детей и каждую минуту страдаю за них!…

— Ты помнишь, что я говорила тебе в первую после разлуки встречу?

— Что?

— Я пришла сюда ради мести за отца!

— А, между тем, из–за тебя Аскольд все откладывает и откладывает поход.

— Он не будет больше делать этого.

— Уж не ты ли его заставишь?

— Я!

Всеслав презрительно усмехнулся.

— Оставим это, — сурово вымолвил он, — скажу тебе только одно, что я, пожалуй, и не рад теперь твоему возвращению в Киев.

— Когда ты узнаешь все, ты будешь обрадован.

— Вряд ли!

— Поверь мне…

Брат и сестра некоторое временя молчали.

— Только еще раз, молю тебя, Всеслав, погоди посылать на Ильмень!… Клянусь тебе, Аскольд поведет вас…

— Сказал он тебе, что ли?

— Скажет!

— Когда?

— Скоро, очень скоро…

Тон ее голоса был так уверен, что Всеслав вдруг почувствовал себя убежденным.

— Хорошо, сестра, я повременю немного, только очень немного, иначе, если не я, так другие пошлют за Рюриком. Все томятся этим бездействием, а тут вот получены вести, что к нам едут византийские купцы, да на этот раз не просто так, а с дарами от самого византийского императора… Ох, уж эти дары!… Примут их князья, отложат поход — вот и полетит весть на Ильмень…

Зоя внимательно слушала слова брата.

«Медлить нечего! — с тоской думала Зоя. — Если я не заставлю Аскольда идти на Византию, ему придется плохо»…

9. ЧАРЫ ЛЮБВИ

Едва только наступил вечер, Зоя, укутанная с ног до головы, вышла из покоев.

Перед палатами князей, где она жила вместе со своим братом Всеславом, была обширная поляна, на которой Аскольд и Дир давали пиры киевским людям, а со всех других сторон раскинулся густой плодовый сад.

Конечно, норманны и жители Киева развели сад с самыми прозаическими целями — иметь всегда плоды и ягоды для княжьего стола, но Зоя решила воспользоваться им для своих целей.

Она знала, что окна покоев Аскольда выходят в этот сад, и что в этот вечер Аскольд, по своему обыкновению последнего времени, был дома.

Вечер был чудный, какие могут быть только на юге в начале осени. Полная луна с высоты небес заливала весь сад своим ярким светом. Кругом все было тихо. Киев давно уже спал. Плодовые деревья и гряды с ягодами струили свой аромат…

Молодая женщина осторожно обошла палаты князя и взглянула в сторону окон.

Окно в покое Аскольда было раскрыто настежь.

Зоя улыбнулась, потом тихо, тихо, как бы про себя запела:

По дружке тоскует горлица,

По дружке, по ясном соколе;

Не летит в ее он гнездышко,

Позабыл свою подруженьку.

Истомилась грудь высокая,

Истерзалось сердце бедное

По желанном друге–соколе,

По его по ласкам искренним.

При лунном свете она заметила, что у окна показалась статная фигура Аскольда.

Тогда Зоя выступила из тени и пошла мимо окон, делая вид, что не замечает князя.

Для тебя ли ненаглядного

У окна, окна косящета,

Не одну глухую ноченьку

Я сидела, сна не знаючи.

Ты лети ж, лети, соколик мой,

Приходи же, мил желанный друг,

Успокой мое сердечушко,

Что из белой груди рвется вон.

Так продолжала она петь.

— Зоя! — громко воскликнул Аскольд. — Ты ли это?

Молодая женщина остановилась и приняла испуганный вид. — Это ты, князь? Прости, прости меня! Я побеспокоила тебя, я прервала твой покой своей глупой песнью.

— Нет, нет, Зоя, это ничего, ничего, я еще не спал, — взволнованно говорил Аскольд, — но ты здесь, ночью…

— Да, вечер так хорош! Мне стало душно в моей горнице, и я вышла по привычке в сад. В Византии я всегда гуляла, там много садов… А здесь я осмелилась впервые… Все спят, вечер так хорош… В покоях так душно…

— Ты права, права, как всегда, Зоя, и мне душно… Погоди, прошу тебя, погоди, и я хочу вместе с тобой подышать этим воздухом… Прошу тебя, погоди!…

— О, князь! — воскликнула Зоя, но тут она заметила, что Аскольда уже не было у окна.

Она снова улыбнулась.

«Кажется, на этот раз мне будет удача!» — подумала она и, тихо тронувшись вперед, снова запела:

Где же, где же ты, желанный мой?

Жду тебя, и нет мне силушки Поджидать тебя, нет моченьки!

Истоскуюсь, горемычная…

Где же, где же ты, желанный мой!

— Зоя, здесь я, здесь, я около тебя, — услышала молодая женщина за собой страстный шепот.

Она быстро обернулась.

Позади ее стоял Аскольд.

Он был сам не свой, глаза его искрились страстью, грудь высоко вздымалась.

— Это ты, князь?

— Я, я, любая моя! — страстно прошептал Аскольд, простирая к Зое свои объятия.

Но та отстранилась.

— Князь, что ты? Подумай, кто ты и кто я! — проговорила она.

— Кто я?… Я…

Не знаю, — почти что хрипел влюбленный до безумия Аскольд, — а ты…

Ты для меня все… Слышишь ли? Все! Ты все у меня взяла: и ум, и сердце… Ты звала меня, под моим окном…

Или, может быть, кого–нибудь другого? Горе ему!… Нет, ты пела для меня… Зоя, Зоя! Перестань меня мучить!…

— Чего ты хочешь от меня, князь?

— Чего? Разве ты не видишь — чего? Тебя хочу, любви твоей хочу, а ты…

Спрашиваешь… Полюби меня!…

— Женщины любят героев… — Героев, ты сказала? А я? — Я ничего не знаю о тебе, князь. Вот уже сколько времени я живу с вами, видела, как ты пируешь, видела, как ты охотишься, видела, что ты добр, но все это — не геройство…

— Чего ты хочешь?

— Женщины любят героев, — повторила снова свою фразу Зоя.

— Ты хочешь от меня геройских подвигов? Они известны.

— В прошлом?

— Да.

— А в настоящем?

Аскольд был сражен этим вопросом.

— Я слышала от вашего скальда Зигфрида песенку. Он поет:

С войною слава неразлучна, Нет в мире лучше дел войны.

— Ах, что мне Зигфрид! — перебил ее князь. — Скажи, что нужно сделать, чтобы ты полюбила меня? Хочешь, я завоюю для тебя весь мир?!

— Слишком много, князь, завоюй мне одну только Византию!

— И ты! Хорошо! Ты полюбишь меня?

— Героя — да!

— Я сделаю! Завтра же будут окончены все сборы, и мы уйдем!

— Я с тобой!

— Но помни, если и тогда ты не будешь моей, горе тебе!…

— Ты грозишь? — усмехнулась Зоя, — мне грозишь? Что ты мне сделаешь? — Убью!

— Я не боюсь смерти…

— Возьму тебя!

— Попробуй!

— Не истощай моего терпения… Помни, я здесь — все!

— Каждый волен над собой!

— Я волен здесь над всем.

— Но не надо мной!

— Посмотрим! — не помня себя от охватившего его порыва бешенства, закричал Аскольд.

Ослепленный страстью он кинулся к Зое, но та ловким движением выскользнула у него из–под руки и очутилась от него в нескольких шагах.

— Ты хотел взять меня силой? — чуть не закричала она. — Если так–смотри! Ты возьмешь мой труп, а не меня.

Аскольд в ужасе увидал, что она, озаренная лунным светом, стоит перед ним с высоко поднятым над своей грудью кинжалом.

— Еще один шаг, и я опущу это лезвие в свое сердце… Ты хочешь этого? — крикнула она ему.

— Зоя, Зоя! — повалился на траву Аскольд. — Остановись!… Я — раб твой, я у твоих ног… Молю тебя…

Прости меня!…

Он дополз на коленях до молодой женщины.

— Я все…

Все… Византию, мир…

Тебя… Один поцелуй, Зоя… Только один…

Зоя наклонилась над ним.

— На Византию? — тихо спросила она.

— На Византию, — пролепетал влюбленный князь.

— Клянешься своими богами?

— Клянусь…

Как бы в ответ на эту клятву и в подтверждение ее, в ночной тиши прозвучал поцелуй…

10. НА ВИЗАНТИЮ

Таким одушевленным, таким возбужденным давно с самого похода на хазар, никто не помнил Аскольда. Все, даже Дир, удивлялись ему и не узнавали его.

Лишь только забрезжило утро, Аскольд уже был на ногах. Дружинники его только еще просыпались, когда на поляне перед княжескими хоромами раздались призывные звуки рога.

Встревоженные, не понимая в чем дело, сходились скандинавы и вожди славян на эти звуки. Дир, только что вернувшийся с охоты, тоже поспешил явиться на крыльцо.

— Что случилось, Аскольд? — тревожно спросил он своего названного брата.

— Погоди! Ты сейчас узнаешь.

Полянка быстро наполнялась народом.

— Что случилось? Зачем нас звали? Какое дело? — раздавалось со всех сторон.

Руар, Ингелот, Фарлаф, Всеслав поместились в первых рядах. Возбужденный вид князя дивил их. Они с нетерпением ждали, что он скажет.

— Товарищи и друзья! — громко заговорил Аскольд, когда вокруг него собрались все. — Не один уже раз вы говорили мне, что хотите идти на Византию; вы упрекали меня, что я не веду вас. Верьте мне, я хотел, чтобы отдохнули вы; но теперь вижу, что все вы достаточно готовы для похода: славяне обучились в полной мере ратному делу и будут сражаться с храбростью достойных сынов Одина. Норманны покажут им достойный пример. Я уверен теперь в удаче. На Византию, на Византию! Я и Дир поведем вас… Кто будет убит, того ждет светлая Валгалла, оставшиеся в живых возвратятся обремененные добычей… Итак, оканчивайте сборы, чем скорее, тем лучше! На Византию!

Словно рев морских волн перекатился по всей толпе.

— На Византию, на Византию! — ревели сотни голосов.

Восторг охватил всех. Теперь уже никто не сомневался, что поход будет начат…

Откуда–то явились щиты, и, по скандинавскому обычаю, названные братья подняты были на них, в знак того, что они всей дружиной признаны верховными вождями.

Аскольд и Дир удалились после этого.

— Что с ним такое? — спрашивали у Всеслава.

— Не знаю… Чуть не накануне он был против этого похода, — пожимал тот плечами…

И никто из них не догадывался, что все это сделал один поцелуй Зои… — Довольна ты мной? — спрашивал у молодой женщины Аскольд, пройдя прямо в ее горницу.

Зоя из окон видела все, происшедшее в это утро. Она понимала, что теперь для Аскольда уже возврата нет; поход решен окончательно.

— Ты — мой герой, — нежно улыбаясь, отвечала она.

— Я делаю это для тебя…

— Благодарю… Мое имя, стало быть, после похода будет славно так же, как и твое.

— Ты сказала, что пойдешь со мной?

— Да, как верная жена я последую за тобой, хоть в самую сечу. Я буду держать щит перед тобой и ободрять тебя поцелуем, когда ты падешь духом!… — Помни, мы соединимся на всю жизнь!

— Да, но только после похода…

— Один поцелуй, Зоя…

— Нет, мы успеем намиловаться после…

— Ты жестока…

— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был славен, вот и все…

— Но если поход будет неудачен?

— Все равно: я твоя…

Голова Аскольда кружилась, как на другое утро после пира. Он чувствовал, что эта женщина с каждым своим словом приобретает над ним неотразимую власть.

Он ушел в свои покои, потому что к Зое пришел брат.

— Что, брат, — спросила молодая женщина, — я была права?

— Я не узнаю его… Что с ним? Он совсем переменился…

— А я тебе скажу… Чего не могли сделать с ним вы, сильные мужчины, сделал один только поцелуй слабой женщины.

— Твой?

— Мой.

Всеслав плюнул.

— Бабник! — презрительно произнес он.

— Все равно, поход решен…

— Спасибо тебе и на этом!

В самом деле, в тоже утро начались деятельные приготовления к морскому походу. На Днепре было устроено множество временных пристаней.

Около каждой из них нагружались припасами и оружием струги. Повсюду во все роды и племена были посланы уведомления с призывом к набегу. В Киев стекались огромные толпы людей. Приходили кроткие яснолицые поляне, являлись звероподобные древляне. Все несли с собой припасы и оружие и в надежде погулять и побуйствовать на просторе спешили в Киев…

Одушевление было полное…

Всем известно было, что много пленников и среди них внуки Улеба, любимейшего старейшины полянского, томятся в Византии, и поход на столицу ее славяне считали своим общим, всех сплачивающим, делом.

Как раз в это время получено было известие, что византийские купцы, миновав пороги, подходят к Киеву.

Князья не желали их пускать, но Зоя хотела знать, что происходит в Византии…

Купцы были допущены к князьям, и им даже было оказано гостеприимство в княжеских палатах.

11. ПРИБЫТИЕ ПОСЛОВ

О прибытии послов в Киев и в палатах князя, и среди народа шел великий толк.

— Чего это князьки–то очень с ними торгуются? — говорили простые людины Киева. — Сами на их государство набегом идут и сами же их за милую душу принимают.

— Негоже как будто это…

— Чего негоже? Разузнают они про их государство все, что надо, вот и ударят на них…

— Так от них и разузнаешь!

Прибывшие купцы, между тем, искренно дрожали за свою жизнь. Не будь на их судне византийских солдат, они давно бы уже свернули в сторону, но, увы, им сделать этого было нельзя. Среди них был серьезный человек — врач Фока. Всю дорогу, от Константинополя до устья Днепра, он пробыл в своей каюте. Что он там делал — купцам не было известно, но когда они пересели на струги и пошли уже по Днепру, этот самый Фока вдруг обратился к ним с речью.

— Вы знаете, зачем вы посланы, — сказал он. — В самом деле, смерть для каждого человека так или иначе, а неизбежна. Это каждому предопределено судьбой при его рождении. Где умереть, в Византии или на берегах Днепра, — это все равно. И там, и тут — смерть… Я говорю и о себе также, только я думаю как философ и всегда готов к своему концу. Покоритесь и вы! Неизбежного не избежать. Отечеству, когда оно в опасности, послужить необходимо. Это — долг каждого. Итак, вы поднесете этим киевским князьям обильные дары, а между ними вот эти браслеты; постарайтесь, чтобы они примерили их. Браслеты разной величины, а эти варвары очень любят украшать свое тело… Пусть бы они надели их…

— Тогда что же? — воскликнул наиболее любопытный Ульпиан.

— Тогда мы спасены!

— А они?

— Они погибли…

— Но разве это возможно?

— Все возможно для науки! — наставительно воскликнул врач.

— Это будет очень трудно сделать, — пробормотал один из купцов.

— Вы должны суметь сделать это! — тоном, не допускающим возражений, сказал Фока в ответ на это замечание.

После этого разговора купцы собрались на отдельное совещание. Фока между ними не присутствовал.

«Кака быть?» — беспокоил всех один только вопрос о предстоящем страшном деле.

— Нужно исполнить, — отвечал за всех Лаврентий Валлос, — слишком велика торговля Киева с Византией, чтобы допустить набег…

— Но ведь очень трудно заставить этих варваров немедленно надеть на себя браслеты.

— Мы должны попытаться.

Так было решено.

Прибывшие купцы и понять не могли, чему они обязаны таким широким гостеприимством в Киеве. Их приняли там как самых почетных гостей. Хотя все кругом, по их наблюдениям, готовились к набегу, но князья не подали и виду. Они готовы были встретить пришельцев с прежней своей простотой и обходительностью.

Когда их легкие струги причалили к купеческим пристаням, то из княжеских палат сейчас же были посланы купцам обильные подарки.

Сами князья обещали навестить их.

Но незадолго до времени, назначенного для прибытия князей, на струги византийских купцов пришла женщина, закутанная с ног до головы. Даже лицо ее было сплошь закрыто. Она очень интересовалась тем, что происходит в Византии, и подробно расспрашивала прибывших о всех происшествиях последнего времени.

Купцы были очень удивлены, когда оказалось, что эта женщина знает все тайны не только обычной византийской жизни, но и двора.

Она спрашивала и о подруге порфирогенета Ингерине, и о Василии Македонянине, и о Склирене, и о Никифоре.

К сожалению, никто не мог удовлетворить ее любопытства. Валлос и его товарищи пробыли слишком мало времени в Константинополе и сама знали очень немногое.

Зато, когда их посетительница ушла, они были поражены словами своего невольного спутника — врача Фоки.

— Клянусь Эскулапом, — сказал тот, — мне знаком этот голос… К сожалению, я не видел ее лица, но голос, голос…

— Ты узнал его? — с испугом воскликнул Валлос.

— Не могу ручаться, но это — голос Зои — знаете, той, что из рабынь стала госпожою.

— Почему ты это думаешь?

— Я несколько раз лечил Зою… Голос тот же, рост тот же, держит себя эта женщина, как та! Если учесть, что Зоя вместе с Анастасом исчезла из Костантинополя, то можно предположить с большой вероятностью ее появление здесь.

— Как она могла попасть сюда?

— Мало ли как!

Но в это время показалось шествие князей, направлявшихся из своих палат к ладьям купцов.

Разом все стихло.

Наступила решительная минута…

Участь Византии была в руках Фоки…

12. У «ГОСТЕЙ»

Аскольд и Дир, сопровождаемые своими ближними боярами, спустились к ладьям купцов и приветливо отвечали на их низкие поклоны.

Они не хотели и виду подать гостям, что готовятся к походу на их родину. Зоя убедила Аскольда принять чужестранцев как можно ласковее. По ее мнению, купцов во любом случае следовало задержать под тем или иным предлогом в Киеве, чтобы они не могли дать в Византию весть о предстоящих грозных событиях.

Князья во всем согласились с нею. Оба они невольно для самих себя подчинились ее власти, чувствуя превосходство ее ума над своим.

Аскольд теперь с таким же нетерпением ждал похода, с каким прежде откладывал его. Ведь по возвращении его ждало счастье, в мечтах о котором он проводил бессонные ночи…

Ни Лаврентий Валлос, ни Ульпиан, ни их остальные товарищи, конечно, и не подозревали о пребывании Зои в Киеве. Сообщение врача Фоки до крайности смутило их. Ведь, присутствие матроны грозило полной неудачей их предприятию. Если бы она узнала Фоку, то, знакомая с обычаями константинопольского двора, сумела бы верно оценить его появление в стране, вожди которой уже окончательно приготовили нападение на его родину.

Но Фока во все время, пока Зоя была у купцов, старался держаться незаметно, да и сама посетительница мало обращала на него внимания.

Когда они увидели приближающихся князей, то сразу поняли, что ничего особенного не произошло, и их темные замыслы не были открыты: или Фока ошибался, или Зоя не видела, или не узнала его…

Приветливые улыбки князей окончательно их ободрили.

Лаврентий Валлос поспешил во главе своих товарищей выбежать навстречу князьям и издали еще подобострастно приветствовал их низкими поклонами.

— Привет вам, могучие правители великого северного народа! — говорил он. — Ваш приход — ни с чем не сравнимое счастье для нас, бедных мореходов; ради него мы готовы забыть все ужасы пройденного нами трудного пути среди бесконечных опасностей, туманов, мрака… Да и что нам туман и мрак, когда у нас теперь проглянуло из туч ясное солнце!

Все это он говорил таким убедительным тоном, как будто и в самом деле чувствовал, что говорит…

— Привет вам, привет вам, привет! Благословенны вы, озаряющие нас, бедняков, своим лучезарным светом!

— Примите и от нас, и от народа нашего также приветствие, — милостиво отвечали Аскольд и Дир. — Только вряд ли вы большую прибыль увезете от нас в этот ваш приезд.

— О, разве только прибыль нужна нам?… Мы счастливы уже тем, что видим лицо ваше и дышим воздухом вашей великой страны.

Обмениваясь такими приветствиями, князья спустились к самым ладьям и взошли на них. Здесь им поспешили подать золоченные троны. Аскольд и Дир сели на них, их дружинники разместились около них полукругом. Валлос подал знак, чтобы несли подарки, но Аскольд остановил его.

— Погоди, гость, — сказал он, — прежде чем ты покажешь нам свои товары, мы будем вести речь о многих делах с тобой и твоими людьми…

— Как ты добр, светило полночных стран! — воскликнул Валлос, хотя его сердце дрогнуло от этого княжеского обращения.

«О чем он? — подумал купец. — Уж не открыты ли мы?»

Но он сейчас же ободрился.

Обращение князей было приветливо, взор был полон ласки. Вообще не было ничего такого, что могло бы предвещать собой грозу.

— Слушаю тебя, повелитель, — кланяясь, проговорил он, — слушаю и готовлюсь отвечать вам по силе моего крайне немудрого разума…

— Вы из Византии?

— Из града царя Константина…

— Что там говорят о нас?…

Валлос на минуту задумался.

— Позволь мне говорить правду, несравнимый, — вымолвил, наконец, он. — Говори, мы тебя слушаем!

— Вся Византия, от края до края, дрожит от ужаса. Туда уже пришла весть, что твои храбрые россы готовятся обнажить свой меч против нее. Трусливые сердца в смятении, даже мужественные потеряли голову и не знают, что делать. Одним словом, ужас царит в Византии, и ваша храбрость тому причиною… Горе моей родине! Разве нам, торговым людям, противостоять могучим барсам Днепра… Еще раз, горе, горе, моей родине!

Он закрыл лицо руками и сделал вид, что плачет.

— Мне жаль тебя, гость, — проговорил Аскольд, — но что же делать?! Ты сам должен понимать, что неизбежного не избежать. Мы идем на Византию и не оставим камня на камне!

— Горе, горе! — послышались на судне тревожные восклицания.

— Позволь, великий, последнею милостью твоей воспользоваться нам, бедным людям, — воскликнул Валлос.

— Позволяю!

— Все мы уже много раз пользовались твоим гостеприимством, много раз ели хлеб–соль за твоим столом, — но, увы! Мы погибнем и более уже не придется нам видеть твоего светлого лица и лица великого Дира.

— Что же вы хотите?

— Хотим мы, чтобы ты и твой Дир в память этого приняли от нас наши скромные дары. Пусть они служат вам воспоминанием о нас…

— Хорошо, мы готовы исполнить ваше желание и, верьте, со своей стороны мы также сумеем отблагодарить вас по–княжески.

Валлос сделал радостное лицо и подал знак, чтобы поднесли подарки.

Прямодушный норманн не предугадывал коварства…

13. ДАРЫ ДАНАЙЦЕВ

Дары «бедных людей» были, однако, великолепны.

Чего тут только не было! Вся изобретательность пылкого и пышного Востока, казалось, устремилась на подносимые изделия. Тут были и чудные амулеты, и сверкавшие драгоценными камнями диадемы, и золотые цепи самой тонкой работы, и пурпуровые одежды…

Даже Аскольд и Дир, уже видевшие на своем веку великолепие, не могли скрыть своего восхищения. Об их дружинниках и говорить было нечего. Глаза тех так и сверкали жадностью при каждом новом подарке.

— Говорил я тебе, ярл, что мы должны идти на Византию, — склонился к уху Аскольда Руар, — там много таких драгоценностей, и все они стали бы давно уже нашими, если бы ты не откладывал своего похода…

— Да, да! — прошептал в ответ Аскольд, не спуская восхищенных глаз с подносимых драгоценностей. — Теперь я вижу, что вы были правы, требуя похода.

Купцы заметили, какое впечатление произвели их подарки, и старались еще более усилить его действие, обращая внимание на каждую подносимую ими вещь.

Но вот Валлос сделал знак, и на парчовых подушках ему поднесли два чудных запястья.

Они были из чистого литого золота, все усеянные и снаружи, и по краям, и даже внутри самыми драгоценными камнями. Валлос, поднося эти запястья, повернул их на подушке так, что лучи солнца ударили в них и, отразившись в драгоценных камнях, так и заиграли на них, переливаясь всеми цветами радуги…

Крик восторга и изумления вырвался из груди всех на ладье. Впечатление было произведено чрезвычайно сильное.

— Позволь просить тебя и Дира, — вкрадчиво проговорил Валлос, — надеть эти запястья сейчас, дабы и мы могли полюбоваться их блеском. Аскольд и Дир взяли запястья. Дир уже раскрыл свое, готовясь украсить им свою руку, но в этот момент Аскольд остановил его.

— Погоди немного, друг, — сказал он, — прошу тебя, погоди немного!

Дир удивленно взглянул на него.

— Эти запястья — лучшее из всего, что мы видели до сих пор; ради них одних стоило бы разорить Византию… Но мы уже полюбовались ими, пусть же их увидит и Зоя…

— Ты хорошо придумал, брат! — воскликнул Дир. — В самом деле, пойдем и покажем Зое.

Гримаса недовольства перекосила лица купцов. Они услыхали знакомое имя. Фока не ошибался. Какая же другая как не византийская Зоя могла быть здесь?… Потом князья отложили примерку обновки, и хотя купцам казалось, что они ни за что не расстанутся с ней, но все–таки им хотелось бы, чтобы Аскольд и Дир обновили запястье немедленно, на их глазах.

— Светило севера! — воскликнул Валлос. — Право, мне кажется, что вы должны показаться женщине во всем блеске, чтобы взор ее еще более был прельщен вами.

— Он прав! — воскликнул Дир.

— Нет, брат, прошу тебя, сделаем так, как я говорю, — твердо сказал Аскольд, поднимаясь с трона. — Благодарю вас, гости, за ваши дары. Прошу вас сегодня же на мой честный пир, и там вы получите наши подарки, а пока прощайте!… Идем, товарищи и друзья!

Аскольд и вслед за ним Дир поднялись на сходни и, громко говоря между собой о великолепии полученных даров, стали подниматься в гору.

— Что? — с тревогой в голосе спросил вынырнувший из трюма Фока.

— Взяли.

— Примерили, надели?…

— Нет!

— Проклятье!… Если там Зоя…

— Она там… Они здесь называли ее по имени.

Фока схватился руками за волосы головы.

— Все погибло! Ей известен этот секрет…

Он в отчаянии опустился на палубу.

— Поднимай паруса! — в паническом ужасе закричал Валлос, сам хватаясь за снасти.

И он, и Ульпиан, и все на их ладьях буквально потеряли голову: одни спускали весла на воду, другие развертывали паруса, третьи уже кидались отталкиваться шестами от берега. Все были, как сумасшедшие…

— Стойте, стойте, что вы делаете? — закричал пришедший в себя первым Фока. — Ведь вы прежде времени губите самих себя… Что подумают здесь о вашем бегстве?

— Все равно, не подставлять же свои шеи палачам!…

— Может быть, все еще уладится… Может быть, там другая Зоя, не та, которую я знаю… Может быть, эти варвары уже надели мои запястья.

— Все может быть, а вернее всего — смерть.

— Так или иначе, а все равно смерть, на то мы и шли…

— Спасенье возможно еще, мы на свободе!

— Поздно! Взгляните! — воскликнул Ульпиан и указал рукой на берег.

Оттуда мерными шагами спускались к воде княжеские дружинники. Тут были славяне и норманны; видно было, что они чем–то очень оживлены. Они не переставая говорили друг с другом. Оружие их бряцало, шишаки сверкали на солнечных лучах, а сами они шли, все ускоряя и ускоряя свой шаг.

— Поздно! — упавшим голосом проговорил Валлос. — Они за нами!

— Тогда покажем этим варварам, как умирают византийцы! — воскликнул Фока. — Бегство невозможно, идем к ним сами навстречу… Но что это?

— Дорогие гости! — почти что кричал дружинник. — Князья наши так довольны подарками, что просят вас сейчас же идти в их палаты на честной пир…

14. ОТРАВЛЕННЫЕ ЗАПЯСТЬЯ

Восхищенные подарками, Аскольд и Дир, веселые и довольные, оставили купцов.

— Если простые купцы могли привезти нам такие дары, то как же велики богатства самой Византии?! — воскликнул пылкий Дир.

— И все они давно бы могли быть нашими! — с сожалением в голосе отвечал Руар.

— Несомненно нашими, — поддержал его Инголет, — но теперь уже наши князья не будут, по крайней мере, противиться походу. Они сами видят, что добыча будет большая.

Аскольд слышал все это, но ничего не отвечал. Он был занят одной новой мыслью, которая в этот момент сосредоточила на себе все его внимание.

— Пройдем прямо к ней, Дир, — сказал он своему брату, едва только они переступили порог палат. — Мы покажем ей все эти великолепные вещи, и она будет рада им, потому что эти дары напомнят ей Византию и все, что столь недавно оставлено ею там.

Дир улыбнулся.

— Пойдем, покажем ей, — согласился он с братом.

Ему уже была известна сердечная тайна Аскольда. Он вполне сочувствовал ему и от души готов был сделать все, что пожелал бы тот. Аскольд, Дир и Всеслав, сами неся полученные подарки, вошли в покои Зои. Молодая женщина поспешила к ним навстречу с приветливой, ласковой улыбкой, при виде которой так и затрепетало пылкой радостью сердце влюбленного Аскольда.

— Прошу тебя, Зоя, взгляни на приношения гостей наших и сама выбери из них, что тебе понравится.

Он подвел Зою к столу, на котором уже были разложены подарки. Запястий между ними не было.

Зоя в восхищении смотрела на них. Еще бы! Ведь все эти драгоценности живо напомнили ей все годы, проведенные ею на берегу Пропонтиды, напомнили ту роскошь, к которой она так привыкла. При одном виде их она вспомнила свой дворец, с его атриумом, с великолепным убранством, вспомнила друзей, и слезы заволокли ей глаза.

— Пошли, Аскольд, за всеми этими купцами, я хочу их видеть, хочу говорить с ними… Прошу тебя, не медли, пусть их просят великой честью. Аскольд сделал знак Всеславу, и тот поспешно вышел из покоя.

Получив доказательства неотразимого влияния сестры на старшего князя, Всеслав теперь со своей стороны старался исполнить все ее даже малейшие желания…

— Что же ты облюбовала, несравненная? — склонился к Зое Аскольд.

— Здесь все хорошо…

Все…

Но выбери ты мне сам. Что понравится тебе, то будет по сердцу и мне…

— О, раз ты хочешь так, — воскликнул Аскольд, — тогда прошу тебя зажмурить глаза и дать мне твою руку.

Дир понял желание своего названного брата.

— А другую мне! — воскликнул он.

Аскольд взглядом поблагодарил его.

— Закрой же, Зоя, глаза! — еще раз сказал он.

Молодая женщина покорно повиновалась ему. Глаза ее зажмурились, руки были протянуты братьям.

Этим моментом воспользовался Аскольд. Почти в одно и тоже время, как и Дир, он украсил запястьем руку молодой женщины и закрыл замок.

Зоя вскрикнула при этом и широко в недоумении открыла глаза.

— Аскольд, что это? Что ты сделал со мной? Отчего мне больно? — тревожно произнесла она.

Взгляд ее упал на украшенные запястьями руки. Крик ужаса вырвался из ее груди, она вся побледнела, затряслась и, не помня себя от страха, стала срывать с руки эти драгоценности.

— Зоя, Зоя, что с тобой, что? — восклицал перепуганный ее жалким видом Аскольд.

— Это — запястья византийских купцов… — задыхаясь от ужаса, лепетала Зоя. — Скорее отруби мне руки выше локтя…

Иначе я умру… Бери же меч… Дир, руки мне отруби! Скорей, скорей… Поздно…

Нет еще…

— Что, что с тобой, Зоя? — в страшном невыразимом испуге восклицали оба витязя.

— Запястья эти отравленные!… Недаром я видела врача Фоку… Они предназначались для вас… Отрубите мне руки! Яд вошел уже в мою кровь… Я знаю эти запястья! Отчего вы не показали мне их, я бы предостерегла вас… Душно…

Смерть… Один укол смертелен, я получила два укола… Это — дары Византии… Они предназначались вам…

— Люди, эй, люди! — не помня себя, заревел Аскольд, бросаясь к дверям покоя. — Скорее сюда, скорее на помощь, к нам, здесь умирают!…

На его зов вбежал Всеслав.

— Что с вами, князья? — воскликнул он, не заметив уже упавшей на пол Зои.

— Она…

Она умирает! — ревел исступленный Аскольд.

— Проклятые византийцы отравили ее… — чуть ли не рыдал Дир.

— Брат, — раздался слабый, чуть слышный, голос Зои, — я умираю… Отрава предназначалась не мне, а им… Византия хотела лишить россов их вождей…

Всеслав так и замер в ужасе.

Аскольд, увидавший в соседнем покое купцов, кинулся к ним. Ему под руку попался Валлос. Норманн схватил его своими железными руками и подтащил к трепетавшей еще Зое.

— Что ты наделал? — ревел он.

— Я не виноват, я ничего не знаю! — кричал несчастный купец. — Там есть врач Фока… Может быть, он и спасет ее…

Луч надежды на минуту блеснул для исступленного витязя.

15. ДВЕ СМЕРТИ

Он кивнул головой, и Всеслав тотчас же кинулся за Фокой.

Зою, между тем, подняли и положили на ложе. Она была мертвенно бледна, но время от времени на ее щеках проступали ярко–багровые пятна.

— Зоя, слышишь ли ты меня? — кричал над ней Аскольд. — Сейчас придет сюда тот, который отравил тебя… Я заставлю его спасти тебя… Ты будешь жить…

— Нет, милый, не утешай себя напрасной надеждой, смерть уже близка ко мне… — пролепетала молодая женщина.

— Вот он, — раздался около них голос Всеслава.

Аскольд отпрянул от ложа умирающей, Зоя приподнялась на локтях.

Перед ними стоял врач Фока, холодный, бесстрастный, готовый ко всему. Умирающая узнала его с первого же взгляда.

— Фока, ведь это — ты? — спросила она, поднимая с трудом на него свои глаза.

— Я, госпожа! — бесстрастно ответил тот. — Ты узнал меня?

— Да! Ты — матрона Зоя…

— Можно меня спасти?

Фока пожал плечами.

— Если Бог захочет совершить чудо, для Него все возможно!…

— А ты?

— Я — нет… Ты сама знаешь…

— Да, знаю! Скажи еще: ведь не мне, а им, киевским князьям, предназначались эти запястья?…

— Да… Я действовал по приказу Вардаса. Ты сама знаешь, что я не мог ослушаться…

— Я умру не скоро?

— Ангел смерти уже около тебя…

Аскольд заревел, как раненый зверь.

— Горе вам! Горе тебе, Византия!… — кричал он. — И я, я, любивший ее более всего на свете, убил ее сам…

— Милый, подойди ко мне, — раздался лепет Зои, — наклонись. Я счастлива, что умираю за тебя… Если бы не я, ты погиб бы… Так суждено… Прости!… Я любила тебя с первого взгляда… Я умираю… Отомсти за мою смерть!…

Она уже захлебывалась; голос ее превратился в почти непонятное хрипенье.

— Отомсти не им… Они не виноваты… — хрипела Зоя. — Отомсти Византии за все ее коварство… Да? Клянись!

— Клянусь! — загремел Аскольд. — Я камня на камне не оставлю в этом проклятом гнезде!… Вы слышите мою клятву?

— Благодарю… Милый, любимый… Наклонись, поцелуй во второй и последний раз… Так… Прощай!…

Началась агония.

К счастью, Зоя мучилась недолго… Яд врача Фоки действовал верно и скоро…

Она умерла…

Совсем другим отошел от ее холодеющего трупа Аскольд.

Глаза его горели лихорадочным блеском. Лицо осунулось, губы были сухи, в волосах показались седины.

Он был страшен. Даже привычные ко всему варяги попятились перед ним…

Страшным распаленным взглядом посмотрел он на бесстрастно стоявшего перед ним Фоку.

Стон дикого зверя вырвался из груди князя.

— Разорвать его между деревьями немедленно! — крикнул он.

Ни один мускул не дрогнул на лице византийского врача.

К нему бросились славяне и потащили было из горницы.

Из соседнего покоя раздались надрывающие душу крики купцов, понимавших, что теперь уже для них все кончено.

— А с теми что прикажешь делать, княже? — дрожащим от бешенства голосом спросил Всеслав.

— Разметать конями по полю!… Ее похоронить.

— Она была христианка, княже! — раздался спокойный голос Фоки.

— И вы, христиане, убили ее? — крикнул ему Дир.

— Так было суждено… Молю вас, похороните ее по христианскому обряду!

— Берите же его! — закричал вне себя от бешенства Аскольд. — И сейчас же…

Фоку утащили из покоев.

Озлобление против него было страшное. Предательство казалось славянам таким преступлением, за которое не может быть пощады. Весть о всем случившемся в княжьих палатах уже успела обойти весь Киев. Толпа народа бежала отовсюду к молодому леску, где уже собрались славянские дружины князей. Фока, по прежнему спокойный и бесстрастный, приведен был туда же. Он столько раз видел смерть, сам, по приказанию других, совершал преступления, что всегда готов был к своему смертному часу. Но он не знал, что его ждет. Он плохо понимал славянское наречие, и смысл слов Аскольда был ему почти недоступен.

Оттого–то он и был так спокоен!

Он даже не понимал, что готовится для него. С любопытством смотрел он, как веревками, привязанными к вершинам, пригнуты были к земле два стоявших близко друг от друга молодых деревца. Потом его повалили на землю… Фока чувствовал, что его ноги привязывают к нагнутым вершинам деревьев. Раздалось какое–то восклицание. Державшие веревки разом отпустили их… Деревья быстро распрямились. Послышался ужасный рев, на толпу брызнуло откуда–то сверху что–то липкое…

Теплое… Но это было одно мгновение. Когда все взглянули кверху, то окровавленная масса, растянутая в две противоположные стороны, качалась между вершинами древ. С нее лилась кровь, сыпались какие–то куски.

Это было тело разодранного пополам между деревьями византийского врача Фоки.

Издали слышались вопли разметываемых по полю несчастных купцов…

16. ПОСЛЕДНИЙ ПИР

Прах несчастной Зои был предан земле по христианскому обряду. На этом настоял Всеслав. Зоя еще при жизни взяла с него клятву, что если она умрет в Киеве, то он похоронит ее по обрядам, предписываемым христианством. Славяне того времени, как северного, так и южного союза, хотя и были язычниками, но ко всем другим религиям относились довольно хладнокровно. Сами они в массе своей не меняли веры в Перуна, в Даждьбога, веселого Леля, но, если кто–либо из них уходил в христианство, он не наживал себе этим беспощадных врагов между своими. Он мог оставаться в родимых местах, и никто бы не подумал причинить ему там зло за перемену веры отцов. Фанатиками веры славяне никогда не были.

К тому же, в это время в славянских землях начинало мало–помалу распространяться христианство, проникая, главным образом, с побережий Черного моря, где были цветущие греческие колонии.

Таким образом, первые зачатки христианства были получены нашими предками именно от православной Византии, свято хранившей предания апостольские, а не от отложившегося от нее католического Рима, не обращавшего в то время никакого внимания на богатую и густонаселенную страну.

Будущее показало, что исполнилось пророчество Первозванного апостола: свет христианства, истинный свет, такой, какой был завещан миру его Божественным Искупителем, засиял в землях славянских…

О других посещенных им странах Первозванный апостол ничего подобного не говорил.

В Киеве во времена Аскольда и Дира были уже христиане. Поэтому неудивительно, что на просьбу Всеслава предать тело несчастной Зои по обрядам ее веры, убитый горем Аскольд приказал позвать к трупу христианского «жреца».

Зоя была похоронена как христианка.

Лишь только могильный курган возвысился над ее прахом, звуки рогов возвестили, что князья желают говорить со своей дружиной и киевским народом.

Народ собрался и не узнал своего любимого князя.

Так постарел, осунулся и сгорбился за это время красавец Аскольд.

— Народ киевский и храбрая дружина моя. Уходим мы в поход дальний и опасный. Знаю и теперь уже я, что не вернутся многие. Но пусть не плачут о них матери и жены. Смерть храбреца — счастье. Пусть утешаются и дети. Они будут сиротами, но, если приведет мне судьба вернуться в Киев, всех их приму я к себе; если я не вернусь, то это сделает брат мой Дир, а не вернемся мы оба, то должен принять к себе сирот тот, кто заменит нас собой.

— Зачем говоришь так, батюшка–князь? — раздались кругом восклицания. — Как это можно, чтобы ты не вернулся?!

— Зачем сердце наше понапрасну смущаешь такими речами?…

— Не ходи тогда уж лучше, оставайся с нами в Киеве!

— Нет, все готово для похода, и мы пойдем! Горе тебе, Византия! — вдруг раздражился Аскольд. — Никакая земная сила не спасет тебя от этой грозы… Только ты, киевский народ, поклянись нам, что останешься нам верен вовеки веков!

— Клянемся! Вовеки веков, пока Киев стоит, будем тебе верными! — кричал народ.

— Как мы забыть тебя можем, благодетеля нашего? Ведь ты от хазар нас избавил!

— Только оставь нам за себя кого–нибудь.

— Для этого я и созвал вас. За меня, пока мы будем в походе, пусть здесь останется Всеслав! Он будет править вами нашим именем, он будет творить над вами суд и милость.

— Князь, князь! Я не останусь здесь, я иду с тобой! — раздался голос Всеслава.

— Молчать! — вдруг, засверкав глазами, загремел на своего любимца Аскольд. — Я — князь, я приказываю, и ты ослушаться моей воли не посмеешь!…

Впервые видел таким князя Всеслав. Он невольно смутился и только мог пробормотать в свое оправдание:

— У меня дети там…

— Я приведу их тебе… Изока я знаю, а где он — там и сестра… Если им суждено остаться в живых, они будут возвращены тебе, — несколько смягчился Аскольд. — Ты нужен народу. Кто сумеет лучше тебя управиться с ним, оказать ему правду? Ты знаешь народ, знаешь и мои мысли, твое место здесь…

— Я повинуюсь твоей воле, князь… Пусть будет так, как ты желаешь, — опуская низко голову, отвечал на эти слова Всеслав.

— Благодарю, я этого ожидал от тебя… А теперь, народ киевский, иди к моим хоромам и пируй в последний раз. Разве знает разве кто–либо из вас, будет ли он пировать еще за моим столом или нет?

Громкими приветствиями отвечали на это киевляне. Разом хлынула вся толпа к приготовленным в обилии яствам и питиям. Начался в палатах шумный пир, но первое место за ним занимал один только Дир. Аскольда не было. Один с своей тоской, с своим горем, заперся князь в своей горнице. Не до шумного пира ему было, не то у него лежало на сердце. Мерещился ему милый образ. Казалось ему, что его Зоя, как бы окутанная какой–то дымкой тумана, стоит перед ним, протягивая к нему свои руки, и в ушах его так и звенел ее молящий голос:

«Милый, отомсти за меня!…»

17. ПОХОД

Рано— рано утром на другой день, когда головы многих были еще тяжелы после веселого пира, рога князей созвали всех воинов на берега Днепра, к стругам и ладьям.

Аскольд лихорадочно торопился идти в поход. Он надеялся в пылу сечи размыкать свою гнетущую тоску, забыть Зою…

Дир тоже был рад начинаемому набегу. Он в душе был храбрый воин и скучал бездействием так же, как и другие норманны; только он не хотел обижать своего названного брата, приступая к нему с настоятельными требованиями набега.

А теперь вот и сам Аскольд ведет своих варяго–россов в бой.

Все на стругах давно уже было приготовлено к отплытию. Снесены были припасы, каждый из отправлявшихся знал, к какому стругу он принадлежит, знал в лицо своего начальника и готов был пойти за ним и в огонь, и в воду.

Большинство отправлявшихся была молодежь, веселая, беспечная, жизнь для которой была еще малоценна. У всех чувствовался избыток сил, и всем предстоявшие битвы казались веселее пиров…

Собралось же всех до 10.000 человек.

До чего беспечна была эта толпа, можно было судить по тому, что вся она пускалась по бурному и грозному Черному морю в таких утлых суденышках, как струги, в которых и по рекам–то, особенно в ветер, ходить было небезопасно.

Над каждым стругом начальствовал или норманн, или один из привыкших уже к ратному делу дружинников славянских.

В первом струге шли во главе своего войска сами князья с отборной дружиной.

Вот после молитвы Перуну спустился Аскольд по крутому берегу к своему стругу. Дир был с ним. Следом за князьями шли Руар, Ингелот, Родерик, знаменитые скандинавские воины и, наконец, в толпе их скальд Зигфрид.

Все были воодушевлены, глаза всех светились нескрываемой радостью. Норманны шли на любимое дело, по которому они давно уже скучали.

Перед тем как вступить на струг Аскольд крепко–крепко обнял Всеслава. — Береги Киев! — сказал он.

— Буду, а ты, князь, не забудь о моих детях!

— Будь уверен. Если они живы, я привезу их в твои объятия.

— И отомсти за сестру…

Глаза Аскольда зловеще загорелись.

— Я иду, чтобы исполнить мою клятву, — глухо ответил он.

— Не измени ей!

— Не бойся этого! Прощай!…

После Аскольда обняли Всеслава Дир и знатнейшие скандинавы.

Берега Днепра огласились восторженными криками уходивших, плачем и воплем женщин.

Но вот на княжеском струге затрубили в рога, взвился парус, и струг медленно отошел от берега Днепра и вышел на середину руки.

Следом за ним другой, третий, четвертый…

Стругов было так много, что княжеский давно уже скрылся из глаз, а средний только что отчаливал от берега.

Почти что на закате ушел последний струг, и оживление на Днепре разом сменилось мертвой тишиной.

За день было пережито так много впечатлений, что теперь каждый спешил на покой, забыться сном после треволнений дня.

Аскольд мрачный и угрюмый сидел на корме своего струга. Он был совершенно безучастен ко всему происходившему вокруг него. Как сквозь сон, он услышал, что запел скальд Зигфрид.

В поход пошли сыны Одина,

Чертоги светлые их ждут,

Среди сечи павшего, как сына,

Встречает божеский приют.

Смелей, смелей!

Отваги полный

Ведет нас в сечу славный вождь;

Не страшны нам морские волны,

Мы на врага падем, как дождь…

Щиты отбросим мы далеко,

Возьмем секиры и вперед!…

Там, в небесах, хотя высоко,

Валгалла светлая нас ждет.

Не вспомним мы на миг единый

О жалкой смерти на земле,

Умрем мы все, сыны Одина,

С печатью счастья на челе!…

Громкие крики восторга с ближайших стругов были ответом на эту песнь всеми любимого скальда.

Всем было весело, у всех было легко и отрадно на душе. Только один Аскольд был угрюм и мрачен.

Путь быстро летел.

Пороги по приказанию Аскольда прошли волоком. Он хотел сохранить людей и свои легкие суда на будущее и счел за лучшее потерять несколько больше времени на волок, чем рисковать своей дружиной.

Вот и устье Днепра…

За ним раскинулась необозримая гладь морская…

Но скоро и она оживилась. Все Черное море у правого своего берега так и белело парусами стругов…

Гроза надвигалась на Византию.

18. ПАТРИАРШЕЕ ПРЕДСКАЗАНИЕ

Весть о неудаче, постигшей Фоку и купцов, уже была принесена в Византию…

Теперь Василий Македонянин узнал, куда скрылась Зоя. Однако он все еще не понимал истинных причин ее бегства. Изок и Ирина, жившие у него, сами ничего не знали. Они могли сказать только одно, что в темницу приходила какая–то богато одетая женщина, которая увела от них их добрую покровительницу и заключенного вместе с нею патриция.

Ни Изок, ни Ирина не успели узнать еще о том родстве, которое связывало их с Зоей. Они считали ее просто доброй женщиной, охранявшей встреченных ею сирот исключительно из чувства сострадания. Василий же, прочтя оставленные Зоей таблицы, понял, что у беглянки были особые основания просить его заботиться о детях.

Брат и сестра жили в его покоях, ни в чем не нуждаясь. Теперь высокое покровительство такого важного лица, каким стал Василий, вполне охраняло Изока от всяких посягательств на него Склирены, Ирине же после казни Никифора бояться было нечего.

Но вот по всей Византии разнесся слух, что «варяги» — так называли их здесь ввиду одноплеменности их с наемной гвардией императора — уже в Черном море, уже близко от Константинополя.

Ужас напал и на царедворцев, и на чернь.

Вардас, Василий Македонянин и Фотий почти что не расходились в это время, проводя его в постоянных совещаниях.

В них одних сохранились остатки энергии, они одни думали за всех и старались защитить Константинополь.

Но, увы, возможности для этого почти что не представлялось. В Константинополе не было войск, способных бороться с грозным врагом — все они были на границе Персии. В Константинополе не было даже порядочного оружия, он был беззащитным…

Что делать?

— Грозные времена наступают, — говорил Вардас, — хоть бы умереть теперь, чтобы не видеть, как варвары станут неистовствовать в граде царя Константина.

— Ты малодушен, Вардас, — попробовал возразить Василий, — может быть, мы еще успеем получить нужную помощь.

— Откуда? Не с неба ли ее ждать? — ядовито отозвался Вардас.

— Отчего же и не с неба? — удивленно спросил присутствовавший при этом разговоре Фотий.

— Дождешься! — сказал Вардас.

— И ты, христианин, говоришь так! — в ужасе воскликнул Македонянин.

Вардас спохватился.

— Прости меня, я не то хотел сказать, Василий, — совсем другим тоном заговорил он. — Я хотел сказать, что в Константинополе мало, по всей вероятности, угодных небесам.

— Тогда следует преклониться со смирением пред этой карой…

Голос Василия был так суров, что Фотий счел нужным по возможности загладить это невыгодное впечатление.

— Нет! — придав своему голосу интонацию восторженности, воскликнул он вдохновенно, простирая руки к небу. — Нет, Василий, слушай меня внимательно! Не погибнем мы, это говорю я — смиренный служитель алтаря. Не погибнем! Пусть никакие силы земные не могут спасти нас от варваров, за нас силы небесные, над нами покров Пресвятой Богородицы!…

Это пророчество было произнесено так искренно, что возмутившееся было религиозное чувство Македонянина успокоилось.

— Верь мне, верьте мне все, — продолжал Фотий, заметивший, какое впечатление произвели на слушателей его слова, — что минует эта гроза, не тронув Константинограда… Ни один волос не упадет с головы последнего из его жителей, и только славе небес послужит это нападение варваров!…

Он замолк.

В это время в комнату Вардаса вошли еще несколько приближенных больного правителя, и они все слышали, что сказал патриарх.

Лица слушателей выражали благоговейный восторг.

Фотий видел это и торжествовал.

— Подите, все слышавшие, и возвестите слова мои народу, а я сейчас уйду в свою келью и буду молиться Всеблагому за царственный город, за его обитателей и за всю Византию. Может быть, голос смиренного раба Господня достигнет Горнего Престола.

Благословив всех присутствующих, Фотий поспешил уйти.

В тот же день об его словах, казавшихся смятенному народу пророческими, заговорил весь Константинополь. Стоустая молва передавала их от одного к другому. На форуме только и речи было, что о пророчестве патриарха. Все как–то воодушевились. Жителям Константинополя, потерявшим всякую надежду на помощь земную, стало казаться, что, в самом деле, силы небесные защитят их от надвигающейся грозы…

Одушевление росло, вместе же с ним и уверенность в благополучном исходе грозившей беды.

А когда наступила ночь, весь Константинополь ясно видел из своих стогнов мрачное зарево множества пожаров…

То дружина Аскольда и Дира выжигала деревни, городки и монастыри на берегу Черного моря…

19. ОГНЕМ И МЕЧОМ

Варяги, действительно, были очень и очень близко.

Счастье в этом походе было исключительно на их стороне. Нигде и никто не оказал им даже самого ничтожного сопротивления. Панический ужас охватил всех прибрежных жителей. Грозные завоеватели не останавливались ни перед чем… Они все на своем пути предавали огню и мечу. Это был, действительно, набег скандинавских викингов со всеми ужасами, которые были только возможны в тогдашние ужасные времена. Стерты с лица земли были все прибрежные селенья — в глубь страны, по приказанию Аскольда, его воины не решались проникать. Зато все острова на их пути были разорены и опустошены.

Все монастыри и селения чудных по собранным богатствам густонаселенных плодородных островов Плати, Иатра, Теревинера были уничтожены. От них остались одни груды развалин. Какая–то непонятная жажда разрушения и убийств овладела подступившими к Византии воинами. Их струги уже были обременены богатой добычей, но это была только ничтожная часть того, что погибло в огне разрушения. Но нападавшие не удовлетворялись ничем, они шли на Константинополь, они его — эту столицу возрожденного древнего мира, как некогда вандалы Рим, жаждали превратить в груды развалин…

На Теревинере, одном из богатейших прибрежных островов Черного моря, жил в изгнании предшественник Фотия, патриарх Игнатий. Когда Вардас возвел на патриарший престол своего племянника, бывший патриарх был заточен в монастырь. При нападении варягов Игнатий только чудом спас свою жизнь при всеобщем разгроме.

Казалось, сама природа покровительствовала надвигавшимся на Византию страшным врагам. Плавание по Черному морю было очень удачным для их флотилии. Несмотря на то, что была осень и приближался период бурь, флотилия россов не потеряла ни одного струга. Двести слишком этих легких судов вышли из Киева, столько же их подходило и к Константинополю.

А там от ужаса теряли голову.

Ни войск, ни флота не было и в помине, порфирогенет, оставив Константинополь, как это было известно народу, по–прежнему проводил время в пирах да удовольствиях, забывая даже, что его престолу грозит смертельная опасность вместе с его столицей…

— Что же будет? — кричали на форуме. — Неужели нас так и отдадут в жертву этим проклятым варварам?…

— Разве для них веками собирались здесь несметные богатства?

— Для того, что ли у нас есть император, чтобы он пьянствовал со своими куртизанками, когда отечеству грозит опасность?…

Возмущение росло и росло. Озлобление охватывало всех. Только имя одного Василия Македонянина вспоминалось без злобы. Он один являлся угодным толпе. Да и в самом деле Василий в эти тяжелые дни жил вместе с народом. Его видели и на форуме, где он своими убедительными речами подымал упавший дух константинопольцев, его видели в храмах молящимся за спасение города, видели с патриархом — словом, народ, особенно такой впечатлительный как южане, все более и более привыкал к мысли, что с таким правителем, как этот Македонянин, никакие грозы не были страшны для города царя Константина.

Василий и в самом деле распоряжался и как гражданский правитель, и как военачальник. Больной Вардас чувствовал, что этот человек приобретает все большее и большее влияние, но не смущался этим, а был даже рад возвышению Василия.

Именем императора он отдал приказ о том, чтобы повсюду повиновались Василию, как самому порфирогенету, и это приказание принято было с большим удовольствием.

На одного только Василия возлагались всеобщие надежды…

И он всеми силами старался оправдать их.

По его приказанию, вход в Босфор был затянут цепями, и таким образом прегражден был непосредственный доступ к Константинополю с моря.

Эта цепь уже дважды спасала столицу Византии от подобной же грозы. В 707 году к Константинополю подступали арабы, но их флотилия не могла проникнуть за цепь. Затем в 822 году к Константинополю подступал мятежник Фома, и цепь так же преградила доступ в Золотой Рог его судам.

Но тогда в Константинополе были войска, теперь же — одни беззащитные жители.

Оставалось и в самом деле возложить всю надежду на милость Божию…

20. ПОСЛЕДНЕЕ СРЕДСТВО

Слухи о приближении варягов достигли и до Изока с Ириной.

Впрочем, от них никто и не думал скрывать приближающейся грозы. Да и как можно было скрывать ее, когда каждую ночь из Константинополя видны были зарева пожаров, освещавших путь диких завоевателей…

Изок, когда узнал об этом, обрадовался и захлопал в ладоши, как дитя. — Они пришли, они освободят нас с тобой, сестра! — воскликнул он, не будучи в силах скрыть своего восторга.

— И погибнет тот, кто все это время был так добр к нам! — серьезно отвечала Ирина.

— Ты говоришь о Василии… Его мне действительно жаль… Но я верю–там наш отец…

— Ах, как бы мне хотелось его видеть, Изок!

— Тогда знаешь что…

Юноша остановился, не договорив того, что хотел сказать.

— Что, Изок? — подняла на него свои голубые глаза Ирина.

— Пойдем к ним!

— Как?… Разве нам может это удаться?…

— Отчего же нет?

— Нас убьют, прежде чем мы выйдем из города.

— Теперь слишком много жителей покидают этот город, чтобы кто–нибудь стал обращать на нас внимание. Пойдем! Мы, уверяю тебя, проскользнем совершенно незаметно, и знаешь что? Мы тогда спасем нашего благодетеля–мы уговорим наших не трогать ни его, ни его дома, а то ему придется очень и очень плохо!

— Нет, Изок, нет! Мы должны оставаться здесь! — отрицательно покачала головой Ирина. — Славяне не осмелятся тронуть внуков старейшины Улеба, а вместе с ними и того, для кого они будут просить пощады.

— Ну, как знаешь, — обиделся Изок. — Я вижу, что жизнь в Византии совсем уничтожила в тебе любовь к родине.

— Я никогда не знала и не видела ее.

— Только это одно и может тебя оправдать!

Однако Изоку пришлось очутиться среди своих гораздо раньше, чем он предполагал.

Он уже надумал бегство и готовился привести в исполнение свой план, который ему казался вполне легким и доступным. Уйдя из Константинополя, он предполагал как–нибудь перебраться на другую сторону Босфора, пройти до входа в него из Черного моря, а там, по его мнению, уже легко будет добраться до своих.

Пылкий юноша не думал даже, что он почти не знает языка страны, что ему пришлось бы идти по совсем незнакомой местности, и он был бы убит прежде, чем успел бы скрыться из Константинополя.

Но за Изока был сам случай.

Во дворце было тайное заседание. Совещались Вардас, Фотий, Василий, великий логофет Византии и еще несколько высших сановников.

Беседа, как всегда, была самая серьезная и велась исключительно об одном.

Вардас предложил средство, всегда оказывавшееся наиболее действенным в подобных случаях — откупиться от наступавшего врага…

— Лучше потерять часть, чем все! — говорил он.

Волей–неволей пришлось согласиться с этим и завести сношения с варягами; выбрать послов возложено было на Василия Македонянина.

Вообще все, что казалось потруднее, всегда возлагалось на него, и Василий всегда с честью выходил из всевозможных затруднений.

На этот раз затруднение, действительно, казалось непреодолимым.

Кого послать?

Кто, в самом деле, решился бы теперь, явно рискуя своей жизнью, пойти к рассвирепевшим, жаждущим крови варварам. За это время Василий прекрасно ознакомился с нравами Константинополя и не видел никого, кто осмелился бы на такой подвиг.

Да и сами варяги не поверили бы каким бы то ни было послам, после того, что случилось в Киеве. Вряд ли это можно было предположить.

Вдруг Василия озарила неожиданная мысль.

Он нашел, кого послать к приближавшимся варягам…

Приняв по возможности спокойный вид, он прошел к себе и приказал немедленно призвать к себе Изока.

— Что прикажешь, господин? — явился к нему юноша.

— Изок, знаешь ли ты, что грозит Византии? Отвечай мне прямо, — спросил Македонянин юношу, пристально глядя на него.

— Знаю! — был ответ.

— Это твои идут на нас войной…

— Да! Я слышал, что киевские князья ведут на Византию свои дружины, и они разорят Византию.

— Ты отвечаешь с прямотой, достойной мужчины и славянина, — сказал Василий. — Но подумай сам, что они найдут здесь?

— Как что? Добыча будет богатая…

— И тебе не жаль этого славного города, не жаль беззащитных старцев, женщин и детей, которые погибнут под мечами твоих соплеменников?… Тебе не жаль меня, дважды уже спасавшего тебя и твою сестру?…

— Зачем ты это говоришь, господин?… Сердце славян горит местью…

— За что? Разве византийцы пленили и продали в рабство твоего деда? Вспомни, это сделали именно те норманны, с которыми идут твои земляки на нас войной…

— Ты прав, господин…

— Благодарю тебя… Так вот, если ты хочешь отплатить мне за добро, за мою ласку, исполни мою просьбу!

— Я слушаю тебя.

— Отправься к твоим землякам, уговори их уйти от Константинополя, взяв выкуп.

Глаза юноши засверкали радостью.

— Исполню твое желание, господин.

— Еще раз благодарю тебя, но дай мне клятву, что, во всяком случае, ты вернешься…

— Клянусь честью славянина! — пылко воскликнул Изок.

21. ЧЕСТЬ СЛАВЯНИНА

И кровопролитие, и дым пожаров, и опасность морского пути в утлых суденышках не могли заглушить смертельной тоски Аскольда.

Он как бешеный кидался во все схватки с врагами, не думая об опасности, искал пыла битв и не находил себе ни на минуту успокоения. Наконец князь стал думать, что только тогда придет этот желанный покой, когда он выполнит свою клятву и разорит дотла Византию…

Этот желанный миг казался ему все более и более близким. Еще два перехода — и он будет у входа в это проклятое гнездо, из–за которого так ужасно погибла его милая…

Хотя бы скорее кончились эти переходы! Право, скучны эти мелкие схватки с трусливым народом, бегущим при первой встрече со врагом, при первом военном клике славян.

В успехе своего предприятия Аскольд нисколько не сомневался. Поход был несомненно очень удачен.

Не дойдя всего один дневной переход до Константинополя, варяги остановились, по приказу князя, на ночлег. Их передовые струги шли безостановочно вперед, но главные силы дружины князья берегли на случай серьезного сопротивления.

Берег, едва только струги были зачалены, засветился бесчисленными огнями костров. Повсюду слышался шум, веселый смех, песни, крики. По всем направлениям были разосланы отряды, чтобы оберегать покой отдыхающей дружины.

Для князей был разбит отдельный шатер, но Дир предпочитал проводить время на открытом воздухе с дружиною, Аскольд же оставался в шатре со своими неотвязными думами и тоской.

«Близок, близок час мести за тебя, моя ненаглядная, — размышлял он. — Чувствуешь ли ты, что я исполняю свою клятву, чувствуешь ли что это проклятое гнездо, принесшее тебе смерть, скоро–скоро будет разорено… Камня на камне не оставлю я в нем… Все они погибнут за тебя одну!» Сильный шум и крики, донесшиеся до слуха князя, прервали его думы. Он встрепенулся, поднялся на ноги и по норманнской привычке, сохранившейся в нем, положил руку на рукоятку меча, готовый обнажить его при первой надобности.

Вдруг входная пола шатра поднялась, и Аскольд увидал сияющее радостью лицо Дира.

— Друг, брат, поверишь ли, кого я веду к тебе? — кричал Дир. — Смотри, смотри, кто это? Вот был бы обрадован Всеслав, если бы он был с нами…

Аскольд вгляделся в приведенного Диром человека, и в первый раз со дня ужасной кончины Зои на лице его появилась улыбка.

— Изок! — воскликнул он.

— Я, князь! — кинулся к нему юноша. — Как я счастлив, что вижу тебя здоровым и невредимым… Я слышал, отца нет?

— Да, он остался в Киеве… Но мы теперь вернемся к нему, как только кончим здесь свое дело…

Лицо Изока омрачилось при этих словах, но ни Аскольд, ни Дир не заметили этого.

Они поспешили усадить юношу, не помнившего себя от радости. Изок забрасывал их вопросами о Киеве, об отце, рассказывал сам, как он попал в плен, как здесь нашел сестру.

— Мы знаем это! — воскликнул Дир.

— Откуда? — удивился юноша.

— Сестра твоего отца — ты знаешь ее — это Зоя — рассказала нам все–и про тебя, и про славного Улеба, и про твою сестру.

— Зоя! Госпожа Зоя! Разве она — сестра отца нашего, Всеслава?

— Да!

— Вот как! Я этого не знал! Ну, слава Перуну. Где же она? Что с ней? Здорова ли она?

При этих вопросах лицо Аскольда исказилось, как бы от какой–то ужасной боли.

— Ее убили проклятые византийцы, и я пришел отомстить за нее! — грозно воскликнул он.

Изок с удивлением посмотрел на него.

— Я не понимаю тебя, княже! — робко промолвил он.

В ответ на это Дир поспешил рассказать ему все, что произошло на Днепре.

Юноша несколько раз менялся в лице, слушая этот рассказ.

— Так! Это вполне походит на жителей этого проклятого гнезда! — воскликнул он, когда Дир кончил свой рассказ. — Ты прав Аскольд! Отомсти за нее Византии, сотри этот город с лица земли, к этому у тебя есть полная возможность… Узнайте, что Византия беззащитна: там нет ни воинов, ни судов, она в твоей власти… А теперь прощайте, князья…

— Как прощайте? Ты уходишь?

— Да!

— Куда?

— Туда, к византийцам…

— Зачем? Я не пущу тебя! — воскликнул Аскольд.

Изок грустно улыбнулся.

— Я еще не сказал вам, зачем я пришел сюда и как смог я уйти из столицы Византии… Узнайте же, что сами византийцы послали меня к вам предложить вам богатые дары, чтобы только вы отступили от них… Но я вижу теперь, что так поступить вам, князья, нельзя… Вы явились сюда не столько за добычей, сколько ради мести, а месть священна… Идите же на столицу Византии, возьмите ее! Еще переход, и она будет ваша, а меня отпустите…

— Но объясни, зачем ты хочешь возвращаться? — воскликнули вместе и Аскольд, и Дир.

— Я дал клятву славянина, что вернусь…

— Князь твой разрешает тебя от этой клятвы…

— Нет, не удерживайте меня… Если я останусь, не только мое имя, но и все славянство покроется позором. Я сдержу данное мной слово.

— Но тебя замучают, убьют там…

— Стало быть, так суждено мне богами…

— Но подумай, несчастный, что скажет твой отец?…

— Он похвалит только меня!… Всеслав первый бы отрекся от меня, если бы он узнал, что я не сдержал своего слова. Молю вас, князья, не держите меня!… Я должен спешить… Что будет со мной — то будет, вы же идите и отомстите за Зою, за Улеба… Прощайте еще раз!

Он кинулся в объятия Аскольда, потом Дира, глубоко растроганных его поступком. Затем, едва сдерживая свое волнение, он поспешно вышел из шатра…

Честь для славянина оказалась выше всего.

22. ЧУДНОЕ ВИДЕНИЕ

Изок шел безостановочно и на другое уже утро был в Константинополе. У него был пропуск от Василия Македонянина, и потому он беспрепятственно достиг дворца.

Нерадостные вести принес он с собой.

Когда Василий узнал, что побудительным поводом к набегу была не жажда грабежа, а месть, он сразу понял, что в этом случае нечего и надеяться на пощаду…

Сперва он хотел заключить Изока в темницу, но и его поразил поступок этого юноши.

«Какой народ, какой дивный народ! — думал он. — Если дети в нем таковы, то что же говорить о взрослых!»

Он с восхищением смотрел на Изока.

Потом Василию пришло в голову, что Изок в случае беды может еще пригодиться. Его знают славяне, и с его помощью как–нибудь удастся спасти кого–либо из близких.

Василий готов был ко всему и не ждал более спасения Константинополю. Он ласково отпустил Изока, а сам немедленно отправился к Вардасу, у которого непрерывно находился Фотий.

Там уже знали о возвращении посланца.

— Что? — в один голос спросили тревожно Вардас и Фотий.

— Нам остается ждать только чуда, предсказанного тобой, великий патриарх! — дрожащим голосом отвечал Василий.

— Почему же?… Они разве не хотят брать выкуп?

— Киевские князья пришли не за нашими богатствами…

— Что же им нужно?

— Тут дело идет о мести и о мести за женщину… Вы помните ту, которая, по нашим известиям, сделалась жертвой несчастного Фоки? Ее имя до сих пор было неизвестно… Знаете, кто она? Это — матрона Зоя, исчезнувшая вместе с Анастасом, благодаря интригам Никифора и Склирены. Отравленные запястья убили ее в то время, когда она готовилась стать женою этого киевского правителя Аскольда, и теперь этот поход является местью за ее гибель…

Вардас и Фотий поникли головами.

— Что же делать? — прошептал Вардас.

— Одно только чудо спасет нас!

— И это чудо будет! — горячо воскликнул Фотий. — Я уверен в этом.

Силы небесные защитят нас от этого бича! — Молись за нас, великий патриарх! — И вы молитесь! Помните, что только это одно и остается нам…

В небывалом смущении, окончательно потерявшие всякую надежду, разошлись эти сановники, не придумав ничего для спасения своего родного города.

А варяжские дружины с первыми лучами солнца начали свой последний морской переход к Константинополю. Все на стругах были спокойны, все были заранее уверены в удаче.

К вечеру крики восторга огласили водяную пустыню: перед варягами в последних лучах солнца засверкали купола церквей и соборов Константинополя.

Путники были в виду своей цели…

Варяги подошли к Византии.

Пущенные вперед струги уже натолкнулись на заграждение входа в Золотой Рог. Аскольд немедленно отправился сам осмотреть цепи и убедился, что и в самом деле ни разбить эти цепи, ни перетащить через них даже легкие суда было совершенно невозможно. Всей славянской флотилии оставалось избрать стоянкой открытый залив и отсюда уже начать военные действия против столицы Византии.

Осматривая заграждения, Аскольд вышел на берег, а потом, когда он возвращался к своему стругу, прямо к нему бросился навстречу какой–то старик.

Князь хотел отстранить кинувшегося, даже схватился за меч, но, увидав, что все вооружение этого старика состоит из небольшого деревянного креста, успокоился и остановился.

«Это — какой–нибудь христианский жрец, — подумал он, — он, верно, хочет просить меня о пощаде своего храма!»

Но христианский жрец и не думал ничего просить. Напротив того, он сам грозил вождю страшных варягов.

— Почто пришел безумный? — расслышал Аскольд его лепет, почему–то заставивший вздрогнуть его закаленное сердце. — Почто пришел? Разорять храмы Бога, который тебя создал, губить ни в чем неповинных женщин, детей? Или ты думаешь, что Бог допустит это?…

— Никто не помешает мне, старик, — гордо ответил Аскольд. — Если бы не только что ваш Бог, но даже сами Один и Тор явились предо мной и встали на защиту этого города, я бы и с ними вступил в борьбу.

— Замолчи! Ты ли, слабый, ничтожный человек, дерзаешь вступить в борьбу с Божеством? Знай же! Это говорю тебе я, служитель Бога живого: волоса не упадет с головы ребенка, живущего в городе святого царя Константина. Святая Дева — защитница всех, ты же будешь посрамлен, и только жалкие остатки твоего войска вернуться на родину!

Аскольд был суеверен, а старик говорил с таким убеждением, что впечатление его речи неотразимо действовало на суеверного норманна.

— Кто может остановить меня? — пробормотал он.

— Силы небесные! Им же нет числа… Гляди, гляди! Вон, на небе–видишь? Святая Дева простирает над городом покров свой!

Какая–то невольная сила повлекла взор Аскольда на небо. К ужасу своему и удивлению, он действительно заметил там, среди облаков, следующее явление. Среди облаков образовалась как бы человеческая фигура с простертыми вперед руками. Раздраженное воображение поддалось убежденным речам вдохновенного старика, и Аскольду показалось, что эта фигура приняла вид женщины необыкновенной красоты. Он ясно видел, что женщина в простертых руках держит какую–то одежду, которой, как казалось витязю, она покрывала осажденный им город…

Громкий стон и плач заставили его опустить глаза на землю; там восторженно рыдал на коленях вдохновенный старик. Когда Аскольд снова взглянул на небо, там уже ничего не было видно…

Сердце суеверного норманна трепетало от какого–то тревожного предчувствия…

23. ПАТРИАРХ И ЮРОДИВЫЙ

Итак, спасения византийцам ждать было неоткуда. И высшим сановникам точно так же, как суеверной черни, приходилось ждать только защиты сил небесных, одного только чуда…

— Чуда, чуда! — громко говорил сам себе патриарх Фотий, остававшийся один в своих роскошных покоях. — Да разве можно ждать чуда для города, где на бесчисленное множество нечестивцев не наберется и десятка праведников… Чуда для столицы государства, разлагающегося, зараженного всякими пороками!… Эти люди явились как бы мстителями за все преступления, совершенные Византией… Судьба! Да, эти варяги–мстители…

И вдруг патриарху вспомнились святые слова: «Мне отмщение, и Аз воздам».

Какими–то особенными, пророческими показались ему они в эти тяжелые мгновения.

Фотий на патриарший престол попал случайно. Он никогда не готовил себя к духовной деятельности. Это был человек науки, замечательно образованный для своего времени. Современники удивлялись разносторонности его знаний. Его «Библиотека», составленная им для брата, была энциклопедией его времени. Не было той отрасли науки или знаний, которая не была бы изучена этим человеком. Каприз или, вернее, политические соображения заставили Вардаса, сместив Игнатия, поставить на патриарший престол своего племянника. И здесь он оказался еще величественнее, чем среди блестящих придворных императорского двора. Фотий был страстным патриотом. Он любил свою родину более всего в жизни. Для славы ее он готов был на все — даже на нарушение заветов святых отцов, конечно, когда это касалось частных случаев и святость церкви не могла пострадать, но в общем он свято верил в основы своего православного вероисповедания, и, когда Рим, по настояниям германских и франкских императоров, цинично отверг некоторые из них, Фотий, ясно сознавая все бессилие Византии пред могущественным Римом, решительно вступил за правоту православия в тот великий религиозный спор между Востоком и Западом, который продолжается до настоящего времени.

И теперь этот талантливый и даже гениальный человек терял голову пред очевидной бедой…

— Чудо, чудо! — хрипло повторил он. — Да, на него надежда! Буду молиться о чуде!

Он опустился на колени перед своей божницей, но молитва не шла ему в голову. Фотий с тоской поднял глаза на изображения святых, и прямо на него с старинной иконы глянул кроткий лик Богоматери…

Патриарх припомнил, что это изображение взято из Влахернского храма Пресвятой Богородицы.

Какая–то мысль промелькнула в его голове, но он не успел даже дать себе в ней отчета — в дверь его покоя громко застучали.

Фотий поднялся с колен и дал разрешение войти.

— Кто смеет беспокоить меня, когда я нахожусь на молитве? — гневно спросил он. — Или уже варяги завладели Константинополем, и византийский патриарх — ничто для своей паствы?…

— Прости, великий, — с испугом воскликнул его келейный послушник. — Там пришел один человек, который хочет видеть тебя во что бы то ни стало… Он был очень настойчив, грозил нам гневом небес, и мы осмелились побеспокоить тебя…

— Кто это?…

— Он называет себя Андреем… Это, кажется, юродивый.

Патриарх под влиянием первого впечатления хотел было приказать прогнать ночного гостя, но вдруг новое соображение остановило его.

«Этот юродивый, я помню его, поможет мне ободрить народ», — подумал он и приказал позвать Андрея.

Вошел седой, сгорбленный старик с вдохновенными, сияющими юношеским блеском, глазами; одежда его была вся изорвана и в пыли, из–под нее виднелись железные вериги, опоясывавшие стан и грудь чудного старика. Он был бос, и, когда ступил на пол, то Фотий заметил, что старик оставляет за собой кровавый след.

Он не подошел к патриарху под благословение, даже не приветствовал его, а, войдя, хриплым голосом закричал:

— Фотий, Фотий! Чудо! Чудо!

Патриарх в изумлении смотрел на него. Он припомнил этого Андрея. Старика называли Беалосом, и он пользовался огромной известностью в Константинополе.

«Такой–то мне и нужен, — подумал Фотий. — Он сумеет воодушевить несчастных, и если им суждено умереть, то они будут умирать жертвами гнева Господня».

— О каком чуде говоришь ты, Андрей? — ласково спросил он.

— Пресвятая Пречистая Дева… Там на небе… Я Ее видел, видел Ее и вождь варваров… На небе, Фотий… Она была видна над Влахернским храмом! Она покрывала своей ризой храм… Чудо! Чудо! Варяг Ее видел… Я видел, Фотий! Молись!…

«Что он говорит? — не приходя в себя от изумления, спрашивал сам себя патриарх. — Его трудно понять…»

— Иди, Фотий! Иди во Влахерн! — кричал Андрей. — Там риза Святой Девы!

— Когда ты видел Пречистую, Андрей? — ласково спросил юродивого патриарх.

Он видел, что в покое они не одни. Кругом около открытых дверей толпились привлеченные криком юродивого люди. Фотий дал им возможность слышать все, понимая, что все происходящее в его покое будет сейчас же известно на форуме и оттуда разойдется по всему Константинополю…

— Где же ты видел Пречистую? — повторил патриарх свой вопрос.

— В небе, в небе! Она плыла в облаках и на миг остановилась над Влахерном… Иди, Фотий, во Влахерн! Там спасение… Вождь варваров Ее тоже видел. Он смутился… Во Влахерн, во Влахерн, Фотий!…

Неясный шум у входа прервал юродивого.

Вбежал, расталкивая собравшуюся толпу, один из патриарших телохранителей, запыхавшийся, утомленный, перепуганный…

— Патриарх!… — закричал он, упав на ложе почти без чувств. — Варяги…

Фотий задрожал всем телом. Он побледнел и еле нашел в себе силы спросить:

— Где?

— Они перетаскивают свои лодки по суше, минуя заграждения, к вечеру они будут здесь…

Крик ужаса вырвался из груди всех. Фотий поник головой, он потерялся. В эту минуту откуда–то донесся протяжный звон набата. Это давали сигнал с церквей, где были колокола. Сторожевые башни, с которых давался прежде такой сигнал, были уничтожены по распоряжению императора, не желавшего, чтобы звуки тревог мешали веселью его пиров. Теперь церкви заменили сторожевые башни, и звуки набата все разрастались и разрастались.

— Чудо! Чудо! — хрипел Андрей.

Фотий чувствовал, что в груди его не хватает воздуха. Он подошел к окну, растворил его и невольно взглянул вперед.

Едва брезжил рассвет. Слабый блеск зари уже заметен был на горизонте. Утро обещало быть прекрасным.

Последнее утро Византии!

Вдруг Фотий весь задрожал, лицо его озарилось радостью — он что–то увидал на горизонте.

Живо он обернулся к собравшейся уже толпе.

— Слушайте вы все! — заговорил он вдохновенным голосом. — Нет опасности для града Константина!… Святая Дева спасет его от варваров и посрамит их ради славы своего Предвечного Сына!

— Аминь! — воскликнул в экстазе Андрей.

— Идите все и возвестите народу, что сказали вам патриарх ваш и этот человек Божий… Византия спасена!…

24. В ОЖИДАНИИ ЧУДА

Мало кто спал в эту ночь в Константинополе, а если кого сон и посетил, то зловещие звуки набата немедленно призывали к бодрствованию.

С быстротой молнии весть о всем случившемся в палатах патриарха распространилась по форуму, а оттуда уже эта весть понеслась, ободряя собой и вселяя в сердца надежду, по всем уголкам и закоулкам столицы. Андрей–юродивый метался всюду, и везде слышен был его хриплый крик:

— Чудо, чудо! Во Влахерн, во Влахерн!

В то же время пронеслась и другая весть. По указанию свыше патриарх со всем своим клиром, правители со всеми военачальниками, придворными и народом пойдут во Влахерн, где хранится святая риза Небесной Владычицы. Разом вселилась в народ какая–то уверенность в том, что против земного врага на защиту Византии стали сами силы небесные…

Звон колоколов — уже не набат, а торжественный византийский звон–призывал всех верующих в храмы, откуда они могли присоединиться к торжественному шествию патриарха, заместителей императора и народа во Влахерн.

Под общим названием Влахерна было известно предместье Константинополя, находившееся в западном углу столицы Византии. Влахерн славился своими святынями. Еще во времена Феодосия Младшего «408–450 гг.» во Влахерне, на берегу залива, построен был магистром Пименом великолепный монастырь. При Льве Великом «он же Македонянин, в 474 г.» здесь сооружена была церковь во имя Пресвятой Богородицы, куда и положена была честная риза Пречистой Девы. По преданиям, эта местность названа была по имени какого–то Влахерна, княжившего недалеко от Византии еще до Константина Великого. В царствование Льва Македонянина два брата, Гильвий и Кандид, похитили в доме одной старой галилейской еврейки честную ризу Богоматери «Четьи Минеи, 2 июля» и положили ее с особой торжественностью в нарочно выстроенной для этого императором церкви.

Теперь в эту церковь и направлялся крестный ход во главе с патриархом.

Это для несчастных обитателей Константинополя было уже последним средством защиты, вне которого не оставалось спасения.

Торжественное шествие вышло из храма святой Софии при громком перезвоне всех колоколов. Громко пели соединенные хоры певчих гимны Пресвятой Богородицы. Толпы народные все прибывали и удлиняли собой шествие.

Впереди в полном облачении шел Фотий с крестом в руках. За ним следовали придворные с Василием Македонянином и константинопольским эпархом во главе. Все замечали, что шествие идет поспешно, чуть не бегом, как приказал патриарх.

А Фотий, идя впереди, вопреки всем обычаям, высоко держал голову и не спускал глаз с небес.

Временами он вздрагивал, на лице его появлялась довольная улыбка, губы шевелились, как–будто он шептал какие–то молитвы.

Всем казалось, что патриарх что–то видит на небе.

Но что?

Фотий, как и все высокоталантливые люди, был замечательно наблюдателен. Когда, рассеянно слушая в своих палатах бред юродивого, он подошел к окну, чтобы взять в грудь чистого воздуха, ему показалось странным, что на безоблачном горизонте видно какое–то чуть заметное пятнышко…

Это сказало ему все…

Ведь была осень… Над Черным морем наступило время бурь… Всякий мореход, увидав это пятнышко на горизонте, поспешил бы укрыться в удобную гавань…

Все это сообразил гениальный человек.

Это пятнышко — предвестник наступающей бури, было чудом, ниспосланным Византии свыше в тот момент, когда все надежды на спасение исчезли… Крестный ход с громким песнопением поспешно, чуть не бегом, шел ко Влахерну…

25. ЧУДО ПРЕСВЯТОЙ БОГОРОДИЦЫ

У загражденного цепями входа в бухту Золотого Рога, между тем, шла оживленная работа.

Аскольд и Дир вспомнили походы викингов на Лютецию, когда норманнские смельчаки поставили на колеса свои дракки и, распустив паруса, шли по суше, как по морю…

Здесь было слишком незначительное пространство: на колеса, по расчетам князей, струги не стоило ставить, и они решили прямо перетащить их волоком, чтобы к вечеру уже нагрянуть в беззащитный Константинополь и начать там хозяйничать по–своему.

Но Аскольд, несмотря на то, что торопил приготовлением и сам распоряжался волоком судов, все–таки чувствовал себя смущенным.

Вчерашнее видение не выходило из его головы.

Он рассказал про него Диру, но тот в ответ только пожал плечами.

— Ты слишком тоскуешь по своей Зое, — сказал он ему, — и вот тебе последствия этого!

— Но я видел своими глазами!…

— Тебе просто померещилось; оставь об этом думать! Что может спасти Византию? Прежде чем наступит закат, она будет в наших руках…

— Но что значит этот заунывный звон? — спросил Аскольд.

— Это христиане, — засмеялся подвернувшийся Руар, — по своему обычаю готовятся к смерти, молясь своему Богу.

Как раз в это время задул ветер.

Аскольд, а за ним и Дир, взглянули на небо…

Оно совершенно изменило свой цвет. Прежней синевы как не бывало. Мрачная, грозная туча, с свинцовым отливом, надвигалась на Византию.

— Пожалуй, будет буря, — равнодушно проговорил Руар. — Хорошо, что она застает нас здесь, а не в море…

— Да, — согласился с ним Дир. — Жаль, что мы не переволокли всех наших стругов, здесь бы им было совсем спокойно…

Варяги, не обращая внимания на надвигавшуюся бурю, продолжали свое дело.

А, между тем, во Влахерне весь Константинополь от мала до велика молился коленопреклоненно пред вратами Богородичной церкви.

Патриарх и все духовенство, сохраняя по возможности торжественность, с подобающими песнопениями вынули из сокровищницы святую ризу.

Возложив св. Одежду на головы, духовенство вышло их храма при громком пении хвалебного гимна.

Проникшиеся, наконец, всей важностью переживаемого момента царедворцы, сановники, небольшие кучки воинов, весь народ как один человек пали на колени, лишь только из дверей храма показалось патриаршее шествие с св. Одеждой.

Какое–то высшее, недоступное в другое время, чувство овладело всеми. — Владычица Пресвятая, заступи, спаси и помилуй нас! — завопил весь народ, с надеждой и умилением обращая взор свой к ветхой, уже значительно поддавшейся времени, одежде, лежавшей на главе патриарха.

А тот твердыми шагами шел вперед к берегу Золотого Рога.

Он верил, что чудо будет!

Об этом сказал ему ветер, налетевший шквалом, об этом сказало ему скрывавшееся в свинцовой туче солнце, об этом сказали ему покрывшие весь залив валы с зеленоватой пеной на своих вершинах.

Фотий теперь смело и уверенно шел к воде.

Вот он и все духовенство уже на берегу. Весь народ замер в томительном ожидании.

Патриарх снял со своей головы драгоценную одежду, осенил себя крестным знаменем и с лицом, на котором ясно был написан восторг, поцеловал край ее.

— Владычица небесная! — громко, во весь голос, произнес он, так что его далеко–далеко было слышно среди наступившей тишины. — Владычица небесная! Ты — наше убежище, Ты — наша сила, на Тебя уповаем мы!… Покровом своим огради, спаси и помилуй нас!

— Помилуй нас! — как эхо, повторил за патриархом весь народ.

Раздалось пение хвалебного гимна Богородицы.

Все видели, как Фотий опустил драгоценную одежду на волны Пропонтиды. И как раз в это время совсем близко–близко на волнах забелели паруса подступавших к несчастному городу передовых варяжских стругов…

Патриарх второй раз опустил святую одежду, третий, и вдруг народ в ужасе заметил, как сразу померк дневной свет. Грозная туча покрыла собой все. Налетел с ужасающей силой шквал, другой, третий, залив заревел, ударил гром, засверкала молния…

Началась буря, какой не запомнили даже старожилы Константинополя. Легкие варяжские струги как щепки подхватывал ветер, кружил в воздухе, бросал снова на волны, бил и трепал их о прибрежные скалы. Среди воя бури, рева ветра, слышен был треск разбивавшегося о камни дерева, громкие крики погибающих, и ко всему этому вдруг прибавилось торжественное пение, так недавно еще несчастного, упавшего духом, а теперь снова воскресшего народа:

— Тебе, Военачальнице славной, победная песнь. Ты избавляешь нас от ужасного врага…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

НЕБЕСАМИ ПОБЕЖДЕННЫЕ

1. ПОСЛЕ БУРИ

Страшная буря ревела с рассвета и далеко за полдень.

Было нечто ужасное, несокрушимо–стихийное, в этом подавлявшем своим величием страшном явлении природы.

Весь Константинополь видел в нем чудо Пресвятой Девы, и хотя буря ревела и бесновалась, но все так и застыли на берегу в молитвенном экстазе.

То, что творилось в заливе, не поддавалось никакому описанию.

В тот момент, когда началась буря, большинство людей было на судах. Славяне, которых среди варягов было большинство, мало были знакомы с морем.

Для них маленькая тучка на горизонте не сказала ничего…

Они не заботились даже укрепить или укрыть свои легкие струги, и налетевший шторм застал их врасплох.

Несчастные не поняли даже, что случилось с ними в эти минуты…

Они слышали рев, вой, стон, свист, видели громадные надвигавшиеся валы, чувствовали, что какая–то страшная, неведомая, непреодолимая сила поднимает их струги, кидает на прибрежные камни, разбивает их в мелкие щепки и самих их бьет, крутит, вертит и, лишив сил в непосильной борьбе, влечет в пучину, где царит смерть, откуда нет возврата.

Открытая местность не давала несчастным даже возможности думать о спасении, каждый потерял всякую нравственную связь с другими, заботился только о себе, думал только о своем спасении и погибал…

Крики отчаяния, проклятия, стоны смешивались с ревом бури.

Зато Константинополь торжествовал.

Все чувствовали, что всякая опасность теперь надолго миновала. Патриарх с драгоценной одеждой Пресвятой Девы, духовенство, заместители императора и двор поспешили удалиться с берега во Влахернский храм в самом начале бури, но народ не расходился.

Все были под впечатлением только что виденного…

Народ был достаточно защищен и мог безопасно держаться на берегу; издали доносился грохот срываемых крыш с домов, треск падавших ветхих построек, но что до этого, когда чудо Пресвятой Девы было так очевидно?… Во Влахернском храме пережидали бурю Фотий и заместители императора.

Эпарх и Василий Македонянин были с ними.

— Святейший! — воскликнул Македонянин, обращаясь к Фотию. — Это чудо! — Ты сам видишь, Василий, — ответил кротко улыбаясь, патриарх.

В искренних слезах радости, в смиренном преклонении выразилась благодарность этих людей Богу за так очевидно чудесно посланную с выси небес помощь.

Богослужение длилось до тех пор, пока не начала утихать буря.

Снова, наконец, прояснился небосвод, засияло солнце, залив начал успокаиваться…

Бури на юге всегда ужасны по своей силе, но, вместе с тем, большею частью кратковременны…

Больной Вардас ничего не знал о происходившем в эти часы.

Дворец весь казался вымершим.

Ушла даже прислуга, которая должна была безотлучно находиться при больном правителе.

Правитель оставался совершенно один, беспомощный, бессильный, и не знал, что и подумать о всем происходившем.

Он жалобно звал прислугу, врача — никто не откликнулся на зов больного.

Шли нескончаемо долгие часы.

Старик прислушивался к реву бури, доносившемуся до его слуха, к грохоту срываемых ветром крыш и рушившихся построек и приписывал весь неестественный этот шум ни чему иному, как неистовству ворвавшихся в городские стены норманнов, ожидая с мига на миг их появления и в своем покое.

Мучительные мгновенья переживал теперь этот человек, так еще недавно считавший себя всесильным…

Он считал свою смерть неизбежною…

Вардас удивлялся только одному, что окна его палат не озарены пламенем.

Он по многим примерам знал, что варвары при нападении прежде всего поджигают занятые им города и потом уже начинают грабеж.

Вдруг шум поспешных шагов раздался совсем близко от больного. «Варяги… Конец!» — подумал он и, впервые ощутив страх, зажмурился. Но вместо страшных варваров, забывая все требования этикета, в покой старого правителя вбежал запыхавшийся от скорой ходьбы и волнения Василий, только что вернувшийся из Влахернского храма.

Македонянин был бледен и восторжен.

— Вардас, Вардас! — громко кричал он. — Слышишь ли ты меня? Чудо! Чудо!

Услыхав этот знакомый голос, старик широко открыл глаза.

— Это ты, Василий? — произнес он. — Мне казалось, что я уже умер! Но я жив! О каком чуде ты говоришь мне?…

Василий отвечал еле переводя дыхание:

— Пресвятая Дева спасла Константинополь: страшной бурей, рев которой ты слышал, разметаны суда варваров, опасности более нет!

— Слава Владычице! — прошептал Вардас. — Но расскажи мне, Василий, все подробно… Я ведь ничего не знаю…

Македонянин поспешно передал все, что ему самому было известно.

Чем дальше к концу шел рассказ, тем все более прояснялось лицо Вардаса, а когда Василий умолк, в больном проснулся прежде всего прежний умный и тонкий политик.

— Небеса и в самом деле не отступились еще от Византии, — воскликнул он, — но теперь следует с большею для нас выгодою воспользоваться последствиями этого чуда. Это так ясно, и мы не должны упускать случая. Что ты скажешь на это, Василий?

2. НЕБЕСАМИ ПОБЕЖДЕННЫЕ

Аскольд и Дир, в свою очередь, только чудом спаслись во время постигшего их дружину несчастия.

Они оба находились на суше в то время, когда началась буря.

Это их и спасло. Вожди сами не пытались скрываться в защищенном месте на берегу, но Аскольд внезапным порывом вихря был так брошен о землю, что лишился чувств. Заметив несчастие с названным братом, Дир поспешно кинулся ему на помощь, но новый шквал сбил и его. Боясь, чтобы ветер, легко поднимавший и бросавший ладьи, не унес бесчувственного друга, он кинулся на его тело и своею тяжестью удержал его. В это время несколько дружинников, забыв об опасности, кинулись на помощь к своим князьям и оттащили их обоих в более защищенное место.

Когда этот неслыханный погром стал несколько утихать, едва пришедшие в себя от неожиданно ужаса варяги с удивлением заметили странного, одетого в лохмотья человека, суетившегося и бегавшего среди них и в то же время что–то громко говорившего.

Те из них, которые знали византийское наречие, разобрали его слова.

— Великий Бог во Св. Троице!… Разумейте, вожди!… Нет конца Его силам, могуществу, крепости! В морских пучинах потопил Он сонмище нечестивых и теперь на варварах, явившихся к св. Городу, он доказал свою силу! Слава ему, Единому, Великому, Предвечному!…

Этот человек был Андрей–юродивый. Какими–то одному ему ведомыми путями успел он пробраться из Константинополя в становище варягов… Несчастным было не до того, чтобы прислушиваться к этим странным речам, они не обратили на Андрея внимания, да и он сам, казалось, совсем не видал их.

Он весь ушел в свой порыв.

— Слава Тебе, показавшему нам свет! Слава отныне и вовеки веков! Только слепой не увидит совершенного Тобой чуда, только немой не возвестит о нем, только глухой не услышит про него! Слава, слава Тебе! Смотрите, язычники, трепещите и изумляйтесь: Божье видение, божественно чудо свершилось перед вами. Бог явился вам в реве бури, в вихре, в громе, в молниях… Изумляйтесь, и да озарит вас и сердца ваши свет христианской истины!…

Прославляя так Бога, Андрей приблизился к тому месту, где, охраняя своего друга, прижался к одиноко стоявшему дереву растерявшийся Дир. Юродивый сейчас же узнал того, с кем он накануне был удостоен лицезреть великое видение.

Он остановился и заговорил снова.

— Вот — тот вождь, чье сердце немного уже озарено вечным светом!… Божественная Дева явилась ему! Она удостоила его счастья лицезреть себя, и милость Ее над ним!

Дир, заподозривший, что старик задумал недоброе, замахнулся на него мечем.

— Пошел прочь, безумный! — закричал он.

Андрей только дико засмеялся в ответ на это.

— Мечом грозишь? Мечом? — заговорил он. — А что твой меч? Вот меч, — поднял он перед Диром крест, который держал в руке, — он поражает без боли, но наверняка… Это — меч христиан! Им мы победили тьмы тем!

И, не обращая внимания на славянских вождей, он побрел далее.

Но Аскольд в это время пришел в себя.

Первый его взгляд упал на юродивого.

— Этот старик, этот старик! — закричал он.

— Успокойся, друг, — помог ему сесть Дир. — О каком старике ты говоришь?

— Вчера…

Видение…

— Ах, да! Ты говорил… Какая буря!…

— Это Бог христиан послал на нас…

— Увы! Все так благоприятствовало нашему походу, и вот теперь, когда мы были уже у самой Византии, все рухнуло.

— Это Бог христиан послал на нас! — повторил Аскольд.

— Ты можешь встать?

— Да…

Силы возвращаются ко мне.

— Тогда пойдем…

Посмотрим, что наделала буря…

Названные братья, поддерживая друг друга, побрели вдоль берега.

Везде видны были следы бури.

Там лежал разбитый вдребезги струг, здесь в беспорядке навалены были обезображенные, разбитые ударами о скалы тела. Слышен был кое–где слабый стон. Отовсюду, завидя князей, сходились шатавшиеся от усталости, измученные люди, еще недавно полные сил и мужества.

— Все пропало, князь! — встречали они Аскольда. — Все погибло! Будь проклята эта буря…

— Немедленно собрать всех наших! — приказал Аскольд. — Где Руар, где Ингвар?

— Увы, князь, на наших глазах они были унесены в пучину вместе с своим стругом.

Витязь в глубокой печали поник головой.

— Это — Бог христиан!… — в третий раз прошептал он. — Руар, Ингвар, Инголет более других настаивали на этом походе…

Звуки княжьего рога созывали оставшихся к князю. Заслышав его, они стали сходиться. С великой грустью увидели Аскольд и Дир, что от их более чем десятитысячной дружины остались одни жалкие остатки… Из двухсот стругов, ушедших из Киева, осталось немногим более полусотни.

Чуть не плача, глядели князья на эти жалкие остатки.

— Велик Бог христиан! — раздался за ними чей–то голос. Они быстро обернулись.

Позади них стоял Андрей и указывал им на ничтожное число дружинников. — Велик Бог христиан! — повторил он.

— Да, ты прав! — в один голос ответили ему князья.

3. СМИРИВШИЕСЯ

Уныние овладело киевскими князьями…

Еще бы! Только чуть ли не одна четвертая часть осталась от их дружины. Куда же девались остальные? Одни погибли, другие в паническом страхе разбежались, куда глаза глядят.

Те же, которые остались в целости, были неспособны ни к какому ратному делу… Они окончательно упали духом, были разбиты и физически и нравственно.

Если бы не это, то их было бы вполне достаточно для нападения на беззащитный Константинополь. Как их ни мало было, но при некотором одушевлении они смогли бы причинить Константинополю непоправимый вред.

Но теперь в славянской дружине никто об этом не думал.

Около князей не было таких влиятельных и решительных советников, как Руар, Ингвар, Ингелот, остальные же норманны не были смелы в обращении с князьями, а славяне самостоятельно никогда не действовали и всегда шли за норманнами.

Их могли бы повести за собой князья…

Но и Аскольд, и Дир сами были так поражены всем случившимся с ними, что оставили всякие помышления о нападении на Константинополь.

Аскольд даже о клятве своей забыл.

Душа его была в смятении. Ведь он и раньше слышал о могуществе невидимого Бога христиан, а тут на его глазах этот Бог совершил явное чудо, спасши от разгрома свой город.

Ко всему этому прибавилось еще то, что этот сумасшедший старик — так называли в своих беседах юродивого Андрея князья — почти ни на шаг не отступал от Аскольда.

— Видел ты чудо? — громко кричал он ему, следуя за ним по пятам. — Убедился ты, что велик наш Бог?

— Да, видел и убедился…

— Велик наш невидимый Бог?

— Велик!

— Обратись к Нему, уверуй в Него!…

— Он не примет меня, я шел против него…

— Милостив Он! Нет грешника, который не был бы прощен при истинном раскаянии.

Сам не сознавая почему, Аскольд жадно прислушивался к этим так недавно чуждым для него словам. В сердце его как будто что–то перевернулось. Он не был уже прежним киевским князем. Это был совсем другой человек, с другими, новыми чувствами, с другой, новой верой, с другими, новыми воззрениями.

Жадно прислушивался к словам Андрея и Дир. Он был таким же, как и Аскольд, только моложе его, а потому и легче относился к вещам и событиям. Но явное чудо небес, спасшее Константинополь, произвело впечатление и на него. Он видел в этом что–то новое, неизмеримо чудесное, таинственное, и эта таинственность влекла его к себе.

К тому же они быстро узнали, что предшествовало началу бури. К ним пришла весть, что буря началась, лишь только опушена была на воды залива одежда святой Матери христианского Бога.

Это не осталось без впечатления на восприимчивые души киевских князей.

От природы суеверные, услышав рассказ о погружении ризы, они нисколько не сомневались в чуде и до глубины души верили в его совершение. — Сами небеса за Византию, нам ли бороться с нею?… — говорил Аскольд.

— Да, ты прав, брат, — подтверждал Дир, — мы храбры в борьбе с людьми, но борьба с незримыми силами не для нас.

— Мы видели, что Бог христиан всесилен!

И вдруг в это время перед ними как из под земли вырос Андрей. — Обратитесь к Богу невидимому, просветите сердца ваши!

— Что нужно сделать для этого? — спрашивал Аскольд.

— Креститесь от воды!

— Это значит отстать от всего прежнего!

— Вы тогда перемените тьму на вечный свет!…

— Но мы прежде всего должны познать веру твоего народа.

— Она проста.

— Но чего она требует от людей?

— Только того, чтобы они Бога и своего ближнего любили как самих себя.

— И только?

— Разве этого мало? Прощение врагу, любовь к брату, правда во всем–это такие победы над собой, что не всякий решится на них.

Такие разговоры велись часто, и под влиянием их все больше и больше смягчалось сердце князей.

— Знаешь ли, брат? — сказал раз своему другу Аскольд. — Чувствуется мне, что судьба недаром привела нас сюда.

— И мне кажется то же, Аскольд…

— Судьба хотела показать нам все величие христианства… Под Византией нам делать нечего. Если Бог христиан оградил этот город от тьмы храбрецов, то неужели он не спасет его и во второй раз от остатков нашей дружины?

— Ты прав…

— Я думаю так…

— Я разделяю твои думы.

— Я еще не все сказал.

— Говори же, что у тебя на сердце.

— Но неужели мы уйдем, не узнав, что это за всемогущее существо, повелевающее стихиями!

— Нет, мы должны непременно узнать это учение, и кто знает — может быть мы обратимся к Богу византийцев.

— Но как это сделать?

— Мы пошлем послов в Византию, объясним, что не хотим войны, а просим мира, и пусть нас пустят туда. Мы осмотрим их храмы и потом позовем жрецов христианского Бога к себе на Днепр. Пусть и нам, как византийцам, помогает этот Бог!

Полное согласие Дира было ответом на это предложение.

Братья–друзья решили отправить к императору послов с мирными предложениями.

4. СВЕТЛЫЕ НАДЕЖДЫ

Хотя в Константинополе все ликовали победу, но Вардас, Фотий и Василий понимали, что дело далеко еще не пришло к концу. Варягов все–таки оставалось довольно, чтобы наделать много вреда беззащитному городу. К тому же, уже прошло несколько дней после того, как буря разметала их суда, а они, как будто бы чего–то еще дожидаясь, и не думали уходить от стен Константинополя.

Может быть так все бы и шло, но в это время вернулся в Византию порфирогенет с частью войск, бывших до того на границе Персии.

Впрочем возвращение императора нисколько не изменило положение дел. Варяго–россы по прежнему были страшны Византии…

Приходилось изыскивать новые способы защиты.

В становище варягов посланы были разведчики, которые, вернувшись, рассказали, что киевские князья затевают послать посольство к императору Михаилу.

— Они чувствуют себя достаточно сильными! — воскликнул Вардас, когда узнал об этом. — Чудо не произвело на них впечатления.

— Тогда что же мы должны предпринять по твоему мнению? — спросил у больного правителя как у старшего Василий Македонянин.

— Прежде всего обезопасить Константинополь от нового нападения.

— Нового чуда так скоро вряд ли можно ожидать даже со стороны милостивых к нам небес! — заметил от себя Фотий.

— Ты прав, чудеса бывают редко! — воскликнул Вардас. — Теперь варяги будут поосторожнее и, заметив приближение новой бури, постараются укрыться сами и укрыть свои суда.

— Это так! — сказал Василий. — Но что же делать?

— Попробовать откупиться от них.

— Это — позор для Византии!

— Э! Что за позор! Напротив того, это — победа… Лучше дать им немного принадлежащего нам золота добровольно, чем они сами придут и возьмут его силой…

— Но все–таки следует узнать, чего они добиваются, и что они хотят передать нам через своих послов.

Василий Македонянин, однако, узнал это скорее всех. Он, по своему обыкновению, все свое свободное время проводил на форуме в народных толпах, только очень редко узнававших его, а потому всегда откровенных. Однажды при посещении форума, внимание Василия было привлечено громкими радостными восклицаниями толпы, слушавшей кого–то, Василию невидимого.

Македонянин поспешил как всегда пробраться к рассказчику и сразу узнал в нем хорошо теперь ему известного Андрея–юродивого.

Он не видел его как раз с того времени, когда Андрей возвещал чудо в покое Фотия.

— Что говорит Беалос? — спросил он у своего ближайшего соседа.

— Беалос рассказывает о новом чуде, совершенном Пресвятой Девой.

— О каком чуде?

— Он часто бывает в становище варваров и вот рассказывает, что сердце их князей смягчилось после той ужасной бури, и они готовы воспринять свет истины.

— Вот как! — удивился Македонянин.

Для него это сообщение было, действительно, очень приятной новостью. Он стал внимательно прислушиваться к словам Андрея.

— Спасение града св. Константина, — хрипло выкрикивал юродивый, — Всемогущий Бог избрал средством, чтобы просветить сердца, погрязшие во мраке невежества. Аскольд и Дир были поражены этой бурей. Они чувствуют Бога и посылают к императору своих людей за разрешением познать тайны Всемогущего Божества… Разве это — не новое чудо Пресвятой Девы?

— Откуда ты знаешь это, Андрей? — выступил Василий Македонянин.

— Это — ты, Македонянин? — воскликнул юродивый, как будто обрадованный появлением правителя. — Пойди и возвести императору, правителю и патриарху о том, что ты здесь слышал… Сам Бог привел тебя сюда… Сердца варваров смягчились… Если они просветятся светом истины, то и вся их страна примет христианскую веру… А это будет третьим чудом Пресвятой Владычицы Небесной.

Когда толпа узнала Василия, всюду раздались крики восторга. Василия, как известно, очень любили в Константинополе, видя в нем такого правителя, в каком давно уже нуждалась столица Византия.

Воодушевленная толпа почтительно расступилась перед ним, когда он, взяв под руку юродивого и отвечая на поклоны и приветствия, отправился вместе с ним к императорскому дворцу.

— Вот, великолепный, — вводя Андрея в покои Вардаса, проговорил он, — этот тебе уже известный человек говорит чудные вещи. Он рассказывает, что варяги, придя на Византию врагами, уйдут покорными ее детьми.

— Я этого ждал! — с просветлевшей улыбкой отозвался Вардас. — Это для их простых детских сердец должно быть прямым последствием совершившегося чуда… Расскажи мне, Божий человек, что ты видел и слышал во вражеском становище?

Андрей, оставив свой обычный тон, спокойно рассказал Вардасу обо всем, чему он был свидетелем в стане пришельцев.

В это время, по зову Василия Македонянина, в палаты Вардаса прибыл и Фотий.

Андрей приветствовал его как патриарха и подошел под его благословение. Фотий с не меньшим вниманием, чем Вардас, выслушал рассказ юродивого.

— Да, милость Божия над нами! — произнес он, когда Андрей умолк. — Через этих князей и все жители этой страны соединятся с нами в вере нашей. — И тогда уже над Византией не будет грозы с берегов Днепра.

— Напротив того, ее имя будет славно и среди варварского народа, — поддержал Василий. — Кто знает, может быть все эти страны признают власть нашего императора?

— Вряд ли, — перебил его Вардас, — они этого никогда не сделают, но с нас довольно и того, что, став нам единоверными, они прекратят свои нападения на нас… Только нам следует не отталкивать их, а встретить с великою ласкою и почетом, поразить их нашим великолепием, показать им храмы и еще раз убедить, что сами силы небесные за народ византийский.

На этом совещание кончилось.

Когда киевские князья прислали спросить, будут ли они допущены в Константинополь, их посланные были обласканы, щедро одарены и отпущены не только с разрешением, но даже приглашением к киевским князьям посетить столицу Византии.

5. ПЕРВЫЕ ВАРЯГИ В ВИЗАНТИИ

Совсем не так, как предполагалось раньше, вступили киевские князья с малым числом своей дружины в царственный город.

Вместо победного, их шествие походило скорее на покаянное.

Прежде всего с ними было допущено очень малое число дружинников. Правители Константинополя все–таки не на шутку побаивались своих полудиких гостей, так еще недавно бывших врагами. Всего только один струг с князьями и оставшимися в живых из их приближенных был впущен в Золотой Рог. Затем самые одежды князей вовсе не соответствовали их положению: у них все погибло во время бури, а по условию все гости должны были явиться без всяких признаков вооружения. Одежды же их не отличались ни пышностью, не великолепием, и, в сравнении даже с одеждами дворцовых слуг, одеяние князей казалось жалким и убогим.

Да и струг их шел как будто под конвоем… Со всех сторон его окружали суда с воинами императорской гвардии.

Посланные из Византии убедили Аскольда и Дира, что это со стороны императора является знаком особенного к ним почета.

Не о таком шествии на покоренную Византию мечтал оставшийся в Киеве Всеслав… Он думал, что его князья и их сторонники купаются в крови побежденного и разгромленного ими эллинского града, и вдруг вместо этого киевские князья сами идут чуть ли не с просьбой о помиловании…

Хорошо, что ничего этого не знал Всеслав…

Зато прием вышел, действительно, великолепным.

По установившемуся этикету князьям только показали императора.

Когда их струг прибыл к роскошно убранной пристани, князья встречены были Василием Македонянином и духовенством ближайшей к берегу дворцовой церкви.

— Добро пожаловать к нам, дорогие гости! — приветствовал их Василий. — Шли вы на нас с мечом и смертью, но Заступник наш Всесильный помог нам, и вот мы, не питая к вам никакого зла, готовимся принять вас как друзей… Он первый поклонился князьям. Те, в свою очередь, отвечали ему также низким поклоном.

— Ратное счастье изменчиво, — отвечал Василию Аскольд, — сегодня победил ваш Бог, завтра победим мы.

— Не говори так, вождь. Когда ты в наших храмах увидишь все величие нашего невидимого Бога, ты поймешь безумие твоих слов… Но не будем теперь говорить об этом, пойдем — наш всемилостивейший император желает видеть вас, храбрых славянских богатырей…

Он встал в середину между названными братьями и, задушевно и ласково разговаривая с ними, пошел по устланному сукном пути к входу в императорский дворец.

Другие придворные поступили так же в отношении прибывших с князьями их приближенных. Шествие растянулось на довольно большое расстояние.

С любопытством глядели варяги на все вокруг себя. Все этим детям днепровских полей и суровых фиордов Скандинавии казалось здесь интересным, новым. Великолепные, богато разукрашенные дворцы, сверкающие позолотой своих куполов храмы, толпа восторженно кричащего при виде Василия народа по обеим сторонам шествия, наконец, великолепие уборов на встречавших их придворных — все это и поражало их, и наполняло их сердца необъяснимым для них самих смущением.

Но вот они во дворце. Искусственные рычащие львы привели их в трепет, убранство палат вызвало у них крики восторга и восхищения. Все здесь им было ново, все ими никогда не было видано, и, независимо от самих себя, они ощущали почтение и восторг к этому городу, к этим людям. Михаил–порфирогенет встретил киевских князей, сидя на необыкновенно высоком троне. По настояниям патриарха он воздержался от оргии и был, вопреки своему обыкновению, трезв. Он весь сверкал золотом и драгоценными камнями. Драгоценностей на нем было так много, что все окружающие его придворные совсем бледнели перед ним.

Когда драгоман ввел князей, те почувствовали, что какая–то неведомая сила заставляет их преклониться пред этим, казавшимся им таким величественным, владыкой.

Оба князя, не отдавая себе отчета, что они делают, пали пред императором на колени.

Но это дивное для них видение продолжалось всего несколько мгновений… При константинопольском дворе только ослепляли послов блеском императорской особы, но дать возможность приглядеться к нему было не в расчетах византийских хитрецов. Они всегда рассчитывали только на одно первое впечатление, и, в отношении тех народов, которых они считали варварами, этот расчет всегда оправдывался.

Трон с императором был мгновенно скрыт. Князья могли только мельком заметить, что он унесся куда–то вверх.

Они были изумлены, но Василий, наклонясь к уху Аскольда, прошептал:

— Вы, вожди, удостоились зреть царя земного, теперь удостоитесь увидеть Царя Небесного…

Не пришедшие в себя от изумления варяги с не меньшей торжественностью были уведены из императорского дворца в храм св. Софии.

То, что увидали они там, навсегда осталось потом в их памяти.

Служил сам Фотий.

Глаза варягов в полутьме могли различить только волны фимиама, струившиеся от алтаря. Среди них они, как сквозь дымку, замечали какие–то фигуры, казавшиеся им тенями небожителей.

— Велик Бог христианский! — воскликнул Аскольд, пораженный всем увиденным им.

— Велик, велик! — как эхо повторили за ним все варяги…

А когда, отвечая на возгласы священнослужителя, откуда–то с высоты храма запел незримый хор, не удержался и Дир.

— Так поют только в Валгалле! — в сладком восторге проговорил он.

6. РАДОСТНОЕ СВИДАНИЕ

Потрясенные до глубины души вышли князья и их спутники из храма св. Софии. Они молчали, не зная, что думать, что делать. Благоговейный восторг овладел всем их существом. Им хотелось плакать от умиления, хотелось прославлять этого Невидимого Бога, и в то же время они чувствовали, что должны во что бы то ни стало сохранить свое достоинство…

— Теперь, славные витязи, — услыхали они вкрадчивый голос Василия, — после того, как вы вкусили пищу духовную, прошу вас в покои императора, где вы найдете пищу для вашего тела.

— Можно ли думать о пире после всего виданного нами? — воскликнул Аскольд.

— Что ты хочешь сказать, витязь?

— Хочу сказать, что чувствую…

— Говори же, мы слушаем тебя…

— Но я боюсь осуждения вашего… Мы, норманны, умеем говорить только то, что думаем.

— Нам Бог запрещает осуждение… Он проповедовал любовь даже к врагу. — Даже ко врагу? — задумчиво проговорил князь. — А наш Один и славянский Перун… Но что я хотел сказать?… Я скажу только, что я понял теперь причины этой страшной бури. Нет сомнения, Бог, которому вы служите, заступился за вас. До сих пор я в этом сомневался, но теперь я верую этому.

— И веруй! Благо тебе будет! После я дам тебе возможность беседовать с первосвященником нашего Бога, и ты услышишь то, что, как я вижу, жаждет познать душа твоя.

Князей снова провели во дворец. Там в одном из больших, светлых покоев был приготовлен для угощений обильный самыми утонченными яствами стол.

Перед тем, как с таким торжеством принять варягов, состоялось еще одно тайное совещание. На нем был возбужден вопрос о том, что не лучше ли разом избавиться от варяжских вождей, прибегнув к излюбленному византийскому средству — отраве. Без них и остатки варяжской дружины, сплачивавшейся только вокруг своих князей, являлись жалким сбродом, разогнать который рискнули бы даже изнеженные императорские гвардейцы. Но против этого плана восстал Вардас, Фотий и Василий Македонянин.

Они как будто видели будущее.

— Эти люди и так нам теперь не страшны, — говорили они, — а, возвратясь на родину, они принесут весть о чуде, и Византия приобретет в них верных слуг, а не врагов, какими они были нам доселе.

Мнение это восторжествовало, и князья не были отравлены.

Василий готовил им еще радость…

Когда стол был кончен, он попросил князей к себе в свои палаты.

— Вы увидите там нечто такое, что доставит вам большую радость, — предупредил он их.

Но после всего пережитого в этот день Аскольд и Дир остались безучастными к этому предупреждению.

Какая радость могла их еще ждать?

Они последовали за Василием, дружина же их осталась в столовом покое, где им в изобилии поданы были крепкие вина, являвшиеся для этих детей природы, в полном смысле слова, новинкою…

Приведя их к себе, Василий оставил князей одних, а сам удалился.

— Что ты скажешь, Дир? — спросил брата Аскольд.

— Скажу, что все виденное нами непонятно… Знаешь, мы одни, и я могу говорить откровенно… Как хорошо было бы, если бы этот Невидимый Бог был и у нас в Киеве!

— Я сам думаю о том же… — со вздохом вымолвил Аскольд.

Шорох в дверях отвлек от разговора их внимание. Не успели они обернуться на него, как крик радости вырвался из их груди:

— Изок!

Князья кинулись к вошедшему в покой и протягивавшему свои руки юноше. — Князья, князья! Вот и мы свиделись вновь! — кричал он.

— Мы думали, что ты погиб…

— Нет, византийцы пощадили меня… Этим я обязан Василию.

— Какому?

— Вы его видели; это — тот, который привел вас сюда.

— Не мне ты обязан, юноша, — послышался голос Македонянина, — а самому себе, своему честному сердцу. Зная, что тебя здесь ждет смерть, ты все–таки не решился изменить твоей клятве и пришел, как обещал, обратно. Чья бы рука поднялась на тебя? А вы, князья, примите его в свои объятия точно так же, как и сестру его…

Он слегка подтолкнул вперед Ирину, смущенную и зардевшуюся.

С удивлением глядел на появившуюся перед ним девушку Аскольд. Киевский князь был поражен ее появлением и, едва увидя ее, воскликнул:

— Зоя!

Ирина была замечательно похожа на сестру своего отца…

— Зоя, ты воскресла из мертвых и пришла ко мне! — воскликнул Аскольд. — Я — не Зоя, а Ирина, — прошептала в невольном смущении девушка.

— Ее лицо, ее голос, ее движения… Что это? Новое чудо?… Скажи же мне, византиец, скажи, прошу тебя, как понять это?

— Увы, храбрый витязь! Это — не Зоя… Но она, действительно, похожа на нее… В этом надо видеть перст Божий… Он знает все и приводит нас через множество испытаний к тому, что нам самим кажется недосягаемым… Это видно по тебе… Смирись перед Ним и уверуй в Него!… Он будет тебе помогать так же, как помог Византии…

— Верую… — прошептал в ответ на эти слова чуть слышно Аскольд.

7. МИЛЫЙ ОБРАЗ

Аскольд не помнил себя в своем волнении. Он краснел, бледнел, не знал, что и сказать, — слова не приходили ему на язык, и он думал в эти мгновенья только одно, что перед ним стоит вовсе не Ирина, сестра Изока и дочь его любимца Всеслава, а Зоя, его милая Зоя…

Василий заметил, какое впечатление произвело на киевских князей появление этой девушки, и решил воспользоваться им с большей выгодой для своей страны.

— Отдай мне ее, отдай, византиец, — заговорил, наконец, весь трепеща от охватившего его волнения, Аскольд. — Дир, посмотри, как она похожа на мою несчастную невесту…

— Да, и я бы принял ее за Зою…

— Ты подтверждаешь, что я говорю? Благодарю тебя! Отдай мне ее, византиец!

Македонянин отрицательно покачал головой.

— Что? — воскликнул Аскольд.

— Ты очень поспешен!… Такие дела так скоро никогда не делаются…

— Но я молю тебя!

— Напрасно!… Что я? У меня есть император, который только один может решить это дело.

— Идем к нему!

— И этого нельзя… Невозможно видеть императора всегда, как только пожелаешь… Он не допустит теперь ни меня, ни тебя пред свое светлое лицо…

Аскольд весь поник.

— Что же делать? — прошептал он.

— Ждать!

Изок и Ирина, присутствовавшие при этой сцене, смутно понимали ее. Они видели, что речь идет именно о них, но в чем дело, этого они не могли постигнуть. Ирина с удовольствием глядела на красивого варяга. Из слов брата, сказанных ей шепотом, она поняла, что это именно и есть тот самый князь, о котором она столько раз слышала от него. Женское любопытство сказалось в ней. В Аскольде она видела героя, героя ее родины, избавителя родного народа от ига хазар. Но что он хочет? О чем он молит этого доброго Василия, и зачем этот Василий на все его мольбы только отрицательно качает головой?…

— Василий, скажи мне, я чувствую, что речь касается меня, — заговорила она, — скажи же мне, что ему нужно?

— Видишь ли, дитя мое, — ответил Василий, — тут говорят действительно о тебе, и речь идет очень серьезная… Я затрудняюсь тебе сказать… Но, если ты ответишь мне на некоторые вопросы правдиво, искренно, как подскажет твое сердце, тогда и я встану на твою сторону и помогу тебе поступить по твоему желанию… Будешь ли ты мне отвечать по сердцу?

— Буду, говори!

— Сейчас… А вы, князья, слушайте, запомните ее слова и потом решите сами, что делать.

Он на минуту смолк, потом обратился к Ирине с вопросом:

— Дитя мое, веруешь ты во Христа?

— Верую! — было ответом.

— И не отвергнешь его?

— Никогда!

— Даже если бы это лишило тебя всего счастья, которое суждено тебе на этом свете?

— Даже и тогда!… Что счастье земное, если нас в будущей нашей жизни ждет лучшее счастье — небесное!

— Я ожидал этих ответов, дитя мое… Благодарю тебя, но теперь я скажу тебе вот что: любила ли или любишь ли ты кого?

Личико Ирины вспыхнуло ярким пламенем. Всего еще за несколько мгновений до этого она смело бы ответила на этот вопрос отрицанием, но теперь она смутилась и ничего сказать не могла…

— Хорошо, не отвечай, — заметив ее смущение, сказал Василий. — Но вот что: если бы язычник предлагал тебе свою любовь, и ты бы сама полюбила его, решила бы ты стать его женой?

— Да, если бы он принял святое крещение.

— А если нет…

— Я бы умерла, но отказалась он него…

— Слышишь, князь?… Спасибо тебе за эти ответы! Теперь я скажу, что речь действительно шла о тебе. Вот этот человек, он — вождь храброго славянского народа, хочет взять тебя своей женой; правда это, Аскольд?

— Да, — глухо подтвердил киевский князь.

— Я слышал твой ответ. Этот человек, Ирина, — язычник; что ты ответишь ему?

— Пусть он станет христианином, и я буду ему верной подругой на всю жизнь.

— Слышишь, князь! Теперь, Ирина, удались в свои покои… Изок, поди с ней…

Или нет, предложи молодому витязю, — Македонянин указал на Дира, — пройтись по императорскому саду, мы же здесь поговорим с его братом.

Изок поспешил повиноваться Василию, и Дир, со своей стороны, не нашел предлога к отказу. Он понимал, что между этим византийцем и его названным братом должен произойти серьезный разговор.

Они ушли. Василий и Аскольд остались одни.

— Ты все слышал, князь? Ведь не наложницей, а женой своей хочешь взять ты эту девушку? — заговорил первым Василий.

— Да, женой! — воскликнул Аскольд. — Вы сами отняли у меня Зою и должны мне теперь отдать ее назад… Да, должны…

— Но ты слышал, что она сама тебе здесь сказала?

— Слышал!

— Она — христианка и может стать только женой христианина…

— Что же из того?

— Как что? В этом все… Я не могу тебя понять, — уж не слеп ли ты? Бог столько раз показывал тебе Себя в явных чудесах, и ты до сих пор еще не решаешься обратиться к Нему…

— Я уже сказал, что я уверовал в Него!

— Этого мало!

— Что же еще?

— Крестись!

Аскольд ничего не ответил и только поник своей могучей головой…

8. ПАТРИАРШЕЕ ВРАЗУМЛЕНИЕ

Тотчас же весь этот разговор стал известным Вардасу и патриарху. И тот, и другой вполне сошлись во мнении с Василием, что таким путем само Небо хочет подчинить Византии столь страшного врага, как славяне.

— Сильны путы любви, — хитро улыбаясь, сказал Вардас, — посредством этой женщины мы всех славян будем держать в полной покорности…

— Да, судьбы Божьи неисповедимы, — согласился Фотий, — но я вижу еще дальше… Всем вам известно, что образовалось два славянских государства: одно — на севере, на озере, которое по–славянски называется Ильмень, другое — на Днепре. Северные варяго–россы грубы, свирепы, нрав их неукротим, и борьба с ними была бы очень трудна. Теперь и они для нас безопасны. Если между Византией и киевскими варягами установится прочная связь, то нам нечего бояться северных. Киевские варяго–россы станут первым оплотом Византии, и они никогда не допустят своих ильменских соплеменников до нас.

— Ты прав, блаженный! — воскликнул Василий. — Но тогда что же–отдать в жены девочку этому варвару?

— Только если он примет крещение по обрядам нашей веры…

— Он примет!

— Тем лучше для него…

— Но эта… Ирина, ты говоришь? Какова она? Будет ли она предана интересам Византии? — спросил Македонянина Вардас.

— Насколько я знаю ее, она скромна, честна, она воспиталась здесь, и город Константина стал ей родиной. Как все славянки, она несколько упряма, но это только может вести к нашей выгоде.

— Тогда действуй в этом направлении, но прежде всего я хочу видеть обоих вождей варваров, — сказал Фотий. — Я увижу, насколько их сердца приготовлены для принятия света истины.

А те сердца, о которых говорил патриарх, по крайней мере сердце Аскольда, только и жаждали, чтобы поскорее этот свет озарил их…

Они так наволновались за это время, что, не веруя еще на словах, уже веровали в глубине своей души. Они часто бывали в христианских храмах, и всегда богослужение производило на них сильное впечатление. И Аскольду, и Диру всегда казалось, что в облаках фимиама над бескровным жертвенником всегда витает Бог христиан, Бог — перед которым ничто и Один, и Тор, и Перун славянский…

Свидание с патриархом, подготовленное вскоре Василием, застигло их чуть ли не врасплох.

Когда они были введены к Фотию, то патриарх был окружен такой пышностью и великолепием, что простодушные норманны пали пред ним ниц.

— Встаньте, — сказал им Фотий, — поклоняйтесь Единому Богу, я же–недостойный и смиренный служитель Его здесь на земле!… Призвал я вас, чтобы говорить с вами. Слышал я уже от многих теперь, что смягчились сердца ваши, и желаете вы познать истинную веру в Бога живого… Отвечайте, правда ли это?

— Правда, — твердо ответил Аскольд.

— Да, правда… — не так твердо, но все–таки подтвердил его слова Дир.

— Вы радуете меня, и на небесах радость… Проследите, как Небо вело вас к истине: ты, витязь, — обратился патриарх к Аскольду, — потерял свою невесту, ты был в горе, тоске и отчаянии, но Небо в громе, молнии, вихре и буре сперва показало вам свою силу, разметав вас по морским волнам, а потом и оказало тебе милость, приведя тебя к той, которая кажется тебе как бы вставшей из мертвых твоей невестой… Правду ли я говорю вам, отвечайте?

Оба князя ответили утвердительно.

— Я рад этому, — продолжал патриарх, — но если вы познаете истину, то должны забыть все ваше прошлое. Вы должны вновь родиться и стать другими людьми. Вы должны возлюбить ближнего, как самого себя, забыть про битвы, про войны и быть готовыми лучше самим умереть, чем пролить кровь брата вашего…

Голос Фотия звучал необыкновенной торжественностью.

Тон его то был настолько мягок, что проникал прямо в душу, то вдруг становился строгим и даже грозным, заставляя варяжских князей вздрагивать всем своим телом.

Они слушали патриарха как в забытье, тот же все говорил и говорил, наставляя их в правилах новой веры…

Вдруг его вопрос вывел князей из их томительного полузабытья.

— Отвечайте! Готовы ли вы креститься? — громко и строго спросил патриарх.

— Готовы! — в один голос отвечали князья.

— И не отступите от этого решения?

— Нет!

— Тогда примите мое благословение, и вы будете скоро причислены к Христову стаду, заблудшими овцами которого вы были доселе…

Он встал с своего трона и преподал благословение благоговейно склонившимся перед ним киевским князьям.

9. ОЗАРЕННЫЕ СВЕТОМ ИСТИНЫ

В становище варягов узнали, что задумали их князья, но там почти безвыходно был Андрей–юродивый. Он, не умолкая, твердил о свершившемся чуде остаткам княжеской дружины и сумел вселить в сердца суеверных людей такое почтение к Невидимому Богу византийцев, что они не только не роптали на то, что князья их готовились переменить свою веру, но даже одобряли их, рассчитывая, что тогда Бог христиан будет им таким же защитником, как и византийцам.

— Пусть князья меняют веру, — толковали в становище, — все равно они не нашему Перуну молились.

— Как так?

— Да так, они своего Одина к нам принесли.

— То–то Один и помог им…

— А Бог христиан, может быть, и поможет…

Итак, и с этой стороны намерение Аскольда и Дира принять христианство не встречало никаких препятствий.

Да они и не особенно заботились об этом.

Оба князя были увлечены важным шагом в своей жизни. Дир к принятию христианства относился с таким же пылом, как и Аскольд. Он сочувствовал Аскольду в его новой любви и уже ради того, чтобы его названный брат был счастлив, готов был сделать, что угодно.

Князья готовились к принятию христианства под руководством особо назначенных для того Фотием священников. Мягкие их души давно уже были готовы к восприятию нового вероучения, и они охотно внимали всему, что говорили им наставники. Да, впрочем, многое из этого и Аскольд, и Дир слышали уже ранее, еще в то время, когда ходили вместе с викингами на франков и саксов; там тоже говорили об этом невидимом, но всесильном Божестве; они припомнили, как ради этого Божества их непобедимый Рюрик отказался от мести своему заклятому врагу.

Они, конечно, совершенно незнакомы были с догматами христианства и плохо понимали, зачем их вероучители настаивали на том или другом, заставляли их запоминать форму, независимо от скрывавшегося за ней смысла. Они не знали, что именно форма повела к разлучению Запада с Востоком… Но, как бы то ни было, приготовления к совершению св. Таинства быстро шли вперед, и Аскольд с Диром день ото дня становились тверже в устоях христианства.

В промежутках между занятий Аскольд несколько раз видел, правда, на самое короткое время Ирину и, чем ближе он вглядывался в нее, тем все более и более поражался ее сходством с несчастной Зоей.

Теперь он и сам думал, что это судьба влекла его к стенам Византии, и, постигая это, он все более и более убеждался, что здесь виден перст Божий.

«Если бы мы взяли город и сожгли его, я никогда не увидел бы Ирины, — размышлял Аскольд. — Эта буря остановила нас, и вот я знаю ее, вижу и жду, наконец, счастья…»

Когда Фотию сообщили, что князья достаточно подготовились к принятию св. Крещения, он назначил день для совершения св. Таинства.

Сам император был восприемником у новокрещаемых.

Михаил, конечно, не явился лично, его заместителями были одни из самых высших придворных…

Итак, Аскольд и Дир стали христианами. От этой новой победы, от которой теперь ждали очень и очень многого, возликовал весь Константинополь.

В императорском дворце дан был пир. Дир присутствовал на нем с такой же непринужденностью, как и на пирах в самом Киеве, но Аскольд дождаться не мог, когда ему удастся переговорить с Василием.

Наконец этот случай представился.

— Вот Василий, я и брат мой стали христианами, — сказал он ему.

— Я могу только радоваться за вас.

— Но ты помнишь, о чем мы говорили с тобой?

— О чем?

— Об Ирине.

— Как же! Помню! Ты можешь взять ее своей женой.

— Но пойдет ли она?

— А об этом ты спроси у нее сам.

Сердце Аскольда так и забилось от внезапного волнения.

Он даже растерялся…

— Где же я увижу ее?…

— Погоди немного…

Василий вышел.

Киевский князь в великом смущении ждал, что будет. Должна была так или иначе решиться его судьба. Мгновения тянулись для него несказанно долго. Ему казалось, что он слышит биение своего собственного сердца… Наконец он услыхал легкие шаги Ирины.

— Ты…

Наконец!… — прошептал он. — Знаешь ли, я — христианин!

— Знаю, княже, и радуюсь за тебя.

— А за себя? — наклонясь к ней, тихо спросил Аскольд.

— И за себя также, — вся зардевшись, отвечала молодая девушка.

Князь привлек ее к себе — она не сопротивлялась.

10. ВИЗАНТИЙСКИЕ ЦЕПИ

Снова Аскольд переживал счастливое время любви…

Это было уже не то бурно чувство, полное неисчислимых мук, только мимолетных проблесков счастья, которое переживал он в Киеве, нет, это была кроткая, все умиротворяющая, все смягчающая любовь, тихая, покойная, постоянная…

Аскольд чувствовал, что он не только любит, но и любим… Ирина, по присущей славянкам скромности, не выказывала ему прямо своих чувств, но по ее взглядам, по тону голоса Аскольд видел, что чувства его разделены, что его сердцу отвечает другое сердце, и другая жизнь полна только им одним… А, между тем, если бы он не был так поглощен своей любовью, то наверное заметил бы, как это заметил Дир, что их пребывание в столице Византии обратилось в какой–то плен…

Правда, оба князя и их приближенные были на свободе, но, увы, это была свобода птицы в клетке. В клетке птичка порхает, находит себе корм, но выйти за ее пределы для нее невозможно…

Также было с киевскими князьями.

Пока они были в Константинополе, им ни одного раза не удалось побыть среди своих. Не однажды собирались они в свое становище, но Василий Македонянин под разными предлогами отговаривал их или, лучше сказать, удерживал.

И князья оставались.

А, между тем, остатки дружины уже пришли в себя, опомнились от перенесенного потрясения, число их несколько увеличилось собравшимися с разных сторон товарищами, случайно спасшимися от гибели.

Вместе с этим, пришедшие в себя после погрома варяги почувствовали свою силу.

Почувствовали и заволновались…

— Чего это наших князей держат? — кричали в становище.

— В гости позвали, а назад не отпускают!…

— Мы без князей все равно что без головы — не знаем, уходить нам или здесь оставаться.

— Здесь — так, пожалуй, с голоду вспухнешь!

— Так пойдем на Днепр — там хлеба вволю.

— Как пойдем? А князья–то?

— А чего они там сидят?

— Да, может, их не пускают?

— Тогда пойдем и вызволим! Вернемся без князей — нам позор во веки веков будет!

— Вызволим, вызволим!

— И в Византии позабавимся, душеньку отведем!…

Раздалось бряцание оружия, крики становились все громче и громче, струги приводились в порядок.

В Константинополе испугались снова не на шутку.

Все сведения из становища доходили туда немедленно, и, как ни мало было варягов, нападение их могло наделать множество бед, даже в том случае, если бы сами обитатели Константинополя истребили всех этих полудикарей.

— Чего вы медлите? — говорил Фотий. — Мы добились своего: эти вожди славянского рода приняли крещение, ну, и пусть идут обратно к себе! Отдайте старшему в жены эту девочку, вразумив ее предварительно в том, что она должна заставить весь народ креститься… Отпустите скорее их.

— А Изок?

— Что он?

— Он не желает принимать Христовой веры…

— И те варяги, которые в становище, тоже продолжают веровать своему Перуну, — что же из этого? Ну, удержите этого юношу заложником…

Совет патриарха, особенно ввиду происходившего в варяжском становище, был принят, как спасительный.

Василию Македонянину пришлось вести новые переговоры с киевскими князьями.

Он повел дело, как всегда, весьма тонко, заботясь только о выгодах своего отечества, но обставляя это так, что эти своекорыстные заботы всегда казались чрезвычайно выгодными для противной договаривающейся стороны.

— Князья мои дорогие, — говорил он Аскольду и Диру, когда первый, по его мнению, был достаточно уже истомлен неопределенностью своих отношений к страстно любимой им Ирине, — князья дорогие! Вот познали вы веру Христову, что вы думаете делать теперь?

— В Киев бы! — с тоскою ответил Дир.

— Я думаю то же! Вы теперь счастливцы — христиане, зачем же оставлять народ ваш во мраке невежества… Вы должны поделиться с ним своим счастьем… И его просветить великим светом христианского учения!

— Отпустите нас, и мы пойдем, — снова заговорил Дир.

— Я без Ирины не пойду! — мрачно вымолвил Аскольд.

— Без Ирины! Кто тебе сказал, князь? Но, прежде чем говорить об Ирине, мы поговорим о деле. Ты сам видел величие Византии, сам дивился ему, видел, что не только земные, но и небесные силы защищают ее. Думаешь ли ты бороться с ней и теперь, сам став христианином? Неужели ты решишься идти на этот город как враг, вести с собой полчища варваров, чтобы разорить этот город и воспользоваться его жалкими богатствами, которых и без того у тебя много? Я думаю — нет! А если другие варвары осмелятся пойти с такими же целями, или просто граду св. Константина понадобятся воины храбрые, готовые защитить его, разве ты не дашь нам своих? Этим ты только прославишь свое имя… А если твои соплеменники с Ильменя вздумают пойти на нас войной, разве ты не преградишь им путь, не ляжешь сам на поле брани, спасая св. Город? Скажи, готов ты исполнить это?

— Исполню! — глухо ответил Аскольд.

— Все?

— Да!

— И за народ свой ручаешься?

— И за народ!

— Тогда мы напишем все это на хартии и заключим на веки ненарушимый договор. Согласен?…

— А что я получу за это? — спросил Аскольд.

Василий несколько мгновений поглядел на него, потом ответил только одно слово:

— Ирину!

11. ДОМОЙ

Никогда еще такого выгодного договора, как на этот раз, не заключали византийские правители. Без всяких затрат со своей стороны они ограждали себя, приобретали союзника и какого еще! — который готов был ценою своего собственного существования защищать целостность пределов государства, ровно ничего для него не значащего, государства, которое всегда само могло стать его добычей.

Никто из правителей Византии не сомневался, что со стороны славян этот договор свято будет соблюден.

Сами не признававшие никаких принципов чести, византийцы свято верили в честность других.

Лишь только договор был заключен, Аскольда и Дира немедленно отпустили в становище их дружины. Теперь их бояться было нечего, напротив, они могли принести еще пользу, успокоив своим появлением волновавшихся варягов.

Князья поспели как раз.

Терпение варягов истощилось, и они уже решили нагрянуть на Константинополь, чтобы вызволить своих князей.

Их появление было встречено громкими криками радости.

— Князья, князья! Слава Перуну! — слышались со всех сторон.

— А мы уж тебя выручать хотели идти!

— Разнесли бы мы это гнездо!…

— Говорят, ты крестился?

— Что же? На то твоя воля! Их Бог и нам через тебя помогать станет. Уж покажем мы им с Его помощью себя!… Он–то нас бурей, а ты Его попросишь, как опять придем сюда, чтобы Он их огнем!

— Важно будет!

Аскольда и Дира обрадовали эти проявления преданности. Они поняли, что связь между ними и их дружиной не прервалась. Направляясь сюда, они не знали, как объяснить дружине свой переход в христианство, но это, ввиду настроения дружины, решилось само собой.

Дав стихнуть восторгам, Аскольд первый заговорил со своей дружиной.

— Товарищи и друзья! — громко заговорил он. — Действительно, и я, и брат мой — теперь христиане; отчего бы и вам не познать это учение вместе с нами? В этом учении истина…

— Нет, нет! — раздались крики. — Вы — князья, ваша воля, а мы стоим за Перуна, за веселого Леля. Они с нашими отцами были, пусть и с нами останутся… Не хотим других!…

Аскольд понял, что он не о том повел речь. Не была еще достаточно подготовлена почва среди этих людей к восприятию истин христианского учения.

— Я только предложил, а каждый волен поступать, как желает, — сказал князь. — Но вот что я приказываю вам: собирайтесь все немедленно: мы скоро, очень скоро, через несколько дней пойдем все домой, в наш родимый Киев.

— В Киев, в Киев, домой, домой! — раздалось вокруг князей, и голоса звучали не менее радостно, чем прежде.

— Пора, княже, — выступил один из старейших дружинников, — пора… Заждались, я чай, нас дома… Туда, поди, и вести уже о нашей беде дошли! Да что беда! Не люди нас победили ведь… Так нам домой не стыдно вернуться… Только бы поскорее, княже!

— Верю тебе, старик, заскучал ты! — проговорил князь. — Тогда собирайтесь в путь–дорогу.

— А вы, князья?

— С вами же! Только вернемся мы ненадолго в этот город — не все дела покончены…

— Твое дело…

А что… Нам нельзя туда?… Там, говорят, поживиться есть чем…

— И думать не смейте об этом!… — вне себя закричал Аскольд. — Мало вам беды, так еще понадобилось!… А если только осмелитесь, не считайте меня князем, уйду от вас, и Дир со мной!… Идите домой одни, как хотите, князей своих бросив…

— Зачем же? Из послушания твоего мы не выйдем, что приказываешь — все по–твоему будет! Иди с миром в свою Византию, возвращайся только скорее да веди нас домой…

Князья поспешили вернуться обратно.

Прошло еще несколько дней, и варяги оставили берега, где постигло их несчастие.

Византийские правители, чтобы задобрить на будущее этих нагнавших на них такой ужас воинов, всех щедро одарили.

Никто не возвращался с пустыми руками, хотя и не с такой по количеству добычей предполагали вернуться варяги, идя в поход.

Только князь их Аскольд вез добычу, которая более всего была ему по сердцу — жену молодую…

С грустью он поглядывал на возвращавшихся. Из ушедших с ним скандинавов не было почти что никого…

Ни Руара, ни Ингваря, ни Ингелота…

Никто не веселил возвращавшихся песнью: не было между ними и скальда Зигфрида.

Все они погибли во время ужасной бури.

Не было и Изока…

Византийцы задержали его как заложника и, на все просьбы князей отпустить его с ними, отвечали упорным отказом…

Не знали, не предвидели они, что этим своим упорством они накликают на себя новую грозу, да не такую еще, как пришлось пережить при Аскольде и Дире…

Грозу страшную, упорную, оставившую на вратах Константинополя неизгладимый след, а во всемирной народов истории никогда не исчезающую память…

12. НА ДНЕПРЕ СНОВА

Остатки флотилии еще только подходили к устью Днепра, а на берегах его уже было известно, что князья возвращаются…

И возвращаются не с долгожданной и желанной победой, а разбитые, уничтоженные, с сотнями, вместо ушедших в поход тысяч.

Плач и стон стояли на Днепре… Не было селенья, где бы не оплакивали ушедших и не возвратившихся.

Князей, впрочем, никто не обвинял. Всем было известно, при каких обстоятельствах потерпели они ужасное поражение.

— Что князья? Они, поди, и сами не рады…

— Чего радоваться–то?… Им других куда жалко!…

— Другие что? А князья ведь все…

— Да, конечно, все… Они — головы… Каково им, чай, было смотреть, как их дружина гибнет ни за что, ни про что…

— Плакали, поди!…

О том, что князья переменили веру, никто не говорил, Все считали это их личным, только их одних и касающимся делом.

Больше всего встречавших занимало известие, что князь Аскольд везет с собой на Днепр и молодую княгиню…

— Ишь, нашел время жениться! — упрекали князя.

— Да коли по сердцу пришлась…

— А все ж не время…

Вдруг пронеслось известие, что молодая княгиня — ни кто иная, как дочь оставшегося за князя в Киеве Всеслава.

— Вот оно что! — заговорили на Днепре. — Вот это так!

— Еще бы не так — своя!

— Своего корня, своего рода и племени…

— Ну, коли так, то сделал он хорошо, оженясь на ней; чего ей в чужих землях было пропадать, пусть у своих покняжествует!…

Плач и стоны не прекращались: слишком уж многие не вернулись…

Слышал обо всем этом и Всеслав.

Слышал и думал глубокую думу.

«Вихрем там их разметало… Христианский Бог, говорят, против них пошел… Отчего это Он ни за франков, ни за скоттов, ни даже за славян самих никогда не заступался, а тут вдруг? Нет, что ни говори, а с Рюриком и с Олегом ничего подобного никогда бы не случилось… А тут — князья!… Пировать да к бабам ластиться — на это их станет, а воевать да врагов бить — нет их… Шутка ли — и дружина погибла, и струги потеряли, и сами с пустыми руками возвращаются! Где, и когда, и у кого это видано, слыхано?… Дружину потерять — в ратном деле мало ли что бывает, сегодня счастье за одних, завтра за других — так–то в честном бою, а тут без всякого боя… Подойти, стать и потерять все… С викингами ходили, а бури заметить и остеречься от нее не могли… Бури!… Когда ее каждый норманн носом чуять должен! А потом вдруг, накось, свою веру бросили и в чужую ударились. Кто говорит, может, эта вера хорошая — да и вернее всего, что хорошая, коли их Бог и Сам помогает, и бури насылает, а все же на отцовскую ее менять не приходится! И как менять–то! Потихоньку, одним!… Уж, если князь признал, что чужая вера лучше своей, так объявил бы об этом своему народу, пошел бы с ним, завоевал ее, да вместе с народом и принял бы, а не так, тайно!» Всеслав был глубоко возмущен таким поступком князей.

Одно еще только пока примиряло его с ними — это то, что они должны были возвратить ему детей…

Он знал, что князь Аскольд женился на его дочери–христианке.

«Уж если дочь эту мне неведомую везет, так, значит, и Изок с ними», — говорил себе Всеслав, и морщины распрямлялись на его челе.

Киевский народ весь высыпал на берег Днепра встречать возвращавшегося князя.

Оба берега были затоплены народом.

Все ждали возвращения дружин с нетерпением, вполне понятным.

Вот, наконец, забелелись и паруса стругов.

Как их мало!

Столько уходило и столько вернулось!…

Вот и княжеский струг подходит к пристани.

Всеслав ждет князей, он волнуется.

На палубе княжеского струга рядом с Аскольдом он видит женщину в богатой византийской одежде, вылитую Зою.

«Это — твоя дочь», — шепчет Всеславу какой–то неведомый голос.

Дочь, а где же сын?

Напрасно отыскивает Всеслав сына, его нигде не было видно…

«Верно, Изок на другом каком судне», — успокоился витязь.

Князь, ведя под руку свою молодую княгиню, вышел на пристань; с обоих берегов Днепра загремело долго не умолкавшее приветствие.

— Ирина, — говорит Аскольд, указывая княгине на Всеслава, — вот отец твой!

С криком радости бросилась на грудь отцу молодая женщина, целует его, ласкает, и старый варяг сам не чувствует, как по щекам его потекли непрошенные слезы умиления.

Так радостна встреча.

— Где же Изок? — спросил Всеслав.

— Он остался в Византии, — поспешил ответить ему Дир.

— Зачем?

— Заложником!…

Нахмурился, потемнел весь Всеслав, но ни слова не сказал более…

И князья ничего не сказали.

В палатах князей, когда Аскольд рассказывал ему все происшедшее, он тоже упорно молчал, но когда тот кончил говорить, Всеслав поднял голову и как–то особенно спросил:

— Князь, а что же твоя клятва?

13. ЗАМЫСЛЫ ВСЕСЛАВА

Что мог ответить Всеславу на этот решительный вопрос Аскольд?

Византия осталась неприкосновенною, Изок не был возвращен отцу–клятва — страшная клятва осталась совершенно неисполненной…

Он только поник головой в ответ…

«Нет, не князья это, не князья», — подумал Всеслав, но ничего не сказал.

Аскольд, заметивший, что его любимец не думает возбуждать неприятного для него разговора, продолжал дальше свой рассказ.

Он очень подробно описал слушателям богатство и великолепие Константинополя и даже неосторожно поведал об его полнейшей беззащитности от внешних врагов.

— Когда же ты поднимешь новый поход, княже? — выслушав его, спросил Всеслав.

— Больше никогда! — горячо воскликнул князь Аскольд.

— Как никогда?

— Так! Вечный мир будет теперь между Киевом и Византией.

— Вечный? — с изумлением переспросил князя его любимец.

— Да!

— Почему?

— Я заключил договор об этом.

— Не спросив народа?!

— Я — князь, и мне спрашивать не у кого! — гордо ответил Аскольд.

— Тогда расскажи мне, в чем твой договор с византийцами.

На это предложение Всеслава Аскольд согласился очень охотно.

Он не замедлил подробно передать содержание своего договора, но он был отуманен своей любовью, Всеслав же вполне владел рассудком и сразу понял, что представляет собою подобный договор.

— Да что же ты это наделал, княже? — воскликнул он.

— Как что, я тебя не понимаю?

— Киев по этому договору стал верным рабом Византии, и сам ничего не выиграл… Что ты получил взамен того, что дал сам?

— Твою дочь Ирину!

— Что моя дочь! Она мне и люба, и дорога, да родина моя для меня гораздо дороже дочери! И ты будешь держаться этого договора?…

— Как же иначе?… Я поклялся в этом…

— Ты был ослеплен!

— Не тебе меня учить… Еще раз я говорю тебе, что я — князь…

Всеслав только тяжело вздохнул в ответ на это, но ничего не сказал.

«Не князья, не князья», — еще раз подумал он.

На этом разговор прекратился.

Когда Всеслав оставил князей и ушел к себе, много–много дум бродило в его голове.

Он приглядывался к Ирине.

Да, она, эта женщина, несомненно — его дочь. В ней узнавал он черты свои и своей матери. Она походила как вылитая на Зою, но он не знал ее. Его сердце в отношении Ирины молчало. Она была ему как чужая. Да она, это видно, вся предана князю Аскольду… Что она ему, в самом деле? Она вернулась, а Изок там, томится в плену. Нового похода не будет. Это очевидно. Ведь и договор, позорный для славянства договор, заключен. Нет и надежды на то, чтобы, помимо князя, поднять поход. Из скандинавов в Киеве никого не осталось, а славяне за князей. Они не послушаются его, Всеслава, не пойдут за ним, как шли за своими князьями.

Стало быть, нечего и думать о походе…

Кто же тогда выручит из византийского плена Изока?

И тяжело стало на душе Всеслава.

Припомнилось ему прошлое и прежде всего вспомнился Ильмень…

Там княжит славный Рюрик, этот сокол, пред которым все окрест и трепещет, и в восторге преклоняется.

Там Рюрик и Олег, этот храбрец из храбрецов скандинавских, не останавливавшийся ни перед чем, ни перед какой бы ни было опасностью. Он бы не предал своей земли, не испугался бы обыкновенной бури…

Вот у кого просить защиты… Вот кто поможет освободить Изока. Но прежде Византии он должен будет придти сюда. Тогда, нет сомнения, и Аскольд, и Дир погибнут.

Что же!

Погибнут они двое, а не весь народ приднепровский. Договор заключен ими. Не будет их, и Киев будет свободен от договора…

И Изок будет освобожден. Другое дело, если бы он вернулся, ну, что ж тогда?… Тогда еще можно было бы примириться, как ни тяжело, с положением дел, а теперь, теперь — нет…

До утра продумал Всеслав и, чем дальше он думал, тем все более и более укреплялся в своих мыслях.

Весь следующий день проходил он мрачнее осенней темной ночи.

На возвратившуюся дочь он не обращал никакого внимания, как будто ее никогда не существовало для него.

Ирина только и могла, что мельком видеть этого сурового, мрачного человека, которого все вокруг называли ее отцом.

Она боялась его.

На расспросы княгини, что такое с Всеславом, Аскольд отвечал только одно:

— Об Изоке скучает! Он думал, что мы возвратим ему твоего брата.

Но Аскольду и самому становилось жалко своего любимца; они столько лет провели вместе, что сжились невольно, и теперь князь понимал, что никто иной, как он, виновник его тайных страданий.

А Всеслав, между тем, надумал все…

— Княже, долго мы жили с тобой, вместе хлеб–соль водили, — явился он к нему, — но теперь прости: не слуга я тебе больше.

— Как! Что? — встревожился Аскольд.

— Так, ухожу я, прости!

— Куда же ты идешь?

— На все четыре стороны, — уклончиво ответил Всеслав.

14. НА ИЛЬМЕНЕ

В Киев редко приходили вести с великого озера славянского.

Но если бы они приходили чаще, то Аскольд и Дир узнали бы о той тяжелой борьбе, которую пришлось выдержать с ильменскими славянами их бывшему другу Рюрику, ставшему Новгородским князем.

И эта борьба кончилась всецело в пользу единой власти, олицетворенной для разрозненных и враждовавших племен единым князем.

Рюрик, наконец, стал княжить на Ильмене совершенно спокойно.

Около этого времени появился на Ильмене пришелец из земель приднепровских.

Его тотчас же узнали и приняли в княжеских хоромах на Рюриковом городище. Многим он был еще памятен там.

Сам князь тотчас же поспешил принять его к себе.

Да и как было не принять старого товарища — ведь это был Всеслав, разделявший с Рюриком опасности не одного похода.

Но кто более всех обрадован был появлением Всеслава, так это Олег.

Ведь Всеслав явился недаром.

Он принес долгожданную весточку о тех, кого Олег в глубине своей могучей души считал изменниками общему делу.

Никак он не мог забыть того, что объявили они русскому князю, которым они были посланы покорить под его власть земли приднепровские, после того, как уже осели там.

«Ты будешь конунгом на севере, а мы — на юге, — уведомляли ярлы Рюрика. — Друг другу мы не помешаем, если же понадобится тебе наша помощь — можешь на нее рассчитывать; готовы мы вступить с тобой в союз. Изменниками нас не считай, потому что не давали мы тебе клятвы в верности, и мы ярлы свободные, ни от кого независимые».

Независимые? Разве он, Олег, зависим от кого–нибудь, кроме уз дружбы? А он все–таки не изменил.

Еще тогда он предлагал Рюрику пойти и наказать виновных, но тот не пустил его.

— Нет, мой брат, у нас и здесь слишком много дел. А Киев, рано или поздно, от нас не уйдет — все равно наш будет, как и вся земля славянская. Ярлы нам же еще услугу делают — к Киеву дорогу прокладывают. Нам после них легче будет пройти, потому что они — такие же варяги, как и мы. Поэтому и оставим их в покое до поры до времени, пусть они там забавляются тем, что новое княжество на юге основали, все равно их княжество к нам перейдет. Да и сами ярлы наши, Аскольд и Дир, совсем не люди ратные. Они к тихой, мирной жизни склонны. Это ты знай!

— Ты прав, мой Рюрик, затаю я до поры до времени думы мои, но потом, знай, буду просить у тебя позволения разделаться с изменниками по–своему, — ответил, однако, Олег.

— Придет время, ты пойдешь на юг.

Увы! Во все времена, пока княжил на Ильмене Рюрик, для Олега было столько дел, что и подумать о новых завоеваниях некогда было, но теперь пришел с Днепра старый товарищ, который рассказывал нечто невероятное об Аскольде и Дире…

Олег отказывался верить, чтобы скандинавские ярлы могли так перемениться, но Всеслав приводил подтверждения, и не верить было нельзя…

Более всего возмутился Олег тем, что Аскольд не сдержал своей клятвы и не обратил в развалины Византию; при рассказе же о тех богатствах, которые скоплены были в Константинополе, глаза норманна загорелись блестящим огоньком…

— Клянусь Одином, — воскликнул он, — лишь только управится с делами Рюрик, мы пойдем, Всеслав, на Днепр, и беда тогда изменникам.

Он несколько раз пытался заговорить с Рюриком о Киеве, но тот на все доводы отвечал только одно:

— Не время еще!

Рюрик полагал, что норманны еще недостаточно укрепились на Ильмене, чтобы начинать новые походы с целью завоеваний.

Всеславу приходилось ждать…

Но вот Ильмень постигло горе.

Умер тот, кто объединил и укрепил его — Рюрик.

Только тогда народ славянский понял, кого он потерял.

Но не смертным бороться со смертью.

Рюрик был погребен, и его наследником стал его четырехлетний сын Игорь, а так как он был мал, то вместо него править ильменцами стал Олег. Теперь он был свободен…

Он мог бы сразу пойти на Днепр, но некоторые недовольные правлением Рюрика роды приильменские попробовали возмутиться.

Пришлось их усмирить…

Когда же и это дело было окончено, Олег не долго засиделся в Новгороде; собрав грозную рать, он вместе с Всеславом тронулся на ничего не подозревавших киевских князей.

15. СМЕРТЬ АСКОЛЬДА И ДИРА

В самом деле, никто в Киеве не подозревал той грозы, которая надвигалась на него с севера.

Аскольд и Дир — христиане, уже не проводили своего времени в бесконечных пирах и охотах. Нет, они всеми силами старались ввести в своей стране ту веру, которую исповедовали сами.

Однако нельзя сказать, чтобы им это удавалось.

Князья не желали действовать силой. Они своим примером, своей жизнью хотели увлечь за собой народ, но пример действовал далеко не успешно. Народ оставался равнодушным к верованиям князей и по–прежнему продолжал поклоняться истуканам.

Однако князья не теряли надежды на успех. Они строили христианские храмы, учили народ, но народ любил их за кротость, доброту, ласку, однако не хотел следовать за ними в деле веры.

Так шло время.

Однажды князьям пришли сказать, что у берега Днепра остановилась пришедшая с севера ладья с купцами, и эти гости, которые говорили по–славянски, желали бы, чтобы Аскольд и Дир спустились к ним, посмотрели их товары и приняли дары.

Такие посещения не были редкостью в Киеве.

Благодаря его князьям, все чаще и чаще прибывали в столицу южного славянского союза заезжие гости. Они торговали на славу. Товары их, порой малоценные, с большой выгодой обменивались на товары приднепровские. Гости и киевляне были довольны, а последние были рады прибытию купцов.

Заходили в Киев гости и с севера — с Ильменя…

К ним всегда выходили князья, подробно расспрашивали их о том, что происходит на великом озере славянском. Приблизительно они знали все, что там происходило…

Видя, что Рюрик ничего не предпринимает против них, Аскольд и Дир успокоились. Они уверились, что северный владыка вполне примирился с мыслью о разделе славянских земель и вовсе не желает идти на них войной, как они предполагали в первое время.

Но вдруг гости с севера исчезли и исчезли как–то сразу. Об Ильмене не стало ни слуху, ни духу, и князья обрадовались, когда узнали о прибытии ладьи оттуда…

Не подозревая ничего дурного для себя, Аскольд и Дир, в сопровождении всего только нескольких слуг, поспешили на зов.

Ладья была как ладья — обыкновенная купеческая, ничего в ней подозрительного не было, одно только казалось странным, что она стала в некотором отдалении от пристани, в месте глухом и безлюдном.

Казалось, тут купцам нечего было бы делать.

Однако князья не обратили на это внимания и подошли к самой ладье.

А, между тем, если бы только могли они знать, что таит в себе эта ладья и еще несколько стоявших в отдалении стругов, они не оставили бы так спокойно свои палаты…

Несмотря на свой невинный вид, эта ладья таила в себе гибель Аскольда и Дира…

Долгие годы полнейшей безопасности сделали когда–то безумно храбрых ярлов до нельзя беспечными, лишили их прежней наблюдательности…

Они не заметили в своей беспечности, что ладья несет на себе живой товар…

Их притупившийся слух не расслышал тихого бряцанья железа, тихо раздававшегося где–то внутри ладьи.

Оба они сгорали нетерпением узнать, что делается на Ильмене, как живет их старый друг и соратник Рюрик.

Но если князья были беспечны, то их приближенные, сопровождавшие их в очень, правда, небольшом количестве, вдруг прониклись чувством инстинктивного страха.

— Ох, князья, — шептали то Аскольду, то Диру их спутники, — необыкновенная эта ладья.

— Как необыкновенная? Что такое?

— Таких ладей у заезжих гостей не бывает!

— Варяжская эта ладья, — будто в поход какой собралась…

— И добра на ней не видно…

— Гости приезжали, так ладьи–то у них до верху всяким добром нагружены, а тут только донышко прикрыто…

Но князья только посмеивались над страхом своих спутников.

— Что вы? — удивлялись они. — Мало ли гостей приходило, и ничего не бывало, а тут вы перепугались!

— За вас, князья, страшно.

— За нас не страшитесь, мы никому зла не делаем, и нам его также никто не будет делать…

Они подошли к самой ладье…

— Ой, князья, вернитесь, чует сердце неладное. Аскольд и Дир продолжали смеяться… Непонятное ослепление овладело ими…

Они хотели уже позвать купцов, которых не было видно, как вдруг перед ними во весь рост поднялся какой–то человек, у которого из–под купеческой одежды видна была кольчуга.

Аскольд и Дир взглянули и ужаснулись: перед ними стоял Олег новгородский.

— Вы князьями себя зовете? — загремел он. — Нет, вы — не князья и не княжеского роду, а вот вам князь, сын Рюрика.

И он высоко поднял над головой малютку–мальчика…

Это было знаком, на который из лодки выскочили несколько вооруженных воинов и с оружием в руках кинулись на киевских князей.

Берег Днепра огласился воинственным кличем…

Стоявшие в отдалении струги быстро приблизились на веслах к одинокой ладье.

Засвистали стрелы, забряцали мечи, вооруженные люди один за другим выскакивали на берег…

Несчастные не успели опомниться от неожиданности и были убиты.

А коварный победитель в тот же день вступил в Киев и объявил его присоединенным к владениям князя Рюрика.

Киевляне и не думали сопротивляться…

Правда, они любили своих князей; но у них не было иной связи с Аскольдом и Диром, кроме обычных столований да пиров…

Между тем, личность Олега новгородского была для них замечательной… В Киеве как будто ничего не произошло, ничего не переменилось…

Олег утвердился в днепровской столице и правил городом от имени Игоря…

Договор киевлян с Византией был разрушен…

Над Византией собиралась новая гроза.

16. ПОСЛЕСЛОВИЕ

Наш рассказ окончен.

Что сказать в заключение его?

Очень, очень немногое…

Аскольдом и Диром началась закончившаяся только при Владимире борьба славянства с Византией.

Мы в настоящем романе поставили себе задачей обрисовать начало этой борьбы, которой все–таки, в конце–концов, наша матушка Россия обязана одним из незабываемых устоев своего величия — православием.

Пусть читатель судит, как удалось нам выполнить эту задачу…

Здесь же мы должны сказать несколько слов о судьбе наших героев.

После того, как Аскольд и Дир были убиты, север и юг славянства были связаны, наконец, неразрывной цепью, и эта связь не прервалась и поныне. Тела несчастных были погребены на горе, где в Несторово время находился Ольгин двор. Прах Дира покоился за церковью св. Ирины, над могилою Аскольда стояла церковь св. Николая. Киевские жители и поляне указывают это место на крутом берегу Днепра, известное даже и доныне под общим названием Аскольдовой могилы.

О судьбе Ирины автор ничего не сообщает здесь, так как предполагает, что благосклонный читатель еще встретится с нею…

Олег оправдал надежды Всеслава.

Этот славный могучий северный богатырь–завоеватель, для которого не было «в мире лучше дел войны», был настоящей грозой Византии, которую от него не спасли никакие чудеса.

Щит его после победы над Византией, по свидетельству истории, красовался на воротах Константинополя, и Византия всегда дрожала при одном только упоминании имени этого грозного северного завоевателя.

После Олега, Игорь, Святослав, Владимир наводили панический ужас на Византию, упрочивая этим положение русского народа и объявляя своими победами о возникновении в таинственной Скифии могущественного крепкого сплоченного государства…

Византия перенесла множество перемен.

Василий Македонянин женился на надоевшей Михаилу Ингерине, и после смерти Вардаса порфирогенет ему наскучил своими капризами.

После одной из своих бесчисленных оргий Михаил, находившийся в бесчувственно пьяном виде, был убит, и византийский народ поспешил возвести на императорский престол Василия, давшего ему во время своего царствования мир и спокойствие.

Василий оказался одним из мудрейших императоров разлагавшейся уже Византии.

Царствование его не было так блестяще, как царствование Упранды–Юстина и его племянника Юстиниана, но отличалось мудрыми законами, направленными к общему благу подданных.

После Василия остались «Базилики» — ряд законов, по своей мудрости, действительно, не уступавших законам Юстиниана.

Изок был им отпущен к отцу еще при жизни Аскольда, и он стал одним из самых славных сподвижников Олега.

Фотий, несмотря на все его достоинства, немедленно по восшествии на престол Василия Македонянина, считавшего его возведение в патриархи несогласным с законом церкви, был заменен Игнатием, освобожденным из заточения.

При нем, однако, Византия жила в полном ладу со славянами, и серьезных вспышек не было, хотя Олег и не оставлял мысли о походе и отмщении за гибель киевской дружины.

Такова была судьба действующих лиц этого рассказа.

Что сказать еще?

Дочитав до этих строк, читатель, может быть, поставит кое–что в упрек автору.

Он заранее предвидит это.

В его рассказе есть много таких эпизодов, указаний на которые не сохранила нам история.

Но что же делать?!

Ведь нашей задачей было написать не историческое исследование, точное, основанное на несомненных, достоверных свидетельствах, а более или менее интересный для читателя рассказ о давно минувших временах. В основу рассказа положен исторических факт, а относительно деталей — точны они или не точны — не все ли равно читателю, если он найдет рассказ интересным… Посвятив свой труд началу борьбы между славянами и Византией и первому возникновению христианства на св. Руси, автор предполагает в следующих романах показать его постепенное развитие в нашем отечестве, имевшее своим результатом окончательное принятие христианства всем славянским народом при Владимире.

Если читателю не наскучило еще повествование о давно минувших временах, пусть он обратится к этим рассказам…

Красное Солнышко

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. НА РЮГЕНЕ

Густой туман поднимался сплошной стеной над таинственным Рюгеном[1], островом, где полновластно царил страшный Святовит[2] – требовавшее постоянно крови, битв, разорения божество прибалтийских славян.

Святовит, «истукан», и «царил». Пусть сопоставление этих двух слов не кажется странным. Именно «царствованием», в полном значении этого слова, можно назвать культ грозного божества. Кроткие венды, жившие на Рюгене, были порабощены жрецами Святовита, действовавшими не иначе, как во имя его, и требовавшими от населения и кровавых жертв, и воинов в ряды своих дружин, всегда готовых по первому их знаку кинуться на непокорных. С течением времени добровольная покорность этому вошла в привычку, в Святовите рюгенцы стали видеть грозного защитника от внешних врагов, главным образом – удалых викингов, бороздивших по всем направлениям Варяжское море; жрецы поддерживали эту уверенность, и идол стал как бы земным царем рюгенцев, будто он был одухотворением земной жизни и в самом деле обладал каким–то таинственным могуществом.

Итак, Святовит «царил» полновластно в Рюгене.

Постоянные туманы, одинокое положение острова среди бурного моря, рассказы о его божестве, выходившем будто бы по ночам и своего храма и мчавшегося на белом коне с мечом в руках по горам и по равнинам острова и над валами беспокойного моря, – все это придавало Рюгену особенную таинственность, и даже удальцы–берсерки из среды викингов, готовые всегда на всякий подвиг безумной храбрости, не осмеливались нападать на рюгенцев. Редко даже кто чужой нападал на этот остров – так силен был инстинктивный страх, внушаемый грозным богом.

Храм Святовита находился на Арконе[3]. Здесь, окруженный высоким валом, стоял городок жрецов. Вал был так поднят, что закрывал собою высокие, с остроконечной крышей дворцы–крепости, где жили служители Святовита. Только храм божества, стоявший на горе, одиноко поднимался над островом и, как бы венчая его, издалека был виден с моря в немногие нетуманные дни.

Редко, очень редко кому–либо чужому удавалось побывать в жреческом городке. Служители Святовита ревниво берегли свои тайны. Для них чужой глаз был опасен. Поэтому только в самых исключительных случаях посторонние попадали в таинственные убежища грозного бога – храм, ворота которого открывались лишь тогда, когда выносилось из храма огромное знамя, что служило знаком того, что «божество» разгневано и требует войны и истребления своих врагов.

Вслед за знаменем выходили тогда воины Святовита. Их было всего–навсего только триста, но это были закаленные в боях берсерки, для которых «не было в мире дела лучше войны». Эти люди составляли ядро рюгенской армии. К ним примыкали молодые мужи и наемные воины жрецов, викинги с соседних островов; спускались на воду быстро оснащенные остроносые черные драккары, и уходила на грабеж к соседям буйная дружина, давая клятву возвратиться не иначе, как с добычею, заранее назначенной в жертву Святовиту.

Случалось так, что долгое время не показывалось пред рюгенским народом знамя Святовита. Не с кем было воевать его воинам. В Норвегии царствовал храбрый Олав Трюгвассон, пришедший туда из Дании. Борьба с ним была не под силу рюгенским жрецам. К берегам пиктов и саксов тоже не приходилось идти, у франков после недавних набегов викингов образовалась своя береговая стража. Побережье Варяжского моря все было разорено и выжжено. Волей–неволей приходилось томиться скукою Святовитовым воинам.

На площадке, окружавшей жреческий городок у вала, у разложенного костра, в тот туманный день, когда начинается этот рассказ, сидело в разных позах несколько суровых воинов, поставленных здесь для наблюдения за морем. Дул сильный, пронизывающий до костей ветер. Туман волновался, как воздушное море. Невидимое за ним и в нем настоящее бурное море глухо рокотало, словно начинавшее свирепеть чудовище. Костер горел тускло; дым его стелился по низу, как будто тяжело ему было подниматься к этой белесоватой, давившей сверху гуще. Лица воинов были угрюмы. Кто–то из них полулежал на подстилке из звериных шкур, кто–то сидел, обняв руками колена. Изредка кто–нибудь приподнимался и начинал подкладывать в костер набросанные поблизости сучья; тогда раздавался треск, вспыхивало пламя, и суровые лица на мгновение оживлялись.

Вдруг со стороны моря, из кромешного гула донесся какой–то странный шум. Не то крики людей, не то звуки рогов. Воины как–то все разом встрепенулись и переглянулись между собой.

– Что там такое, Сфенкал? – сказал старший. – Пойди посмотри: стража внизу, может быть, знает.

Сфенкал поднялся и с сожалением взглянул на костер.

– Проклятый шум, – пробормотал он.

– Иди, Сфенкал, иди! – крикнул старший. – А вы, – обратился он к остальным, – будьте наготове.

Посланный воин, что–то ворча сквозь зубы, пошел по валу и скоро скрылся в туманной мгле.

Теперь все эти угрюмые люди у костра вдруг оживились. Неожиданно донесшиеся до них звуки стряхнули скуку, наполнили их сразу ожиданием чего–то нового. Пробудилось любопытство: звуки с моря не так часто долетали до арконского вала, чтобы не возбуждать собою интереса.

– Уж не те ли там, на море, кого так ожидают в Арконе? – сказал один из оставшихся воинов.

– Кто знает? Может быть, и те! – отозвался тот, кто был начальником над ними.

– Тогда чего же мы остаемся здесь?

– А что же мы сделаем в таком тумане?

Раздавшийся откуда–то снизу, от подошвы вала, звук рогов, заставил всех воинов вскочить на ноги.

– Вот теперь нас зовут, и мы пойдем, – наставительно произнес начальник, – скорее разбирайте оружие, не забудьте раскидать костер.

Он говорил все это отрывистым голосом; воины быстро вооружились и стояли, ожидая новых приказаний своего вождя.

– Ну, идем! Не то опоздаем! – сказал он.

– Если только не опоздали! – отозвался несколько насмешливо молодой воин.

– Это почему, Икмор? – вскинул на него глаза начальник.

– Взгляни, – указал молодой человек в сторону, где, несмотря на туман, виднелся храм Святовита.

Рога, не умолкая, гудели от подножия вала. Им вторил шум, поднявшийся на улицах Арконы. Видны были толпы людей в белых жреческих одеждах и темных воинских одеяниях. Слышались крики, заметна была с высоты вала суматоха, толпы двигались по направлению к арконским ворогам. Городок, недавно еще безлюдный, безмолвный, вдруг оживился.

Старый воин махнул рукой.

– Клянусь рогом Святовита, это прибыли ожидаемые гости, – воскликнул он.

– В такой туман? – повторил его недавние слова Икмор.

– А что же? – возразил тот уже на ходу. – В фьордах мало ли искусных мореходов? А эти гости идут именно оттуда.

Весь небольшой отряд спешно пошел за своим начальником по дороге, проложенной на гребне вала. Икмор, воспользовавшись тем, что вождь так разговорился, шагал с ним рядом.

– Скажи, батюшка, – расспрашивал он, – не слышал ли ты, зачем является сюда это посольство? Ведь, Олав Трюгвассон успокоился с тех пор, как попал в Норвегию. Что ему здесь нужно?

– Не знаю, – отвечал вождь, – зачем послал к нам Олав своих воинов, об этом ничего не слышно; но не будь я Эрик, по прозвищу Черный Дракон, если только очень скоро не будет вынесено из храма знамя Святовита.

– Вот как! И ты уверен в этом?

– Так же, как в том, что я сын своей матери.

– Но куда же пошлет нас Святовит?

– А про то знает старый Бела, его верховный жрец.

Тут Эрик сообразил, что сказал слишком много, и вдруг рассердился.

– Да чего ты ко мне пристал? – закричал он. – Или ты думаешь, я обязан тебе сообщать, что говорят об этих пришельцах около Святовитова храма? Помолчи лучше, а не то я пожалуюсь на тебя Беле.

Икмор лукаво улыбнулся и замедлил шаг, отстав от своего сердитого начальника.

«И того довольно сказал, – думал он, – стало быть, скоро кончится эта тоска, и мы пойдем за море. А куда, я это узнаю.»

Он поспешил сейчас же передать товарищам то, что ему удалось выпытать у старого Эрика. Среди кучки воинов пошел одобрительный говор. Эти воины были не из числа тех трехсот, которые составляли дружину Святовита. На Рюгене они были просто наемниками, взятыми для тяжелой караульной и рядовой службы. Таких наемников обыкновенно набирали из всей Скандинавии, стран варяжского побережья и Северной славянщины, с которой у скандинавов были постоянные торговые отношения. Ничто не привязывало к Рюгену этих людей, которых норманны называли «варягами», иногда прибавляя к этому наименованию сокращенное название их полуострова, так что общеупотребительным их именем было «варяго–россы». В то же время эти люди всегда были верны в исполнении договоров, и никогда не случалось, чтобы кто–либо из них уходил прежде, чем окончится уговоренный срок их службы, или не выполнял принятых на себя обязательств. Поэтому ими всегда дорожили, и викинги– скандинавы никогда не отказывались принимать в свои дружины этих по большей части безродных людей.

Под начальством Эрика, по прозвищу Черный Дракон, был большой отряд, но зато все его подчиненные были очень тесно сплочены между собой, жили дружно и пользовались полным уважением жрецов Святовита.

Сообщение Икмора не на шутку обрадовало их. Скоро должен был кончиться их срок службы при дружине Святовита, и им пришлось бы возвращаться на Рослаген, не побывав в боях. А для них и жизнь не в жизнь была, если кругом не кипела сеча, не было опасности. Они боялись, что на Рослагене просто засмеют их, когда им придется вернуться туда, а больше некуда было идти. Для самостоятельного похода отряд Эрика был слаб.

Оживленно разговаривая, варяги спустились с вала. Все население Арконы высыпало уже на побережье, расстилавшееся от ворот и вплоть до морских волн. Маленькая арконская гавань кипела оживлением. Драккары, стоявшие у берега, отводились: видно было, что для почетных гостей приготовлялось место. Звуки рогов не смолкали. Из ворот вышел небольшой отряд дружинников Святовита. Эти воины, закованные в железо, с тяжелыми мечами и щитами, сидели на могучих белых конях, тоже прикрытых от вражеских стрел кожаными глухими попонами. В сравнении с плохо одетыми, вооруженными только секирами да короткими мечами варягами, эти люди по внешности были олицетворением несокрушимой ратной силы и ее красоты. Но вместе с тем лица их были нежны, белы, выхолены, на них не заметно было ни решительности, ни упорства, ни того воинского духа, который так и сквозил в суровых варягах. Да оно и понятно. Дружинники Святовита стали теперь вождями собиравшихся рюгенских армий, их и в боях берегли, и в мирное время они являлись участниками всевозможных шествий, церемоний и привыкли выставляться больше всего напоказ, привыкли, чтобы ими любовались, а дело опасности – это уже выпадало на долю других.

Их и теперь в собравшейся на берегу толпе встретили криками восторга, тогда как варягов никто не замечал. Однако приветствия на этот раз были непродолжительны. Внимание толпы скоро отвлеклось другим. Трубные звуки с моря раздавались все громче и громче, и трубы на берегу вторили им. Вдруг завесу тумана словно разрезал стройный драккар. Он как будто вынырнул из какой–то бездны. Его черные, суженные кверху борта, острый, загнутый несколько с высоты к воде нос, высоко приподнятая корма с площадкой для рулевого – так и вырисовывались в белесоватом тумане. С десяток весел медленно поднималось и опускалось, всплескивая воду. На носу стоял воин, что было сил дувший в рог. На корме, около рулевого, находился другой воин – типичный норманн в панцирной рубахе с медным нагрудником и в шлеме. Около него стояло еще двое людей, один исполинского роста, другой статный, стройный, с кудрями, выбивавшимися на плечи из–под шлема. Оба они тихо говорили между собой, то и дело указывая на Аркону. За этим драккаром выскользнул из тумана другой, третий, и скоро в маленькой гавани сошлась целая флотилия их. Когда первый, самый нарядный из них, подошел к очищенному для него месту и ряду выложенных камней, что заменяло собой пристань, приветственные кличи, звуки рогов, шум волн – все слилось вместе. В это время на борт нарядного драккара вскинуты были сходни, и три витязя, стоявшие на его корме, медленно сошли на твердую землю.

2. CРЕДИ ВАРЯГОВ

Из толпы жрецов Святовита, стоявших всех ближе к пристани, отделился седой пронырливого вида старик в белом жреческом одеянии и, обращаясь к прибывшим, заговорил:

– Привет тебе, храбрый Освальд сын Руара, – с этими словами старик слегка поклонился норманну и продолжал: – Привет и вам, пришельцы из далеких славянских стран, тебе, Владимиру, сыну Святослава, внуку Игоря и правнуку великого Рюрика, и тебе, сыну Малка.

Говоря с последними двумя, старик едва–едва наклонил свою седую голову, так что поклон его вышел совершенно незаметным. – Великий отец и судья Бела, любимый служитель Святовита, – закончил свою коротенькую речь старик, – приказал мне передать вам, что он очень рад видеть Вас благополучно переплывшими море. Идите за мной, вы будете гостями Святовита, отдохнете с дороги, которая была нелегка.

– Привет и тебе, мудрый Нонне сын Локка! – воскликнул Освальд. – Передай твоему отцу и господину, мудрейшему Беле, что конунг мой великий Олав Трюгвассон, о котором громко поют саги в наших фьордах вдохновленные светлым Бальдром скальды, приказал передать ему поклон.

– Мы будем говорить об этом, храбрый ярл, потом, – прервал его Нонне, – великий отец Бела выслушает сам, что приказал тебе твой могущественный конунг, а теперь повторяю вам свою просьбу: пойдемте, вас ждет отдых под приготовленным для вас кровом.

Он жестом пригласил прибывших следовать за собой. Дружинники Святовита повернули коней, открывая шествие. Впереди, по направлению к городским воротам, шпалерами вытянулись в два белых ряда младшие жрецы и жреческие ученики с трубами и особого рода тимпанами. За ними, как живое море, волновались сбежавшиеся из предместий Арконы мужчины, женщины, дети. Позади небольшой группы прибывших и Нонне шли варяги, но теперь число их сразу утроилось.

С подошедших драккаров, провожавших ладью посланца конунга Олава и славянских гостей, сошло много воинов. Среди них были норманны в панцирях и шлемах и варяго–россы, одетые, подобно их рюгенским товарищам, как попало. Старый ярл сейчас же нашел приятелей и друзей среди прибывших, его воины смешались с толпой; нисколько не стесняясь, все они громко приветствовали друг друга. Слышен был шумный разговор, взрывы веселого хохота.

Так дошли до ворот «бурга». За них вступили только конные дружинники Святовита, Нонне с гостями и жрецы. Для прибывших скандинавов и варягов было отведено помещение в предместье, где жили и рюгенские варяги. Там им был выстроен дом в одну длинную огромную комнату со скамьями вдоль стен под окнами. В зале было светло: освещали ее никогда не гаснувший очаг да множество смоляных факелов. Посредине зала стоял во всю длину его стол, уставленный к приходу гостей и хозяев только что зажаренными воловьими и бараньими окороками, огромными кубками с вином и другими яствами и питиями.

Эрик с тремя прибывшими варягами, Ингелотом, Руаром и Оскаром, уселись на самом дальнем конце стола. По обе стороны его, разместились, кому где пришлось, остальные. Скоро зашумел веселый пир; слышался звон кубков, смех, беседа так и разливалась из конца в конец стола. Все теперь на этом пиру равны: не было ни старших, ни младших, ни кичливых норманнов, ни простоватых варяго–россов.

Были только обрадовавшиеся встрече добрые друзья, спешившие наговориться вдоволь, тем более, что оживлению беседы способствовало крепкое, будто не истощавшееся совсем в кубках вино.

– Клянусь громовержцем Тором[4], – восклицал Ингелот, оглядываясь вокруг, – мой старый Эрик живет, будто он совсем забыл, как звучит шум сечи, как несется врагам в лицо вопль берсерков. Он будто никогда не совершал берсекеранга и не мчался на врага, далеко отбросив щит. Нет, Эрик! В светлой Валгалле, где наслаждаются павшие на земле в бою воины–эйнхерии, нет такого покоя, как здесь. Там они охотятся на чудного вепря, а здесь. Здесь я не вижу даже, чтобы какой–либо труд был для вас утешением. Я боюсь, Эрик, не затупился ли меч твой?

– Не говори так, сын своей матери, – прервал его, хмуря брови, Эрик, – ты знаешь, мы нанялись и должны служить до срока.

– А кто заставлял вас?

– На Рослагене не хватало хлеба!

– Вот отговорка! Будто мало хлеба у врагов!

– В то время было его мало. Никто не брал варягов в свои дружины. Ох, прошли те времена, и только в сагах поют про то, как ходили норманны и варяги и на пышную Лютецию[5], и на зеленые острова Эрика[6]. Прошли! Теперь даже прямым путем не пробраться в Византию. Наши же загородили путь. Теперь не добраться и до Хольмгарда[7]. А кто виноват тому? Кто виноват, я спрашиваю вас, друзья? Ведь, Рюрик и Олав загородили все входы. Они завладели громадными землями славянскими на севере и на юге, и некуда идти теперь свободным викингам. А Рюрик и Олав были наши.

– Были наши, а стали свои собственные, увы, так это, – согласился Ингелот.

Громкие крики прервали беседу приятелей. Крики эти были радостны и выражали полное удовольствие всех пирующих. Особенно шумно выражали свой восторг суровые и молчаливые норманны.

– Скальд, скальд, – кричали они на разные голоса.

Из их среды выступил красивый молодой человек с сиявшими вдохновенными глазами. Он, отойдя от пирующих, сел на отдельную скамью и задумался, опустив голову на ладони рук.

– Скальд Зигфрид споет нам драгу, – шепнул Ингелот Эрику.

– Как давно не слыхал я вдохновенного самим светлым Бальдром[8] певца, – вздохнул тот и устремил на Зигфрида испытующий взор.

В зале воцарилось молчание. Все с напряженным ожиданием готовились слушать певца, складывавшего свою песню. Наконец, Зигфрид отнял лицо от ладоней, огляделся по сторонам и запел звучным молодым голосом:

Войне от колыбели

Обрек он жизнь свою,

Ему и стрелы пели,

И я теперь пою!

– Драга об Олаве Трюгвассоне, – тихо прошептал Руар, склоняясь к Эрику, – ты, друг, пожалуй, не слыхал ее.

Зигфрид пел все более и более звучно, мерные строфы словно рождались одна за другой в голове поэта. Он пел, как конунг Олав со своими викингами явился к берегам далекой Италии и там брал дань с городов, расположенных у моря. Он пел, как в молодости своей Олав был первым на всех состязаниях: и в беге, и в прыжках. Песнь его была сплошь похвалой славному конунгу, овладевшему всей Скандинавией. И вдруг она как–то сразу оборвалась, словно рыдание вырвалось из груди. И совсем другим уже и более грустным голосом он запел:

Презренен, кто для сладкой песни

Забыл стук копий и звон мечей:

Валгаллы светлой, дивной тени

Не видит взор его очей!

Зигфрид пел уныло, жалобно. Он говорил в своей новой песне о том, что есть конунги и викинги, которым женская прялка заменила меч. Ни одного слова не было в ней о конунге Олаве, но переход от громких похвал к жалобным упрекам и без слов подсказывал, что именно о славном норманне говорит песня во второй своей части. Слушатели скальда приуныли и сидели теперь, опустив головы, как бы разделяя тихую скорбь своего певца.

– Он прав, этот вдохновенный певец, – громко воскликнул Оскар, ударив кулаком по столу, – с некоторого времени все во фьордах пошло по–иному!

– Что ты хочешь сказать этим, друг? – спросил Эрик. – Неужели конунг Олав Трюгвассон мог забыть свою прежнюю доблесть? Неужели намеки Зигфрида касаются его?

– Одно тебе скажу, мой Эрик: конунг Олав не прежний.

– Но что с ним? Какая перемена?

– Он удаляется от битв и пиров. Кругом него такая скука, как и в темнице. Нет более прежних победных походов, мир и тишина спорят между собою около когда–то славного Олава.

– Что же с ним сделалось?

– Он стал слишком слушать жрецов иных богов и отвернулся от Одина, и других асов, вот они и покинули его! – вставил свое слово Руар.

– Я ничего не понимаю! – воскликнул Эрик. – Скажите мне, друзья, как это могло случиться?

– Это случилось после того, как Олав ходил к берегам Италии. Там он услыхал про нового Бога и захотел слушать Его жрецов.

– Какого Бога? Уж не Бога ли христиан?

– Вот именно. Он привез с собою на север жрецов христианских и стал проводить время в беседах с ними.

Старик Эрик покачал своею седою головою.

– Не раз слыхал я про этого нового Бога, – сказал он, – от Него и в самом деле могут погибнуть и Один, и Святовит, и славянский Перун. Говорят, Он всесилен.

– Уж не знаю, – проговорил Руар, – а скажу одно, что где бы ни появился жрец этого Бога, всюду люди меняются и забывают о битвах, о кровавой мести и только лишь толкуют о том, что врагам нужно прощать, что нужно любить всех, как самого себя. Да разве это возможно? Я уже не говорю о том, что после бесед с христианскими жрецами народ становится холоден к своим древним богам.

– Вот потому–то здешний главный жрец Святовита, этот старик Бела, так и ненавидит христиан, – заметил Эрик.

– Ненавидит? – воскликнул Ингелот.

– Для него нет большей радости, как уничтожить христианина.

– Ну, теперь я многое понимаю! Ведь Освальд сын Руара, наш вождь, хотя и именует себя посланником конунга Олава Трюгвассона, но на самом деле он никогда им не был!

– Как так? – Воскликнул удивленный Эрик.

– Клянусь тебе асами, что так. Ты видел этого молодого русса, что был вместе с Освальдом?

– Да. Я слышал, Нонне назвал его сыном Святослава, русского князя.

– Так, так! Он именно сын этого славного воина и сам князь северных руссов.

– Зачем же он между вами?

– А затем, что он бежал со своей родины. Старший брат его по имени Ярополк остался княжить в Киеве; среднему отец отдал большую и богатую область, а этому, теперешнему гостю Арконы, назначил быть князем в древнем Хольмгарде. Когда отец был убит, киевский Ярополк захотел быть князем всех руссов. Он убил среднего брата и добрался вот до этого, Владимира, но тот успел убежать во фьорды к конунгу Олаву. Олав сам не раз бывал в Хольмгарде, он принял молодого сего князя, помог ему набрать дружину, ну, словом, стал тот викингом. Владимир не раз ходил в походы за море и показал себя храбрецом. Только у молодца вовсе не было мысли оставаться на всю жизнь на службе у конунга. Он задумал кое–что другое. Владимир просто рассчитал, что конунг Олав поможет ему прогнать из Киева Ярополка.

– А тот что же? Неужели отказался? – воскликнул Эрик, и глаза его зловеще блеснули.

– В том и дело, старый мой друг, что около конунга Олава в это время был христианский жрец, и Олав, этот славный герой, склонил свое сердце к его убеждениям. Христианский жрец стал ему говорить, что Ярополк любит христиан и поэтому нельзя идти на него войною.

– И конунг Олав послушал жреца?

– Олав наотрез отказал дать Владимиру свои дружины для покорения Киева и руссов. Тогда–то ярл Освальд, который также не терпит христиан, сам объявил поход, но, увы, воинов собралось немного. Именитые ярлы и викинги не хотели идти против воли конунга. Но конунг запретил и варягам идти с ярлом и русским князем. Тут–то Освальд и схитрил. Он объявил, что варяжские дружины нужны ему не для похода против руссов, а будто бы собираются им только для арконских жрецов.

Кое–кто остался, не пошел с ярлом, но все–таки собралась небольшая дружина. Для похода нас было мало, и Освальд решил попытать счастья здесь, в Арконе. Может быть, Бела вынесет знамя Святовита и, конечно, даст в помощь Владимиру свои варяжские дружины. Понял, мой старый Эрик, какое задумано дело?

– Что же? – раздумчиво произнес Эрик, – я не прочь пойти на Днепр: от Киева близка и Византия. Да и Киев город богатый. Там можно много найти ценной добычи.

– А пойдут ли за тобой твои?

– Мы все служим Святовиту, – пожал плечами старый варяг, – пошлет нас Бела, и мы пойдем. А там скоро кончится срок нашей службы, и мы все станем свободны.

– Так мы, стало быть, будем товарищами?

– Разве у вас все решено?

– Все! Даст Бела помощь или не даст, а я и все, кто со мной, пойдем за Освальдом и Владимиром!

– Тогда что же и говорить! Сами асы покровительствуют нам и нашей дружбе. Только пока не сообщай никому, что я тебе поведал. Молчать придется недолго. Освальд здесь не засидится. Руку, друг! Будем пить за былые встречи на полях битв. Тс, Зигфрид опять поет.

Скальд пел теперь веселую песню. Его слушали с восторгом. Пир зашумел еще сильнее, когда Зигфрид кончил свою песню. Теперь, когда головы пирующих порядочно были затемнены вином и беседа стала общей, встретившиеся друзья достаточно наговорились между собой. Слышались отдельные, чаще всего бессвязные восклицания, воины шумно рассказывали о своих боевых подвигах. Совсем незаметно день склонился к вечеру, но пир все еще продолжался, и только поздняя ночь прекратила его. Тишина водворилась в недавно шумном зале, слышались храпение, бред; наконец, сам собою потух и очаг.

3. ГОСТИ

Пока варяги и скандинавы пировали, во дворце главного жреца Святовита, Белы, происходило другое.

Старый Нонне привел в обширный дворцовый покой Владимира, Добрыню и Освальда и здесь оставил их одних.

– Клянусь Перуном, – воскликнул Владимир, встряхивая своими кудрями, – здесь нас встречают куда приветливее, чем у конунга Олава.

– Я это предсказывал тебе, – заметил Освальд.

– Только бы поскорее кончились все эти переговоры. Я тоскую по родной стороне.

– Скоро, племянник, скоро! – вступился Добрыня. – Отсюда мы пойдем в Новгород.

– Ах, поскорее бы! – сказал Владимир, и в голосе его ясно слышно было тоскливое чувство. – Поскорее бы! Меня измучила эта разлука с родиной, а как вспомню я, что брат Олег до сих пор остается неотмщенным, так стыдно становится жить на свете.

Добрыня долгим, испытующим взором смотрел на племянника, как бы желая проникнуть в тайники его души.

Добрыня Малкович был высок ростом, широк плечами. Грудь его была поистине богатырская, выпуклая. Он казался выше Освальда, тоже воина не из малорослых. И вид Добрыни был внушительный. Голова его оставалась не выбритою, как у варягов, а покрытой густыми, начинавшими седеть волосами, ниспадавшими до плеч, по обычаю всех днепровских славян. Черные глаза как–то особенно выглядывали из–под густых нависших бровей. Взгляд их был выразителен; в нем так и светились непреклонная железная воля, ничем несокрушимое упорство и вместе с тем полнейшее душевное спокойствие, уравновешивавшее все чувства и порывы этого славного богатыря.

Добрыня Малкович был ближайшим другом и воеводою погибшего в 972 году среди печенежских орд великого киевского князя Святослава Игоревича. Мало того, он был его шурином по своей сестре Малуше. Брат и сестра из Любича попали пленниками в Киев. Здесь судьба распорядилась так, что пленные мальчик и девочка попали к княгине Ольге, матери Святослава. Девочка осталась и выросла на попечении мудрой княгини, Добрыня стал товарищем сперва детских игр Святослава, потом участником его знаменитых походов. Судьбе угодно было, чтобы Малуша стала супругою русского князя, и от этого брака родился младший сын Святослава Владимир.

Малуша была добрая, любящая женщина. Вместе со своей княгиней она посещала христиан, которых немало было в Киеве еще со времен Аскольда и Дира, сильно склонялась к христианству сама, и только боязнь огорчить Святослава помешала ей принять крещение, но невольно для самой себя она вложила в своего пылкого, впечатлительного сына первые зачатки христианства. Княгиня Ольга, которой нечего было бояться грозного князя, с тех пор как Владимир помнил себя, внушала ему христианские истины. Но суровый Святослав рано отнял своего младшего сына от бабки и матери, и частые походы, кровавые сечи заглушили в юноше семена добра, детские впечатления изгладились из памяти, молодая пылкость окончательно поглотила их. Душа Владимира была полна стремления к земным наслаждениям, к земному счастью, и никакая мысль о небесном не тревожила его.

Случилось так, что Святослав, отправляясь за Дунай «добывать» себе болгарское царство, разделил только еще недавно сплоченную Олегом Северную и Южную Русь между тремя своими сыновьями. Старший Ярополк получил Киевскую землю, средний Олег – древлянскую; младший Владимир – Новгород. С Владимиром отправился в качестве опекуна и его дядя Добрыня Малкович. После смерти Святослава ближайший воевода Ярополка, его опекун Свенельд, мстя за своего сына Люта, убитого Олегом Древлянским, побудил своего князя пойти на брата войной. В одной из схваток Олег был убит. Когда весть об этом дошла до Новгорода, то Добрыня испугался за участь любимого племянника. Он был уверен, что Свенельд стремится для Ярополка к единовластию и после Олега должен наступить черед и Владимира. Новгородцы казались ему ненадежными. По крайней мере, они отказались дать ему дружины для мести за Олега. Страшась, как бы Новгород не выдал Владимира киевскому князю, Добрыня заставил племянника уйти за море, к конунгу Олаву. Надежды его на скандинавского владыку не оправдались, и теперь все будущее молодого сына Святослава находилось во власти арконского жреца. Однако Добрыня Малкович и виду не подавал, что душа его полна тревоги. Недаром он давно уже был искушен во всяких «дипломатических» сношениях. Сколько раз при Святославе он вел переговоры и с венграми, и с ляхами, и с хитрыми византийцами, знал все их увертки, научился прятать свои мысли и чувства в сокровеннейшие тайники души и бесстрастно поглядывать вокруг, когда в сердце кипела страшная буря тревоги и напряженного ожидания.

Владимир Святославович был молод и к своему положению относился с задорной беззаботностью.

Будущее не пугало его. Он помнил прошлое и узнал настоящее. Силы так и кипели в молодом здоровом теле. Два года боевой, полной всевозможных приключений жизни развили в нем и статного витязя. Явилось сознание силы, а вместе с этим и полная уверенность в успехе. Неудачи не надламывали молодой энергии. Жизнь улыбалась этому изгнаннику, и более всего выводила его из себя осторожная медлительность дяди Добрыни.

Красив был собою Владимир Святославович! Рост его средний шел к статной, словно отлитой фигуре. Русые кудри, холеные, прилежно причесанные, рассыпались по его плечам, небольшая русая бородка, незаметно переходившая в шелковистые усы, закрывала губы и подбородок; голубые глаза светились молодою пылкостью, задором, веселостью и вместе с тем истинно–славянским добродушием. Когда Владимир смеялся, все лицо его так и сияло. Когда он улыбался, глаза его так и лучились. Щеки его горели здоровым розовым румянцем, но в то же время и в фигуре, и в движениях, и в манере держать себя сказывалась богатырская и физическая мощь, привычка повелевать, а в словах сквозили и ум, и тонкая наблюдательность.

Ярл Освальд был высок ростом, сутуловат и медлителен в движениях, в чем, несомненно, сказывалась его привычка постоянно носить тяжелое вооружение; левая рука его не отходила от левого бедра, как будто постоянно придерживала у пояса тяжелый меч. Черты лица Освальда были крупны, резки. Давно начавшие седеть усы, как две змейки, спускались на грудь и придавали скандинаву вид какого–то чудовища.

Покой, где находились это трое гостей арконского жреца, был высок и непригляден. Все убранство его составляли тяжелые шкуры, задрапировавшие стены. Свет проходил через крохотные оконца, пробитые почти под потолком. От этого покой был мрачен, и невольно тоскливое чувство закрадывалось в душу тех, кому приходилось оставаться в нем долгое время.

Кругом была мертвая тишина. Ни звука, ни движения не чувствовалось за этими угрюмыми стенами, жизнь словно замерла, как только эти трое людей переступили порог мрачного покоя.

– Что же, так и будем сидеть в этих стенах? – с нетерпением воскликнул Владимир.

Освальд беззвучно засмеялся.

– Юность нетерпелива, она не понимает старости, – сказал он, – а здесь кругом нас только старики. Медлительность свойственна их возрасту.

– О ярл! – воскликнул Владимир. – Ты не старик, а тоже не желаешь понять, как мне хочется поскорее вернуться. Но ты воин, я дивлюсь, как не сочувствуешь ты мне, жаждущему яростного отмщения за кровь несчастного моего брата.

– Все придет в свое время, племянник! – перебил Владимира Добрыня, боявшийся, что молодой князь скажет что–либо лишнее.

– Придет, придет, – крикнул тот, приподнимаясь с ложа, на котором лежал до тех пор, – а каково томиться муками ожидания.

– Всякое ожидание учит мудрости.

– Знаю, знаю! Но что поделаешь, когда тоска лютой змеей грызет сердце. Ярополк, Рогвольд! Они теперь беззаботно наслаждаются счастьем.

– И гордая Рогвольдовна готовится разуть сына королевы Предславы! – вдруг раздался тихий, неприятный, похожий на шипение змеи, голос, заставивший всех троих гостей быстро вскочить со своих мест.

Кроме них, в покое был теперь низкий сгорбленный старик в белом, ниспускавшемся до пят одеянии. Никто из гостей даже и не заметил, как он появился здесь, и его вмешательство в разговор стало полнейшей неожиданностью. Старец этот, несмотря на свою наружную дряхлость, выступал твердой поступью. В правой руке у него был длинный жезл, заканчивавшийся золотым изображением конской головы, но опирался на него старик легко, почти не касаясь его нижним острием пола. Голова, впавшая глубоко между плечами, однако, держалась твердо. Глаза смотрели выразительно и, несмотря на преклонный возраст старика, все еще сохраняли свой блеск. Череп был совсем гол, только на висках и затылке виднелись пряди седых редких волос. Длинная, ниже пояса, вся седая борода, падая на белую, как снег одежду, почти сливалась с нею. Голос старика, хотя он говорил тихо, звучал твердо и непреклонно.

– Великий отец Бела, – воскликнул, увидав старца, Освальд вдохновенный любимец грозного Святовита!

С этими словами ярл, низко, коснувшись рукою до пола, поклонился старику. Поклонился и Добрыня, но поклонился степенно, даже важно, с чувством собственного достоинства. Зато Владимир, услыхав имя грозного Святовитова жреца, вдруг бросился к нему и торопливо заговорил несколько взволнованным голосом:

– Так вот каков ты, великий отец, чья воля держит в своих руках все побережье Варяжского моря! Привет тебе, великий, привет мой! Будь здоров долгие еще годы, и да прославит грозный Святовит тебя своею помощью!

Владимир с пылом схватил руку старца и, наклонившись всем корпусом, положил ее себе на голову.

На лице Белы промелькнула тень удовольствия. Поступок молодого славянского князя пришелся ему по душе. Он не сразу отнял свою сухую руку с головы Владимира и несколько раз ласково провел ею по его русым кудрям.

– Привет мой и тебе, Красное Солнышко! – голосом, утратившим шипение, произнес он. – Великий Святовит благославляет твой приход ко мне. Я уже вопрошал его, и он мне сказал, что ты благословенный гость в его чертогах. И вот я, смиренный исполнитель воли всемогущего божества, сам явился к вам, дабы возвестить вам милость Святовита.

4. БЕЛА

Бела протянул руку Владимиру и с его помощью дошел до широкого, устланного мягкими звериными шкурами ложа.

– Сядь, сын мой, около меня, – по–прежнему ласково проговорил он, – твои кудри так мягки, что моя старая рука отдыхает, касаясь их. Садитесь и вы, могучие витязи, – кивнул старик в сторону Добрыни и Освальда, – я хочу говорить с вами, и помните, что моими устами будет предлагать вам свою волю сам великий и могущественный Святовит.

Глаза Добрыни как–то странно блеснули при этих словах Белы. На мгновение в них отразилось не то недоверие, не то насмешка. Как будто Владимиров дядя хотел сказать: «Знаем мы, как ваши боги говорят вашими устами! У нас в Киеве жрецы Перуна вот так же нам говорят! Стоял за шкурами да подслушивал, вот и появился, словно из–под земли! Да впрочем, говори, только бы для племянника польза была. А там мы и сами посмотрим, как нам с тобой говорить, теперь же твой верх!»

Старый Малкович, как и большинство славянских витязей, был совершенно равнодушен к верованию в созданных народом богов. Слишком он много перевидал на своем веку. Славянский Перун, прибалтийский Радегаст и Сварог, арконский Святовит, норманнский Один: что ни народ, то бог! Всем им где же верить, так пусть уже старики да женщины к этим созданным человеческими руками богам прибегают, а храбрый витязь больше на свой меч должен надеяться. Но вместе с тем Добрыня знал, что всюду жрецы выступают как умнейшие люди, великая сила, и потому раздражать их да перечить им опасно, особенно тогда, когда приходится обращаться к ним с важными просьбами. Поэтому он только вздохнул и опустил глаза, боясь выдать их блеском свои мысли.

Бела между тем продолжать ласкать Владимира, опустившегося к его ногам.

Сгорбленный, отживший свой век старец и молодой, полный жизни красавец составляли чудную группу. Даже суровый Освальд невольно залюбовался ею и воскликнул:

– Да поразит меня свирепый Локки[9], если я когда–нибудь слышал, чтобы великий Бела так принимал кого–то из своих гостей!

Бела поднял на него глаза и чуть заметно улыбнулся.

– Я слабый исполнитель воли божества, – произнес он.

– Так, стало быть, твой Святовит благосклонен ко мне! – вскричал Владимир.

– Я уже сказал, – ответил Бела, – что твой приезд приятен Святовиту.

– Тогда он поможет мне вернуть стол моего отца и отомстить за брата!

Бела покачал головой.

– Увы! Я не могу еще сказать тебе, сын мой, этого.

– Отчего, отец?

– Я вопрошал Святовита лишь о твоем прибытии на Рюген.

– Тогда спроси его скорее. Спроси, отец, я принесу, какие ты назначишь, жертвы, твоему богу. Ах, отец, как тяжело знать, что кровь остается неотмщенного!

– И обида тоже! – тихо сказал Бела.

– Ты о Рогвольдовне? – вспыхнул Владимир, и глаза его загорелись диким огнем. – И сюда уже дошли вести о моей обиде? «Сына рабыни разуть не хочу!» О–о–о! Змея лютая! Она ужалила меня в сердце, и боль не прошла еще. «Сына рабыни!» Моя мудрая бабка называла мою мать дочерью, мой отец не имел после нее других супруг. Рабыня! Слышишь, дядя? Рабыня! Ты тоже раб? И кто говорит это? Дочь чужака, пришедшего неведомо откуда. Ведь землю кривичей из милости Ярополк–братоубийца дал Рогвольду во владение, а я князь по рождению. Сын рабыни! Да все они кровью, жизнью своей поплатятся за эти слова!

В сильном нервном возбуждении Владимир вскочил на ноги и теперь, тяжело дыша, стоял перед Белой. Лицо его так и пылало, глаза горели, гнев всецело овладел им. Бела и Освальд любовались молодым князем. Добрыня, казалось, совершенно равнодушно смотрел на племянника.

– Ты, войдя сюда, – продолжал Владимир, обращаясь к Беле, – сказал: братоубийца Ярополк берет за себя супругой Рогвольдовну. Так я скажу, что этого не будет!

– Кто же помешает им? – спросил Бела.

– Я!

– Ты? Уж не один ли ты пойдешь на полоцкого и киевского князей?

– Подниму Новгород, если ты мне не поможешь.

– Да, если только удастся. Знаю я этот народ приильменский! – возразил Бела. – Ох, как я его знаю! Они у себя шумят, кричат на вече, а на всякую войну идут неохотно.

– Теперь за мной пойдут. В Новгороде уже изведали, каковы посадники Ярополка. Слыхали мы с Добрыней, как плачутся, меня вспоминаючи. Рады будут, когда вернусь. Слышишь ты, кривичи с Рогвольдом верх над Новогородом берут. Полоцк выше Новгорода забирается. Ко мне уже гонцы были, вот и иду я теперь в свою область, сперва до Полоцка доберусь, с Рогвольдом посчитаюсь, а потом и Киев посмотреть пойду. Мне, если хочешь знать, так и твоей помощи не нужно.

Тень неудовольствия набежала на лицо Белы.

– Зачем же ты явился просить о ней? – холодно спросил он.

– А так. Дашь дружины, убытка не будет, пригодятся, а не дашь – все равно!

Гневный порыв уже прошел. Владимир успокоился и теперь говорил, то и дело взглядывая на дядю, как бы ища в его глазах одобрения своим словам. Добрыня сидел все время понурившись, но при последних словах племянника встрепенулся и, устремив на Белу взор заговорил:

– Правду, отец Бела, говорит племяш–то мой, на Руси за нас и Новгород, и Киев, и вся Древлянщина. Слово скажи, появись среди них – поднимутся и пойдут. А если пришли мы просить у тебя дружины, так нужна она нам как охрана в пути, да на первый какой–нибудь случай, ибо как князю без войска быть? Вот тебе мой сказ, а на остальном твоя воля.

Малкович смолк и с удовольствием погладил бороду. Он видел, что его слова произвели впечатление на жреца Святовита. Бела в самом деле недоуменно посмотрел на Освальда, как бы желая узнать, каково его мнение, но норманнский витязь сидел, потупив голову, и не промолвил ни одного слова. Он как будто был сконфужен чем–то и страшился поднять глаза на Белу. Тот понял, что от норманна ждать объяснений, по крайней мере немедленно, нечего, и чуть слышно вздохнул. Старик ожидал, что пришельцы придут к нему и будут униженно просить помощи. В ответ он решил поставить свои условия, предварительно измучив их ожиданием, но выходило совсем не то. Ясно было, что они искали только союза и на все, что он им предложил бы, могут и не пойти. По крайней мере, так понял Бела речь Добрыни. Теперь старик пожалел, что отнесся слишком ласково к Владимиру, но изменить обращение, показать себя неприступно серьезным, по его мнению, было уже поздно.

– Не будет от тебя нам помощи, – продолжал между тем Добрыня, знаком показав племяннику, что тот должен не прерывать его, – так мы и в другом месте отыщем ее. Мало ли храбрых королей и князей окрест нашей Славянщины есть? Король Мечислав у ляхов, король венгров с верховья Истра – все это друзья и побратимы покойному нашему князю Святославу были, так, авось, не откажут в помощи и его сыну. А если с ними не сговоримся, так к половцам пойдем. Их ханы до ратного дела охочи, тьму людей дадут. Таков мой сказ тебе, отец Бела. Но ежели мы к тебе первому пришли, так потому лишь, что владения твои первыми нам по пути попались да слышали мы вот от нашего друга Аскольда, – переиначил на славянский лад Добрыня имя норманна, – что и ты, отец, не прочь ратного дела, ибо засиделись дружины твои да и казна Святовита тощать стала. Вспомнили и пришли, ведь от речи убытку не будет, а выйдет у нас дело с тобой или нет, про то не станем пока до поры до времени загадывать. Так–то, отец!

Голос Добрыни звучал уверенно.

Говорил славянский витязь совершенно свободно, как будто перед ним был не всесильный жрец таинственного рюгенского божества, а во всем равный ему, изгнаннику, человек. Уверенность и твердость Добрыни произвели впечатление. Бела не то, чтобы смутился, но у него были свои планы в отношении этих русских витязей, и он смотрел на них как на своих покорных слуг, бесприкословных исполнителей своей воли – и вдруг неожиданный отпор в виде указания на то, что в его помощи эти люди далеко не так нуждаются, как он, Бела, ожидал! Однако Бела сейчас же нашелся, как выйти из своего затруднительного положения.

– Ох, сын Малка, – произнес он, – совсем не ко времени твои эти речи!

– Лучше все сразу сказать, – ответил Добрыня.

– Да на это и другую пору найдем. Экие вы! Прямо с пути – и за дело!

– Ты, отец, сам заговорил! – перебил его Владимир.

– О чем? О Рогвольдовне? Так это так, к слову пришлось. Я обрадован был, что грозный Святовит благосклонен к вашему прибытию, и поспешил сам придти к вам, дабы пригласить вас с дороги разделить с нами, служителями Святовита, скромную нашу трапезу.

А вы сейчас же и за дела! Забудьте о них и помните, что вы гости Святовита. Путь ваш был долог, море бурно, и, думаю я, что, забыв о всех делах, должно прежде всего дать покой и усладу истомленному телу. А ты, мой сын, – закончил он, обращаясь к Владимиру, – пылок, как юноша! Вижу я, что сердце твое страдает от обиды, но это ли тяжкое горе? Эх, дитя, дитя! Так ли змеи жалят человеческие сердца! Будешь жить, узнаешь сам, что и горшие страсти мутят вас, славных людей, и только тот, кто, подобно мне, весь живет в божестве, может не страдать от них. Нонне! Нонне! – захлопал в ладоши Бела.

Невидимые руки распахнули шкуры, висевшие на одной из стен, и показался старый жрец, встречавший гостей на морском берегу. Он скрестил на груди руки, так что пальцы касались его плеч, и, низко склонившись пред своим владыкою, застыл в этой позе, ожидая приказаний.

– Все ли готово, мой Нонне, для наших гостей? – спросил Бела.

– Ты повелел, могущественный! – последовал ответ.

– Так проводи их в зал трапез. Тебе я поручаю их; я же пойду к Святовиту, ибо настало время моления моего пред ним. Идите, дорогие гости, утоляйте ваш голод, запейте франкским вином вашу жажду, потом возлягте на ложе, и да пошлет вам Святовит добрые сны!

Он слегка поклонился своим гостям; Нонне жестом руки пригласил их следовать за собой. Освальд, уходя, тоже низко поклонился старому жрецу. Добрыня отвесил поклон со степенной важностью, Владимир же подошел к Беле и, положив свою руку на его плечо, произнес ласковым голосом, в котором не осталось и следа недовольства:

– Отец, мне кажется, ты полюбишь меня. Не кори меня моей молодостью, попроси Святовита, чтобы он помог мне сесть на киевский стол, и ты найдешь во мне навсегда преданного друга.

5. НА ПИРУ

Нонне вел гостей длинными запутанными переходами. В них стояла такая темь, что только один старый проводник мог идти спокойной поступью. Остальные то и дело спотыкались и, чтобы удержаться на ногах, схватывались друг за друга. Невольно даже в неробкие сердца воинов закрадывался страх.

– Войти мы вошли, а как вот выйдем? – пробормотал словно бы про себя Добрыня.

Нонне услыхал его и круто обернулся.

– Ты боишься, вождь? – спросил он.

– Чего боюсь? Ничего я не боюсь, – угрюмо ответил Малкович, – и будто бы нет другого пути в трапезную вашу залу! Здесь ведь и запутаться легко.

– Да, – несколько загадочно сказал Нонне, – кто раз прошел по этим переходам, тому трудно вернуться без помощи Святовита обратно. – Голос жреца звучал и насмешкою, и загадкою.

– Но вы, чужеземцы, не бойтесь ничего, – продолжал Нонне, не слыша, чтобы кто–либо из спутников сказал ему в ответ хотя бы одно слово, – я проведу вас назад другим путем, и вы вновь увидите сияние солнца, услышите шум морских волн, но прежде всего вы должны взглянуть на тайну божества и преклонить колена пред владыкою воздуха, морей и земли, великим, грозным Святовитом. Такова воля моего отца–повелителя Белы.

– Пусть будет так, – беззаботно вскричал Владимир, – хотя я теперь предпочел бы чашу франкского вина и хороший кусок прожаренного на углях мяса. Но что же? Обязанность гостей покоряться во всем воле хозяина. Но что это слышу я?

Владимир остановился и схватил руку Добрыни.

Откуда–то до них доносились жалобные стоны. Казалось, где–то совсем близко мучается страшной, невыносимой болью человеческое существо. Стоны то слабели, то переходили в отчаянный, ужасающий рев. В них слышалось безумное отчаяние, предсмертная тоска и жажда смерти, которую как будто удаляли нарочно, дабы продлить эти страдания. Между тем решительно ничего не было видно в полутьме лабиринта. Страшные звуки выходили как будто из глубины. По крайней мере, все трое витязей были уверены, что они слышат их у себя под ногами.

– Клянусь Одином, – вскричал Освальд, – так не ревут и пикты, когда их поражают секиры берсерков. Вероятно, в подземелье Святовита не сладко тем, кто туда попадает Они стояли, не двигаясь. Непонятный ужас приковал их ноги к холодному полу. Нонне тоже остановился и, полуобернувшись, с насмешкой сказал:

– Ты прав, ярл! Великий Святовит бесконечно милостив к тем, кто ему покорен, и не знает пощады к врагам. Он мстит противящемуся ему и при жизни, и в мире теней, где он царствует так же, как и на земле. Не хотите ли взглянуть на обреченных?

– Нет, нет, Нонне! – вскричал Владимир. – Молю тебя, избавь нас. Долгий путь и без того истомил наши тела, и отдых необходим нам. Веди нас скорее прочь. Эти вопли растерзали мое сердце.

Но Нонне был неумолим.

– Я должен показать вам жертвы Святовита, – произнес он, – мы находимся как раз около обреченных.

Добрыня незаметно дернул племянника за рукав, как бы указывая, что необходимо повиноваться желанию кровожадного жреца.

Владимир понял, что хотел выразить дядя.

– Так показывай скорее все, что хочешь, – согласился он, – только, говорю, скорее.

Жрец сделал едва заметное движение рукою, и вдруг сразу пропала одна из стен лабиринта. Стало светло, и в некотором отдалении от себя, но гораздо ниже своих ног, гости Белы увидали несколько человеческих существ – человеческих лишь потому, что они фигурою были похожи на людей. Одно из этих существ было распято на двух скрещенных друг с другом бревнах. Из бесчисленных надрезов на теле крупными каплями струилась кровь. Другое существо, также обнаженное, было заключено в клетку с железными прутьями. Оно кричало и ревело, делая страшные и, казалось, совершенно бессмысленные прыжки. Прутья клетки были раскалены и краснели, вспыхивая то и дело огоньками. Владимир понял, что пол клетки нагревался и это было причиной бессмысленного прыганья несчастного страдальца. Как ни крепки были нервы этого молодого, но уже закаленного в боях человека, он все–таки не мог вынести ужасного зрелища и отвернулся. Освальд, еще более крепкий, чем новгородский князь, тоже стоял, закрыв лицо ладонями рук. Один Добрыня совершенно равнодушно смотрел на происходивший перед его глазами ужас.

– Скажи, Нонне, – тихо, несколько дрожащим голосом спросил Владимир, – что сделали эти люди? Какая вина обрекла их на эти пытки?

– Это христиане! – злобно хохоча, вскричал Нонне. – Этих людей Святовит ненавидит более всех врагов. Муки их – наслаждение ему.

– Христиане. Христиане, – пробормотал Владимир.

Он хотел еще что–то сказать, но Добрыня опять остановил его.

– Да полно тебе, жрец, путать–то нас, – проговорил он, – уж не думаешь ли ты, что такие ваши дела, – кивнул Малкович в сторону несчастных страдальцев, – так устрашат нас, что заробеем. Поди скажи твоему Беле, что нас пугать нечего. Мы пришли к вам в Аркону по доброй воле, и договор наш тоже да будет заключен добровольно. Страхи же ваши нам нипочем. Веди нас далее.

На этот раз голос старого витязя звучал уже далеко не шуточной угрозой. Притом же Добрыня, произнося последние свои слова, так повел плечами, что даже Нонне вздрогнул. Жрец привык к подобострастию со стороны тех, кто являлся с просьбами о помощи к их повелителю Беле. Но этот славянин заговорил скорее угрожающе, и Нонне, получивший от Белы подробные инструкции, несколько рассердился. Ему в самом деле приказано было показать гостям ужасное зрелище. Бела рассчитывал, что пришельцы устрашатся и пойдут на все те условия, которые он поставил бы им.

Однако он строго приказал своему слуге–жрецу не прибегать ни к каким крайним мерам, а лишь наблюдать за тем впечатлением, которое произведет на гостей страшное кровавое зрелище.

Теперь Нонне видел, что благодаря хладнокровию Добрыни впечатление произведено самое слабое. Недовольный самим собою, он трижды хлопнул в ладоши, и стена мгновенно закрылась без всякого шума, как будто чьи–то невидимые руки поспешно запахнули ее.

– Вот так–то лучше, Нонне, – воскликнул Освальд, – теперь веди нас скорее. Думаю, что конец этим вашим проклятым переходам скоро.

– Путь познается по своему концу! – и насмешливо, и загадочно произнес в ответ старый жрец.

На этот раз Добрыня промолчал.

Идти им теперь, и в самом деле, пришлось недолго. Нонне вдруг скрылся совсем из глаз, потом распахнулись невидимые завесы стены, и трое витязей очутились в огромном зале, слабо освещавшемся небольшими окнами наверху и огнем в огромном очаге, устроенном в одном из углов. Стены угрюмого зала были завешаны звериными, шерстью вверх, шкурами, между ними были прикреплены огромные развесистые турьи рога, оставленные на выветрившихся и совершенно белых черепах. Посреди зала, ближе к очагу, стоял длинный, узкий стол и около него высокие, дубовые, покрытые шкурами скамьи. В конце стола, чуть поодаль от него, на возвышении, установлено было кресло–трон с высокой спинкой и мягким сидением. Когда вошли витязи, кресло уже было занято. На нем восседал старый Бела, казавшийся издали, благодаря своей одежде, белым пятном. Около него стояли двое молодых жрецов, а у возвышения – четверо рослых и красивых воина Святовита, также в белых длинных одеяниях, в медных, ярко блестевших латах. Двое держали остриями книзу длинные тяжелые мечи, остальные – массивные секиры на плечах. Головы воинов не были прикрыты; русые волосы волнами падали на плечи. Дружинники стояли неподвижно, как изваяние. Вся эта группа, со старцем в центре, была красива, и Владимир, как более впечатлительный, невольно залюбовался ею так, что даже забыл поклониться при входе старому жрецу Святовита.

Бела заметил, какое впечатление произвел он на славянского князя, и слабо улыбнулся.

– Приди ко мне, о юный, – произнес он, протягивая к Владимиру руки, – еще раз приветствую тебя, ибо я опять вопрошал Святовита и Святовит снова остался доволен твоим прибытием на остров!

Славянский князь почтительно приблизился к трону жреца и преклонил колено.

– Отец, – с порывом сказал он, – я вижу, что ты полон доброжелательства к нам! Мне показалось, что, когда расстались мы, на лице твоем появилась тень гнева, но теперь твои слова рассеяли мои подозрения.

– Не может быть гнева на тех, к кому благоволит Святовит, – возразил Бела. – Витязи, – обратился он к Добрыне и Освальду, – займите места за столом, и чтобы вам не было скучно, я призову для беседы с вами начальников Святовитовых дружин, ты же, Владимир, сядь около меня, и когда утолишь свой голод и жажду, мы будем говорить с тобой обо всем, что тебе по душе.

Бела громко хлопнул в ладоши. Двое молодых жрецов, явившихся как из–под земли, установили несколько ниже его трона небольшой столик со всевозможными яствами. Яства, но в большем количестве, появились и на главном столе. Пока подавали их, зал наполнялся воинами–жрецами. Все эти люди были с виду могучи, красивы. Стариков между ними не было, даже пожилых виднелось очень немного. Подходя к столу, они кланялись в пояс Добрыне и Освальду и только после этого занимали свои места. Добрыня Малкович отвечал им степенным поклоном, а сам все старался подобраться к краю стола. Старому витязю хотелось быть поближе к племяннику, и он преуспел в этом. Уловку его не заметил даже Бела, все свое внимание обративший на Владимира, и, наконец, Добрыня ухитрился пристроиться за столом так, что ему было слышно каждое слово из разговора племянника с арконским жрецом.

По знаку Белы начался пир. Все вставали со своих мест и низким, поясным поклоном приветствовали жреца. В этот момент раздались тихие, приглушенные далью звуки рогов, к которым скоро присоединились невидимые лютни, где–то послышалось согласное красивое пение скрытого от глаз пирующих хора. Все же за столом молчали, даже не слышно было звона кубков.

– Клянусь Перуном, Одином, самим Святовитом, наконец, – воскликнул Владимир, – мне это пение нравится более, чем то, которое я слышал по дороге сюда!

– Что ты хочешь сказать, дитя? – ласково спросил Бела, взглядывая на славянского князя.

– Твой Нонне зачем–то привел нас туда, где мучаются христиане.

– Д–а–а! – протяжно произнес жрец. – И что же?

– Я подумал, что нехорошо очутиться на их месте!

– Еще бы! – усмехнулся старец.

– Но за что они так мучаются?

– Ты хочешь это знать?

– Да! Нонне что–то такое говорил мне. Будто они враги Святовита, и их муки доставляют ему удовольствие. Может ли это быть? Я видел этих людей. Они кротки, в особенности их жрецы, толкуют о какой–то любви и неохотно берутся за меч. За что же страдают они? Я понимаю битву. Это другое дело. Тогда есть сладость борьбы, а за ней и счастье победы. Полна наслаждения удовлетворенная месть. Но что сладкого в том, чтобы пленить людей и терзать их тело?

Владимир и не замечал, что по мере того, как текла его речь, хмурился арконский жрец.

– Ты очень молод, сын мой, – вымолвил, прерывая его, Бела, – и многое в жизни действительно непонятно тебе. Нет у Святовита, у Перуна, у Сварога, Одина врагов земных более сильных, чем христиане. Всюду, где ни появляются они, рассеивается слава богов, которым поклонялись целые поколения наших предков. Христиане возвещают новую жизнь, а зачем она, эта жизнь, когда народ счастлив? Разве не прославил себя и свой народ конунг Олав своими бесчисленными победами? Имя его гремело повсюду. Но как только около него появились христиане, он забыл о победах и слушает их речи, а народ его беднеет и не находит себе пищи для существования. А речи их лживы. Они говорят о добре и какой–то любви людей, а что делают сами? Вот и ты пострадал и страдаешь от них.

– Как так? – вскричал Владимир.

– Тебе лучше это знать, лучше, чем кому другому!

– Ничего не знаю. Моя бабка Ольга была христианкой, и я никогда не видал от нее никакого зла. Это скажет и Добрыня!

Малкович, услыхав свое имя, приподнялся и перешел к столу, за которым сидел его племянник.

– Ты что–то говоришь обо мне? – сказал он.

– Да! Вот скажи Беле, что бабка Ольга, хотя и умерла христианкой, а лучше ее не было на свете женщины.

Добрыня крякнул.

– Ты уж позволь, отец Бела, присесть с вами, – говорил он, подвигая высокий табурет, – слышу я, поминаете вы мое имя, так думаю, что уже и мне лучше быть здесь.

Глаза арконского жреца блеснули гневом.

Среди дружинников, сидевших за пышным столом, прошел шепот. Им показалось оскорбительным для их властелина бесцеремонная выходка славянского витязя, но тот не обратил внимания ни на грозные взгляды Белы, ни на ропот его воинов.

– Ты, отец Бела, не гневайся, – говорил Добрыня, принимаясь за кубок с вином, – сам ты виноват, что меня за задний стол пересадил. Не место мне, княжьему дяде, там. Вот я и перешел сюда. Все равно без меня с племянником ничего не решишь, и толковать–то со мной придется!

– Отец Бела, – просительно сказал Владимир, – дядя Добрыня мне вместо отца, и нехорошо ему на пиру ниже меня быть!

. Лицо жреца несколько прояснилось.

– Это хорошо, что ты за своих заступаешься! – сказал он. – Пусть Малкович с нами будет. Я знаю, что он воин храбрый и советник хороший.

– Вот так и давно бы тебе! – промолвил, слегка усмехаясь, Добрыня. – Вот что, отец Бела, ты княгиню Ольгу хаять оставь: мудрая она была, недаром по вещему Олегу имя свое носила. Про христиан тоже ничего не скажу. Есть и среди них храбрые воины.

Бела опять нахмурился. Очевидно, он не мог выносить, когда при нем хвалили христиан.

– Много христиан развелось в Киеве, – произнес он, – и они погубят весь народ славянский. Они уже просветили Ярополка и подстрекнули его убить Олега.

– Не может быть того! – воскликнул Владимир.

– Ты думаешь? – холодно сказал Бела, взглядывая в упор на Владимира. – Олег и ты никогда не поддались бы им, а Ярополк склонился на их сторону. Он позволяет христианским жрецам обращать в свою веру киевский народ. Олег не позволил бы этого. Ты тоже. Вот вас и нужно было устранить, чтобы Ярополк остался один княжить. О, они хитры! Олег пал, ты изгнанник. Ярополк поддался христианам.

– Я вернусь, – закричал Владимир, – и горе всем им!

Глаза его искрились гневом, слова будто через силу вырывались из груди.

– Кому им? – спросил Бела.

– Им! Ярополку и христианам.

– И ты не отступишься от своих слов?

– Клянусь, нет!

– Тогда, сын мой, ты можешь рассчитывать на помощь Святовита! – торжественно проговорил жрец. – Я дам тебе дружину и помогу тебе в твоей мести!

Он протянул руку славянскому князю, как бы подтверждая этим свое обещание.

6. ДОГОВОР

Очевидно, Бела совершенно изменил свои взгляды на Добрыню.

Вскоре вместе с ним он удалился из зала, оставив Владимира пировать со своими воинами. Сын Святослава между тем скоро развеселился. Обещание арконского жреца ободрило его. Он сильно побаивался, что им с Добрыней не удастся добыть на Рюгене дружины, теперь эти опасения рассеялись. С уходом Белы все вдруг повеселели. Завязался разговор, воины уже не только что непринужденно разговаривали, но и смеялись. Забыта была даже выходка Добрыни Марковича, тем более, что все видели, как жрец оказал ему внимание.

К Владимиру относились все с большим почтением.

После того как Бела открыто пообещал ему помощь, в нем видели вождя предстоящего похода в новые, не истощенные еще предшествовавшими грабежами земли, а поэтому теперь уже многие старались обратить на себя его внимание.

В то же самое время Бела и Добрыня в отдаленном покое вели между собою вполне откровенный разговор.

– Помощь–то ты обещал нам, отец Бела, – говорил Добрыня Малкович, непринужденно рассевшись пред жрецом на дубовой скамье, – а вот не сказал одного, что ты получить с нас пожелаешь?

– А то, что вы исполнить можете, – был ответ.

– Еще бы ты запросил, чего сделать нельзя, – усмехнулся Добрыня. – Да ты обиняками–то не говори. Условимся сразу – и конец всему!

– Помогу я вам, – вдруг пылко и страстно заговорил арконский жрец, – помогу так, что и теперь уже за ваш успех поручусь, а вы пообещайте мне лишь одно: что не заведете на вашей Руси христианство и всех христиан изгоните из вашей земли.

– Только–то?

– Если и это исполните, хорошо будет!

– А и не любишь ты, Бела, христиан!

Жрец злобно рассмеялся.

– Мне полюбить их?! – воскликнул он. – Рюген и все морское побережье, где живут мои венды, было подвластно Святовиту. В землях наших не было никого, кто осмелился бы усомниться в могуществе Святовита, и вот я вижу, что везде стала слабеть вера в богов, что люди перестают бояться их кары, не прибегают к нам, служителям божества. Я уже теперь не имею той силы и власти, какая была у меня недавно. Все рушится, все отпадает от старины, и виною этому христиане. Они везде заводят свои новые порядки. В землях франков, аллеманов, на острове саксов и пиктов исчезли совсем друиды, и только случайно уцелевшие руны кое–где еще свидетельствуют об их недавнем могуществе. О древних богах и говорить нечего. Тверд был среди народов славянских Святовит, но теперь, слышно, и они отказываются от старых богов. Ляхи уже становятся христианами; осталась Русь ваша, но и в нее вошло христианство. Правда, оно идет к вам с Востока, из Византии, но это все равно. Если оно укрепится на вашем Днепре, то оттуда разольется везде по землям, где живете вы, славяне, и тогда пропадет Святовит, а с ним и Аркона, и мой Рюген потеряют все, всю власть, какую имели до сих пор. Я уже знаю, Олав, конунг Норвежский, подчиняясь христианским жрецам, задумывает поход на Аркону. Он разрушит храм Святовита, убьет его белого коня, подчинит весь Рюген своей власти. Тогда всюду здесь появятся храмы христианского Бога, и у меня не будет силы защитить мое божество, которому я служу всю мою долгую жизнь. Вот почему я хочу, чтобы твой Владимир стал киевским князем. Он будет в Киеве и не пропустит христианских жрецов на Русь. Тогда Рюген будет спасен.

– А если пропустит? Если и сам станет христианином? – сказал Добрыня.

– Этого не будет!

– Как знать будущее.

– Не будет! Я поставлю его киевским князем, я же и уничтожу его, если он или ты осмелитесь изменить своему обещанию. Разве не мои дружины пойдут с вами? Разве не будет у меня могучих приверженцев в нашем Киеве? Я даю, я могу взять и назад данное.

«Ого, вот ты как, – подумал Добрыня, – я бы на твоем месте так говорить не стал! А еще считаешься мудрецом!»

Бела не заметил его насмешливого взгляда.

– Итак, – с прежним увлечением продолжал он, – я помогу вам, я отдам вам голову Ярополка, потому что он никогда не будет служить нам. Вы же всегда будете моими союзниками. С помощью вас я изгоню христиан со всей Славянщины и всюду восстановлю старых богов, и опять народы будут счастливы по–прежнему. Когда же исполнится это, я соединю всех славян под властью киевского князя; всех славян, слышишь ли, витязь? И славяне пойдут повсюду, где умами и сердцами людей овладели христианские жрецы, и станут изгонять их, разрушать храмы их Бога, и будет тогда мой Святовит царить повсюду!

– Это не худо! – согласился Малкович.

– И ты с племянником будете служить мне.

– Коли только в том дело, чтобы христиан не пустить да вашей Арконе помощь подать, тогда и говорить нечего: конечно, будем! Сказать по правде, нам что Перун, что Святовит – все равно.

– Нет, Перун у вас был, пусть и останется.

– И то ладно! А христиане… Да пусть они пропадут!

Добрыня становился с каждой минутой все веселее.

Он даже и помыслить не смел, чтобы Бела поставил такие легкие условия своей помощи. Теперь его интересовал вопрос, сколько даст дружинников ему арконский жрец.

– Отдам хоть всю норвежскую дружину! – ответил Бела, когда Малкович спросил его об этом.

Тут Добрыня несколько стал в тупик. Он прекрасно знал, что варяги служат у арконского жреца по найму.

«Видно, их срок близок к концу, – вдруг сообразил он. – Да это все равно, лишь бы в Новгород придти, а там и мы найдем, чем варягам платить! Полоцкая земля недалеко. Рогвольдовой казной все заплатим».

Однако он и виду не подал, что догадывается о близости срока окончания службы наемных войск Арконы.

– Так по рукам тогда, отец Бела? – сказал он.

– А будет ли твой Владимир согласен на мои условия? – спросил осторожный Бела.

– Ну, еще бы. Он хоть так про христиан говорил, а сам их не любит.

– Тогда пусть он даст клятву, а ты будь за него поручителем.

– Чем угодно, поклянемся оба, – немедленно согласился Добрыня, – хоть Перуном самим, все равно. Только ты не держи нас.

– Не буду держать. Ярополк усиливается.

Малкович лукаво посмотрел на жреца.

– А как же ты хотел выдать нам его с головой?

– И выдам. Он сам придет к вам.

– Ой ли, отец! Ярополка–то я с детства знаю, простоват он, что и говорить, а все–таки кто же сам на свою погибель пойдет.

– Увидите! – коротко сказал Бела и устало закрыл глаза. Добрыня встал со скамьи.

– Притомился ты, отец, – сказал он, – да и я тоже. Пусть племянник веселится, а меня на покой отпусти. Обо всем, кажись, мы с тобой переговорили.

Не открывая глаз, Бела кивнул головою и хлопнул в ладоши. Появившемуся на зов служителю он приказал проводить витязя в приготовленный для него покой; но лишь только он остался один, выражение усталости исчезло с его лица, и он громко закричал:

– Нонне, Нонне!

Нонне ждал этого зова где–то совсем близко. Он явился мгновенно.

– Ты был здесь, Нонне? – с живостью спросил его Бела. – Ты слышал наш разговор?

– Слышал, великий отец.

– Что ты скажешь?

– Прости, великий, я не понимаю, зачем ты говорил этому варвару, почему тебе нужно, чтобы Владимир сел в Киеве? Не может ли он подумать, что мы нуждаемся в их помощи, а не они в нашей? Не вообразят ли они, что мы погибаем и не можем найти нигде себе союзников, кроме них, потому и беремся помогать им?

Бела грустно покачал головою.

– Нонне, ты думаешь, что этот варвар глуп?

– Думаю так, великий отец.

– Тогда я скажу, что ты ошибаешься. Он княжий советник, и князь Святослав поручал ему и управление государством, и переговоры с неприятелем. Знаешь ли ты, вот этот Добрыня не раз обходил хитрецов–византийцев, а о других и говорить нечего.

– Но ты принял его неласково и сначала совсем не говорил с ним.

– Я должен был приглядеться к нему, понять, каков он с Владимиром. Недаром я живу столько лет на свете. Когда этот юноша сказал, что Добрыня ему вместо отца, я понял, что он действительно находится под его влиянием. И вот теперь нам нужно перехитрить его. Необходимо, чтобы около Владимира, когда он станет киевским князем, был у нас свой человек, который стал бы его ближайшим советником. Ты знаешь ли воеводу Блуда?

– Воеводу Ярополка?

– Да. Вот я хочу, чтобы он занял при Владимире место Добрыни. Блуд давно уже там. Он ненавидит христиан, ненавидит и Ярополка. Если он будет при Владимире, вся Русь будет покорна нам и поможет отстоять Рюген от Олава.

– Великий отец, – воскликнул Нонне, – разве так грозна опасность?

– Нонне, Нонне! Или ты не знаешь, что Олав – владыка, каких еще не бывало на свете? Он храбрее всех конунгов, даже храбрее великого Кнута. И он, как донесли мне преданные люди, даже во сне грезит, как бы низвергнуть Святовита. Вся наша надежда на русских славян. Вот почему я и принял этих двух изгнанников так, как никогда еще не принимал конунгов и герцогов. Но не хитро взять, нужно еще и удержать взятое. Вот это труднее всего. Настало, Нонне, время послужить тебе!

– Приказывай, великий отец, – склонился старик, – тебе известна моя преданность Святовиту и тебе! Все будет исполнено, что бы ни повелел ты, разве смерть остановит мои дни.

– Я потому–то так и надеюсь на тебя, Нонне. Я скоро пошлю тебя на Днепр, в Киев. Жрецы Перуна – наши друзья и слуги. Я укажу тебе, как ты должен действовать и на что направлять воеводу Блуда. Ярополк должен погибнуть, но виновником его гибели должен стать Владимир. Это необходимо. Ты пойдешь отдельно от Владимира, так, чтобы он даже не знал о твоем появлении на Днепре. Иди под видом купца. Жрецы Перуна примут тебя, как родного.

– Когда прикажешь мне приготовиться в путь, великий отец? – спросил Нонне.

– Сперва отпустим их. Завтра выведу коня Святовита и покажу рюгенскому народу его знамя. Немедленно отпущу чужестранцев. Они пойдут морским путем, ты же проберешься по суше. Теперь иди. Нет, постой. Что эти христиане?

– Я показывал их пришельцам.

– А что они?

– Они не обратили даже внимания и поспешили пройти мимо. Добрыня даже обличал меня в том, что я хочу поразить их ужасом.

– Видишь, как проницателен этот славянин. Иди же, мой Нонне, мне нужно остаться одному. Многое нужно обдумать, многое подготовить в путь; да хранят тебя Святовит и все подвластные ему боги.

Нонне низко поклонился Беле и исчез за звериными шкурами, покрывавшими стены. Старый жрец остался один. Глубокая задумчивость овладела им. Губы тихо шептали какие–то слова.

Наконец Бела глубоко вздохнул и громко заговорил сам с собою:

– Да, настало время последней борьбы. Кто одолеет: Святовит или Бог христиан? Я буду бороться до последнего своего издыхания. Пусть только Владимир сядет в Киеве! Я окружу его своими слугами, моя дружина будет всегда около него, и горе ему, если только он осмелится ослушаться моих повелений, выйти из моей воли! Я сумею уничтожить его и поставлю киевским князем кого захочу. Христиане никогда не одолеют славянского Перуна, и Русь будет моей защитницей. Тогда берегись, Олав! Тебе не одолеть этого народа, он сам одолеет тебя и твоих. Только бы удалось все так, как задумано мною.

Старик заметно волновался. Он поднялся со своего кресла–трона и большими шагами прошел по покою. Тревога овладела его душой, думы, одна мрачнее другой, волновали его, но он не поддавался тяжелым мыслям.

– Нет, Святовит должен победить всех своих врагов, иначе погибнем и мы! – восклицал старик, и глаза его светились ненавистью.

7. КОНЬ СВЯТОВИТА

Громкие звуки рогов заставили на следующее утро Владимира открыть глаза и стряхнуть дремоту. В эту ночь он спал крепко. Усталость после пути, веселый пир, закончившийся поздно ночью, множество новых впечатлений усыпили молодого славянского князя так, что, проснувшись, он даже забыл, как лег в постель.

Молодость сказалась. Сейчас же Владимир поднялся на ноги и огляделся вокруг. У противоположной стены на составленных вместе широких скамьях спал, сладко похрапывая во сне, Добрыня. Племянник поспешил разбудить его. Теперь он припомнил, что, возвратившись с пиру, он уже застал его здесь крепко спавшим. Он еще тогда хотел разбудить его, но сон старого богатыря был так крепок, что, повозившись около него, Владимир сам поспешил улечься в постель.

«Если так, – подумал он, – Добрыня сделал все, и старый Бела несомненно на нашей стороне».

Звуки рогов между тем не смолкали. Шум все возрастал. В спальном покое появился жрец.

– Великий Бела, любимый слуга Святовита, – произнес он, кланяясь Владимиру, – просил своих гостей сойти к нему для последней беседы.

Добрыня, спавший до того, как убитый, услыхав голос чужого человека, сразу поднялся со своего ложа.

– Скажи отцу Беле, – обратился он к жрецу, – что мы сейчас будем.

Богатырь встал, потянулся, зевнул и, повернувшись к племяннику, произнес:

– Мы уже покончили с Белой. Он дает нам свои варяжские дружины и за это требует лишь одного, чтобы ты, когда станешь киевским князем, не принимал христиан, а тех, которые уже живут на Руси, прогнал бы.

– Только–то и всего, – вскричал Владимир, – не верится мне что–то!

– А ты поверь, – отвечал Малкович, делая в то же время племяннику знаки глазами, – старый Бела полюбил тебя, как сына, вот и хочет тебе помочь. Я уже сказал, что его условие я принимаю. Пойдем скорее к нему, и подтверди сам мое обещание.

Владимир понял, что Добрыня не хочет вести подробного разговора, и молча кивнул ему головою в знак своего согласия.

Между тем у ворот жреческого города собралось чуть ли не все окрестное население. Рюгенцы сходились толпами. На острове было уже известно, что в это утро будет вынесено из храма знамя Святовита. Давно не появлялось оно перед толпою, и островитяне радовались, так как этот ритуал свидетельствовал о скорой войне с врагами их бога, а такие войны, в сущности сводившейся к разбойничьим набегам на соседние страны, всегда обогащали жителей Рюгена, ибо отправлявшиеся в походы воины возвращались не иначе, как с хорошей добычей.

– На кого пошлет Святовит свои дружины? – слышались в толпах вопросы.

– Говорят, что воины пойдут в славянские земли. Там много скопилось богатств.

– Неужели на Новгород?

– Кто знает это? Может быть, на Киев.

– В Киеве богатства больше. Туда идти бы.

В это время растворились ворота жреческого города, и толпы волнами хлынули в них. На площади перед храмом нестройными рядами стояли варяжские дружины. Тут были и рюгенские варяги, и варяги, прибывшие с гостями Белы. Эрик, Ингелот, Руар и Оскар стояли в первых рядах. Все эти воины, обыкновенно шумливые, теперь сохраняли тишину и спокойствие. Их лица были как никогда серьезны и важны. Они все ожидали решительного мгновения. Когда будет вынесено знамя Святовита, его жрец должен был объявить имя главного вождя похода, а вслед за тем белый конь рюгенского божества покажет, что ждет воинов на полях битвы.

От храма вплоть до подножия холма стояли шпалерами пешие и конные дружинники Святовита. Пешие разместились между всадниками и образовали блестящую красивую группу. У закрытых дверей храма полукругом расположились жрецы в своих белых одеяниях. День на этот раз выдался светлый и даже солнечный. Обычный на Рюгене туман рассеялся, и даже видно было небо, покрытое быстро плывущими сероватыми облаками, море шумело без обычного своего рокота; звуки труб и рогов жрецов далеко разносились над Рюгеном.

Так прошло некоторое время. Вдруг послышалось громкое пение. Попарно, длинною вереницею вышли мальчики, певшие хвалу Святовиту. Дети были одеты в такие же длинные белые одеяния, как и остальные жрецы. За ними с длинными трубами в руках шли жрецы–юноши, дальше уже – престарелые жрецы. В конце шествия одиноко шел Нонне. Толпа приветствовала его громким приветственным кличем. Варяги ударяли мечами о щиты. Эти звуки, пение, трубы и рога – все перемешалось в один гул.

За Нонне легко выступал Владимир, с любопытством смотревший вокруг . Позади него шли Добрыня и Освальд. Их со всех сторон окружали вожди Святовитовой дружины. Блиставшие в солнечных лучах их медные нагрудники, казавшиеся золотыми шлемы, отливавшие холодным блеском стали мечи и секиры производили сильное впечатление на собравшиеся толпы рюгенского народа.

Громкие крики восторга раздавались отовсюду. В них слышались удовольствие и чувство гордости.

Как и всегда, внешняя красота увлекающе действовала на толпу, и в сравнении с вождями Святовита, совсем остались незамеченными скромные, просто одетые славянские и норманнские витязи.

Шествие растянулось так, что, когда дети поднялись на холм и занимали места рядом со стоявшими перед храмом жрецами, гости Святовита и окружавшие их дружинники только–только подходили к подножию холма.

Наконец, и они, провожаемые ни на мгновение не смолкавшими криками, поднялись на площадку перед храмом и заняли места во главе дружинников, стоявших шпалерами.

Пред закрытыми дверями остался один Нонне. Он поднял руки над головой и громко воскликнул:

– Святовит, Святовит, Святовит!

В насупившей сразу тишине эхом перекатился этот призыв. Ответа на него не было.

– Святовит, – взывал Нонне, – явись!

– Святовит, Святовит! – воскликнуло сразу несколько тысяч голосов. – Явись, явись!

Вдруг что–то блеснуло над холмом. Сотни труб, рогов загудели все в одно мгновенье. Ворота храма распахнулись. Все, кто стоял у подножия холма, как подкошенные, пали ниц.

В открывшихся воротах ясно был виден блиставший на солнце уродливый истукан. Он представлял собой грубо сделанную гигантскую фигуру человека с одной поднятою, а другой опущенной рукой. Венок из длинных игл, изображавших молнии, окружал голову идола. В поднятой руке он держал огромных размеров рог, в опущенной – исполинский меч.

Это был Святовит, божество славян–вендов.

У подножия истукана стоял старый Бела, казавшийся маленьким в сравнении с гигантским идолом. Левой рукой Бела указывал на Святовита, правая простерта была по направлению к народу.

– Вот Святовит! – воскликнул он.

– Вот Святовит! – эхом повторил стоявший перед храмом Нонне.

– Вот Святовит, вот бог! – крикнули разом дружинники.

Крик их подхватила толпа. Неистовый восторг объял рюгенцев; они кричали, шумели, даже рыдали. Слышалось безумие в этой массе звуков. Варяги и те были увлечены общим порывом.

– Святовит, Святовит! – неистово кричали они, колотя мечами по щитам.

Бела вышел на площадку пред храмом, и едва он переступил через через его порог, невидимые руки задернули истукан темною, непроницаемою для глаз завесою. В то же время в храм вошел Нонне с двумя вождями святовитовых дружин.

– Народ рюгенский, варяги, гости и служители Святовита! – отчетливо, громко заговорил Бела с высоты холма. – Настал великий час. В ночь на сегодняшний день я, как и всегда, молился и приносил священные жертвы грозному Святовиту. Громко выл ветер, и рокотало неспокойное море. И вот я видел, как ожил Святовит. Он был страшен. Молнии сверкали из его очей, клубы огня и дыма вырывались из его уст. Меч в его руке звенел, и заржал белый конь, чуя приближение своего господина. Я в страхе пал ниц на землю. В это время Святовит воссел на своего коня. Сами собою отворились двери храма, и грозный бог помчался по воздуху, рассекая его своим мечом. Я же лежал, не смея шевельнуться, и пробыл я словно в забытьи, пока не вернулся Святовит в свое жилище. Я услышал его тяжелое дыхание, храп его утомленного коня. «Бела, любимый слуга мой! – сказал мне подобным грому голосом Святовит. – Не страшись, ибо я люблю тебя. Когда настанет день, возвести народу моему, что пришло время поднять меч на врагов моих. Я уже был среди них и обрек их на жертву моему воинству. Пусть дружины мои идут смело, их ждет победа, ибо я буду с ними». «Куда же повелишь идти дружинам твоим, о грозный?» – осмелился спросить я. «Пусть идут в славянские земли, на Русь, – отвечал мне Святовит. – Там города полны бранной добычей, которая будет наградою моим воинам за их труды. Там укрепляются мои враги–христиане, и пусть мои воины уничтожат их. Так я хочу, и да будет так. В знак же того, что такова моя воля, покажи народу моему мое знамя. Кто же ослушается, страшную смерть на того пошлю я». Так говорил мне Святовит. Голос его был подобен то реву ветра, то дыханию легкого утреннего ветерка. Лишь когда стихли божеские слова, осмелился я поднять с земли голову. Все было по–прежнему. По–прежнему был неподвижен бог, и лишь глаза его сверкали тысячами молний. И вот я спешу исполнить волю Святовита и объявляю вам ее. Вот знамя Святовита. Смотрите!

Трубы и рога возвестили появление этой реликвии. Снова пали на колени все стоявшие пред холмом рюгенцы, и даже варяги преклонили до земли свои головы. В это мгновение из храма выдвинулся старый Нонне. Два вождя несли за ним огромное разноцветное знамя–хоругвь, прикрепленное к длинному древку. Знамя состояло из длинных полотнищ, сшитых между собой. Сверху древко кончалось грубым изображением рюгенского божества.

– Смотрите, смотрите, – кричал Нонне, – вот знамя Святовита, грозного повелителя Рюгена!

Опять раздались трубные звуки. Теперь и дружинники Святовита ударили мечами по своим щитам. Слышались звон, стук, громкие крики. Толпа так и ревела от восторга. Завеса, скрывавшая истукана, была отдернута опять, и Святовит во всем своем блеске появился пред народом.

– Послужим великому Святовиту! – гремели голоса.

– Покорим под его властью славянские земли!

– Да здравствует Бела, любимый слуга Святовита!

Старый жрец стоял под самым знаменем, придерживаясь за его полотнище. Он молчал, выжидая, пока пройдут первые восторги толпы.

– Народ рюгенский! – громко возгласил он, когда водворилась некоторая тишина. – Настало время. Сообщу вам еще одну волю нашего властелина.

– Слушаем, слушаем! – раздались крики.

– Когда я приносил Святовиту последние утренние жертвы, дух познавания грядущего снизошел на меня. И увидел я в жертвенном дыму всякие земли, покоренные во славу Святовита его воинами. Всюду в этих новых странах, ставших подвластными нам, восхвалялось имя нашего повелителя; обитатели этих стран несли свою дань в нашу казну и ставили могучих воинов в дружины Рюгена. И вопросил я в недоумении: «О, великий Святовит! Открой мне, кто должен все это сделать, кто покорит новые земли под твою священную власть, кто поведет твои дружины по твоим следам?» И мне было видение. В жертвенном дыму увидел я молодого и могучего вождя. Он не был из рюгенского народа, но славянин и могуществен. И я узнал его, этого вождя–чужеземца. Он – в числе гостей, прибывших на Рюген. И смутился я духом моим и вопрошал божество: «О всемогущий владыка Святовит, как может случиться, что чужой вождь станет во главе твоих дружин?» И слышал я голос божества: «Неразумный и маловерный! Не я ли привел к Рюгену драккары этого вождя, плывшие по бурному морю? Не я ли по вступлении его на мою землю показал тебе в дыму моих жертв, что угоден он мне, этот вождь? Ты же усомнился теперь. Горе, горе тебе, горе всему рюгенскому народу, если не будет исполнена моя воля. Пусть дружины изберут пришельца вождем своим, и ты выведи пред ними моего белого коня. Проведи его по копьям, и дам я знаменье, что успех ждет моих воинов под его начальством». Голос смолк, и я пал ниц, умоляя властелина помиловать и меня, и рюгенский народ, если согрешил я своими сомнениями. Такова воля божества, а вот и вождь–пришелец, которого Святовит желает поставить во главе своих дружин.

По знаку Белы Нонне взял за руку Владимира и вывел его пред народом. Несколько мгновений прошло в гробовом молчании. Тысячи пар глаз с любопытством устремились на молодого славянского князя.

Владимир стоял перед народом, гордо откинув назад голову и осматривая все вокруг властным взором. Наконец, среди толпы пронесся сперва чуть слышный шепот, вскоре разросшийся в громкий гул голосов.

Первыми заговорили варяги.

– Лучшего вождя и не надобно! – воскликнул Эрик. – Клянусь Тором, с ним нас ждет победа. Он в славянских землях свой и поведет нас знакомыми путями.

– Пусть я не буду сыном своей матери, – отозвался Икмор, – если наш Эрик не прав! Взгляните на него: таких воинов мало и у Олава. Как он горд, как он могуществен!

– Да здравствует Владимир, конунг славянский! – вторя своим вождям, воскликнула варяжская дружина.

– На щит его! Поднимите его на щит!

– На щит его! Да будет он вождем нашим!

– Слышишь, Владимир? – положил Бела руку на плечо славянского князя. – Тебя варяжские дружины избирают своим вождем. Я сделаю все. Исполнишь ли ты свои обещания?

– Исполню, – ответил тот, – лишь бы мне отомстить за кровь брата и сесть в Киеве.

– Помни только, я тебе даю, я и возьму!

Пока они говорили, словно живая волна всплеснулась на вершину холма. Это с громкими кличами взобрались среди рядов дружинников и жрецов беспорядочною толпою рюгенские варяги и прибывшие накануне скандинавы. Разом Владимир был приподнят с земли десятками дюжих рук. Еще мгновение и, поднятый на щит, он возвысился и над жрецами, и над толпами народа. Опять смешались в один нестройный хаос звуков звон мечей, щитов, громкий клич, и лишь по знаку Белы на мгновение водворилась тишина.

– Народ рюгенский и вы, варяги и норманны, – воскликнул Бела, – взгляните, вот вождь Святовита!

– Да здравствует вождь! – как один человек ответила толпа. – Да здравствует!

С торжественными криками спустили Владимира варяги на щите с выси храма и понесли его между волнами народа, громко восклицая:

– Кто против избранного вождя, пусть выйдет!

Никто не выступил.

Слово Белы было для рюгенцев священно.

– Друзья, товарищи, воины, – воскликнул Владимир, когда варяги, все еще держа его на щите, стали так, что он очутился в живом кольце своих воинов, – клянусь, что поведу вас к великим победам! Клянусь делить с вами все труды, лишения и опасности походов и битв и свою долю добычи ратной теперь же отдаю вам всю целиком!

Варяги закричали от восторга.

– Да здравствует наш конунг! Да здравствует, – гремели они, – веди нас на врагов! Победим, победим!

– Коня! Пусть Бела выведет коня Святовита! – кричали другие голоса.

– Бросайте копья, посмотрим, что ждет нового вождя: успех или поражение.

В храме Святовита, вблизи его истукана, всегда содержался жрецами белый, без малейшей отметины, конь. Около него всегда наготове висело седло, но его никогда не седлали. По уверениям жрецов, на этом коне разъезжал в бурные ночи по воздуху их Святовит, поражая своих врагов и намечая пути, по которому должны были идти отправлявшиеся в набеги дружины.

Этот же конь являлся предвестником воинских успехов или неуспехов во время таких набегов. Пред отправлением в поход дружинники сооружали помост из копий, укладывая их в ряд древко к древку. Потом заставляли коня Святовита ступать по ним и замечали, какою ногою он прежде вступит на копья: если правой, воинов ждет полный успех, если же левой – неудача. И теперь народ рюгенский требовал, чтобы жрецы вывели им коня и путем гадания предсказали, что ждет дружины в этом походе в страны, где никогда не были еще воины Святовита.

Дружинники Святовита поспешно бросали по скату холма свои копья. Жрецы укладывали их поплотнее, одно к другому. Бела и Нонне удалились в храм, завеса внутри которого скрывала уже истукана. Варяги и народ с напряженным вниманием следили за укладкой копий, сама собою воцарилась мертвая тишина. Слышались только звяканье железа да изредка похожий на шелест ветра шепот.

Прошло некоторое время.

Вдруг из глубины храма донеслось громкое конское ржание. Воины и народ, стоящие вокруг холма, встрепенулись и опять затихли. Ржание раздавалось все ближе и ближе. Опять распахнулась завеса, скрывавшая истукана, и в дверях Святовитова храма показался белый конь.

Это было красивое животное, выхоленное, гладкое. Голову коня украшал пук перьев, спину покрывала белая попона. Конь выступал мелкими шажками. Он поводил налитыми кровью глазами, прядал ушами, фыркал. Под уздцы его вел сам Бела, два самых сильных молодых жреца держали длинные поводья.

– Конь Святовита! – пронеслось в толпе.

На пороге храма конь, ослепленный ярким светом, остановился и громко заржал.

– Счастливое предзнаменование. Удача, удача будет! – заволновался народ.

– Правду сказал отец Бела. Правду.

– Еще бы. Сам Святовит вещает волю его устами.

– Тише, тише! Конь Святовита у копий.

Бела осторожно сводил коня. В напряженном ожидании замерли все люди.

Владимир, все еще стоящий на щите, с тревогою следил за конем. Многое теперь зависело в его судьбе от этих мгновений. Какою ногой ступит на копья Святовитов конь? Если левой – не будет в дружинах воодушевления и неохотно пойдут они за своим только что избранным вождем. Без воодушевления же нет и победы.

Вдруг вздох облегчения вырвался из груди славянского князя. Конь был близко от копий, и Владимир мог рассчитать по его шагам, что он должен вступить на копья непременно правой ногой. Бела поднял голову и взглянул с улыбкою на славянского князя.

Тотчас раздалось ржанье коня, но его заглушил громкий радостный крик толпы: Святовитов конь ступил на копья правой ногой!

Никто теперь в огромной толпе этих простодушных людей, окутанных непроглядной тьмой язычества, не сомневался в полном успехе набега, в том, что этот пришелец избран в вожди волею Святовита. Кричали в неистовом восторге и воины, и жрецы, лишь один Бела был бесстрастно спокоен.

– Народ рюгенский, норманны и варяги, – воскликнул он, – видите вы, прав я был, возвестив вам волю грозного Святовита!

– Прав, прав! – зашумела толпа. – Да здравствует Владимир, конунг славянский! Да покорит он нашему Святовиту новые страны!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. БРАТ НА БРАТА

Спустя несколько недель после происшедших на Рюгене событий в широкий пролив[10], соединявший Варяжское море с морем Нево, вошла большая флотилия остроносых драккаров.

Ветра не было, и драккары шли на веслах. Тихо плескались об их крутые бока волны, широкий след оставался за кормой. Впереди флотилии шли легкие разведочные суда, показывавшие остальным путь среди бесчисленных отмелей, то и дело выступавших из воды островов, покрытых, как шапками, густым сосновым лесом.

Судя по внешнему виду драккаров, они только что выдержали долгое морское путешествие. Краска обсыпалась с их бортов, паруса были грязны, кое–где виднелись поломки. На бортах, кормах, палубах находились воины. Одни сидели у весел, другие мирно отдыхали на внутренних скамьях, третьи с азартом бросали кости – любимая игра, заимствованная скандинавами и варягами у франков.

В середине флотилии шел один драккар – и больших размеров, и более красивый, чем остальные.

Этот корабль принадлежал вождю направлявшихся к Нево дружин – славянскому князю Владимиру, стремившемуся с рюгенскими дружинами в южную славянщину, чтобы отмстить одному брату гибель другого и самому занять место первого, став князем всей Руси, осевшей на огромном пространстве от берегов Варяжского моря до устья великой славянской реки – Днепра.

Когда варяжская флотилия вошла в полив, Владимир был на корме своего драккара. Около него, как всегда, важный, степенный, сосредоточенный, стоял его неизменный спутник и друг Добрыня Малкович.

Оба они смотрели на темневший справа от них далекий берег.

– Там новгородская земля, – сказал, указывая на него племяннику, Добрыня.

– Да, дядя. Вижу и удручаюсь.

– Чем это?

– Тяжко идти на родину мне. Не с добром иду. Меч и огонь несу.

Добрыня сделал нетерпеливое движение.

– Постой, – остановил его племянник, – я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты будешь уверять, что иду я мстителем, знаю я это, да ведь Ярополк–то брат мой?

– И Олег был его и твоим братом.

– Так ведь Олега погубил не столько Ярополк, сколько Свенельд–воевода.

– А зачем Ярополк слушал негодника?

– Как же не слушаться? Если бы ты вот.

– Я? Я бы сумел повернуть все так, что никто ни в чем не был бы виноват!

– Пусть будет по–твоему. Но еще тяжко мне, что я сам–то несвободным являюсь в родную землю.

– Чего же свободнее? Вон сколько воинов у нас! У кого такая дружина, тот несвободным не может быть!

– А обещание–то мое?

– Это старому Беле, что ли?

– Ему! Оно меня и по рукам, и по ногам сковывает. Ведь подумать только: если я сокрушу Ярополка и сяду в Киеве, так все–таки должен буду во всем Беле быть подчиненным. Ровно, бы на службе я у него состою. Разве я свободен?

– Дай только добыть Киев, а там мы и от Белы отделаемся. Все ведь я тебе говорил, чего там, на Рюгене, сказать было нельзя, ибо везде там были уши и каждое слово, какое скажешь, сейчас Беле переносилось. Что же ты думаешь, простаки мы? Пусть только нам помогут рюгенские дружины изничтожить врага, а там мы найдем на них управу. Теперь–то перестань думать об этом. Важнее всего для нас, какие вести придут к нам из Новгорода. Что–то долго не возвращаются гонцы!

Владимир тяжко вздохнул.

– Да, пока все в руках новгородцев! – проговорил он, – Неужели же нам придется пролить их кровь?

– Будут упрямиться, так и накажем их, – усмехнулся Добрыня. – Тоже эти новгородцы – зелье известное.

Дядя и племянник немного помолчали.

Казалось бы, Владимиру, чем ближе к родине, тем веселее быть, а он, напротив того, становился все мрачнее и мрачнее. Добрыня не понимал, что делается с его племянником. Сперва он думал, будто Владимира угнетает мысль, что за оказанную военную помощь он отдал и себя, и все свои будущие завоевания арконскому жрецу, которому перед церемонией вынесения знамени Святовита дал торжественные обещания выплачивать дань, посылать по требованию арконских жрецов свои дружины, изгнать из Руси всех христиан.

Правда, эти условия действительно ставили киевского князя в зависимость от арконского жреца, но Добрыня Малкович, принимая их, в то же самое время решил их не исполнять и потому относился к будущему совершенно равнодушно. Он был уверен, что, когда придет время, он сумеет обойти старого Белу, а его угроз он не боялся. Так он и племяннику сообщил и, видя, что тоска все еще не оставила Владимира, решил, что причины ее совсем другие. Но какие это были причины, Добрыня сообразить не мог.

Долгое морское путешествие также не развеяло грусти Владимира, а между тем приближалась время, когда он должен был собрать всю свою энергию, все мужество. Войдя в пролив, они уже были в виду новгородских областей. В Новгород были посланы гонцы. Наступило время томительного ожидания. Если новгородское вече откажется принять возвращающегося князя, тогда решено было взять Новгород военной силой и разорить его. А этого не хотелось и Добрыне Малковичу. Новгород был крупной величиной и в то время. Со всего Приильменья, из–за Нево, сходились в него купцы. Здесь было складочное место всевозможных товаров. Гибель Новгорода была бы полным разорением края; и вряд ли встретили бы добром приильменские племена тех, кто разорил их столицу. Пришельцам лучше всего было бы действовать добром, пока они не утвердились в крае. Не так уже и многочисленна была сопровождавшая их варяжская дружина, чтобы, потратив ее под Новгородом, идти с остатками на далекий Киев. Все это соображал Добрыня и терзался долгим мучительным ожиданием вестей из столицы Приильменья столько же, сколько и постоянно грустным видом своего любимца–племянника.

А драккары, тихо покачиваясь на волнах, шли все вперед и вперед. Задул попутный ветер, мигом убраны были весла, подняты паруса, и флотилия пошла гораздо быстрее, чем при входе в пролив.

Норманны, которыми начальствовал ярл Освальд, и варяги, выбравшие себе предводителем старого Эрика, сильно томились бездействием. От самого Рюгена они плыли все морем, берега которого, то и дело разоряемые всякими морскими разбойниками, были почти что полной пустыней. Ни одной битвы еще не было с начала путешествия. Однако ропота среди этих людей не возникало: они все знали, что пойдут на Киев, и раньше киевской земли не могли рассчитывать на встречу с врагом.

Правда, не раз подумывал о Новгороде, но тут они ничего не могли ожидать. Новгород находился под покровительством Олава Трюгвассона, проведшего в нем свое детство и юность, и обидеть этого конунга было делом опасным. Тогда никто не посмел бы вернуться на родину, а, несмотря на дикость и склонность к разбою, скандинавы любили свои скалы, фьорды, и лишиться родины было совсем не под силу даже их закаленным в битвах сердцам. Поэтому они давно уже перестали думать о Новгороде как о военной добыче, и лелеяли мысль о Киеве и о недалекой от него Византии. Мало кто из них не думал, что Владимир, как только управится с Киевом и отомстит за своего брата Олега, сейчас же поведет их по примеру своих предков, Олега Вещего, деда Игоря, отца Святослава, на пышную столицу Востока. Вот где ждет их богатейшая добыча!

И при одних только мыслях о Византии разыгрывалось воображение этих хищников. Они уже видели перед собой груды золота, слышали звон его при дележе добычи, и не один скандинав засыпал, убаюкиваемый сладкими грезами о походе за Черное море.

Быстрее и быстрее шли драккары, шире и шире становился пролив. Приближалось бурное Нево, волны становились все выше и выше, ветер все шквалистее. Шли целыми днями, останавливались на ночь для отдыха у островов. Тогда все, кто мог, выходили на сушу и, не опасаясь внезапных нападений, отдавались шумной веселости.

Только одного Владимира не оставляла его тоска.

2. НОВГОРОДЦЫ

В одно утро, когда дружины Владимира приготовились после ночлега на судах, поставленных на якорь, в дальнейший путь, вдруг с передового драккара раздались громкие крики.

– Ладьи, ладьи! – только и можно было разобрать.

Вмиг все всполошилось. Освальд громкими звуками рога отдал приказание кораблям построиться в боевой порядок. Быстро подняты были якоря, заплескали по воде весла, и легкие суденышки, управляемые опытными рулевыми, встали поперек реки–пролива неправильным полукругом. Над палубами поднялся целый лес копий, засверкала в лучах солнца холодная сталь мечей. Борта словно выросли от поднявшихся над ними щитов. Прошло очень немного времени, и все уже было готово к отчаянному бою.

Княжеский драккар поместился в самом центре построившейся в боевой порядок флотилии, справа от него выгнулись полукругом драккары с норманнами, слева были варяги. Начальство в бою, как старшему летами, принадлежало ярлу Освальду, и его драккар выдвинулся далеко вперед, но постоянно менял свое место.

Владимир и Добрыня надели панцири, скрыли головы под ярко блиставшими шлемами и стояли на палубе, с нетерпением ожидая появления встреченных сторожевыми драккарами ладей. Они не думали до сих пор о битвах, даже не рассчитывали встретить кого–либо в этих водах, но понимали, что все эти приготовления далеко не лишни, ибо никто не мог сказать наверное, друзья или враги идут навстречу.

Вдали уже белели паруса шедших с Нево судов. Добрыня из–под ладони зорко всматривался вперед, Владимир смотрел спокойно, как будто ему было все равно, кто на него идет.

– Раскосые паруса, – проговорил, наконец, Малкович, опуская руку, – это новгородские ладьи.

– Я и сам так думал, – отозвался Владимир, – кому же здесь быть, кроме новгородцев?

– Они, они. А вот с чем они идут к нам, того не знаю.

– Подождем. Подойдут поближе – узнаем!

Добрыня Малкович приготовился к встрече.

Теперь, когда могла быть близко опасность, ни скуки, ни томления не было в нем. Владимир стал перед ним. Его красивое лицо повеселело, глаза так и искрились нервным возбуждением.

– Ой, дядя, чуется мне, что бой будет!

– Кажись, без сечи не обойдется, – отвечал Добрыня. – Ишь людей без счету; если бы с добром шли, куда их столько. Да ничего. Здесь покажем, там все миром обойдется.

– Вот сейчас мы узнаем, зачем идут к нам новгородцы. Аскольд навстречу им легкие драккары выслал. Ишь понеслись, что лебеди белые.

Шедших навстречу ладей становилось все больше. Они красиво шли по спокойной воде, расставив свои косые паруса. Никакого порядка кормовые не соблюдали. Шли как кому по душе пришлось. Два драккара неслись к ним навстречу, остальная флотилия пришельцев, ловко маневрируя, сумела сохранить все свои места и ожидала подхода встречных в прежнем боевом порядке.

Случилось, однако, совсем не то, чего ожидала дружина Владимира. Высланные вперед ладьи, вождям которых приказано было, в случае враждебных действий, поскорее уходить назад к главным силам, вклинились в самую середину новгородской флотилии, и ничто не показывало, чтобы там произошел бой. По мере того, как сокращалось расстояние, с норманнских и варяжских судов ясно было видно, что драккары мирно идут борт о борт с новгородскими ладьями.

– А что, ведь это добрый знак, – воскликнул Добрыня, – пожалуй, обойдется и без драки.

Владимир ничего не ответил.

Он не спускал глаз с приближающихся судов. Теперь они были на таком расстоянии, что до слуха князя и Добрыни ясно доносились крики, галденье, как будто бы там говорили всё разом, причем никто из говорящих не слушал другого, а только старался его перекричать.

– Новгородцы, – радостно воскликнул Добрыня, – идут, голубчики, сами встречают своего князя. Ишь, как горланят, словно у себя на вече. Горлопаны этакие! – Старый витязь был радостно настроен. Обыкновенно спокойный и важный, он теперь забыл свою степенность и, сложив трубой руки у рта, кричал, что было силы: – Эй, вечевики! Где запропастились? Отчего князя своего у пределов Руси не встретили, вот он вас!

Ему с ладей ответили какие–то крики. Слов разобрать нельзя было, но в самих звуках не было ничего враждебного. Напротив, слышалась явная радость.

Однако Освальд держал по–прежнему в боевом порядке свои дружины. На норманна этот шум, эти крики действовали как указание к предстоящему бою, и он уже посылал к князю спросить, не кинуться ли дружинам на подходивших новгородцев, не дожидаясь, пока те нападут сами. Владимир строго запретил своему вождю начинать бой. Между тем случилось нечто совершенно неожиданное. Ладьи, шедшие, казалось, в полнейшем беспорядке, вдруг, словно им откуда–то был подан незаметно для пришельцев сигнал, ловко скользнули между драккарами, и, прежде чем Освальд мог сообразить, что произошло, каждый драккар уже оказался между двумя новгородскими ладьями, а судно с князем и Добрыней было окружено и отрезано от остальной флотилии.

Страшный гомон, шум, галденье сменили недавнюю еще тишину. Прибывшие орали, что было сил. Куда ни взглядывал Владимир, всюду он видел перед собой бородатые раскрасневшиеся лица под шапками–колпаками: выражение их было радостное, никакой враждебности не было заметно. Выкрикивались приветствия, и в то же время кричавшие успевали перебраниваться между собой. Гомон был общий, и в первые мгновения совсем оглушил молодого князя.

– Здравствуй, князь наш пресветлый Владимир Святославович, – кричали с одной стороны.

– Не оставь ты нас, сирот, своей княжеской милостью, – вторили с другой стороны.

– Пожалуй к нам, в Господин Великий Новгород, владей нами по–прежнему!

– Горюшка–то сколько без тебя хлебнули мы, слез горючих сколько пролили.

– Всех–то нас, сирот, без тебя изобидели.

– А пуще всех Рогвольдишка!

Владимир гордо и властно смотрел на весь этот люд, выражавший теперь криками свою к нему любовь. Добрыня, очутившись между своих, не стерпел. Всю его степенность как рукой сняло, и недавний еще тонкий, проницательный дипломат не замедлил вступить в грубую, но добродушную перебранку, на которую ему отвечали такою же добродушной бранью.

Крики и перебранка не стихли даже тогда, когда на борт княжеского драккара перешло с новгородских ладей трое почтенных стариков в длинных, до пят кафтанах и высоких, с круглыми днищами шапках. Их сопровождало двое воинов в панцирных рубахах и медных шлемах, с мечами, оставшимися в ножнах.

Владимир сразу узнал гостей. Это были степенные новгородские бояре, бывшие в совете новгородского посадника.

Прибытие их доказывало полное миролюбие новгородцев, ибо они не могли быть посланы ни для чего иного, как для чествования.

– Здравствуй, свет ты наш ясный, солнце красное, князь Владимир Святославович, – проговорил один из них, склоняясь перед князем, – осчастливил ты нас, вернулся к нам. Прими же привет от Господина Великого Новгорода и помилуй, ежели кто провинился чем пред тобою.

– Здравствуй, солнышко наше красное, князь Владимир Святославович, – заговорил другой боярин, выступая вперед и кланяясь, – поведай нам, неразумным, с добром или покором идешь ты к нам? Коли с добром – милости просим. Приказало нам вече кланяться тебе низко и просить тебя в Новгород Великий, а коли худо мыслишь ты, так и не прогневайся. Не пустим мы тебя. Везде заставы поставлены, и будет между нами бой не на живот, а на смерть.

Третий старик молчал.

– Иду я к вам, люди новгородские, – раздался звучный голос князя, – зла против вас не имея. Хочу добрым к вам быть и, если примете меня управлять вами, хочу судить вас по старине, по милости и правде. Вины, какие были на вас, я прощаю вам. Так вечу скажите. А если не примете вы меня, князя своего, то будет между нами бой. Прикажу дружине моей разорить всю землю вашу и всякое именьишко возьму за себя, дабы и другим не повадно было идти против меня, князя своего.

Тогда заговорил третий старик.

– Здравствуй, князь Владимир Святославович, привет тебе и многие лета. Посланы мы к тебе с добром. Велело нам вече наше сказать тебе: коли идешь княжить у нас по старине, так будь князем, владей нами, суди нас и милуй. А зла у веча на тебя нет. Коли и ты зла не имеешь, пожалуй скорей в Великий Новгород. Княжьей честью встретит тебя народ наш, и будет солнце на небе да ты, князь, в Великом Новгороде.

С этими словами он низко поклонился Владимиру.

3. СТАРЫЙ ДРУГ

Пока шли эти переговоры, вокруг было сравнительно тихо; но как только кончил говорить последний боярин, сразу начались прежние гомон и галденье.

– Надёжа–князь, не оставь нашей бедности, – кричали одни, – пожалуй к нам.

– Соскучились мы по тебе, князь Владимир Святославович!

– Что посадники – князя Великому Новгороду надобно!

– Негоже ему хуже других быть! Пусть Киеву не уступит.

– Зовем тебя, иди к нам, княже, и владей!

Владимир с удовольствием слушал эти крики. Он знал новгородцев и понимал, что все эти восторги далеко не продолжительны и вызваны лишь впечатлением минуты. Но и то было хорошо, что новгородцы добровольно принимали его. Засиживаться же в Новгороде не думал и сам Владимир.

После двух лет, проведенных среди совсем чужих по крови и по духу людей, любо было смотреть сыну Святослава на этот народ, слушать родную речь. Он внимательно вглядывался в каждое лицо, и, наконец, взор его упал на воинов, стоявших позади новгородских послов. Ему показалось, что одного из них когда–то он видел. Всмотревшись попристальней, он даже вздрогнул от радости. Перед ним вдруг встала, как наяву, недавняя еще его юность. Живо вспомнился ему друг его детских дней Забыта. Пылкое воображение нарисовало ему самоотверженного юношу, сына Прастена, любимого воеводы его отца, старца–христианина Андрея, несчастного печенежского князя Темира.

Вспомнился ему день, когда обвиненный Прастеном Андрей вступил по приказанию князя в единоборство со своим обвинителем и, несмотря на свою старческую дряхлость, уложил на землю богатыря–воеводу, стремившегося опозорить его, уничтожить из–за старой кровавой вражды; вспомнилось, как Андрей, которому Святослав выдал побежденного врага, первый обратился к нему со словами братской любви и прощения. И Забыта вспомнился, израненный, окровавленный.

Теперь друг его юности стоял перед ним, глядя на него своими ясными, лучистыми глазами. Вот они после долгой разлуки опять встретились, и доброе, хорошее чувство овладело душою князя.

– Вы, бояре, – обратился он к послам, – знаете: слова своего я назад не беру. Коли просите меня усердно, так я на ваши просьбы склоняюсь и пойду к вам в Новгород. А чтобы не было меж нами неприязни какой, так нужно уговориться нам обо всем лично. Вот и поговорите вы с дядей Добрыней. Он в разговоре будет вместо меня перед вами, и как вы порешите, так и я утвержу.

– С Добрыней, так с Добрыней! – согласился старший посол. – Здрав будь, Малкович.

– И вы здравствуйте, – выступил Добрыня, – вот опять нам пришлось свидеться и дело делать.

– Тяжеленек ты, Добрынюшка, – отозвался тот же боярин.

– А уж каков есть, – усмехнулся тот, – а потому и тяжеленек, что все ваши повадки да увертки знаю. Да пойдемте, други, под палубу, там я вас сладким вином франкским угощу, вот и потолкуем. А ты, князь, – обратился он к Владимиру, – велел бы к острову какому пристать да угостил бы на радостях народ твой, чтобы твое здоровье пили и веселились.

Радостные крики покрыли слова Добрыни.

Владимир приказал Освальду, тоже явившемуся на его драккар, пристать к острову, где они ночевали.

Это было нетрудно, возвращаться не приходилось, ибо течение снесло драккары и ладьи далеко за остров. Скоро пустынный клочок земли закипел народом. Варяги, норманны, новгородцы братались между собой. Много помогли этому бочонки с вином, выкаченные на остров пришельцами, и крепкий мед да брага, предусмотрительно захваченные с собою новгородцами.

Послы и Добрыня ушли в подпалубу. Владимир же, как только разошелся с ними, сейчас же остановил молодого воина.

– Зыбата! – сказал он, кладя ему руку на плечо. – Или ты не узнал меня?

Молодой воин смотрел на князя блестевшим, радостным взором.

– Узнал, княже, как не узнать, – говорил он, – да подойти все боялся. Как примешь, не ведал.

– Что ты, Зыбата! Всегда я приму тебя как друга.

С этими словами Владимир сперва протянул молодому воину руку, а потом привлек его в свои объятия.

Они оставались на кормовой палубе одни. Все их ближние дружинники сошли на землю, только из–под палубы доносилось гуденье голосов переговаривавших о делах новгородских послов и Добрыни.

Князь опустился на скамью и усадил около себя Зыбату.

Радость встречи еще более оживила красивое лицо Владимира.

– Ну, говори же мне, рассказывай о себе, – повторял он Зыбате, – я все хочу знать.

– Нет, княже, – улыбнулся тот, – расскажи ты.

– Хорошо. Ты знаешь, презренный Ярополк убил Олега, и я тогда не отомстил за его смерть.

Зыбата с грустью на лице покачал головой.

– Нет, княже, Ярополк не убивал Олега, – сказал он.

Брови Владимира сдвинулись, по лицу скользнуло выражение мести и гнева.

– Он, Ярополк, убил нашего брата, – с особенным выражением произнес он, – ты мне будешь говорить о Свенельде? Так Олег вправе был убить его сына Люта, потому что Лют без позволения охотился на его землях. Свенельд что такое? Разве он князь, что осмелился поднять руку на князя? Но я и это забыл, если бы Ярополк отомстил за убийство Олега. Но он даже не наказал Свенельда. Так я отомщу им обоим. Я иду – и горе Ярополку!

Зыбата тихо положил руку на плечо Владимира.

– Княже, вспомни, что нет ничего сладостнее прощения! – тихим, взволнованным голосом сказал он.

Владимир взглянул на него, и вдруг словно темная туча набежала на его лицо.

– Да, я и позабыл, – произнес он дрогнувшим голосом, – ты ведь христианин?

– Да, я христианин! – поспешил подтвердить Зыбата. – И отец мой Прастен христианин, и старый печенег Темир христианин. Все мы крестились во имя Господа Иисуса Христа, и старец Андрей – помнишь его? – был нашим крестным отцом. Но ты молчишь, Владимир, ты отвернулся и более не смотришь на меня. Что это значит? Чем я прогневил тебя? Скажи, князь, скажи.

Теперь лицо молодого князя отражало невыносимую тоску. Признание Зыбаты напомнило ему о клятве, данной арконскому жрецу, и вот он уже столкнулся с христианином, и в душе его не находилось достаточно силы, чтобы поступить по клятве и уничтожить этого «врага Святовита» – человека, которого он любил с первых дней своего детства.

– Ты все–таки молчишь, княже, – продолжал Зыбата, – вспомни же нашу веселую юность. Я–то как лелеял мысль о свидании с тобою. Знаешь ли, я, как только оправился после болезни, по совету моего крестного отца Андрея, оставил Киев и ушел за тобою в Новгород. Там я хотел послужить тебе, моему другу и князю, но когда я явился туда, тебя уже не было, ты ушел за море к варягам. Однако много людей говорили, что ты вернешься. Я остался тебя ждать, и вот она, желанная встреча. Что с тобою, Владимир мой?

– Зыбата, Зыбата, – раздался чуть слышный шепот молодого князя, – уходи от меня, уходи, пока не поздно. Скройся, чтобы я никогда не видел тебя более. Чтобы я даже не слышал о тебе.

– Зачем это нужно? – изумился молодой воин.

– Нужно, нужно. Ты христианин, а я, пойми, Зыбата, я дал клятву ненавидеть всех христиан.

Зыбата сперва отпрянул от Владимира, потом медленно поднялся на ноги.

– Ты, княже, дал клятву ненавидеть всех христиан, – проговорил он, – за что же? Разве христиане причинили тебе какое–нибудь зло, которого ты никак им простить не можешь?

– Нет, нет, они мне ничего не сделали, – торопливо говорил Владимир, – но я дал клятву и исполню ее, да, исполню! Уходи же, приказываю тебе, уходи и не смей показываться мне на глаза!

– Жаль мне тебя, Владимир, – проговорил Зыбата, и его глаза увлажнились слезами, – языческая тьма скрыла твою душу, но я верю, что рассеется она, скоро рассеется, тогда великий свет истины осияет тебя, и ты возродишься к новой жизни.

– Уходи! – крикнул взбешенный князь, хватаясь за рукоятку меча.

4. УСПЕХ

Зыбата не испугался этого угрожающего движения, но раздавшиеся в это мгновенье громкие голоса заставили Владимира забыть своей гнев.

Из кормовой каюты выходили Добрыня Малкович и новгородские послы. Лица их были красны и покрыты потом, голоса стали как–то особенно крикливы, все движения размашисты и суетливы. В то же самое время Владимир по довольному лицу своего дяди мог заключить, что переговоры закончились полным успехом.

Зыбата теперь сам отошел в сторону. Тяжело было на душе молодого воина. Не такой встречи с любимым другом детства ждал он. Как он мечтал об этом радостном мгновении! Вспоминая Владимира, Зыбата был уверен, что в дружеских беседах он сумеет познакомить его с великими истинами Христовой веры, и кто знает, может быть, и просветить князя светом христианства. Он помнил впечатлительность Владимира, восприимчивость его ко всяким убеждениям и постоянно лелеял мысль, что ему удастся заронить первые семена в его душу. Теперь, как дым, развеялись все его надежды. Владимир вернулся ожесточенным врагом христиан, и от него можно было ожидать теперь всякого зла для братьев Зыбаты по вере.

«Ох, не пришло еще время, – с тяжелою тоскою думал молодой воин, – но верую я, что должно наступить оно, и тогда сокрушит мой князь языческих богов в стране своей!»

Владимир, насильно заставив себя более не думать о Зыбате, слушал дядю и послов, передававших ему, на чем окончены были их переговоры. Успех, действительно, превосходил всякие ожидания. Новгородцы всегда ревниво относились к своему самосознанию, и им казалось унизительным для Господина Великого Новгорода то обстоятельство, что у Киева был свой князь, тогда как у них дела правления сосредоточились в руках выборного посадника.

Ради того, чтобы снова получить себе князя, они пошли на всякие уступки. Князь должен только не касаться их прежних вольностей и уважать их вече, подчиняться ему во всех важных вопросах. За это Новгород принимал на себя полное содержание князя и всей его дружины, причем вручал князю всю исполнительную власть. Условия эти, по крайней мере, на первых порах, были очень выгодны для Владимира, вовсе не намеревавшегося засиживаться в Новгороде, и он со своей стороны поспешил подтвердить все обещания, которые дал послам Малкович.

Не было пределов удовольствию последних. Они разошлись так, что начали предлагать князю немедленно отправиться в путь. Но Владимир, так же, как и Добрыня Малкович, хорошо знал характер новгородцев. Послов непременно нужно было «уважить», «почествовать». Князь пригласил их сойти на остров. Громкие крики встретили его там. Нестройной толпой окружили его новгородские дружинники, очень быстро узнавшие, на чем закончились переговоры. Только предложение Добрыни отпраздновать тут же веселым пиром возвращение князя несколько умерило их бурную радость. Тотчас на острове запылали костры, появились всякие снеди и пития, и до ночи не смолкал веселый шум этого счастливого пира.

На другой день вместе с солнечным восходом обе соединившиеся флотилии тронулись в дальнейший путь.

После веселого пира новгородские послы, перебравшиеся на все время пути к князю на его драккар, чувствовали себя так тяжело, что даже не проснулись и не вышли из шатра, где им были приготовлены постели.

Владимир и Добрыня, привыкшие у скандинавов к шумным и обильным пирам, как и всегда, занимали свои места на кормовой палубе, следя за отправлением в путь судов. Малкович был весел, как никогда. Первый успех окрылил его, и он был уверен, что скоро увидит племянника киевским князем.

– Нечего нам и засиживаться в Новгороде, – говорил он, – отдохнем и пойдем на Днепр. Врасплох застанем Ярополка. Он и дружин собрать не успеет, как мы появимся. Киевляне бы только нас приняли.

Он говорил и в то же время искоса поглядывал на племянника. Опять тени тяжелой тоски залегли на лицо Владимира. Он слушал Добрыню рассеянно, не отвечая ему ни слова, не разделяя его радостного настроения.

– Да что ты такой? – не вытерпел, наконец, Малкович. – Или и не рад, что так все выходит?

– Нет, Добрыня, как же не радоваться–то? Рад я!

– Так чего же грустишь–то?

– Мучает меня клятва моя. Нехорошо я сделал, что обещал Беле вывести на Руси христиан. Покойная бабка Ольга вспоминается. Ведь она христианкой была. Потом и клятву я свою нарушил.

– Как это?

– Зыбата здесь.

– Прастенов сын?

– Да, он. Он христианин, и нет у меня зла на него, нет зла и на других христиан. Нарушаю я клятвы и не могу ненавидеть их.

– Вон ты о чем. И охота себя терзать? Ну, нет на христиан зла, так и пусть не будет его.

– Да ведь я клялся Беле.

– Клялся вывести христиан, когда будешь киевским князем и сокрушишь Ярополка. С тех пор и твои клятвы действовать будут, а до той поры позабудь ты их совсем. Вот и все.

Лицо Владимира вдруг просветлело.

– Добрыня! Ведь правда твоя, – вскричал он, – пока я не киевский князь, от своих клятв я свободен, Правда, правда. А я–то Зыбату прочь от себя прогнал. Спасибо, дядя, и тут ты меня выручил.

В порыве благодарности Владимир обнял Добрыню.

– Ну, то–то же, – говорил растроганный этой лаской племянника Малкович, – ты только меня в таких делах слушайся, и все ладно будет. Вот добыть бы только Киев, а там мы от старого Белы отделаемся. Он–то хитер, да и мы не просты. Только бы Ярополка сокрушить.

После этого разговора Добрыня уже не видел грусти на лице своего племянника. Владимир стал весел, да и не было времени задумываться ему. Новгородцы теперь не отходили от него. Быстро узнал князь обо всем, что случилось у истоков Волхова за два года его отсутствия, и понял, что новгородцами руководило в желании иметь князя не одно только тщеславие, а и необходимость получить твердую власть, которая могла бы усмирить внутренние междуусобицы и укротить своевольных вечевиков, постоянно их затевавших.

Владимир в остальные дни пути не один раз обдумал все, что намеревался делать, несколько укрепившись на Волхове. Месть Ярополку была для него лишь поводом к захвату киевского княжения. Были у него другие враги, при одном воспоминании о которых вспыхивало гневом его сердце.

«Не хочу разуть сына рабыни!» – вспомнил он гордый ответ Рогнеды Рогвольдовны, дочери полоцкого князя. «Так нет, я заставлю тебя разуть мои ноги», – думал он тогда, и в его воображении рисовалась уже картина унижения гордой княжны.

А путь с каждым днем все уменьшался. Новгородские ладьи и варяжские драккары вошли, наконец, в бурное и шумливое Нево. Далеко–далеко раскинулась перед ними беспредельная водная пустыня. Громадные волны ходили на просторе. Суда держались берега и благодаря этому благополучно вошли в устье Волхова, в то время также очень широкого и бурного. Здесь им путь преградили пороги. Не доходя до них, все суда стали у берега. Далее приходилось идти «волоком», то есть тянуть ладьи и драккары по суше.

Это была только первая остановка князя на родной земле. Остановились у Ладоги–крепостцы, поставленной у порогов еще Рюриком, шедшим этим же путем из Скандинавии в Новгород после призвания своего на княжение. Крепостца была занята новгородскою дружиною. Здесь уже узнали, что возвращается обратно на Русь ушедший из нее новгородский князь, и с великим почетом встречали Владимира. Невольно вспомнилось Святославову сыну, как за два года перед тем уходил он, прячась от людей, боясь за свою жизнь, уходил один, с немногими слугами. И вот теперь он возвращается в числе сильной дружины, и все, кто ни попадался на пути, встречают его как любимого, долгожданного вождя.

«Нет, – восклицал про себя Владимир, – никогда не отдам я своей земли Святовиту! Никогда не позволю иноземцам распоряжаться ни на Волхове, ни на Днепре. Только бы стать мне киевским князем – все мои заботы обращу я на то, чтобы счастлив был народ мой. А варягов да Освальда с его норманнами Добрыня всегда усмирить сумеет».

5. ВЕЧЕ

Протяжный, но гулкий звон колокола, раздававшийся из новгородского Детинца, всколыхнул сразу всех обитателей древней столицы северной приильменской Славянщины. Словно громадный муравейник, зашевелились новгородские «концы», улицы, сходившиеся с различных сторон у Детинца. Концевые старосты торопливо пробегали вдоль домов, что есть силы стуча в их наружные двери и окна. Колокол был вечевой, звон его созывал новгородцев на всенародное вече, и каждый свободный новгородец, кто бы он ни был, важный ли гость, или дружинник, несчастный ли жалкий бедняк, со всех ног бежал в Детинец – сильную крепость на холме левого берега мутного, бурного Волхова. Словно гигантский паук залег Господин Великий Новгород в истоке древней славянской реки. Как будто навес какой, висело над ним беспредельное озеро Ильмень, находившееся несколько выше его. Сверкающей на солнце гладью оно, казалось, вот–вот опрокинется вниз со своей высоты и зальет массою своих вод оба низменных берега, поглотит этот город с его деревянною крепостью, с его вытянувшимися по прямым линиям богатыми и бедными домами. Темными точками на сверкающей глади озера виднелся высокий Перынский холм, где когда–то давным–давно жило, как гласило предание, страшное чудовище–волхв, не пропускавшее никого ни в реку, ни с реки без тяжкой дани. Наискось от Перынского холма, значительно ниже истока, находилось Рюриково городище, остров с крепостцой, построенной первым новгородским князем Рюриком. Их со всех сторон окружала вода, и, казалось, только они и сдерживали Ильмень и не пускали его опрокинуться и залить город.

Волхов выходил из Ильменя без обычного для всех рек, протекающих по низменностям, истока. Он, выйдя из озера, сразу становился широким и бурным и, несколько сузившись за Рюриковым городищем, красивой змеей–лентой извивался среди своих низких берегов, то выгибаясь крутым коленом, то врываясь в сушу острым заливом, то разрывая дремучие надбрежные леса и совсем теряясь в них.

Около Новгорода Волхов был необыкновенно оживлен. Во все стороны крестил его мутные волны десяток тупоносых тяжелых лодок, вертлявых челноков; весь левый берег на всем протяжении города сплошь был уставлен зачалившими тут большими торговыми судами: днепровскими стругами, новгородскими ладьями, скандинавскими драккарами и галерами, составляющими новгородский флот. На судах и на берегу около них кишели люди. Одни были в длиннополых кафтанах и остроконечных шапках–колпаках, другие в широкополых шляпах и белых рубахах, третьи в черных и цветных, пестрых одеяниях иноземцев. Тут были и купцы, «гости новгородские», и заезжие из–за моря, явившиеся сюда, чтобы на золото, серебро, дорогие уборы и материи выменять меха, которыми в ту пору изобиловал Новгород.

Вся эта толпа шумела, кричала, смеялась, бранилась, и даже рослые, бородатые воины в латах и панцирных рубашках, расхаживавшие по берегу, не были в состоянии восстановить какой бы то ни было порядок.

Звон вечевого колокола остановил все дела, которым отдались было новгородцы, сразу оборвал весь обычный торговый шум. Народные волны так и хлынули в Детинец.

Там было в ту отдаленную пору немало строений: палаты посадника да пустовавшие палаты князя, избы для дружины, всегда готовой к отражению всякого врага, хотя бы это были сами вспыхнувшие буйным огнем новгородские граждане, да на средине обширной площади – высокий вечевой помост с большим колоколом, укрепленным в раме из бревен–брусьев.

Много прошло времени после того, как заговорил этот колокол, созывавший своим медным языком всех новгородцев.

Шумя и гудя, волновалось вокруг вечевого помоста бурное живое море. Скоро стало так тесно на площади, что вновь прибывшие взбирались на крыши изб, на крыльцо палат и даже на ступени помоста, так что дружинники едва–едва могли сдерживать напор толпы. Крик и шум стоял невозможный. Никто не хотел никого слушать, все говорили и кричали в одно время, и среди этого гама, словно прорезая его, уныло, прерывисто звучал колокол вплоть до тех пор, пока из палат посадника не вышли сперва степенные, а затем именитые бояре и, сопровождаемые дружинниками, расчищавшими им путь среди толпы, не тронулись к помосту. Там они разместились, одни на ступенях, другие на самом помосте; отдельно ото всех стал выборный посадник, и лишь тогда смолк колокол.

И посадник, и все бояре равнодушно смотрели на бесновавшуюся у их ног толпу. Привычны они были уже к этому вечевому шуму и только зорко поглядывали, как бы не вышло где драки или поножовщины, ибо в этом случае трудно было бы сдержать народ и все могло бы закончиться кровопролитием.

– Начинать, что ли? – тихо спросил посадник у именитых бояр, находившихся вместе с ним на помосте.

– Успеем еще, пусть вдоволь наорутся, – было ответом.

Вече, действительно, скоро притомилось. Крик и шум стали стихать. Можно было разобрать и отдельные восклицания.

– О чем вече–то? – кричали ближайшие. – Опять что ли, о князе?

– Так порешили мы с князем, пусть идет!

– Только бы по старине правил.

– Не то сгоним.

– Теперь пора, будто угомонились малость! – шепнул посаднику старейший из именитых бояр.

Тот кивнул ему в ответ и, подойдя к самому краю помоста, закричал, что было сил:

– Послушайте, мужи новгородские и людины, все послушайте речи моей.

– Говори скорее, – раздались голоса, – а мы судить будем.

– Решили мы все здесь, на свободном вече, – продолжал посадник, – что негоже Господину Великому Новгороду быть ниже Киева, ибо есть у сего града свой князь. А так как такого князя у нас нет, то и призвали мы опять к себе князя Владимира Святославовича; без принуждения чьего–либо призвало его вече; выслушал послов наших князь и согласился идти к нам и править по старине и вольностям нашим, ничем их не нарушая и оберегая их, как зеницу ока своего. Об этом было уже вече, и все вам послы наши сказали.

– Так, так. Знаем это, – загремели криком, – где же он, князь–то, нами избранный, отчего его нет до сей поры?

– Вот и собрали мы вас на вече, – перекричал всех посадник, – чтобы сказать вам: идет князь Владимир Святославович и ополдень должен уже здесь быть; великою честью должны мы его встретить, челом ударить ему всенародно, дабы был он к нам милостивив, от врагов защищал, правых виновным в обиду не давал, судил по обычаям дедовским и был бы за весь народ приильменский один за всех и нам бы всем быть за него одного!

Весть о том, что избранный князь уже близко, ошеломила вечевиков. Они все стихли, крик и шум прекратились, всем как будто стало не по себе.

– Что же теперь, люди добрые, – проговорил один из степенных бояр, – чего призадумались? Сами под ярмо полезли, так уж думать нечего; теперь нужно идти на берег да встречать князя великой честью. Не то худо будет. Не один он идет, с ним и Добрыня Малкович.

Вече встрепенулось. Хорошо знали новгородцы крепкую руку Добрыни, показал он им себя, и теперь сразу припоминалось им, что не любит Владимиров дядя противоречий, хотя бы противоречия и от самого веча шли.

– Не хотим Добрыни, не хотим! – разом закричало множество голосов. – Пусть князь один к нам идет.

– Не хотим, не хотим! Пусть князь от себя Добрыню прогонит!

– Владимира Святославовича себе в князья выбирали, а о Добрыне Малковиче и речей не было.

У Добрыни были, однако, в Новгороде и сторонники.

– Нельзя так, – кричали с другой стороны, – племянника берем, так негоже его с дядей разлучать.

– Обоих принимаем!

– Пусть оба идут!

Мнения разделились. Поднялся невообразимый крик. Вечевики с пеной у рта наступали друг на друга. В отдаленных углах площади уже завязывались драки. Шум становился зловещим. Разгоравшиеся страсти легко могли довести всех этих людей до кровопролитной рукопашной схватки, слышался уже лязг железа: это наиболее буйные из вечевиков схватились за оружие.

Но в тот момент, когда общее напряжение возросло до последней степени, вдруг с Волхова донеслись громкие звуки рогов. С поразительной быстротой смолк весь крик, шум, сами собой успокоились вспыхнувшие было страсти.

– Князь, князь прибыл! – пронесся среди вечевиков крик, и вся толпа, забыв о недавнем несогласии, стремглав пустилась от Детинца на волховский берег.

6. КНЯЗЬ

На берегу вечевики увидели, что княжеские суда, никем не замеченные, успели подойти к самому Детинцу. Невольно приумолкли те, кто был против Добрыни Малковича.

Словно лес из копий вырос на подошедших драккарах и ладьях. Ярл Освальд так расположил свои норманнские и варяжские дружины, что с берега казалось их гораздо более, чем было на самом деле.

Но не это усмирило, успокоило толпу: на большой, богато убранной ладье народ увидел своего избранника, князя Владимира Святославовича, при виде которого невольно все, даже самые бурные, самые бесшабашные, поддались его обаянию. Князь стоял, освещенный солнцем, посредине ладьи, так что его можно было заметить издали. Он был в блестящих медных доспехах и шлеме викинга. Солнечные лучи так и сверкали на его броне и, преломляясь на меди шлема, рассыпались сиянием вокруг его красивой головы. Густые кудри Владимира выпущены были из–под шлема и струились по плечам. Левой рукой он опирался на длинный, с крестообразной рукоятью, скандинавский меч, правую положил на плечо Добрыни Малковича, одетого в панцирную рубашку до колен и высокий новгородский шишак.

Рядом с красавцем князем Добрыня казался олицетворением могучей силы, и вечевики невольно залюбовались на этих двух людей. Забыто было прошлое; толпа отдалась обаянию торжественной минуты, и вместо угроз с берега несся один только приветный клич:

– Привет тебе, солнышко наше красное, привет тебе, князь Владимир Святославович!

Из Детинца вышли и спустились к самой воде посадник и все бояре. И на них подействовала торжественность минуты, и они невольно поддались общему чувству. Кое–кто из бояр даже прослезился. Вместе с народом все они кричали приветствия, а в это время с княжеской ладьи были уже скинуты на берег сходни, и князь, сопровождаемый Добрыней, Освальдом, Эриком и послами Новгорода, легко сошел на твердую землю.

Одновременно с ним бесшумно выскочили на берег его дружинники, и прежде чем новгородцы могли опомниться от неожиданности, вдоль берега вырос лес копий и будто сама собой образовалась стена из норманнских и варяжских щитов.

Все это произошло с поразительной быстротой и в таком стройном порядке, что даже самые буйные вечевики поняли, что теперь им нужно попридерживать языки.

Перед ними была внушительная сила; они сами подпустили ее и дали возможность застать врасплох Новгород.

Каждый понимал, что достаточно только одного движения прибывшего князя, и вся эта живая стена двинется вперед и сметет все, что ни попадется ей на пути.

Ворота Детинца были отворены, и занять крепость для прибывших воинов ничего бы не стоило, а вместе с крепостью и весь Новгород немедленно попадет в руки пришельцев.

Смутившиеся противники Добрыни Малковича молчали. Только одни радостные приветствия неслись навстречу Владимиру Святославовичу; но скоро смущение первых прошло, и они, забыв свое недавнее еще неудовольствие против дяди князя, примкнули к тем, кто приветствовал прибывших, и крик толпы стал единодушен.

– Собрано ли вече? – спросил Владимир, приняв приветствия посадника и бояр. – Хочу явиться к моему народу и отдать ему мой поклон!

Узнав, что прибытие его застало вече в самом разгаре, князь сделал знак Освальду и Эрику, а сам вместе с Малковичем, окруженный боярами, быстро пошел по берегу, поднимаясь к воротам Детинца.

Но сделать ему удалось всего несколько шагов. Восторг толпы достиг высших пределов. Живые волны хлынули со всех сторон, разметали всех, кто был возле князя и Добрыни. Даже норманны и варяги, которых Освальд и Эрик поставили полукругом около Владимира, мгновенно были оттерты. Еще мгновение – и десятки дюжих рук подняли и Владимира, и Добрыню высоко над толпой, и вечевики понесли их с громкими, полными восторга криками в ворота Детинца.

Это была высшая честь, какую только могли оказать новгородцы своему избраннику. Князь и его дядя бережно были донесены до вечевого помоста, и только когда они очутились там, отхлынуло это живое море, унося с собой и бояр, и посадника, и всех дружинников. Но Освальд и Эрик тоже не дремали: с величайшим трудом пробрались они к помосту со своими воинами и заняли его ступени со всех сторон, так что между вечевиками и князем с Добрыней снова выросла живая стена.

Владимир сделал величавый жест, и, повинуясь ему, смолкла толпа.

– Привет тебе, народ мой новгородский! – заговорил князь. – Снизойдя на твои моления, пришли мы в Великий Новгород творить суд и расправу по старине, стоять за дедовские и отцовские вольности. Обещаем мы править Новгородом так, чтобы не было недовольных, несчастных, сирых и обиженных. Все будут равны пред нами, и суд наш будет для всех одинаков. Вольности же и старину будем охранять мы, и в том да будет порукою слово наше княжье. Будем блюсти мы честь Великого Новгорода и никаких обид на него не спустим. Кто против Великого Новгорода, тот и против нас, тот нам враг злейший. И обещаем сокрушить мы его, ни крови своей, ни живота своего не жалея. А прежде всего объявляем мы, что забыли навсегда всякие вины, которыми ты, народ новгородский, был винен перед нами; не вспомним их никогда. А тебе, народу новгородскому, быть нам верным и служить нам по чести и правде, все службы наши править без промедления и недовольства. А мы за то слуг наших верных будем жаловать своими милостями. Кто же ослушником нам будет, того мы, князь, вольны казнить любою казнью по суду своему и по старине отцов и дедов наших. В знак же благоволения нашего к тебе, народ новгородский, прими наш княжий поклон и привет, дабы всем было ведомо здесь, в Новгороде, и в пятинах, и в погостах, и в областях новгородских, что пришли мы с великим добром и милостями.

С этими словами Владимир склонил свою голову перед толпою, доселе его безмолвно слушавшую.

Княжий поклон этот вызвал новые крики восторга. Речь князя, обычная в подобных случаях, пришлась всем по сердцу.

Несколько старцев, бояр именитых, успело в это время протиснуться через толпу к вечевому помосту и даже пробраться через княжью стражу на верхние ступени.

– Люб ты нам, князь Владимир Святославович, – заговорил самый старый из них. – Добром, свободною волей избрали мы тебя князем своим, и спасибо тебе на твоем милостивом слове, не оставил ты нас, сирот горемычных, прими же и ты от людей новгородских поклон и привет!

Старец опустился на колени и приник головой к ногам князя, но Владимир быстро нагнулся и, подняв, обнял его и поцеловал. Вечевики словно обезумели. Им казалось, что в лице этого старца князь дал поцелуй всему Новгороду, и в эти мгновения не было на площади Детинца человека, который не отдал бы жизнь за Владимира Святославовича.

– Солнышко красное, князь любый! – ревела толпа. – Веди нас всех на врагов твоих. Кто твои враги, тот и Господину Великому Новгороду злой обидчик!

– На Киев веди нас!

– Все пойдем за тобой!

– Смерть Ярополку!

– Будь князем великим!

Пред Владимиром в это время стоял уже другой старый боярин.

– Пожалуй ты нас, сирот, князь наш, первою твоею милостью, – говорил он, сопровождая свои слова поклонами, – терпим мы великие обиды от кривичей. Их Полоцк выше Новгорода стать хочет. Изничтожь ты ворога. Пусть, что солнце на небе одно, и Новгород в земле приильменской один будет.

Глаза Владимира сверкнули радостным блеском.

– Слышишь, народ новгородский, – крикнул он, – боярин твой именитый об обидах, что чинит Великому Новгороду Полоцк, жалуется. Пожалую я вас, Новгород, своею милостью. Изничтожу обидчика, сокрушу его силу, и будет Новгород мой во веки славиться.

Опять будто искры пролетели в толпе.

– На кривичей! На Полоцк! На Рогвольда! – ревела толпа, и Владимир, слушая с улыбкой эти крики, вспомнил гордую княжну Рогнеду, и словно голос какой–то шептал ему ее гордые слова: «Сына рабыни разуть не хочу».

7. В ПОЛОЦК

Непроходимые леса, в которые и тогда не ступала нога человеческая, покрывали оба берега речки Полоты, катившей свои тихие воды в ту быструю и бурную реку, которую ныне называют Западной Двиной.

Всюду были тогда леса на нынешней Полоте, Свислочи, Березине. Века стояли они, угрюмые, молчаливые. Жизнь будто замерла в их чащах. Звери редко забегали туда, птицы свободные не залетали: такая там, в этих лесных глубинах, была пустота и дичь.

И вдруг оживились угрюмые и молчаливые леса. Массою всевозможных звуков наполнились они. Тучи воронья кружатся над ними, хищные звери, перепугано озираясь, убегают в непроходимые чащи. Там, где недавно царила еще мертвая тишина, раздаются человеческие голоса, много голосов, слышится бряцание железа, стук топоров, скрип колес.

Это идет князь новгородский Владимир с дружинами своими: норманнской, варяжской и новгородской. Идет он на обидчика Господина Великого Новгорода полоцкого князя Рогвольда, чтобы отомстить и ему, и его гордой дочери за страшной оскорбление, которое было нанесено ему, князю природному.

Скор и решителен был князь Владимир Святославович. Недолго засиделся он на Волхове после того, как новгородцы признали его своим князем. Спешит, пока горят к нему любовью новгородские сердца, расплатиться с злым ворогом за обиды, и нет у него даже малой жалости к тем, кого он замыслил обречь грозной смерти.

Добрыня Малкович остался за князя в Новгороде.

Княжья дружина где по рекам, на лодках, где по берегу идет. Часто приходится воинам прорубать себе путь через лесные гущи. Тогда начинает громко стучать топор, и валятся под ударами его простоявшие века великаны–деревья.

Когда дружинники останавливаются на ночлег, яркое зарево от бесчисленных костров поднимается к небесам, плывут стаями багровые облака, с громкими жалобными криками разлетаются потревоженные птицы, спешат забраться подальше в лесные чащобы вспугнутые звери.

Князь неутомим. Мало дает он отдыху своим воинам: идут, пока темная ночь не настанет, подымаются, чуть только свет забрезжит.

Владимир Святославович всем показывает пример неутомимости. Позже всех ложится он на походе спать, раньше всех поднимается. Большой путь нужно пройти ему и его дружинам, и пройти с такой быстротой, чтобы полоцкий князь не успел даже вестей получить о приближении неприятелей.

Близок и конец пути.

Там, где тихая Полота впадает в бурную Двину, залег у воды Полоцк. Крепкие высокие стены окружают его, рвы глубокие опоясывают со всех сторон. Силен Полоцк, могуч его князь Рогвольд. Течет в его жилах кровь норманнская, и битвы да жаркие сечи – его любимая забава. Таким сильным чувствует он себя среди беспредельных киевских лесов, что Новгорода не страшится, а когда прослышал, что приняли новгородцы опять к себе возвратившегося на Русь князя Владимира, так набежал он на области новгородские, много там людей побил, много селений выжег и лишь после этого ушел опять в свою лесную чащобу.

С одним только киевским князем Ярополком дружит полоцкий князь. Выдает он ему в супруги свою красавицу дочь Рогнеду, и к концу лета должен отправиться на Днепр. Там его Рогнеда станет великой княгиней, и не будет на всей Руси женщины выше ее. Она, как Ольга, мать Святослава, будет истинной правительницей всей огромной страны, раскинувшейся от Варяжского моря до Черного.

Слаб князь Ярополк, и умная Рогнеда сумеет подчинить его своей воле, а по дочери и отец будет в целой Руси полномочным владыкой. Русь же не полоцкое княжество: поднять ее да пойти на богатую Византию, как Олег, Игорь, Святослав ходили, – большая добыча будет! Можно, пожалуй, тогда целое царство завоевать.

Честолюбивые мечты не давали покоя полоцкому князю; с гордостью поглядывал он на своих двух сыновей, удальцов–богатырей, вышедших во всем в отца: и могучей силою, и отчаянной храбростью.

Случилось так, что в то время, когда Рогвольд стал уже собираться в Киев, верные люди принесли ему весть о том, что идет на него с сильной дружиною новгородский князь.

Весь так и закипел ярым гневом полоцкий князь. Недавний изгнанник первый на него меч поднять осмеливался! Нужно показать ему, что не может остаться безнаказанной такая дерзость. Да разом, благо сам повод дает, уничтожить и врага киевского князя. Знал Рогвольд, что Владимир еще до своего ухода за море дал страшную клятву погубить старшего брата, понял он, что с тем новгородский князь и на Полоцк идет, чтобы уничтожить самого сильного из союзных Киеву князей. Решил он тогда же преградить дорогу наступающему неприятелю и начал созывать свои дружины.

Словно мошки из щелей, поползли со всех сторон полоцкой земли и синеглазые, русоволосые кривичи, и низкорослые, похожие на лесных зверей, дреговичи, великаны–северяне и лучшие полоцкие дружины самого князя.

Шли, собираясь, и пешие, и конные. Были вооружены кольями, короткими мечами, луками с длинными певучими стрелами; встречались воины, все вооружение которых составляла тяжелая дубина, бывшая в их руках, несмотря на свою кажущуюся простоту, грозным оружием; были и воины с рогатинами, с которыми они у себя, в лесных чащах, ходили в одиночку на медведя. Много–много собралось их, так много, что за стенами Полоцка места для них не хватало; и бесконечным лагерем стали они под городскими стенами, выжидая, пока князь поведет их на врага.

Когда собрались все, вышел князь Рогвольд на стены и окинул взглядом свои дружины. Радостью вдруг наполнилось его сердце. Трудно было бы потерпеть неудачу со столькими воинами!

Рогвольд был уверен, что у Владимира невелика дружина, по крайней мере, варяжско–норманнская. Новгородцев же полоцкий князь ни во что не ставил. Знал он, что эти воины только и храбры, что до первой неудачи. Вся их энергия пропадала, как только успех начинал склоняться в сторону неприятелей. Бросались тогда новгородцы врассыпную, и ни один вождь не мог удержать их в такие минуты; не выдерживали также никогда новгородцы слишком стремительного натиска, и поэтому никто не считал их серьезной боевой силой. Поэтому–то и был уверен полоцкий князь в своей победе.

Наконец, когда собрались все дружины полоцкие, Рогвольд решил, что настала пора выступать навстречу Владимиру; осведомлен он был, что спешно идет на него новгородский князь, что сильно утомлены далеким походом его воины.

На рассвете одного ясного дня началось выступление дружин Рогвольда. Оба сына полоцкого князя вели их; сам Рогвольд решил проследить за тем, чтобы никто не остался около города.

– Ухожу я, дочь моя любезная! – говорил он на прощание Рогнеде, – ухожу ненадолго. Возвращусь, наказав дерзкого. Я отведу его в Киев Ярополку, и будет он моим подарком твоему супругу!

– О отец! – только и проговорила в ответ Рогнеда. Тоска вдруг словно тисками сжала ей сердце. Она на мгновение закрыла глаза, и ей живо представился красавец новгородский князь, окровавленный, израненный, и в то же время гордый, властный, угрожающий, но не просящий пощады. И жалко, до боли сердца жалко стало гордой княжне Владимира, и поняла она, что нет у нее на душе зла против него, что и оскорбление нанесла ему только сгоряча.

А суровый грозный отец, прикасаясь прощальным поцелуем ко лбу дочери, говорил:

– А если не возьму я его, рабынича, живым, то отрублю ему голову и принесу ее тебе как лучший дар мой.

Он, несмотря на свои преклонные лета, с легкостью юноши вскочил в седло и умчался вслед за уходившими в леса дружинами.

Рогнеду окружили женщины, девушки, оставшиеся в Полоцке. Не было тревоги на их лицах. Весело проводили они своих мужей и покойно ожидали их возвращения.

В Полоцке оставалось несколько десятков воинов. Князь Рогвольд так был уверен в своей победе над Владимиром, что даже не нашел нужным оставить крепкую защиту своему стольному городу.

8. СТРАШНАЯ ВЕСТЬ

Никак не могла успокоиться в течение всего дня Рогнеда Рогвольдовна. Места нигде не находила себе в огромном княжеском тереме. Страшные предчувствия овладели ею и мучили ее так, что никуда она не могла уйти от них. И тем горше было у нее на сердце, что кругом нее все было полно самого искреннего веселья. По всему Полоцку раздавались веселые песни девушек, громкий смех, шутки, как будто не было совсем тяжелых мгновений расставания при отправлении в поход дружин.

Княжна Рогнеда и сама не знала, о чем тоскует ее душа. Она, как и все ее подруги, была уверена, что новгородское воинство будет разбито наголову дружинами ее отца, но как–то тяжело и страшно становилось при мысли об этой бесспорной, по общему мнению, победе. Почему–то новгородский князь не выходил из ее головы. Вспомнила его гордая Рогвольдовна, как живой рисовался он ей, этот «рабынич». Не в состоянии забыть была княжна Рогнеда, как он сам явился свататься к ее гордому отцу. Из терема еще видела она красавца князя, сердечко ее как–то забилось при одном взгляде на него, но потом от матушки да от нянюшек проведала, что распалился гневом Рогвольд на своего гостя, когда узнал, с каким делом он явился к нему. Вскоре сама она под влиянием отца возмутилась, что сын пленницы, положение которого в Новгороде в то время становилось очень шатким, осмеливается просить ее, княжью дочь, себе в жены. Послала она ему гордый ответ, но легче душе не стало. Отец и братья ее были довольны, но сама она горько раскаивалась в своих словах, и вот опять теперь живо напоминает о себе Владимир Святославович.

Женским чутьем поняла Рогнеда, что не вражда к Рогвольду и не жажда добычи ведет новгородского князя на Полоцк; что идет красавец–рабынич добывать ее, княжну Рогнеду. Добром, дескать, покориться не хотела, так силой возьму.

«Нет, не бывать этому! – думала княжна. – Не добраться ему до меня силой, сам сложит свою буйную голову».

И как только подумала она это, опять, словно тисками, сжала какая–то сила молодое девичье сердце.

Вот и день пролетел, тревожный, томительный. Ночь наступила. Весь Полоцк уснул мирным сном. Только немногие часовые стражники на стенах стоят, перекликаясь друг с другом сонными голосами.

Дремлет княжна Рогнеда в своей опочивальне. Нет у нее сна. Мрачные предчувствия давят и мучают ее. Хочет заснуть, смежает очи – нет, вместо сна наступает забытье какое–то, и то ненадолго. Сладко похрапывает во сне старуха–мамка княжны, и Рогнеда полна зависти к ее безмятежному сну.

Вдруг необычный в такую пору шум заставил Рогнеду приподняться на постели. Ночная тишина была нарушена. Будто весь Полоцк проснулся среди ночи. Чует Рогнеда в доносящихся до нее отрывистых звуках смятение, ужас, горе.

Вскочила она, кое–как накинула на себя одежды, разбудила мамку. Шум тем временем все ближе и ближе становился. Теперь слышны уже отчаянные крики, плач, вопли, стон.

Не понимая, что такое случилось, княжна выбежала на крыльцо терема. В полусумраке исчезавшей ночи она увидала толпу женщин, детей, стариков и среди них немногих воинов, оставленных князем Рогвольдом для охраны Полоцка. При виде плачущей и вопящей толпы она сообразила, что произошло какое–то несчастье.

– Что случилось? – крикнула она. – Где отец?

Толпа сама выдвинула вперед окровавленного, едва державшегося на ногах человека, в котором Рогнеда едва признала одного из дружинников своего отца.

– Что битва? – спрашивала она, уже предугадывая ответ. – Где отец? Где братья? Где дружины?

– Горе, княжна, горе, – хрипло простонал раненый, – новгородский князь одолел. Дружины—кто перебиты, кто разбежался, кто в полон попал – нет их. Князь Рогвольд умер, братья твои, Рогвольдовичи, тоже. Горе нам, горе нам! Завтра ополдень новгородский князь сюда будет, Полоцк возьмет, всех нас перебьет!

Легкий стон вырвался из груди княжны, но она, пересилив невыносимую сердечную боль, воскликнула, желая ободрить всех этих жадно слушавших ее людей:

– Придет и уйдет. В Киев за помощью пошлем, а пока за стенами отсидимся. А ты рассказывай, как беда приключилась.

Раненый, путаясь в словах, то и дело обрывая речь, рассказал о печальном для Полоцка и всего полоцкого княжества событии.

Недолго пришлось князю Рогвольду искать своего врага. Через полдня пути от Полоцка встретились обе дружины. Видно, были у новгородского князя доброжелатели в Полоцке, ибо наступавшие его дружины ожидали Рогвольда и его рать в боевом порядке. Рогвольд послал сыновей посмотреть, много ли у Владимира воинов и какие они. Рогвольдовичи вернулись и сообщили, что против полочан стоят только новгородские дружины. Отец не поверил и сам отправился посмотреть. Увидев врагов, он весело рассмеялся. Оказалось их больше, чем ожидал полоцкий князь, но зато, как он убедился, это действительно были новгородцы. Они стояли узким полукружием, и наиболее густо в центре. Так обычно выстраивались новгородцы, рассчитывая маневром взять врага в клещи прежде, чем тот успеет нанести решающий удар. Но чаще происходило так, что неприятель быстро перестраивал свои боевые порядки и маневр не удавался. Именно это должно было случиться и теперь. Князь Рогвольд поставил свою главную дружину острым клином, намереваясь сперва рассечь надвое плотные ряды новгородского войска, а затем разрозненные его части уничтожить силами остальных дружин.

Удивительно ему было, что в новгородской рати совсем не видно было варягов, которые, как знал он, пришли с Владимиром из–за моря. Но он сейчас же объяснил себе это тем, что варяжские дружины оставлены в Новгороде, дабы в случае поражения Владимир мог удержать в своей власти Приильменье. Такое соображение, казавшееся вполне вероятным, так успокоило полоцкого князя, что он не счел нужным производить тщательных разведок и торопился начать битву, которая, по его мнению, должна была закончиться еще до наступления темноты.

Место было неудобное для нападения. Неприятелей разделяла речка, приток Полоты. Чтобы добраться до новгородской рати, нужно было переправиться через нее, однако Рогвольд рассчитал, что места все–таки хватит для атаки его дружины на новгородцев. По его знаку тучи стрел понеслись за реку. Оттуда ответили тем же. Со свистом летали стрелы, не причиняя, впрочем, особенного вреда; но под прикрытием стрельцов полоцкие дружины, предводимые младшим Рогвольдовичем, начали переправу.

Полоцкий князь зорко следил за наступлением своих дружин. Стрелы полочан произвели свое действие: осыпаемые ими неприятели медленно стали отходить, сохраняя, однако, своей прежний боевой порядок. Опять Рогвольд был удивлен, но и тут приписал отступление новгородцев их полнейшей неспособности выдержать натиск. Пока он размышлял, старший Рогвольдович переправил своих воинов за реку и, построив, как приказал отец, повел их, все убыстряя темп, вперед, стараясь при этом ударить острым концом живого клина прямо в середину неприятельской рати. Лишь только начался этот маневр, младший брат сейчас же двинул за реку остальные дружины, чтобы немедленно поддержать нападавших.

Рогвольд с группой бояр и воинов остался на берегу, любуясь движением своих отрядов. Он видел, как заволновались враги, как заколебались их ряды по мере того, как подходили предводимые его старшим сыном дружины.

Но вот врезался живой клин в самый центр новгородцев и с силой, которой, казалось Рогвольду, никто не мог бы сопротивляться, раздвинул пополам живую стену. Все дальше входил клин, а новгородская рать только разделилась, а не бежала. Слышен был отчаянный шум боя. Мечи и топоры с сухим треском ударялись в щиты. Вопли раненых оглашали воздух. Второй отряд, предводимый младшим Рогвольдовичем, кинулся вперед и тоже ударил по новгородцам. Все перемешалось. Друзья и враги бились в одной куче. Однако новгородцы стояли на своих местах. Рогвольд вдруг задрожал. То, что произошло дальше, наполнило ужасом его душу. Раздался протяжный заунывный вопль, в котором полоцкий князь сейчас же признал боевой клич берсерков. И картина боя сразу же изменилась.

9. ПОБЕДА

Новгородский князь прекрасно знал тактику своего противника и поэтому предугадал, к какому маневру прибегнет Рогвольд. Он на флангах своего боевого расположения поставил варягов и норманнов, спереди прикрыв их рядом воином–новгородцев. Новгородцы занимали и центр. В резерве были еще смешанные дружины, сам же князь с отборными воинами расположился поодаль, сбоку от главной боевой массы.

Когда Рогвольдович ударил своим «клином» в центр, то совсем быстро прорвал его. Однако, увлекшись легким боем, он продолжал гнать новгородцев, бежавших перед ним, и не остановился даже тогда, когда передовые его воины проскочили сквозь все ряды неприятельских дружин. Но тут–то с двух сторон с боевым кличем и ударили на полочан варяги, предводимые Эриком, и норманны с Освальдом. Словно две стены сдвинулись и сдавили собою Рогвольдову дружину: это были привыкшие к битве в открытом поле новгородцы. С поразительной быстротой полочане были разделены, сбиты, смяты, а кинувшиеся к ним на помощь дружины младшего Рогвольдовича, плохо вооруженные, способные только к напору массою, а не к обороне, были охвачены с флангов, обойдены с тыла и защемлены в тесном живом кольце.

Началась уже не битва, не сеча, началось страшное избиение. Несчастным воинам Рогвольда приходилось сражаться чуть не по одиночке. Быстро вырастали то там, то тут груды тел. Старший Рогвольдович мечом проложил себе дорогу к брату. Они стали, крепко прижавшись спина к спине, и богатырскими взмахами меча поражали всех, кто приближался к ним. Оба брата обладали необыкновенной силой. Мечи их со свистом взвивались в воздухе. Младший сын Рогвольда разрубил от плеч до пояса какого–то варяга, сунувшегося вперед; старший, как бритвой, срезал мечом голову напавшего на него норманна.

Эти двое богатырей одни стоили неприятелям многих воинов. Около них все росла и росла груда тел, когда на старшего Рогвольдовича кинулся Эрик, вождь варягов. Заметив нового врага, богатырь схватил обеими руками меч и размахнулся им над головой, готовясь нанести исполинский удар. У Эрика был только короткий меч и щит. С громким кличем кинулся старый варяг на княжича. Страшный меч опустился с силою, способной раздробить камень, но Эрик, следивший за каждым движением Рогвольдовича, быстро отпрянул в сторону, подставив наискось свой щит под удар. Лезвие страшного меча скользнуло по коже варяжского щита; взмах же был так силен, что Рогвольдович, не ожидавший встретить перед собою пустоту, сильно покачнулся и вслед за мечом склонился к земле.

Варяг только и ждал этого; высоко подпрыгнув, он вонзил свой меч в шейные позвонки богатыря, ниже затылка. Удар был нанесен верной рукой. Со стоном рухнул на землю Рогвольдович. Его брат оглянулся назад, и в этот же миг десятки новгородских копий, разрывая на нем панцирь, вонзились в тело. Жалобный, душу надрывающий крик пронесся по полю битвы и затерялся в бесконечном хаосе звуков. Рогвольд угадал, что происходит. Ярость, исступление, отчаяние ослепили его. Не помня себя, он тронул своего коня и стремглав кинулся с оставшейся у него кучкой воинов туда, где гибла его дружина, где умирали его сыновья. Но только он перебрался через реку, как ему наперерез кинулся с своими воинами Владимир Святославович и преградил путь вперед. Полоцкий князь сейчас же узнал врага. Страшная злоба закипела в нем.

– А, рабынич, – захрипел он, – нашел я тебя!

– Защищайся, Рогвольд, – закричал ему в ответ Владимир. – Кончим честным боем нашу распрю.

Рогвольд остановился.

– Я убью тебя! – опять захрипел он.

– Сперва добудь меня! – рассмеялся новгородский князь. – Слышишь, Рогвольд, обещаю тебе: если ты победишь меня, то уйдешь свободным; никто не тронет тебя, и твой Полоцк останется цел. Принимаешь ли бой?

– Принимаю, становись.

С этими словами полоцкий князь соскочил с коня.

– Слышите, вы, – громко закричал Владимир Святославович, – честным боем мы будем биться. Пусть Рогвольд уходит, если боги даруют ему победу. Пусть и Полоцк его остается тогда неприкосновенным для вас!

Молод был новгородский князь. Молодецкая удаль говорила в нем. Зазорным показалось Владимиру не принять участия в бою, да и не хотелось ему, чтобы его противник, полоцкий князь, пал от руки какого–нибудь пришельца–скандинава. И вот, рискуя собой, рискуя всем задуманным делом, он вызвал Рогвольда на поединок. Его противник всюду славился как искусснейший боец. Даже в Скандинавии, откуда в дни своей ранней юности вышел Рогвольд на Русь, хорошо было известно его имя. Да Владимир Святославович и не хотел легкой победы: недаром он выучился и искусству викингов биться один на один, – и новгородский князь бестрепетно вступил в схватку.

Вокруг замерли в напряженном молчании их воины. Такие поединки далеко не были редкими. Часто князья или предводители дружин схваткой между собой решали исход битвы. Для таких боев вырабатывались даже своеобразные условия, согласно которым никто не смел вмешиваться в поединок и подавать противникам какую–либо помощь.

Неожиданное обстоятельство помешало немедленно схватке противников.

Запыхавшись от быстрого бега, около Владимира появился Эрик. Старый варяг нес какой–то мешок, из которого сочилась кровь.

– Вот тебе, конунг, подарок от меня, – с хриплым смехом закричал он и, раскрыв мешок, выкинул из него две окровавленные головы.

Увидев их, Рогвольд заревел, как смертельно раненый зверь: это были головы его сыновей.

– Убери, Эрик! – крикнул Владимир, мельком только взглянув на этот кровавый трофей.

Да и не до того ему было. Рогвольд бешено устремился на него, держа в правой руке меч. Владимир едва успел отбить его неистовый удар, но острие Рогвольдова кинжала все–таки скользнуло по его панцирю и вырвало ряд колец. Новгородский князь успел отскочить и ловко ударил снизу верх по мечу Рогвольда. Однако и тот отпрянул в сторону и, перебрасывая с поразительной ловкостью меч из правой руки в левую, нанес удар сбоку. Но противник следил за ним и, легко бросившись вперед, ударил полоцкого князя в грудь своей грудью. Меч просвистел по пустому месту и, вырвавшись из рук Рогвольда, отлетел далеко в сторону.

– Клянусь Гремящим Громом, – не утерпел Эрик, с напряженным вниманием следивший за схваткой, – молодецкий натиск и отбит по–молодецки. Вот что значит побывать в Скандинавии!

Но Эрик быстро смолк. Рогвольд, увидав около себя так близко новгородского князя, не растерялся, принял его в свои могучие объятия. Старый богатырь напрягся и оторвал Владимира от земли, высоко подняв над собою. Казалось, что князь погиб, ибо ясно было, что Рогвольд сейчас же ударит его об землю; но Владимир могучим движением приподнялся еще выше на руках полоцкого князя, рванулся вперед и сверху всей тяжестью своего тела опрокинулся на плечи врага. Так же, как и Рогвольд, он был, кроме меча, вооружен коротким кинжалом, который остался у него в руке. Еще мгновение – и острие смертоносного оружия впилось в плечо богатыря, направленное рукой его противника за ворот панциря. Послышался жалобный стон, руки Рогвольда разжались. Владимир сейчас же выскользнул из вражеских объятий, схватил с земли упавший во время схватки меч и, отпрыгнув назад, стал, готовый отразить новое нападение.

Рогвольд стоял еще на ногах. Голова его была закинута назад, рот широко открыт, руки хватали воздух. Так прошло несколько мгновений. Вдруг полоцкий князь зашатался, колени его подогнулись, и он с громким стоном тяжело упал к ногам своего победителя.

Радостный крик вырвался из груди воинов новгородского князя, и они, размахивая мечами и секирами, кинулись на воинов Рогвольда. Те встретили их с отчаянной решимостью погибающих. Опять застучали мечи но теперь не могло быть сомнений – Владимир одержал над полочанами полную победу.

10. ВЗЯТИЕ ПОЛОЦКА

Битва, действительно, кончилась до темноты, но только победителями из нее вышли не полочане. В первом своем сражении на пути к Киеву Владимир Святославович одолел грозного и могучего врага. Дорога на Полоцк была открыта.

Мало кто уцелел из Рогвольдовых дружин. Варяги, норманны и рассвирепевшие, охваченные сознанием победы новгородцы не давали побежденным пощады. Дружинам же новгородского князя победа далась малой кровью: убитых были десятки, раненых совсем немного.

Победители перешли через речку и расположились на поляне, где еще недавно стояли рати несчастного полоцкого князя. Запылали костры, и усталые воины, все еще охваченные пылом только что кончившегося боя, группами собирались вокруг них, толкуя о пережитых опасностях.

Князь Владимир и его бой с Рогвольдом были у всех на языке. Владимиром Святославовичем восхищались даже отчаянные храбрецы–варяги. И восхищала их не столько самая победа князя, сколько его ловкость в этой отчаянной схватке – схватке не на жизнь, а на смерть.

Сам Владимир, однако, не был доволен. После боя Эрик приподнес ему третью голову – Рогвольдову. Когда князь вместе со своими воинами ударил на полочан, старый варяг добил Рогвольда и отрезал его голову, думая, что таким трофеем он доставит удовольствие своему вождю.

Однако он ошибся.

– Зачем ты сделал это? – с видимым неудовольствием сказал ему Владимир. – Я только ранил его. Он мне нужен был живым.

– Только тот враг не опасен, конунг, который мертв.

– Да, но Рогвольд–то мне нужен был живым!

– Если бы он не умер, он собрал бы новую рать.

Владимир махнул на Эрика рукой. Гнева на преданного варяга у него быть не могло, хотя он и рассчитывал привести Рогвольда и его сыновей в Полоцк пленниками и в таком виде показать их гордой Рогнеде. Это было бы его местью за нанесенное ему княжной оскорбление. Однако судьба уготовила полоцкому князю и его сыновьям смерть на поле битвы, избавив их такой ценой от тягостного унижения.

«А я все–таки покажу Рогнеде, как мстит рабынич», – думал Владимир, и эта мысль не оставляла его ни в ночь после битвы, ни на другой день, когда с солнечным восходом его дружины отправились далее в поход, на этот раз уже к стенам Полоцка.

После полудня, как и говорил княжне Рогнеде печальный вестник, Владимир со своими воинами подходил к городу.

Глубокая тишина царила за стенами Полоцка.

Будто вымер весь город. Но когда осмелевшие дружины попробовали подойти ближе, в них со стен полетела такая туча стрел, что они, не ожидавшие ничего подобного, стремглав бежали прочь.

Владимир, стоявший на холме, увидел это бегство. Ярый гнев овладел всем его существом. Бегут! Его дружины, только что одержавшие славную победу над полоцкой ратью, бегут! Может быть, гордая княжна, так жестоко оскорбившая его, смотрит сейчас на это бегство, и душа ее наполняется злобной радостью.

«Рабынич! Рабынич! – промелькнуло в голове Владимира воспоминание об оскорблении, полученном им когда–то от Рогвольдовны. – Так нет же, лучше смерть, чем такой позор!»

Он что было сил ударил коленами в бока своего коня. Непривычный к такому обращению, конь сорвался, вздрогнул, запрядал ушами и вдруг, рванувшись с места, крупными скачками понес своего всадника прямо в гущу беглецов.

Вожди, окружавшие Владимира, не поняли сперва, в чем дело. Им показалось, что конь испугался и понес князя. Ужас объял этих суровых людей, когда они увидели, что конь ураганом мчится к полоцким стенам, сваливая грудью всех, кто попадался навстречу.

– Князь, князь! Спасайте князя! – раздались тревожные крики.

Этот вопль отрезвил бегущих воинов. Они остановились все разом. Еще мгновение – и страх их исчез так же быстро, как и появился. Опасность положения была понята всеми.

Владимир Святославович, в сверкавших на солнце доспехах, мчался один по равнине. В правой руке его виден был на отлете обнаженный меч. Изо рта коня на белую шерсть брызгала кровь вперемешку с пеной. При очередном прыжке конь споткнулся и упал на одно колено, но быстро поднялся и помчался вперед. От толчка шлем свалился с головы красавца–князя, но он не заметил этого. Его ярко–золотые кудри развевались по ветру, он был так красив в эти мгновения, что даже его дружинники останавливались и любовались им.

И за полоцкой стеной тоже были поражены видом князя. Стрелы уже не сыпались оттуда, словно последние защитники города поддались очарованию всадника. Этим воспользовались пришедшие в себя княжеские дружины. С дикими криками бросились воины Владимира снова к городским стенам. Князь в это время с несколькими всадниками, среди которых находился Освальд, оказался уже у ворот Полоцка. Его добрый конь легко перепрыгнул ров, и Владимир очутился на узенькой тропинке около стены. В неистовом гневе рубил он мечом ворота. Но крепкий дуб не поддавался его богатырским ударам.

За стенами оцепенение уже прошло. В осаждающих сыпались стрелы, камни, лилась потоками горячая вода и пылающая смола. Но все–таки сопротивление было слишком слабое и не могло остановить нападавших. Они разгорячились недавним своим промахом и, видя своего князя у ворот Полоцк, удваивали усилия, стараясь успехом загладить неудачу. Ров уже местами был засыпан. Откуда–то появились бревна, и, раскачивая что было силы, воины ударяли ими в частокол полоцкой стены. Удары были так сильны, что слышен был уже хруст и треск надламывавшихся бревен. По–соседству с ними другие удальцы ловко вскарабкивались на тын. Едва только последние добрались до верха, разом прекратилось всякое сопротивление. Тем временем с помощью бревен разбиты были ворота, и Владимир ворвался в Полоцк.

Но, едва очутившись за воротами взятого города, князь остановился в изумлении и чуть было не выронил меч. Его глазам предстало странное воинство, подобного которому он никогда и нигде еще не видел. Луками, мечами, секирами были вооружены полоцкие женщины. Это они встали на защиту родного города и обратили при первом штурме в бегство новгородские дружины! Теперь они все, испуганные, плачущие, побросав оружие, толпою окружили свою молодую красавицу–княжну, гордо смотревшую на грозного победителя.

Владимир громким окликом остановил штурм; он опустил своим мечом мечи варягов.

– Стыдитесь! – крикнул он. – Ведь это женщины!

В это время и через тын, и через ворота в побежденный Полоцк вливались все новые и новые толпы победителей. Теперь всем дружинникам было уже известно, что за воины обороняли от них эту твердыню, и им невольно становилось стыдно. В шутках да прибаутках старались они скрыть свое смущение. Глядя на них, и суровые варяги пришли в добродушное настроение. Среди них слышен был смех, порой переходивший в хохот. О битве уже никто не думал, а о победе даже забыли.

Владимир после первых мгновений невольного смущения встряхнул кудрями, вложил в ножны меч и пошел к Рогнеде. Толпа женщин расступилась, и княжна осталась одна пред новгородским князем. Она, гордая, словно изваяние, стояла на ступеньках, глядя сверху вниз на приближавшегося победителя.

– Рогвольдовна! – крикнул, подходя, Владимир. – Рабынич победил твоего отца. Что скажешь?

– Скажу, что злые силы были за тебя, – ответила Рогвольдовна. – Ты не победил, а осилил.

– Пусть так, но я осилил в честном бою. Я бился с Рогвольдом один на один.

– И отец умер? – тихо спросила Рогнеда.

– Вот эта самая рука поразила его, – поднял новгородский князь свою правую руку, – но клянусь, я хотел бы, чтобы он остался жив! Моя месть была бы более сладка. Но что поделать. Если бы я не поразил его, он убил бы меня.

– А братья? – спросила, замирая, княжна.

– Увы! И они легли. Пали смертью храбрых. Из всего вашего рода существуешь лишь ты.

– Вот они! – вдруг вмешался Эрик, успевший за время этого разговора приблизиться к князю.

Он раскрыл свой страшный мешок и выкатил из него к ногам Рогнеды головы ее отца и братьев. Отчаянный вопль вырвался из груди пораженной ужасом княжны. Она кинулась к дорогим останкам и долгим поцелуем впилась в окровавленный лоб головы отца.

Горе ее было так жгуче, так потрясающе, что Владимир смутился и отступил назад.

11. РОГВОЛЬДОВНА

– Батюшка, родимый мой, братцы мои любезные! – причитала Рогнеда. – Покинули вы меня горемычную, покинули меня. Убили вас люди злые.

Княжна не плакала, но в воплях ее слышалось такое горе, что все вокруг нее притихли, давая ей излить свою печаль.

Владимир стоял потупившись.

Нехорошо было у него на сердце, не того совсем ждал он от свидания. Месть совершенно не удовлетворила его, не дала ему наслаждения, он чувствовал, что совесть мучает его и что лучше бы было у него на душе, если бы не было этих трех смертей или если бы они, по крайней мере, были скрыты от Рогнеды.

– Рогвольдовна! – тихо приблизившись, сказал Владимир, стараясь говорить как можно нежнее и ласковее. – Успокой свое горе. Клянусь, они умерли, как храбрецы, утешься!

Голос новгородского князя к концу этой речи уже звучал неподдельным чувством сострадания. Горе несчастной дочери полоцкого князя тронуло его до глубины души. Жгучее чувство обиды за нанесенное когда–то оскорбление стихло и на время забылось.

– Рогвольдовна, – проговорил еще раз Владимир, – утешься!

Рогнеда, почувствовав прикосновение его руки, вдруг выпрямилась и откинулась всем телом назад. Глаза ее сверкали, ноздри раздувались, высокая грудь так и волновалась.

– Прочь, убийца! – закричала она. – Как ты смел прикоснуться ко мне? А, ты убил отца, и дочь – твоя добыча! Так нет же! Никогда дочь князя Рогвольда не станет твоей рабой. Я родилась свободной и умру свободной!

Что–то сверкнуло над головой молодой девушки. Это Рогнеда выхватила из складок своего платья спрятанный там длинный, острый кинжал и взмахнула им, намереваясь вонзить его острие в свое сердце. Еще одно мгновение – и она пала бы бездыханной на крыльцовый помост, но Владимир предвидел это движение. Он метнулся вперед и успел схватить руку Рогнеды.

– Клянусь Перуном, ты не умрешь, Рогвольдовна! – вскричал он. – Довольно смертей, довольно крови!

Девушка сильно рванулась.

– Пусти, княже! – хрипло проговорила она.

– Нет, нет. Брось сперва кинжал.

Он тихо опустил руку Рогнеды, все еще сжимавшей рукоять кинжала. Полоцкая княжна, словно пробудившись от тяжелого, томительного сна, смотрела на него широко раскрытыми глазами. Казалось, она только впервые увидала красавца Святославовича и теперь во все глаза рассматривала его как совершенно нового, незнакомого человека. Владимир тоже смотрел ей прямо в глаза своим ясным, лучистым взором. В эти мгновения эти двое людей как будто без слов говорили друг с другом.

Толпа норманнов, варягов, новгородцев, полоцких женщин, храня безмолвную тишину, стояла вокруг крыльца, не спуская глаз с князя и Рогнеды. Не одно сердце замирало теперь в ожидании исхода этого немого объяснения. Все понимали, что там, на крыльце, между этими людьми идет борьба, и борьба последняя. Боролись их души, их сердца, и невозможно было сказать, кто будет победителем.

Вдруг что–то звякнуло. Это сама собой разжалась рука Рогнеды, и выпал из нее кинжал. Вздох облегчения вырвался из многих грудей. Князь осилил гордую волю полоцкой княжны, она покорилась. Тихие слезы катились из прекрасных глаз Рогнеды. Ее гнев, ее ненависть угасли, и вместо них явилась покорность случившемуся.

– Прости меня, княже, – проговорила сквозь слезы Рогнеда, – прости меня. Я не была права. Я верю, что ты победил в честном бою. Такоза судьба, такова воля высших богов.

– Рогнеда! – воскликнул Владимир. – Я рад, если ты так думаешь. Не плачь же, перестань горевать. Погибли твой отец, твои братья, пусть я заменю тебе их. Забудь, Рогвольдовна, прошлое, как я хочу забыть его, как в эти мгновения уже забыл его. Ты не раба, ты не моя добыча! Будь со мною княгиней. Скажи, Рогвольдовна, или не видишь ты, куда я иду? Горе Ярополку! Он слишком слаб, чтобы быть на киевском столе. Я сяду скоро на его место, и вся Русь соединится около меня. Так скажи, неужели ты будешь помнить, что я сын рабыни?

– Нет, нет, – послышался в ответ тихий шепот, – ты князь, ты великий князь. Ты победитель.

– Да, Рогвольдовна, да, говори еще. Твои слова ласкают мою душу. Ты первая называешь меня так, и так да будет!

Рогнеда слегка отстранила Владимира.

– Благодарю тебя, княже, за то, что не подвергаешь ты меня унижению. Но доверши свою милость, позволь мне удалиться и выплакать свое горе. Еще милости прошу: прикажи честно похоронить то, что осталось от братьев и отца.

– Все будет по–твоему, Рогвольдовна, все! – воскликнул Владимир. – Я принесу жертвы на могильном кургане, и мои воины справят великую тризну по твоим убитым. Все. Приказывай еще.

– Не приказываю, милости прошу.

– Что, что, Рогвольдовна?

– Не разоряй Полоцка.

– Здесь ты родилась и жила: Полоцк останется целым. Эй, Эрик, пусть твои воины не осмеливаются трогать города. Я приказываю! Горе тому, кто ослушается. Рогвольдовна, иди же. Плачь, рыдай, но помни, что горе не вечно, что после горя всегда наступает радость. Ты горюешь, и я разделяю твое горе, но я полон ожидания радости.

– Какой? – тихо спросила княжна.

– Я уже говорил. Ты не ответила только. Слово, лишь слово скажи мне, гордая Рогвольдовна. Но пусть это слово из души идет. Пусть оно будет свободно. Такого я хочу от тебя слова. Не можешь сказать его – лучше молчи. Я пойму твое молчание.

– Мое слово будет свободным. Что желаешь знать?

– Скажи мне. Так скажи – помни, от свободной души обещала мне сказать, – скажи мне, Рогвольдовна, меня, рабынича, разуешь ли ты?

Он вдруг смолк, устремив молящий взор на лицо Рогнеды. Владимир как будто хотел угадать ее ответ.

Тихий вздох, подобный шелесту набежавшего ветра, вырвался из груди гордой дочери полоцкого князя; потом она потупилась, зарделась, и Владимир услыхал, как тихо, тихо прошептала она одно только слово:

– Разую!

Князь отпрянул от нее. Лицо его пылало, глаза ярко сияли радостью, счастьем, сознанием полной победы.

– Иди же, иди, великая княгиня Киевская! – громко крикнул он, – иди плачь о своих мертвых. Счастье впереди. А вы, дружина моя, – обратился он к своим воинам, – знайте, беру я за себя супругой Рогнеду Рогвольдовну. По мне чтите ее и величайте. Полоцк же ее родиною будет, имением вечным, и никто не смей разорять его. Каждый же часть добычи своей от меня получит, ибо не хочу никого обижать я.

Владимир в пояс поклонился Рогнеде:

– Отныне я тебе и отец, и братья, и горе тому, что осмелится пойти против меня.

Рогнеда, сопровождаемая своими подругами и прислужницами, удалилась в терем. Князь сошел к дружине. Оказались недовольные его решением пощадить Полоцк от разграбления и погрома; и большинство их оказалось среди новгородцев. Однако варяжская и норманнская дружины были на стороне князя. Он пристыдил своих славянских товарищей, напомнив, что и в битве новгородцы покинули поле первыми; что бежали от города, защищаемого одними лишь женщинами, и что Полоцк взят как бы одним только князем Владимиром.

Пользовавшиеся наибольшим значением вожди одобряли Владимира. Правда, уничтожена была полоцкая дружина, но оставалась еще земля. Трудно было бы бороться со всеми племенами, подчинившимися Рогвольду, теперь же по Рогнеде Владимир Новгородский становился законным князем всей полоцкой земли, и борьба уже представлялась не такой тяжелой, а потому и для охраны Полоцка не нужно было оставлять многочисленных дружин.

Шумный, веселый пир затеялся, когда все успокоилось в княжеских палатах несчастного Рогвольда. Весел и радостен был князь Владимир Святославович. Сокрушен был оплот Киева и Ярополка, побеждена гордая Рогвольдовна. Все исполнилось, как хотел Владимир, и ликовала его душа, хотя нет–нет, да, как облачко на синее небо, набегало на его душу воспоминание о клятве – не щадить христиан, быть их врагом, – данной им арконскому жрецу Беле.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1. ХРИСТИАНЕ ДРЕВНЕГО КИЕВА

Широкой синей лентой извивался красавец Днепр среди своих холмистых берегов.

Многие изгибы, образовывавшие колена луки, то суживали великую славянскую реку, то вдруг выбрасывали ее на безграничный простор степей. Низменный берег Днепра весь сплошь был покрыт темневшими на солнце лесами, а на гористом берегу, на высоких, значительно отступавших от воды холмах, пестрел своими бесчисленными, разбросанными по скатам постройками стольный Киев.

Конечно, тот древний Киев весьма мало походил на современный.

Мазаные домики–хаты разбегались во все стороны, словно сползая к волнам Днепра с прибрежных высот. На макушке самого высокого из холмов виден был огороженный высоким частоколом Детинец, за ним помещались Служилые палаты, нечто вроде теперешних правительственных учреждений, небольшие вместительные палаты князя и хоромы дружинников, меньшинство которых составляли пришельцы–варяги, а большинство – «обваряживавшиеся туземцы, славяне–днепровцы».

В некотором отдалении от главного холма, но совсем недалеко от воды, также на холме, резко выделяясь среди роскошной зелени, виднелось несколько славянских стыдливо притаившихся белых хаток. На самой же вершине этого холма стояла грубовато срубленная из толстых лесных деревьев небольшая церковь. Это был храм святого Илии. Он существовал с того еще времени, когда первые варяги, Аскольд и Дир, после своего неудачного похода на Византию приняли христианство. Они часто бывали в этом храме; а когда смерть незаметно застала их, то около него они были и похоронены.

Могилы первых князей–христиан стали символом веры для всех последователей Христовой веры. Около них немедленно начали ютиться все те, кто был озарен светом великой истины; таким образом, вырос сам собой небольшой христианский поселок. Поселялись в нем преимущественно киевские христиане и учителя христианской веры, приходившие с Юга и не встречавшие отказа в приеме. Находили здесь убежище также и те христиане, которые почему–либо должны были покинуть далекий Север и спешить под благодатное киевское небо.

Мало–помалу образовалась христианская община, находившаяся под верховенством священнослужителей–пресвитеров, которым в их многотрудных обязанностях помогали диаконы из славян.

Как и всегда при начале какого–нибудь дела, небольшая община была тесно сплочена; члены ее жили между собой дружно, не зная ни вражды, ни зависти и преследуя исключительно только общий интерес. Ни пресвитеры, ни диаконы, ни общинники не ставили своей главной непременной целью немедленное распространение в днепровской стране Христова учения: все они понимали, что для этого не настало еше удобное время. Они стремились лишь к тому, чтобы укреплять в Христовой вере тех, кто принял ее; а таковых было немало, и чем дальше шло время, тем число их становилось все больше и больше.

Причина этого лежала прежде всего в образе жизни первых христиан Киева.

Они казались странными и непонятными для современников, полны самого чистого, самого высокого самоотречения; вся жизнь их была воплощением добра и правды, а это так было не похоже на окружающее.

Не было в Киеве и окрестностях бедняка, который, в случае надобности, не получил бы помощи от киевских христиан; не было несчастного, которому бы эти христиане не пришли на помощь. Эти люди действительно следовали словам Христа о необходимости возлюбить ближнего, как самого себя. При этом вопрос о вере, к которой принадлежал страждущий, не служил препятствием в их добрых делах. Киевские христиане, делая добро, оказывая помощь, не разбирали, кто нуждается в этой помощи: христианин или язычник.

Такое отношение имело следствием то, что со всей окрестной страны в их небольшую общину стекались все сирые и убогие. И христианский маленький храм, стоявший на горе, был столь же известен среди народа, как и Детинец с княжескими хоромами.

2. В ПРОВИДЕНИИ ГРЯДУЩЕГО

В те дни, когда Владимир Новгородский завоевывал Полоцк, в Киеве шли торжественные приготовления к пышной встрече полоцкой княжны.

Там еще не ведали о том, какая участь постигла ее, и продолжали считать Рогнеду невестой князя Ярополка, будущей княгиней Киевской.

Первыми узнали о половецком разгроме христиане храма святого Илии. Известие об этом вызвало там большую печаль.

– Какие времена настали, православные, – восклицал старичок священнослужитель, – брат восстает на брата, Владимир идет на Ярополка; что будет далее, никому из смертных неведомо, единому только Господу.

Многие выражали удивление жестокостью Владимира, вспоминая, что в Киеве он был совсем иным.

– Да, да, превеликой Еленой, равноапостольной бабкой своей, Владимир был взращен, – поддерживали другие, – святые семена Христовой веры посеяны были в душе его; и рос он и юношей стал, вполне готовый к святому крещению. А как прибыл в этот Новгород, так словно другим человеком стал.

– Но разве неизвестно вам, – воскликнул на это один из общинников, – что Владимир в Арконе уже успел побывать и с тамошним жрецом–правителем дружбу и союз заключил?

– Ну, что ему Аркона, – послышались голоса. – Арконский Святовит для него то же самое, что и Перун киевский. Думается, что Святовита, как и Перуна, он знать не хочет.

– Хочет или не хочет, глубоко то в его душе сокрыто, а только во всех его действиях перст Божий виден, – заявил священник.

– Как это так? – раздались недоумевающие голоса.

– Вот как. Послушайте меня. Божья воля всеми поступками и делами человеческими управляет. Сказано в писании, что ни единый волос не упадет с головы человеческой без воли Божьей. Случай хороший, православные, напоминаю я вам из прошлого. Не с великой ли силой князья наши Аскольд и Дир пришли к беззащитной Византии – незаметно налетевшая буря разметала их воинство. Разве слепцы только не увидели в том руку Всевышнего. Вот точно так и теперь: князь Ярополк убил своего брата Олега Древлянского, и младший брат их Владимир, сам того не понимая, выступил мстить братоубийце. Знаю, что вы возразите мне, скажете, что это дело не Божие, а я вам отвечу, что смертным не дано знать пути Божий, мы не можем ведать, откуда идет все то, что переживать нам приходится. Ярополк идет на Олега, Владимир идет на Ярополка; что будет, если Владимир верх возьмет и станет стольным нашим князем? Припомним, православные, что премудрой бабкой своей Еленой–Ольгой взращен был Владимир, Елена же по воле Творца прониклась светом Христовой истины, и великую правду здесь слышал я, что семена Христовой веры глубоко посеяны в душе новгородского князя. Он не христианин теперь, он кланяется Перуну и живет так, как жили его отцы и деды, но чувствую я и духовными очами вижу то время, когда семена христианства взойдут на добротной ниве и тот самый новгородский князь Владимир, на которого вы так негодуете теперь, станет светочем Христовой веры!

– Так, отец, – выступил один из пожилых общинников, – мы верим, что твой духовный взор проницает будущее, но позволь тебе сказать не в упрек, а ради разрешения недоумения нашего.

– Говори, сын мой, – кротко сказал старик.

– Ты говоришь о том, что может сделать Владимир. Возможно, так и будет, как ты говоришь, но это еще только будет, а между тем в настоящее время мы имеем на княжеском престоле Святославова сына, Ярополка, который до нас милостив, как ни единый из князей еще не был; ты говоришь, что Ярополк повинен в смерти брата своего Олега, а мы знаем, что смерть Олега подстроил Свенельд в месть за сына своего Люта, князь же Ярополк ежели и повинен, то в том лишь, что начал братоубийственную борьбу. Вспомним, отец, кто такой был Олег Древлянский. Ведь если так судить, то он только один образ человеческий имел, а по нраву своему лютым зверем сказался: он ли был не убийца, он ли был не насильник? И не сделал ли доброго дела Ярополк, не пощадив его?

– Ой, ой, ой, сын мой! – сокрушенно покачал головой священник. – Вижу я, что далеко еще сияет от тебя свет Христовой истины. Как можешь ты судить брата своего, как можешь оправдывать ты человека, пролившего кровь ближних? Одно только может служить тебе оправданием: лишь Промысл Господний управлял Ярополком, и если бы не было воли свыше на то, не коснулся бы он брата своего.

– Пусть так, – упрямо ответил общинник, – и спорить я не буду об этом, и не к тому я речь свою вел. Я вот что хотел сказать. Мы еще совсем не знаем, каков будет Владимир Новгородский, если воссядет на престол брата своего. По его делам да поступками думать можно, что хорошего от него ждать нечего, а от Ярополка мы уже видим хорошее. Разве он не хорош к нам, христианам, не милостив, разве не бывал он здесь, у этого храма, не вел ли благочестивых бесед со старцами нашими? А потом, разве притеснял он тех дружинников, которые были с ним, не покидая веры Христовой, или гнал кого за то, что исповедывал тот эту Христову веру? Нет, отец, мы, овцы твоего стада, от Ярополка видели лишь добро, а увидим ли от Владимира, того не знаем.

– Сын мой, – перебил говорившего старец, – прав ты во всем, что сказал. Добрый, милостивый к нам князь стольный Ярополк Святославович, куда добрей, чем Олег Вещий и Игорь, и Святослав, его отец; но только доброта его такая, что пользы народу не приносит: Ярополк добр потому лишь, что не любит он трудов и забот, весь в деда своего Игоря, его не трогают, и он не трогает, но ежели нашепчет кто ему в уши, что мы вот здесь, все собравшиеся, вред приносим, так он повелит казнить нас и труда себе не даст разобрать, справедливо ли он поступил. А нашептывать ему зло есть кому; все вы знаете Нонне, его первого советчика, все вы знаете, что из Аркона Нонне прислан за тем, дабы нам, исповедникам Христовой веры, вредить. Думаю я, и не только что думаю, а и сведения имею, что Владимир Новгородский стакнулся с великим жрецом Святовита и действует при помощи арконских властителей; за тем и Нонне из Арконы прислан. Думают в Арконе, что ежели сядет на стол отца своего Владимир, так уничтожит он нас, исповедников Христа, и восстановит Перуна во всей его мощи. Только, братья мои, не будет этого; стол Ярополка поколеблен, и ежели Богом суждено, то он погибнет; но когда Владимир над Киевом владычествовать будет, помяните вы мои слова, старое время пройдет и не останется от Перуна даже и подножия его. Кто свет увидел, тот во мрак не вернется. Так же будет и с Владимиром: не станет он возвращаться к язычеству! Следуя предначертаниям Промысла, он сам пойдет и весь свой народ поведет к Источнику вечного, немеркнущего света. Но, братья, я вижу к нам идет Зыбата; он христианин хороший, хотя и редкий гость промеж нас; ежели явился он сюда незванный, значит, есть у него важные вести. Послушаем, что он скажет.

3. ЯРОПОЛКОВЫ ДЕЛА

Круг прихожан христианского храма почтительно расступился пред Зыбатой.

Он подошел, ласково и приветливо улыбаясь, и прежде всего склонился в глубоком и почтительном поклоне пред священнослужителем.

– Да будет благословление Господне над тобой, сын мой, – проговорил тот, – прими также душевный привет и от меня, смиренного служителя алтаря Бога Живого.

Он благословил Зыбату. Тот облобызал руку пастыря, который в ответ на это поспешил расцеловать его.

– Давно ты не был среди нас, Зыбата, – продолжал священник, – мы соскучились по тебе. Какие причины задерживали тебя? Верно, весело живется в княжеских хоромах.

– Не могу сказать, отец, чтобы весело, – ответил Зыбата, – а и какое веселье может быть теперь, когда на Киев надвигается гроза.

– Откуда, какая гроза? – послышались со всех сторон тревожные вопросы.

– Разве вы ничего не слышали? – спросил Зыбата.

– Нет! А что, разве есть какие–нибудь новые вести?

– Много вестей.

– Откуда? Что случилось?

Зыбата отвечал не сразу.

Кругом все молчали, устремив на него вопросительные взгляды.

– Говори же, сын мой, все, что ты знаешь, – сказал священнослужитель, – мы здесь живем, как отрешенные от мира, мало что доходит до нас, ты же близок к князю и знаешь все, что делается на белом свете; так прошу тебя поделиться с нами твоими вестями.

– Я, отец мой, затем и пришел сюда. Вам ведь ведомо уже, что Владимир Святославович вернулся в Новгород?

– Да, да! – воскликнуло несколько голосов. – Ты же сам о том рассказывал.

– Да, я был в то время в Новгороде и видел Владимира. Ой, не понравился он мне тогда.

– Что же в нем переменилось? – осторожно спросил один из стариков, – забыл разве он все те истины, которые воспринял от мудрой бабки своей?

– Нет! Того я не думаю. Не забыл Владимир ничего, но, как я видел, озлобился он.

– На кого же это изобиделся он?

– Выходит так, что на старшего брата!

– На князя Ярополка?

– На него. Видимо, Олав Норвежский сумел распалить эту злобу. Только думаю я, что есть здесь в Киеве человек, который сообщает Владимиру об Ярополке все худое и тем сердце его на брата поддерживает.

– Ты говоришь про арконца Нонне?

– Да, я думаю, что это он, но я доскажу свой рассказ. Ведомо вам также, что Владимир победил Рогвольда Полоцкого и князь Ярополк напрасно поджидает теперь свою невесту, княжну Рогнеду. Но как ни преступны эти распри, однако и они еще не страшны; я думаю, что Владимир задумал более ужасное.

– Что именно?

– Братоубийство.

– Как! – отступил в ужасе священнослужитель, – неужели опять Господь попустит. Ярополк – Олега, Владимир – Ярополка. Да когда же это, наконец, кончится? Доколе ненависть будет изводить с Божьего света внуков праведной княгини Елены? Нет, Зыбата, нет, я хочу думать, что ты ошибаешься, я мысли не смею допустить, чтобы Владимир стал братоубийцей.

– Отец, – тихо произнес Зыбата, потупляя глаза, – я думаю, что Владимир и сам не хочет этого, но его подталкивают на такое страшное дело.

– Кто подталкивает? Все тот же Нонне?

Зыбата ничего не ответил и стоял потупившись.

Кругом все тоже молчали.

– Я понимаю, сын мой, что значит твое смущение, – произнес священнослужитель, – ты подозреваешь, что виновник всей братоубийственной распри этот хитрец Нонне, но не решаешься во всеуслышание обвинять его; но скажи нам, из чего ты заключаешь, что Нонне возбуждает брата на брата?

4. ТЕМНЫЕ ЗАМЫСЛЫ

– Хорошо, я скажу, что думаю, – тихо промолвил Зыбата, – вы же, отцы и братья, остановите меня, если я ошибусь.

– Говори, что знаешь.

– Все говори, Зыбатушка.

– Слушайте! Владимир со своими новгородскими и варяжскими дружинами идет на Киев, чтобы завладеть им, у Ярополка же в Киеве сила немалая, и князь наш мог бы отсидеться здесь. А знаете ли вы, что задумал Ярополк?

– Что, что? Говори, Зыбата, скорей.

– Он задумал идти навстречу брату своему и молить о мире.

– Как так! Зачем?

– А затем, что в Киеве, как ему наговорили, народ весь волнуется. И правда то: на площадях народ громко кричит, что хочет на великом княжении иметь не Ярополка, а Владимира. Ярополк же, сами знаете, телом тучный и нравом мирный, и сердцем кроткий, ему бы все пиры да веселости, а о сопротивлении и не думает. Вот ему–то Нонне, как я прекрасно знаю, и нашептывает постоянно, что нужно спасаться, что Киев изменников полон и что выдадут его брату, а брат тогда не пощадит и лютой смерти предаст. Нонне с воеводой Блудом у Ярополка первые советники, и князь наш делает все, что они ему ни присоветуют. А тут прослышал я, что, советуя так Ярополку, Нонне сам же смуты в народе заводит и в то же время постоянно сносится с Владимиром и сулит ему выдать своего князя. Вот поэтому–то я стал думать, что ищет Нонне головы Ярополка, о советах же Арконы князю и о переговорах его с Владимиром я доподлинно знаю от друга моего Варяжко. Разведайте теперь сами, право или криво я сужу.

– Ой, Зыбата, – проговорил старец–священнослужитель, – и думать я не смею, чтобы ты неправду говорил. Я тебя знаю с детства, да и отца твоего помню и воспитателя твоего, старца Андрея, также, а потому не смею не верить твоим словам. Только вот чего в толк не возьму: скажи ты мне одно, зачем Нонне все это понадобилось? Чем он недоволен? Ведь Ярополк в служении идолам усерден и хоть знает о Христовой вере и многие истины ее хвалил, но, сколько раз ни выходили у нас с ним разговоры, всегда он отказывался, как и отец его, Святослав, от святого крещения; в чем другом, а в этом отказе он тверд был. Владимир же более, чем старший брат, светом истины просвещен и наставлен в вере православной премудрою своею бабкою. Так зачем же Нонне понадобилось своего друга верного выдавать Владимиру, который, неизвестно еще, будет ли ему другом? Ведь Нонне, как он ни свиреп, все–таки умен и без расчета не поступит; прямой же расчет – сберегать Ярополка всеми силами. Не сможешь ли ты нам разъяснить это наше недоумение?

– Не знаю, что и ответить тебе, отец, и вам, братья, – проговорил Зыбата, – великой опытностью умудрены вы, и многое есть, что мне непонятно, вам же как Божий день ясно. Если же хотите думы мои знать, то я скажу вот что. Как ни упорствует Ярополк в своей приверженности к язычеству, все–таки, повторяю я, кроток он и сердцем жалостлив; Нонне же только затем и прислан из Арконы, чтобы как можно скорее извести всех христиан на Днепре. Скажу я вам вот что. Владимир на пути в Новгород в Аркону заезжал, как известно вам, и там ему даны были дружины Святовита, а Нонне вместе с тем послан был в Киев. Нонне не один раз уже советовал Ярополку и умолял его истребить всех нас, христиан, до единого, но Ярополк на это не соглашался, напротив, всегда говорил, что христиане ему нисколько не мешают, что пусть они как хотят веруют своему неведомому Богу, ему до этого дела нет, как и отцу его, Святославу. Я думаю, что в Арконе жрецы дали помощь Владимиру лишь затем, чтобы овладеть Киевом и извести христиан; вот Нонне и торопится доставить Владимиру княжеский стол. Он уверен, что, как только станет Владимир киевским князем, все христиане погибнут.

– Нет, нет! – раздались крики. – Никогда Владимир не решится на это.

– Да мы и сами не сдадимся. Что у нас, копий да мечей, что ли, нет? – задорно крикнуло несколько человек из тех, кто помоложе.

– Поднявший меч от меча погибнет, – остановил их священник, – нашим мечом должен быть только один крест и только одна молитва; они нас защитят и оградят от всякой напасти. Помните, братья любезные, что в Святом повествовании сказано: ни единый волос не падет с головы человеческой без воли Божией. Не злобный отпор должны мы давать врагам, а молиться за них, и злоба тогда по молитве отпадет прочь, и добро победит зло, а ежели суждено нам страдание, то да будет на то воля Господня!

– Именно так! – в один голос крикнули все, кто ни стоял около храма.

– Сын мой Зыбата! – обратился священник к воину. – Благодарим тебя за те вести, что ты принес, будем готовиться принять все то, что назначено нам судьбой, но скажи мне ради Бога, что ты сам думаешь делать, как ты намерен поступить?

– Я, – с некоторой дрожью в голосе отвечал тот, – поведу дружины Ярополка. Если суждена смерть, то погибну, защищая его. Я не могу иначе: я обещал так.

– Как поведешь? Разве Ярополк решил уже идти на Владимира? – тревожно спросил священник.

– Увы, да. Правда, он не идет сразу на Владимира, а только хочет идти из Киева, которому он не верит. Ведь я сказывал вам, что Нонне наговаривает Ярополку, будто все киевляне готовятся изменить ему.

– А куда же он пойдет? – спросил кто–то из ближайших.

– Пока не ведаю. Слышал я, что хочет князь Ярополк затвориться в Родне.

– Это на Роси–то?

– Да, там. Уж почему он только думает, будто там тын крепче, чем в Киеве, доподлинно не ведаю; смекаю так, что не один Нонне князя нашего смущает.

– А кто же еще–то?

– Да и Блуд–воевода! Вот кто!

– Воевода Блуд?

– Он самый.

– Ну, уж тогда, ежели Блуд только на сторону Владимира перешел, пожалуй, и в самом деле пропал князь Ярополк. Предупредить бы его.

– Пробовали предупреждать.

– Кто?

– Варяжко.

– Что же князь?

– Не верит, никому не верит. Что Блуд да Нонне скажут, то он и делает. – Все в смущении молчали. – Вот, отцы и братья мои, сказал я вам все, зачем пришел, – продолжал Зыбата, – будьте готовы; быть может, тяжелое испытание ниспошлет вам Господь, а, может быть, еще и пройдет мимо гроза великая. Теперь же прощаюсь с вами, вернусь к дружинникам своим. Благослови меня, святой отец: кто знает, увидимся ли мы. Суждено мне погибнуть – погибну, защищая своего князя, не суждено – так опять вернусь к вам, и тогда примите меня к себе, грешного.

Зыбата низко–низко поклонился сперва старцу, потом всем остальным.

5. КНЯЗЬ ЯРОПОЛК

Беседа с людьми одних и тех же убеждений и верований облегчила и успокоила Зыбату.

Он вернулся в Детинец уже веселый и бодрый и сразу прошел в княжеские хоромы.

Там он нашел своего друга – одного из варяжских телохранителей по имени Варяжко. Этот Варяжко не был вполне христианином: исповедуя и Христову веру, он кланялся в одно и то же время и Одину, и Перуну. Но это нисколько не мешало обоим воинам быть искренними друзьями. Впрочем, в те времена из–за религиозных верования у славян никогда не было распрей и вражды.

– Что скажешь, Зыбата? – встретил Варяжко пришедшего.

– Вот узнать пришел, как и что: здесь останемся, аль в Родню пойдем.

– Ой, Зыбатушка! Кажись, что в Родню, – сокрушенно вздохнул княжий телохранитель, – во всем Блуд и Нонне глаза отводят Ярополку; он теперь и слышать ничего, кроме как о Родне, не хочет.

– Что же она ему так по сердцу пришлась? – усмехнулся Зыбата.

– Да, вишь ты, больно уж он разобиделся на Владимира за Рогнеду, хочет с ним теперь не мириться, а на бой идти. Вот и надумал он такое дело: в Киеве народу всякого много, где же разобрать, кто княжескую сторону держит, кто Владимирову, а в Родне–то лишь те соберутся, кто за князя умереть желает. Ярополк думает, что там его ворогов не будет, все лишь верные слуги соберутся, а ежели кто из сих зашатается, так в Родне–то скорее это усмотреть можно, чем в Киеве, вот потому–то и собираются уходить.

Зыбата покачал головой.

– Кабы Нонне да воеводу Блуда он в Родню послал да попридержать их там велел, так и самому не нужно бы было туда идти, – проговорил он.

– Верно, – согласился Варяжко, – эти два и мутят все, они всему злу заводчики.

Из внутренних горниц донесся шум голосов.

– А отодвинься–ка, – слегка отстранил Варяжко Зыбату, – никак сам князь жалует. Так и есть, да еще не один: и Нонне, и Блуд тут же.

Действительно, в палату из внутренних покоев вышел Ярополк, а с ним – Нонне и воевода Блуд, старый пестун киевского князя. Нонне совсем не изменился в сравнении с тем, каким он был на Рюгене в Арконе. Он и здесь был таким же жалким, приниженно, подобострастно заглядывающим в глаза всем и каждому, – это придавало ему вид лисицы. Воевода Блуд был толстый, добродушного вида старик, носивший на глазах нечто вроде очков. Когда он говорил, то каждое слово сопровождал смехом, улыбками, и при этом двигался он постоянно и даже без надобности, причем эта подвижность переходила в неприятную суетливость, совсем не шедшую ни к его летам, ни к фигуре.

Ярополк был еще молод; но бездеятельностная жизнь, постоянные пиры начали его старить раньше времени, он весь опух и обрюзг, страдал одышкой, был неповоротлив и в движениях неуклюж. Речь его была отрывистая, будто мысль не могла подолгу останавливаться на чем–нибудь одном и быстро переходила с одного предмета на другой.

– А–а, Зыбата! – закричал он, входя в палату. – Тебя–то нам и нужно; слышь ты, Зыбата, я тебе верю, ты постоишь за князя своего?

– Как же, княже, не стоять, – вздохнул тот, – положись на меня: скорее сам умру, чем тебя выдам.

– Ну, вот, это хорошо; я тебе, Зыбата, верю, – повторил Ярополк, – и я тебя с собой возьму, ты знаешь, мы в поход идем; мы, Зыбата, на Владимира идем. Уж мы его, вора новгородского, поучим. Так, Блуд, али нет?

– А нужно, князь, его поучить, нужно. Вишь, он на какое дело пошел, лиходей этакий: Рогвольдовну у тебя отнял! Разве так братья поступают?

– Вот и я тоже говорю, что так нельзя поступать! Я Князь Великий, а он что? Новгородский князь, да и то еще без моего согласия в Новгороде княжить стал. Что, Нонне, так ли я говорю?

– Так, княже, так! – подтвердил арконский жрец. – Это ты хорошо придумал, если проучить его пожелал так: ты князь, ты все можешь.

– Спасибо вам, добрые мои, вижу, что вы меня любите и мою сторону держите, а киевцы – это вороги, это изменники, они спят и во сне видят, как бы князя извести. А я ли им не хорош был, я ли им пиров не устраивал, сколько меду–то перевел, чтобы киевских пьяниц напоить. Так–то, так–то, Зыбатушка, ты уж там дружинников своих приготовь. Как скоро собраться можешь?

– Как ты прикажешь, князь, так я и готов буду, – поклонился Зыбата, – сам знаешь, наше дело дружинное: князь велел, ну и иди в поход.

– Верно, верно! Княжеское слово, Зыбатушка, великое слово: что князь ни скажет, все исполнять нужно. Вот, что хорошего, что брат Владимир из ослушания вышел: иду на него войсками своими и жестоко накажу, уж тогда он будет просить у меня милости, а я возьму да и не помилую. Так ты распорядись там, Зыбатушка, а мы, други любезные, в столовую палату пройдем: время такое, что поснедать да выпить малость требуется, а потом поспать, а что дальше, то видно будет. Ты, Нонне мне сказку еще какую ни на есть расскажешь. Больно ты мастер сказки говорить, так бы все тебя и слушал: ты–то рассказываешь, а с души всякий гнев да страх спадает, и легко так на душе. Идемте же, други любезные.

Он, слегка переваливаясь с ноги на ногу, пошел через палату в лежащий направо покой.

Блуд и Нонне, с усмешкой переглядываясь между собой, следовали за ним.

– Вот так–то у нас всегда, – покачал головой Варяжко, – поесть да попить, да сказки послушать, другого ничего князь и не знает и княжье дело свое забывает. Что, Зыбата, ведь нам и в самом деле готовиться нужно. Кто их там знает: времени князь не назначал, подзудят его Блуд и Нонне, так он, пожалуй, нежданно–негаданно с места сорвется да и пустится в поход.

– И то правда: от Ярополка всего ждать приходится. Пойду приготовлюсь, только и не хорошо же будет, если он, как тать, из Киева убежит.

6. БЕГСТВО ИЗ КИЕВА

Предчувствие не обмануло Зыбату.

Прошло всего два дня, а когда вечер сменил третий, Блуд через Варяжко приказал Зыбате готовить дружины в путь, как только ночь окончательно спустится на землю.

Среди дружинников кое–что было известно о предстоящем отъезде князя, но слухи доходили до них смутные.

Однако дружина собралась быстро. В огромном своем большинстве княжеские дружинники были варяги, люди одинокие, бессемейные, и возиться со сборами им было нечего.

Они даже довольны были, что приходится отправляться в путь.

До сих пор Ярополк предпочитал жизнь во дворце всяким походам, а если и собиралась дружина, то лишь для того, чтобы пройтись с ним куда–либо недалеко, на охоту. И теперь дружинники с радостью собирались выступить в путь. Но Варяжко, один из ближайших людей князя, был не на шутку удивлен и опечален внезапностью княжеского отъезда.

– Ой, не к добру князь поспешил, – говорил он Зыбате.

– Вестимо, что не к добру, – ответил тот, – из этого–то спеха ничего не выйдет путного, да и где выйти–то? Ведь идем мы на ратное дело, а разве так–то соберешься?

– И уговорить его нельзя, чтобы оставил свое намерение, – вздохнул Варяжко.

– Что отговаривать, – вздохнул Зыбата, – что кому определено, то и быть должно.

– Ой, близится князя Ярополка судьба! Сам он так к своей погибели и идет.

Варяжко вздохнул.

– Велика ли дружина–то пойдет? – спросил Зыбата.

– Ой, не велика! – утешил Зыбата.

– Отборная она, за князя все постоять сумеют.

– Постоять–то постоят, да мало нас.

– А у Владимира, – перебил его собеседник, – рати отборные; с ним не одна только его дружина, а и варяги арконские, да из Рогвольдова княжества дружины, да рати новгородские, и много их. На верное князь Владимир идет. Ой, чует мое сердце, быть греху великому, быть пролитой крови братской.

Зыбата даже не стал успокаивать друга, да и что он мог ему сказать: ведь и сам чувствовал то же самое, что высказывал Варяжко.

Настроение вождей вскоре передалось и дружинникам.

Они хотя и собирались безропотно, но не было заметно ни обычного воодушевления, ни бодрости; шли неохотно.

– Как тати в нощи, уходим, – слышалось в рядах дружинников, – так проку не будет.

Зыбата пробовал убеждать воинов и тоскливо поглядывал на хмурые, угрюмые их лица.

«Ой, – думал он, – ненадежные они, как бы не выдали они князя, когда подойдет беда».

Ярополк навел на дружинников еще более уныния.

Он, считавшийся вождем, главой всей вооруженной киевской силы, на этот раз не пожелал предводительствовать в походе, а предпочел совершить путь более спокойно – в колымаге.

Когда княжеский поезд выбрался из Киева и отошел на порядочное расстояние, им путь преградил густой лес, памятный Зыбате по приключениям его молодости.

Подвигавшегося в этом лесу старца Андрея, духовного отца Зыбаты, просветившего его истинам Христовой веры, уже давно не было в живых; а на том месте, где жил Андрей, теперь поселился другой пустынник. Зыбата знал и его. Это был суровый старик, чуждавшийся людей. Если же он появлялся среди них, то для того, чтобы обличить в неправедной жизни и возвестить им грозный суд Божий. Его грозных обличений и пророчеств боялись, а потому при его появлении все убегали.

Этот отшельник–нелюдим отвергал все удобства жизни и даже не имел хижины. Летом проводил ночи под открытым небом на голой земле или в жалком шалаше, а зимой – в выкопанной собственными руками глубокой яме, в которой он тут же жег не угасавший никогда костер.

Когда княжеский поезд проходил мимо места обитания этого пустынника, он вдруг появился с двумя головнями в руках, чем страшно напугал лошадей.

– Ой! Кто там? Что там? – раздался вопль из колымаги князя. – Дикий зверь не напал ли? Тогда спасайте, слуги верные, своего князя!

Как раз в это время колымага поравнялась с отшельником. Знал ли тот, что в колымаге находится князь, или по голосу узнал его, но только выпрямившись во весь рост, он начал размахивать неистово головнями, разбрасывавшими вокруг себя бесчисленные искры. Лошади, запряженные в колымагу, перепугались, захрапели и уперлись, отказываясь идти дальше.

– Иди, иди, – каким–то торжественным, пророческим голосом воскликнул пустынник, поднимая молитвенный взор к небу, – иди, ждет тебя могила. Каждый твой шаг близит тебя к ней. Иди же, спеши. Ты думаешь, что бежишь от смерти? Нет, ты спешишь к ней. Каждый человек родится для того, чтобы умереть в назначенный ему правосудным Богом миг, и ты вскоре умрешь, потому что не умеешь жить. Пусть же волки сгрызут твое тело острыми зубами, пусть черви источат твои кости. Иди же и умри! Такова воля Всевышнего, которому я служу!

– Что он говорит? Кто это? – с ужасом вскочил Ярополк.

– Это, княже, один из христиан, – поспешил нагнуться к его уху Нонне, – вот они, те, за кого ты постоянно заступался! Они только и мыслят, что о твоей погибели, им ты ненавистен, они твои враги. Что же ты, князь, медлишь? Приказывай скорей наградить этого негодника, удостой его своей высокой милостью, не медли, княже.

Нонне говорил все это не громко, а чуть слышно на ухо Ярополку. Так он всегда производил наибольшее впечатление на слабого киевского князя.

Под влиянием змеиного шипенья арконского жреца слабовольный Ярополк вдруг запылал весь гневом.

– Убейте, убейте его скорее! – закричал он.

– Княже, – выступил Зыбата, – дозволь мне молвить слово.

– Убей его, убей! – продолжал неистово вопить тот.

– Княже, да выслушай же.

– А, ты тоже христианин и тоже из этой своры? – уже не помня себя от гнева, завопил Ярополк, которому Нонне продолжал нашептывать свои ядовитые речи. – И ты точно такой же изменник, как все они? Так нет же, я выведу измену. Я князь, я все могу! Эй, слуги, взять Зыбату!

К предводителю княжеской дружины нерешительно приблизилось несколько челядинцев.

– Что же вы стали? Берите, – грустно улыбаясь, проговорил Зыбата, – или вы не слышали, что князь приказал взять меня?

– Вязать его, вязать! Сколько еще раз я должен приказывать! – исступленно закричал Ярополк. – А ту собаку убейте!

Вдруг среди дружины раздался глухой ропот:

– Ежели ты, князь, казнишь Зыбату, так будет тебе ведомо, и мы за тобой не пойдем.

Нонне поспешил что–то шепнуть Ярополку.

– Да кто вам сказал, – вдруг разом утешился тот, – что я его казнить думаю? Не того я хочу: он мне, князю своему, поперечил, так и не желаю я, чтобы он моей дружиной владел, не верю я ему больше! Пусть Варяжко вами начальствует, а Зыбату хочу прогнать.

– Вот так оно и лучше, пожалуй, – согласился говоривший дружинник, – уж ты, Зыбатушка, нас прости, а в таком приказе князю мы не поперечим: его воля, кого наверху поставить,

– Что же, – улыбнулся Зыбата, – делайте, что князь приказывает, а я готов ему покориться.

– Так уходи ты от нас.

– А меч твой и секира пусть при тебе останутся. Худого ты нам ничего не сделал, лишь поперечь пошел, – объявил Ярополк, – потому ты мне и не нужен.

– Идем, идем, – взял Зыбату за руку старец, – чем дальше от мертвецов, тем больше жизни.

Он быстро увел его в лесную чащу.

Княжеская дружина, кое–как приведенная в порядок, тихо двинулась в дальнейший свой путь к Родне.

7. В ГОСТЯХ У ОТШЕЛЬНИКА

Все это произошло настолько быстро, что Зыбата не успел даже опомниться, дать себе отчет во всем происшедшем.

Одно только он сообразил: князь Ярополк, которому он служил, навсегда отказывался от одного из немногих оставшихся ему верными дружинников.

– Иди, иди, сын мой, не оглядывайся, – торопливо вел его за руку отшельник, – эти безумцы стремятся туда, куда влечет их судьба! Что тебе до них? Они следуют велениям своего рока, тобой же управляет твоя судьба. Ты видел, как в туманную темную ночь пичужки неудержимо стремятся на огонь и падают мертвыми в пламя, безжалостно их сжигающее. Подумай, разве им нужна смерть, жизнь составляет единственное их благо, но они, неразумные, жалкие, ничтожные, сумасбродные, стремятся сами в огонь. Так вот и этот безумец, этот жалкий киевский князь, сын великого, могучего Святослава, внук мудрейшей Ольги. Он погибнет. Вспомни это, когда увидишь его мертвым. Но погибнет не один он – погибнет Блуд, погибнет и враг Божий Нонне. Я чую, я знаю это, я вижу смерть, уже витающую над ними.

Старик говорил все это быстро, как бы выбрасывая слова одно за другим.

Спустя час или полтора тяжелейшего пути оба путника выбрались на прогалину.

Начинало уже светать, и Зыбата смог рассмотреть приютившийся у подножья вековых сосен шалаш пустынника.

– Ты отдыхай здесь, – сказал старик, – спи, старайся восстановить запас сил.

– А ты? – спросил у него Зыбата.

– Я спать не буду.

– Почему так?

– Видимо, близок день. Скоро над землей взойдет солнце, и я должен молитвой встретить светило дня и восславить нашего Творца.

– Я тоже христианин, и мне должно молитвой встретить дневное светило.

– Нет, ты спи; ты христианин, но ты мирянин, Господь по Своей неизъяснимой благости многое допускает вам, мирянам, хотя и от вас требует тоже великих трудов в Свою вящую славу. Ложись же, спи и не смущай меня: не мешай мне молиться.

В тоне старика звучали уже повелительные нотки, и Зыбата почувствовал, что он не может ослушаться, и вместе с тем подумал, что если старик говорит так, то имеет на то свои основания.

На мгновение склонившись на колени, он принес горячую молитву за свое спасение и к ней присоединил молитву о несчастном Ярополке.

Молитва, как ни была она коротка, успокоила душевное волнение, и Зыбата, забравшись в шалаш, скоро заснул крепким, живительным сном.

Разбудили его громкие крики, звон оружия и ржание коней. Зыбата открыл глаза, но ослепительный свет разгоравшегося дня заставил его сейчас же закрыть их, а шум и говор голосов кругом все разрастался.

Зыбата, сам начальствующий дружиной, понял, что число ратных людей на лесной прогалине все увеличивалось. Сделав над собой усилие, он сбросил последние остатки сна и поспешил выбраться из шалаша. Прогалина, действительно, обратилась в становище какихто совершенно незнакомых ему дружинников.

Зыбата заметил, что большинство из них были различны между собой и по внешнему виду, и по вооружению. Тут были высокие, кряжистые, словно дубы, бородачи, крикливые, вечно против чего–то протестующие, вечно чем–то недовольные. В них Зыбата сейчас узнал новгородцев. В стороне от них держались воины в панцирных рубашках, низких плоских шлемах, тоже сильные, но не столь рослые, а сухощавые и подвижные. Они вооружены были короткими, обоюдоострыми мечами и тяжелыми секирами. В них нельзя было не узнать детей далекого скандинавского севера и его фьордов – суровых пришельцев–варягов. Совсем в стороне расположились великаны с угрюмыми лицами, обросшими почти сплошь волосами. Эти были одеты прямо в звериные шкуры, привязанные к телу кожаными ремнями. Вид их был суров и даже дик. Там и тут мелькали низкорослые обитатели болотистых берегов Нево, тоже юркие, тоже подвижные, но казавшиеся совсем детьми среди рослых товарищей.

«Что это? – подумал про себя Зыбата. – Никак Владимировы дружины. Я вижу здесь новгородцев, варягов, полочан. Однако же, скоро один князь другому на смену спешит».

Он с любопытством принялся разглядывать этих людей.

Почему–то никто из воинов не обращал внимания на Зыбату, хотя невозможно было не заметить его.

Некоторые даже взглядывали на ярополкова воина, но опускали сейчас же глаза, стараясь делать вид, что не видят Зыбаты.

8. НОВГОРОДСКИЙ КНЯЗЬ

Вдруг все становище зашевелилось, как муравейник.

Шум голосов и звон оружия стихли, и вместо них покатилось тихое, ласковое, сдержанное приветствие:

– Здрав будь на многие лета, князь наш любимый, солнышко наше красное! Здрав будь, пресветлый Владимир свет Святославович!

Зыбата замер на месте, обратив глаза в ту сторону, куда смотрели все в ожидании пока еще не видимого вождя.

Вдруг на прогалине все замолкло, воцарилась мертвая тишина, и так продолжалось несколько мгновений. Потом раздался треск ломавшихся сухих ветвей, и на прогалину выехал на статном коне красавец новгородский князь Владимир Святославович.

Он был без воинских доспехов, в новгородском длиннополом кафтане и северно–русской шапке–колпаке, с отворотами вместо полей.

Позади него на тяжело выступавшей лошади ехал, шумно дыша, гигант–богатырь Добрыня Малкович, а за ним старшие вожди новгородских и полоцких дружин.

Владимир ласково улыбался и кивал головой в ответ на приветствие своих воинов.

Около его стремени шел приютивший Зыбату старик–отшельник.

– Здрав будь, Владимир, здрав будь, – восторженно пророчески говорил он, – ныне вступаешь ты на землю киевскую, и два солнца сияет теперь над нею. Одно солнце, – указал старик на небо, – там, солнце Божьей славы, другое – ты, Красное Солнышко Руси. Пути неисповедимые влекут тебя к Киеву, Промысел Божий ослепил брата твоего и предает его тебе, и все для того, чтобы ты мог совершить спокойно то, что предуготовано тебе свыше. Я, смиренный раб Господа Бога Живого, приветствую тебя и кланяюсь тебе. Благословен грядущий и во тьме путями Господними.

– Довольно, старик, благодарю тебя, – ласково улыбаясь, прервал его Владимир, – благодарю тебя за то, что ты благословляешь меня идти, чтобы вернуть отцовское наследие и покорить под свои ноги лютых супротивников.

Вдруг взор лучистых глаз Владимира остановился на Зыбате.

– Кого я вижу! Это ты Зыбата? – радостно воскликнул он. – Когда мы расстались с тобой в Новгороде, я думал, что уже больше не встретиться нам. Но боги опять даруют нам радость свидания! Поди же ко мне, мой верный друг и противник! Ты один из тех, кого я не хочу считать своим врагом.

Зыбату словно какая–то сила толкнула вперед.

Он стремглав кинулся к новгородскому князю. Тот в одно мгновение легко соскочил с седла и с увлажненными от слез глазами принял в объятья своего верного друга детства.

Добрыня Малкович тоже с заметным удовольствием смотрел на статную фигуру Зыбаты.

– Ишь ты, какой стал теперь, – промолвил он, – я–то тебя малышом помню. На ладони носил и не думал, что эдаким–то молодцом подымешься. Ну, ну, подойди ко мне, я тебя поцелую.

Зыбата смущенно подошел к старому богатырю, и тот широко раскрыл для него свои объятья.

Ярополков воин был высок ростом и широк плечами, но когда сын любичанина Малка обхватил его и прижал к своей груди, то он как будто совсем потонул в объятиях великана.

9. ДРУЗЬЯ ДЕТСТВА

Пока происходила эта встреча, на прогалине раскинут был уже походный княжий шатер, и вокруг засуетились княжеские отроки и слуги, спеша приготовить своему любимому повелителю утреннюю трапезу.

Владимир позвал с собой в шатер Зыбату, Добрыня последовал за ним без приглашения, и скоро они остались втроем.

Внутри раскинутого шатра все уже было убрано мехами, а на самодельном столе видны были жбаны и кубки, из которых распространялся аромат привозных заморских вин.

– Э–эй! Всю–то ноченьку торопился я сюда, – говорил новгородский князь, с наслаждением протягиваясь на груде заменявших и постель, и сиденье мехов, – думал, что застану здесь Ярополка, да вишь ты, улетела птичка. Куда, о том я тебя, Зыбата, спрашивать не буду, потому что служишь ты ему, брату моему Ярополку, и нехорошо, если будешь мне его выдавать с головой.

– На это и без Зыбаты есть около Ярополка другие, – засмеялся Добрыня, – да, может, ты–то, Зыбатушка, к нам перейдешь служить, а?

– Прости, Добрыня Малкович, – ответил спокойно Зыбата, – не посетуй, обещал я служить князю Ярополку до самой смерти, и останусь я верен слову своему. А суждено ему умереть – ну, тогда и я буду от обещания свободен, и ежели примете меня к себе, пойду к вам на службу с радостью.

– Другого ответа и не ждали мы от тебя, Зыбата, – произнес Добрыня, – хвалю за него. Так и нужно: держишь ты Ярополкову руку и держи до конца. Уж ты не бойся. Мы тебя обидеть не обидим. Вот Владимир хочет тебя при себе оставить.

– Да, да, Зыбата, – воскликнул Владимир Святославович, – ты не думай только, что будешь у меня пленником. Нет, ты оставайся при мне, будь гостем моим; не бойся, я тебя против Ярополка служить не заставлю. Я знаю, он прогнал тебя, мне уже говорил про это старик.

– А ты, князь, куда же теперь направлялся? В Киев?

– С вечера, как в путь пускался, думал, что в Киев пойду, а теперь назад воротить приходиться.

– Почему так?

– Ну, вот почему. Ведь Ярополка же нет в Киеве, а без него и мне что там делать? Надобно, Зыбатушка, мне его сперва обезвредить, а потом уже и стольный Киев от меня не уйдет.

– Так повертайся тогда! – Оба они смолкли. Потом, после некоторого молчания заговорил Зыбата: – Я не знаю, Владимир Святославович, что и подумать.

– О чем? – спросил новгородский князь.

– Да вот все о том же. Прости, позволь слово молвить.

– Говори, Зыбата.

– Верить я не хочу, думать не хочу, чтобы ты посмел на старшего брата руку поднять, в крови его искупаться; ведь вы дети одного отца, неужели же ты сможешь забыть это?

– А он забыл! – поднялся на своем ложе Владимир, и глаза его сверкнули огоньком гнева. – Или ты не помнишь об участи Олега?

– Да нет, не забыл я об этом, как можно забыть. Но ведь ты–то теперь знаешь, как все это произошло, а я тебе скажу еще раз: Ярополк плакал, когда узнал, что древлянский князь убит. Ведь без его ведома то случилось! Свенельд за своего Люта мстил и княжьим именем прикрылся. Но если бы и виноват был Ярополк в смерти брата своего Олега, так зачем же ты будешь такое же худо делать, какое он сделал?

– Не будем, Зыбата про это говорить, – нахмурился Владимир, – боги указывают мне путь к великому столу, и если я не сяду на него, то пойду против воли богов. Я пойду в Родню и посмотрю, что–то у меня там выйдет с Ярополком.

– Не хотел бы я твоей гибели, князь, – грустно покачал головой Зыбата, – но не хотел бы, чтобы и кровь брата твоего легла на тебя. Оба вы мне дороги, обоих я вас с малого детства своего помню и тяжко мне знать, что брат на брата идет, что злое дело должно совершиться. На Руси нашей и так уже худого много, и без того в народе везде предательство, убийство, а тут вот еще и такое произойдет, по княжескому примеру и народ пойдет, а это, Владимир Святославович, тяжелое дело.

– Кто тебе сказал, что Владимир Ярополка убить ищет? – вдруг грубовато, добродушно засмеялся Добрыня. – Никогда Владимировой руки на брате не будет, в том я тебе порукой.

– Ну, зачем же тогда в Родню идти?

– А вот зачем! Распря между ними идет. Будто ты того не ведаешь? Ежели Владимир Ярополка не одолеет, Ярополк Владимира одолеет, а ведь каждый человек жить хочет, о своей жизни заботится.

– Бросим все эти разговоры! – вдруг весело воскликнул Владимир. – Что угодно богам, то пусть и будет! Я готов свою участь встретить всегда. Смерть увижу – не струшу, смело ей в глаза погляжу, а удача подойдет – тоже зевать не стану. Так–то, Зыбатушка.

Владимир казался беззаботно веселым.

Зыбата ясно понимал, что удача окрыляет этого красавца–князя, и в душе его снова разрасталось угасшее было чувство любви к нему.

10. ПРЕД ОСАДОЙ РОДНИ

Те воины, которых видел Зыбата на лесной прогалине, составляли передовые дружины новгородских и полоцких ратей, простояли они на этом месте лагерем до следующего утра.

Наутро Зыбата был свидетелем того, как к новгородскому князю явились на поклон киевские старейшины.

Они принесли Владимиру дары: меха с древлянской земли, соты свежего меда, хлеба всякого великие горы и много драгоценностей, выменянных у византийских гостей. Низко кланяясь, старейшины звали Владимира немедленно в Киев, обещали ему, что весь народ встретит его как давно желанного, как давно жданного освободителя.

Они заранее обещали исполнить все, что ни потребовал бы от них победитель Ярополка.

Одного только не уступали киевляне Владимиру: своих вечевых прав. Они заранее оговаривались, что он князь над дружинами и высший судия над народом, но внутренний уклад в Приднепровье принадлежит народу в лице его веча.

Владимир в пол уха слушал эти условия. Ведь такой порядок был тогда по всей земле славянской, а в Новгороде князь даже подчинялся вечу.

Новгородский князь хотел только сесть на отцовский стол, справедливо соображая, что в Киеве, находившимся вблизи Византии и бок о бок с ее колониями на северных берегах Черного моря, князь всегда будет иметь более значения, чем в заброшенном на далеком северо–западе Новгороде. Кроме того, у Владимира были еще и свои соображения. Новгород был ближе к Рюгену и Арконе, а там всемогущие жрецы Святовита через своих посланцев могли в конце концов приобрести в Новгороде власть большую, чем он, князь. Поэтому–то младший сын Святослава и стремился уйти как можно дальше от берегов Варяжского моря.

Милостиво согласился он на все условия, предложенные ему киевскими старейшинами, но вместе с тем сказал, что войдет в Киев только тогда, когда покончит с Ярополком.

– Не жизни я его ищу, – проговорил новгородский князь киевским посланцам, – на что мне его жизнь! Дам я ему в княжение иные города, пусть себе там живет. Он и сам, брат мой старший, того не любит, чтобы делами заниматься. Ему бы веселости да пирования все, а что толку в том, ежели княжескими делами здесь Блуд да пришелец Нонне правили? Будет жить на кормлении, и покойно ему, и радоваться он вечно будет. А жизнь его мне не нужна!

Голос его звучал искренностью, и Зыбата вполне уверился в том, что Владимир и не думает о братоубийстве.

На другое утро передовой отряд снялся с места и, провожаемый киевскими старейшинами, отправился на Рось к Родне.

Главная дружина у Владимира стояла в двух переходах, и когда передовые дружины соединились с нею, то князю доложили, что Ярополк уже прибыл в Родню и затворился там.

– Что же, – засмеялся при этом известии новгородский князь, – ежели затворился, то пусть и сидит, не нам ему в том мешать; нам же лучше, ежели он, как мышь, в ловушку попадет. Тут мы его и возьмем. И биться не будем: измором возьмем. Идем же, други любезные, на Родню, покончим с этим делом, а там и вернемся в Киев, чтоб весело в нем запировать.

Зыбата пошел вместе с князем. При Владимире он действительно был гостем, а не пленником. Он пользовался полнейшей свободой, и Владимир был неизменно ласков с ним.

– Ой, Зыбатушка, о Ярополковой участи не печалуйся, – говорил Зыбате и Добрыня Малкович, не менее ласково относившийся к нему, – посмотри–ка ты, какими слугами Ярополк окружен. Так его за одно это княжеского стола лишить надобно: как смел к себе изменников приближать да их слушать! Это не князь, что себе ближних слуг из воров выбирает. Коли на это ума нет, так и не место тебе на княжеском столе; а ежели ты князь и народ тебе предался, так ты никого не должен слушать, а думать должен о том, чтобы всему народу хорошо было. Увидит народ, что ему под твоей княжьей рукой хорошо, бунтовать не будет, других князей к себе звать не станет, а как предался, так и останется тебе предан. Так–то, Зыбатушка! Я, вон, и при Ольге был, у нее уму–разуму учился, и при Святославе–князе также все видел, все знаю; так уж на теперешнее–то время и совсем руками разведу.

Старый богатырь, действительно, развел в обе стороны свои неуклюжие, толстые, что бревна, руки, показывая этим жестом, что все совершающееся он может обнять целиком.

Зыбата слушал такие речи и невольно смущался.

Он, нельзя сказать, чтобы любил Ярополка, а если и оставался ему верен, то только в силу принятого на себя обязательства. Не будь его, он при Ярополке не оставался бы ни дня. Его давно уже томила бездеятельность старшего сына Святослава.

В сущности, Ярополк был не плохой князь, и при нем мирным путем достигнуто было, пожалуй, даже более того, чего достиг Святослав силой оружия. Венгры и ляхи не беспокоили Русь. Торговля быстро развивалась. Караваны гостей с далекого Севера через Нево, Волхов, а потом волоками и реками через Днепр то и дело подходили к Киеву, который рос за счет торговли буквально не по дням, а по часам. Расширение торговли и безопасность ее ведения делали славян богатыми, бедняков в киевском княжестве становилось все меньше и меньше.

Но, тем не менее, недовольство Ярополком в народе все возрастало. Вдумываясь в причины этого, Зыбата находил, что они лежали в самой личности Ярополка. Народу, помимо сокрытой деятельности, нужна была и показная, наружная, так сказать; народ хотел видеть в князе выразителя своего собственного величия, своего могущества; дряблость народу была противна. Сознание того, что князь живет не своим умом, а лишь советами приближенных своих, унижало народ и восстанавливало его против злополучного правителя. Все добрые начинания Ярополка, как бы они ни были благодетельны для народа, обращались ему же самому во зло. Народ видел в них не блага, а обиду для себя.

Между тем, по всей славянщине только и речи было, что о новгородском Владимире. Князь–красавец, князь–удалец, князь–герой, который сам выходил на бой с богатырями и побеждал их, князь шумно–веселый на раздольных пирах и отчаянно храбрый в битвах, князь, ни во что не ставивший никакие богатства и беззаботно расшвыривавший в народ все, что составляло его достояние, такой князь становился в глазах славян каким–то идеалом верховного правителя, и их сердца и помыслы клонились к Владимиру. Ярополк же с каждым днем падал все ниже и ниже в мнении даже преданных ему людей.

Теперь же речи старика Добрыни наводили Зыбату еще и на новые помыслы. В намеках Владимирова пестуна молодой воин ясно видел подтверждение того, что и ранее подмечал он сам. Теперь Зыбата ни на миг не сомневался, что Ярополка окружает измена, и ему только не хотелось думать о том, что и воевода Блуд, выпестовавший Ярополка, так же предает его в руки врага, как и хитрый арконский жрец–предатель Нонне.

Чем дальше шло время, тем все больше и больше грустью наполнялось сердце Зыбаты, а Владимировы дружины шли, не уставая, вперед, к устью Роси, где стояла Родня – городок, которому суждено было прославиться в русской истории.

11. ПУТЬ НЕВЕДОМЫЙ

Когда Владимир со своей свитой пришел на берега Роси, Родня оказалась уже обложенной его передовыми дружинами.

Прямо с похода новгородский князь отправился осматривать осажденный городок.

Зыбата был с ним.

– Изрядно потрудились мои храбрые дружины! – восклицал Владимир, объезжая отдельные становища дружинников. – Как хищный волк в капкане, сидит теперь Ярополк.

Добрыня в ответ грубовато засмеялся.

– Чего это ты, Добрынюшка? – взглянул на него князь.

– Про хищного волка говоришь ты, – перестав смеяться, отвечал тот, – а я думал, что не волк он.

– А кто же по–твоему?

– Мышь.

– Уж будто?

– А разве не так, – продолжая смеяться, отвечал Добрыня, – ну, какой же, в самом деле, он князь: разве князь сделал бы то, на что он пошел? Запереться бы ему в киевском Детинце, так мы бы никаким измором там не взяли его, и подступиться нам к тому Детинцу невозможно было бы, а тут, ты погляди! Только двинемся все разом, так голыми руками этот частокол разворотим.

Владимир не отвечал. Он смотрел на открывшуюся перед ним Родню. Городок лежал у берега реки и был очень мал. Детинец его, или крепостца, был совсем ничтожный, и уже передовым дружинам новгородского князя удалось окружить его так, что все пути сюда были отрезаны и последнее убежище старшего сына Святослава должно было скоро пасть от недостатка пищи для засевших в нем немногочисленных дружин.

Об этом именно и думал Владимир.

– Ой, князь молодой, – заговорил опять Добрыня, – стоит ли возиться с Родней–то? Скажи слово, ударим мы на нее разом, и голова моя порукой тебе в том, что сразу же Ярополка заберем.

– Не хочу я того, – отмахнулся досадливо новгородский князь.

– Что так?

– Измором возьмем.

– Измором, говорю, возиться не стоит! Покончить бы с ним, да и делу конец.

– Нет, не следует того.

– Али дружины жалеешь? Али в победе не уверен?

– Да нет же! – сердито крикнул Владимир. – Рогвольд Полоцкий покрепче был, да и то я брать его не задумался. А тут я крови не желаю больше. Я дело затеял и не хочу, чтобы народ говорил, будто я через труп брата на киевский стол взошел. Хочу я, чтобы Ярополк сам пришел ко мне, челом мне ударил, меня просил его над Киевом заменить. Хочу также, чтобы все это знали, чтобы все ведали. Мало сего: хочу я, чтобы Ярополк сам увидел, какие люди его окружают и чего они стоят. А голова его мне не нужна. Пусть посидит, нашим же дружинам и без того отдохнуть нужно: сильно притомились они в столь долгом пути, так не все ли равно, где отдыхать? Сторожевую же службу нести, пожалуй, нетрудно будет. Ты, Малкович, о том позаботься, чтобы поменьше времени люди на стороже стояли.

– Эй, ой, Владимир, – засмеялся Добрыня, – говоришь ты так и от меня же свои думы скрываешь. Все я знаю; куда и на что ты метишь. Хочешь ты, чтобы Блуд и Нонне тебе Ярополка выдали.

– Коли знаешь это, дядя, так и держи про себя, – оборвал его Владимир, – будешь болтать много, добра из того выйдет мало, так–то.

Зыбата слушал этот разговор, и еще более наполнилось грустью его сердце. Впервые при нем во всеуслышание были произнесены имена Блуда и Нонне, и теперь ему стало ясно, что эти люди готовы были предать киевского князя в руки врага.

Владимир заметил смущение, явно отразившееся на лице его друга детства.

– Ты, Зыбатушка, не печалься, – направил он к нему лошадь, – ты, вон, христианин, а вы, христиане, всегда воле Господней покорны, так покорись и теперь ей, предоставь Ярополка участи, какая ему суждена, и не горюй, не мучайся за него. Помятуй, что не погибнет он, коль не суждено ему погибнуть. Я же, Владимир, головы его не ищу, и крови мне его не надобно. А ты, Зыбатушка, лучше вот что: приходи ты ко мне в шатер; я там у своего ложа занавес приказал раскинуть. Так ты побудь за тем занавесом малое время; да что услышишь, о том умом пораскинь.

– Зачем же потайно буду слушать, княже? – спросил Зыбата.

– Надобно так, Зыбатушка, надобно. Тут я гостей к себе жду дорогих, так ты и послушаешь, что они мне говорить будут. Так же я делаю для того, чтобы не винил ты меня после в Ярополковой судьбе, чтобы мог бы возразить каждому, кто бы ни сказал, будто я руку на брата поднял, – что не виновен князь Владимир ни в чем, что с братом его случилось. Так–то, Зыбатушка, так–то. А теперь вот что: ведомо мне, что много друзей да приятелей в Родне у тебя. Пройдика ты к ним туда да поговори с ними, да разузнай, все ли Ярополк на своих советчиков надеется или колебаться начал?

– Ой, князь, не хочу я идти на Родню.

– Отчего же так?

– Да все оттого. Люди меня встретят и будут думать, что я как друг к ним пришел, а я как твой разведчик к ним явлюсь; предательствовать, значит, ты меня заставляешь.

– Не хочу я того, – возразил Владимир, – ты для себя пойди в Родню, а потом у меня в шатре послушай, а что после того сам надумаешь, так мне, ежели пожелаешь, уже в Киеве скажешь.

– А будем–то мы в Киеве? – улыбнулся Зыбата.

– Ой, Зыбатушка, будем. Помяни ты это мое слово, будем.

– Князь, – тихо и вместе с тем серьезно спросил воин, – а на что тебе Киев? Разве мало тебе Новгорода твоего? Ведь ведомо мне, что ты и на Готском берегу гость дорогой и среди викингов своим считаешься. Ведомо мне, что и к франкам ты ходил и в другие западные страны забирался. Так ведь тот край, Северный, весь тебе принадлежит, зачем же еще тебе киевская страна?

Владимир ответил не сразу.

– Вот как ты меня теперь спрашиваешь, – раздумчиво наконец вымолвил он, – так–то и сам я себя не раз спрашивал. Всего–то у меня в Новгороде много, сказать по чести – куда больше, чем в Киеве. Таких диковинок, как к нам в Новгород заморские гости привозят, в Киеве, почитай, и не видывали. А нет, вот, не сидится мне там. Словно сила какая–то, Зыбатушка, так и тянет меня к Киеву. Ночью ли я сплю – вдруг меня тот же голос будить начинает. Просыпаюсь я и слышу, потайный голос мне над ухом говорит: «Иди в Киев, иди, там твое место!» И много раз я себя испытывал. Куда, в какой поход я ни пошел бы, все меня так вот к Киеву и тянет, будто в жизни у меня только и дороги есть, что туда. А зачем, того и сам не знаю. Детство мне, что ли, вспоминается, бабка, что ли, меня зовет, или сам Бог всесильный ведет. И иду путем неведомым. А куда иду, в Киев или под курган могильный, не знаю. Только, вот, смотри, и теперь я судьбу испытываю. Что мне стоит Ярополка взять: удар один, и нет его! А я не хочу. Вон, все вы думаете, что я головы его ищу, а я не хочу его головы. Ежели же нужно ему жизни лишиться, чтобы мне к киевскому столу путь освободить, так и без меня он погибнет. Это уже будет мне последнее испытание, больше уж я останавливаться не буду, так прямо в Киев и пойду. Войду в него и сяду на стол отца своего, Святослава, а там я посмотрю, что сделаю. Вот, Зыбатушка, хочешь ты, иди к Родне, хочешь, не иди. Не предательства твоего я ищу, а, быть может, через тебя свою судьбу пытаю. А теперь, прости, вон Добрыня знак подает, к нему пойду.

Владимир кивнул головой Зыбате и, припустив лошадь, помчался к отделившемуся от них на далекое расстояние Малковичу.

12. ПОД СТЕНАМИ РОДНИ

Зыбата, оставшись один, решил воспользоваться предложением Владимира. Он и сам был не прочь побывать в Родне, где находилось теперь столько его друзей; но более всего тянуло его в осажденный город желание повидать обреченного на гибель Ярополка.

Он поспешил сказать о своем намерении Добрыне, который, очевидно, был уже предупрежден племянником.

– Что же, побывай, дело неплохое, – отозвался тот, – посмотри, как там живут, лучше киевского али нет. Ты иди, как стемнеет, там, в передовых дружинах, я скажу, тебя пропустят дозорные.

Зыбата с великим нетерпением дождался вечера.

Наконец вечер настал.

У Зыбаты оказался оседланный конь, и он с удивлением заметил, что чьи–то заботливые руки привязали к его седлу всяких припасов.

«Зачем это?» – подумал молодой воин. Он хотел было оставить припасы, но потом раздумал и решил их взять с собой.

Когда совсем стемнело, он смело пустился в путь.

Дозорные беспрепятственно пропускали его, и вскоре добрый конь вынес Зыбату почти что к самой Родне.

С удивлением увидел бывший начальник Ярополковой дружины, что Родня вовсе не охранялась; ни на валах, ни у рвов не было выставлено стражи.

Он достиг осажденного Детинца без помех. Почти уже у самых ворот до его слуха донесся слабый, едва слышный голос:

– Ежели добрый человек, отзовись!

И перед Зыбатой появилась какая–то тень

– Кто здесь? – воскликнул молодой воин.

– А ты кто? Как будто из новгородского стана. Уж не к нам ли, в Родню, передаешься?

Звуки голоса показались Зыбате знакомыми.

– Стемид, – воскликнул он, – никак это ты?

– Я, я. А ты–то кто будешь?

– Не узнаешь? Я Зыбата.

– Зыбата? – голос дозорного звучал радостью. – Ты, Зыбата? Быть того не может. Зачем ты к нам?

– Проведать вас.

– Ой, Зыбатушка, посмеяться ты над нами приехал.

– Да что же с вами? Расскажи ты мне толком. – Зыбата соскочил с коня. – Ты мне скажи, Стемид, ведь еще же кто–нибудь есть, кроме тебя?

– Ой, есть, Зыбатушка, есть. Да вот еще кое–как на ногах держусь, а остальные–то многие, пожалуй, и подняться не могут.

– Что же с ними такое?

– Изголодались мы. Не трогает нас Владимирова дружина, не знаю, почему. А лучше, кабы разом ударили. Хуже той беды, которая у нас теперь в Родне, и на Руси никогда не бывало.

– Да что же вышло? Как?

– Так и вышло, Зыбатушка. Ведь налегке пошел наш князь Ярополк сюда из Киева, ничего с собой не захватил. Все здесь найти думал, а здесь–то ничего и нет. Как окружили нас новгородские дружины, так мы, почитай, в день али в два все запасы проели, а теперь вот с голоду мрем. Худо, Зыбатушка.

– Бедные, бедные, несчастные, – воскликнул воин, – и все–таки вы верными князю остаетесь.

– Да как же не оставаться–то? Обещание дали, нужно. Ежели мы да изменим, то что же тогда будет. Ой, Зыбатушка, молю я тебя: не ходи ты к нам, не показывайся.

– Это почему?

– Да боюсь я, как увидят тебя дружинники–то наши, так кто их знает, еще больше духом смутятся, и бросят князя своего. Не ходи ты. Ежели что передать желаешь, так мне скажи.

Сердце Зыбаты так и трепетало от боли; уже по тону, каким говорил эти слова его бывший товарищ, он видел, что в Родне голод свил себе прочное гнездо.

– Вот, – сказал он, отвязывая от седла так неожиданно пригодившиеся припасы, – отдай ты. Мало здесь, ну, сколько есть, а князю поклон скажи. Обидел он меня, а я зла на него не имею.

– Ой, Зыбатушка, – воскликнул Стемид, – вот что я тебе скажу! Ведомо нам всем, что с Владимиром вы большие друзья и при нем ты в ближних людях состоишь; так я тебе одно скажу: хочет наш князь к вашему князю на поклон идти, хочет мира у него просить и милости, сам себя с головой ему выдает. Так поговори ты с Владимиром, может быть, и не поднимет он руки на брата своего.

– Не ищет Владимир головы Ярополка.

– Ой, ой! Он–то не ищет, да другие хотят.

– Кто другие?

– Ой, будто не знаешь?

– Нонне, что ли?

– И Нонне, и Блуд. Что только им Ярополк сделал, понять не могу, а злобятся они на него, и оба они лютые его враги.

– Так что же Ярополк не идет к Владимиру? Ведь, ежели бы он с поклоном к брату пришел, так, может быть, и в самом деле милость у него заслужил бы?

– Да, видишь ты, не хочет он, старший брат, младшему кланяться. Хочет Ярополк до конца свою судьбу испытать. Блуд и Нонне задумали Владимиру передаться, а сами князю Ярополку то же советуют, то еще его отговаривают, подбивают в венгерскую землю бежать. А Ярополк им верит. Он не знает, на что и решиться, а все равно ждать не долго. И теперь–то нас новгородские рати голыми руками взять могут, а ежели только князя не будет, так сами передадимся. О–ой, Зыбатушка, прости меня, не гневайся, поспешу я скорее к товарищам с подарками твоими. Они и не знают, какое счастье, привалило. Пир мы устроим, какого и не видывали давно; и Варяжко, друга твоего, позовем, поклон от тебя скажем.

– А дозор–то как же? Разве можно бросать?

– Что дозор, все равно никто сюда не придет, никому мы не нужны. Так поезжай же ты, родимый, обратно.

Голос Стемида дрожал.

Зыбата угадывал, что он ждет не дождется, когда можно ему будет вместе с товарищами приняться за так неожиданно доставшиеся им припасы.

– Ну, прощай, Стемид, быть по–твоему, вернусь я в стан. Варяжко поклон скажи и князю челом ударь.

Повернул лошадь и тронулся обратно от неприветливой Родни.

«Судьба Божия неисповедимая сказывается, – думал он, – никто, как Бог всеведующий, предает Ярополка в руки Владимира, а что из сего будет – не человекам предугадывать. Может, и в самом деле Промысел Божий неведомыми путями ведет новгородского князя: в могилу, в язычество погружен он, а кто знает, не засияет ли через него над всей Русью свет великой Христовой истины?

13. ТЕМНЫЕ ЗАМЫСЛЫ

В Родне, действительно, приходилось очень плохо всем осажденным. Легкомыслие князя особенно поразительно выказывалось в той неосмотрительности, с какой он принял здесь осаду. Трусливый Ярополк загнал здесь сам себя в такую ловушку, из которой, как только появились новгородские войска, не оказалось для него ни малейшего выхода.

Он знал, что дружины Владимира смелы, воинственны, решительны, что если они идут против врага, то думают лишь о том, как бы одолеть его. И вдруг словно какое–то затмение нашло на киевского князя: он вообразил, что Родня настолько неприступна, что новгородские дружины разобьются об нее, как разбиваются волны о неподвижные утесы среди моря.

Ярополк ожидал, что Владимир как придет, так и ударит сразу по крепостце, и не думал даже, что новгородский князь решится на длительную осаду.

Если бы Владимир пошел на приступ, то, очень может быть, силы его и разбились бы о стены Родни. Но он повел осаду, и в результате осажденные, застигнутые за стенами почти что без всяких запасов еды и даже воды, несмотря на близость Роси, очень скоро попали в критическое положение.

Грустный и сильно взволнованный, повернул Зыбата от Родни в свой стан. Зато Стемид, трепещущий от радости, пошел к товарищам, чтобы поделиться с ними подарками их бывшего начальника.

Заботливость Зыбаты была всеми оценена по достоинству.

– Спасибо Зыбатушке, – говорили окружавшие Стемида товарищи, – вот это вождь. Не позабыл в беде своих.

– Христианин он, оттого и не забывает.

– У христиан и враги должны любить друг друга.

– А, может быть, он с умыслом подъезжал–то?

– С каким там умыслом, что за умысел.

– Как, с каким. Может, его новгородский князь подсылал, чтобы нас на измену сманить.

– И ни слова он об измене не говорил, – запротестовал обидчиво Стемид, – жалеть жалел, сердечно так жалел, как братьев родных, а чтобы переманивать, не было этого.

– Не таковский Зыбата, чтобы переманивать. Кабы тогда князь–то наш ни за что, ни про что на него не разгневался, так и он с нами остался бы.

– Вестимо, остался бы. Не волей ушел он и теперь об нас вон как заботиться.

– Доносили те, кто в лагерь высматривать ходили, что у новгородского князя он как гость живет, а против Ярополка никогда не идет.

Все эти разговоры происходили, пока Стемид делил на равные части Зыбатовы подарки.

– А это я Варяжке снесу, – проговорил он, откладывая в сторону одну из частей, – он, Варяжко–то, как и мы, мучается.

– Вольно ему свою долю отдавать.

– Да ведь кому отдает–то? – возразил Стемид. – Князю самому.

– То–то, что князю. Ярополк будто не понимает, откуда ему так всего вдоволь подают, а Варяжко мучается. Принесешь ты, Стемид, так он и теперь все Ярополку отдаст.

– Что ж, это его дело, – ответил тот, – были бы мы покойны, что товарища не обделили, а там он со своей долей пусть, что хочет, то и делает.

Стемид забрал отложенные куски и пошел прочь.

Идти ему нужно было довольно далеко, через обширную площадь Детинца, посредине которой стояла большая изба, отведенная под помещение князя Ярополка; около этой избы было еще несколько строений, где жили воевода Блуд, арконец Нонне и другие приближенные к киевскому князю люди.

Стемид подходил уже к этим зданиям, как вдруг увидел в темноте две человеческие фигуры; он кинулся на землю и залег за первый попавшийся бугорок.

Как ни было темно, а Стемид узнал по массивной фигуре воеводу Блуда. Рядом с ним виднелась маленькая фигурка тощего Нонне.

Арконский жрец и Блуд беседовали так горячо, что даже не заметили Стемида и не услышали произведенного им довольно сильного шороха; они шли очень тихо и то и дело останавливались; толстый Блуд, страдавший одышкой, обычно старался не двигаться слишком скоро, хотя, при надобности, был весьма подвижен.

Они остановились так близко от Стемида, что тот мог слышать их разговор.

– Нужно кончать это дело, Нонне, – говорил Блуд, – этакая, ведь, напасть. Такой, пожалуй, никогда еще и не слыхано было. Святослав в Доростоле сидел, так и то ему свободнее было, чем нам; видимо дело, что Владимир измором хочет взять.

– Видимо дело, – хихикнул Нонне, – точно не ты ему советовал.

– Я то я, да разве я знал, что так выйдет? Коль и советовал я, так думал, что потерпят, потерпят дружинники, да и пойдут против князя. Сами собой руки и развязались бы. А они вон как, с голоду вспухли, а за Ярополка стоят. Что он им только дался.

– Слову верны, – коротко заметил Нонне.

– Слову–то слову, да, ведь, Ярополк–то им чужой. Будь–ка другие на их месте – давно бы такого князя мечами посекли и к Владимиру перешли.

– И теперь, – вдруг с каким–то змеиным шипением громко проговорил Нонне, – теперь ты сам своими руками себе ловушку хочешь устроить?

– Это как? – и в голосе Блуда зазвучало нескрываемое удивление.

– Да вот как: Ярополк сам истомился, знаешь, поди, его: он и попить, и поесть любит так, чтобы до отвала. А ты что надумал?

– Да то и надумал. Поклониться брату, ударить ему челом и признать его за старшего.

– Ну, вот видишь, а знаешь ты, что из того для тебя быть может? Владимира–то я видел и знаю. Когда так Ярополк сделает, он все сердце для него позабудет, и помирятся братья. А ежели помирятся, то Владимир тебя перед Ярополком не покроет, все ему расскажет, как ты переносился с ним, какую ты ему гибель готовил.

– Ну вот, боюсь я, – засмеялся Блуд, но теперь в его голосе звучал уже страх: он, видимо, почувствовал близкую опасность и уже начал придумывать способ выпутаться из нее.

Нонне, проницательный и хитрый, подметил эти нотки в тоне своего собеседника.

– Уж там, боишься ты или нет, – проговорил он, – дело другое, а беды тебе не избежать. Если помирятся Владимир и Ярополк, так Ярополк у Владимира большую силу возьмет, никогда Владимир не забудет, что он ему старшим братом приходится. Смекаешь ты? Ни–ког–да, – протянул с особенным подчеркиванием арконский жрец, – а умирать–то киевский князь даже и не собирается.

– Что же ты думаешь, Владимир меня ему с головой выдаст?

– Отчего же ему и не выдать? Ты ему чужой, а Ярополк и он одного отца сыновья, так–то. Ты вот обо всем подумал, а этого–то не сообразил; а для тебя всего опаснее, ежели братья сойдутся.

Нонне зло засмеялся.

Блуд молчал; он вздохнул и тихо пошел вперед, арконский жрец следовал за ним.

Стемид, как только они отошли, поднялся из–за своего бугра и чуть не бегом поспешил к княжеским хоромам. Однако Варяжко он там не застал, но узнал, что Ярополков любимец пошел к варяжским воинам, охранявшим Родню с противоположной стороны.

– Ага, знаю, где он, – сообразил Стемид. – Есть у него там приятели. Пойду–ка, да и, наверно, найду его там, – и он снова пустился по Родне на противоположную сторону ее Детинца.

14. ПРЕДАННОЕ СЕРДЦЕ

Варяжко, действительно, он застал у вождя одной из варяжских дружин, по имени Феодор. Варяг Феодор родился в Киеве, куда пришли с далекого Севера его родители. До вступления в Ярополкову дружину он находился при мудрой Ольге и, как все, кто служил ей, был христианином. Нравом он был кроток, сердцем незлоблив.

Варяжко любил его не менее, чем Зыбату, и теперь, когда Зыбаты около него не было, он только и отводил душу, что в беседах с Феодором.

Стемид застал их обоих за разговором.

Оба воина, как и все в Родне, были на вид истомленные и истощенные, исхудалые до крайности и походили скорее на тени, чем на недавно еще могучих воинов киевской дружины.

– Спасибо тебе, Стемидушка, спасибо, – ласково благодарил Варяжко, – Зыбату, говоришь, видел, челом бил. Эх, жалко, что его нет вместе с нами, но, однако, и радуюсь за него. Круто приходится, круто. А все–таки держаться будем, не выдадим Князя Великого. Хотя бы всем головы сложить пришлось, а постоим за правду.

– Хорошее ты слово сказал, Варяжко, – улыбнулся ему Феодор, – за правду нужно постоять, правдой земля держится; и вижу я, что одна она, правда–то, и у вас, Перуну кланяющихся, и у нас, что Истинного Бога познали. Вот мы сошлись здесь, и вы, и мы, и так нас крепко правда связала, что терпим из–за нее муку, а против нее не идем.

Варяжко грустно покачал головой.

– Где уж тут идти. Куда тут пойдешь. Никуда нам не уйти, здесь и останемся.

– Ой, Варяжко, вижу я, в отчаяние ты впадать стал, а я вот думаю, что Господь нам милость окажет и уйдем мы отсюда, и в Киев вернемся. И все по–хорошему будет. У меня, в Киеве–то, дитя осталось, сын, Иоанном его назвал; оставил его, уходя, на чужих руках, душой скорбел, а теперь словно голос мне какой говорит, что увижу я его, что еще далеко конец мой; и на душе у меня и легко, и покойно.

– У тебя–то покойно, – перебил Варяжко, – а у меня нет. Ты о сыне, малолетке, думаешь, а я о князе. У тебя сын в надежных руках оставлен, а я как погляжу – около князя одни враги, только и думающие, как бы погубить его. Да не удастся! Вот все думали они, что как будет морить здесь нас новгородский князь, дружины поднимутся на Ярополка и убьют его. Не выходит этого – дружины верны остаются. Теперь, проведал я, на другое решились. Нонне, арконец, так вот Ярополку и шепчет в уши, чтобы он челом ударил Владимиру. И что ему за охота пришла братьев мирить, когда он же их друг на друга натравливал, совсем не знаю.

Стемид, до того молча слушавший беседу, тут вмешался в нее. Он почти слово в слово передал ту беседу между арконским жрецом и Блудом, которую ему пришлось невольно подслушать.

Варяжко с величайшим вниманием отнесся к рассказу дружинника.

– Ничего я сообразить не могу, что теперь Нонне с Блудом затевают. Думаю я, желает он Блуда извести. Только, с чего он за таковое принялся, не ведаю. Должно, Блуд ему в чем–нибудь мешает, вот он и злобится. Эх, этот Нонне. Весь грех от него идет.

– Ты бы князя–то предупредил, – заметил Феодор.

– О, предупреждал я, не слушает меня князь. Так поддался Блуду да Нонне, что и теперь, когда в мышеловке мы и уже дитяти неразумному видно, что завел в эту ловушку нас воевода–пестун да жрец арконский, и то он никому, кроме них, не верит, словно разума лишился. А силой взять? Так нешто силой против князя пойдешь.

– Да зачем идти, – раздумчиво произнес Феодор, – ежели суждено ему что от Господа, то и будет. Божьи пути неисповедимы. Без Его же воли ни единый волос не падет с головы человеческой.

Он хотел еще что–то сказать, но в это время вбежал один из княжеских отроков.

– Варяжко, Варяжко, иди скорее! – закричал он. – Приказал князь тебя сыскать и пред его очи привести.

– Что такое? Зачем я понадобился?

– Ой, Варяжко, совсем нам худо.

– Что еще?

– Нонне–арконец.

– Что Нонне–арконец?

– Ушел из Родни. Должно, к новгородскому князю.

Варяжко взглянул на Стемида.

– Или ты ошибся?

– Да нет же, не мог я ошибиться. Своими глазами Нонне видел, и Блуд был вместе с ним.

– Эх, – вздохнул ярополков любимец, – чуется мне, что беда все ближе и ближе. Пойду к князю, а ты, Феодор, дружины свои обойди. Кто знает, что ночью случится, может, вот теперь–то новгородцы и ударят на нас. А тебя, Стемид, за память благодарю, не посовещусь, возьму твои гостинцы, пригодятся. Они, может быть, скудны, но и у князя очень скудно, так скудно, что и сказать нельзя.

Они разошлись.

15. ДВА СОВЕТНИКА

Варяжко застал Ярополка в страшном припадке горя. Князь, пораженный бегством своего ближайшего советника, не понимавший причин этого побега, плакал, как женщина; около него суетился Блуд.

– И когда же это арконец бежать–то успел? – выкрикивал Блуд притворно–жалобным голосом, – все это время, почитай, вместе мы были, о делах разных говорили, как беду изжить, совещались. Он взял да и убег. И куда – ума не приложу.

Варяжко смотрел на него пристально; он и сам недоумевал, как могло это случиться. Он верил Стемиду, к Блуду же у него не было ни малейшего доверия.

– Варяжко мой, – воскликнул Ярополк, – что же нам теперь делать? Покидают все. Вот Нонне убежал, а потом ты убежишь. Останемся мы с тобой, Блуд, одиноки.

– Княже, за что ты меня обижаешь? – вскричал Варяжко, – служу я тебе честно, а ты вместо того, да такую обиду.

– Ой, Варяжко, прости ты мне, не я говорю – горе мое говорит. Только двое теперь вас и осталось у меня: Блуд да ты; ни на кого больше положиться не могу. Посоветуйте же мне, что я делать должен. Ведь, видимо дело, в Родне нам не отсидеться. Дружинники, что мухи под осень, еле с голоду ноги таскают. Ударит Владимир – сразу всех так и захлопнет. Вот, Варяжко, при тебе я Нонне спрашивал, а теперь уж ты мне присоветуй. Блуд, вон, говорит, чтобы я брату младшему челом ударил и примирился с ним, а ты мне что посоветуешь?

Варяжко так и встрепенулся, когда услыхал эти слова.

– Совета моего желаешь, княже? – сказал он. – Скажу тебе то, что давно думал.

– Скажи, скажи, Варяжко. Вон, Блуд правду говорит. Нам от Владимира в Родне не отсидеться, возьмет он нас здесь всех, чует мое сердце, возьмет и убьет. А я жить хочу! Я еще молодой, я еще не все утехи в жизни видел. Не помириться ли с Владимиром? Что ж, ну поклонюсь ему, а он, быть может, и помилует.

– Княже, – горячо и резко прервал его Варяжко, – ты моего совета желал, так слушай же. Не следует тебе к брату на поклон идти. Не водится так, чтобы старший брат меньшему челом бил. Да еще помилует тебя Владимир аль нет, кто то знает? А ты говоришь: «Жить хочу!» Стало быть, жизнь для тебя дорога; а за то, что человеку дорого, постоять нужно, нечего отдавать так, задаром, даром–то отдать ее, жизнь–то твою, всегда успеешь.

– Ой, Варяжко, да что же мне делать–то? – уже совсем испуганно воскликнул малодушный князь.

– А вот что: не ходи ты, княже, к Владимиру. Пойдешь – тут тебе погибель.

– Куда же идти–то мне?

– Как куда! Ночи темные. Новгородцы Родни почти что не стерегут. Сядем на коней да к печенегам. Их только кликни – они все соберутся да придут, и за тебя же постоят.

– Ой, нет, Варяжко, нет. Не по сердцу мне совет твой, – замахал на него руками Ярополк, – идти к печенегам, бежать такую даль. Поди, погоня будет, лошади у нас плохие, погоня настигнет, и убьют меня, а то еще печенеги не примут. Ведь они отца–то моего, князя Святослава, помнят и из–за него на меня злобятся. Нет, Варяжко, не хочу я идти к печенегам.

– Воля твоя, княже, – печально проговорил Варяжко и с тяжелым вздохом опустил голову на грудь.

– И ты тоже, – с деланным негодованием накинулся на него Блуд, – ишь ведь, какие вы на советы: к печенегам бежать! Да если князь пойдет к печенегам, так Владимир еще пуще разгневается, и тогда он него никакой пощады ждать нельзя! Тут–то, ежели поговорить с ним хорошо, так и умилостивить можно, а уж тогда никакие просьбы не помогут. И потом, мне так сдается. Слушай–ка, княже. Ведь Нонне неспроста ушел к Владимиру. Имел я с ним беседу, сегодня имел; видимо дело, после нашей беседы он в бега ударился. А в беседе той арконец проговорился, будто уйдет он и разведает, как Владимир, на мир с тобой склонен ли. Он сам Владимира–то знает, как тот еще в Арконе был, на Рюгене. С тех пор они знакомцами стали. И вот еще Нонне вспоминал, что он Владимиру и дружины варяжские подбирал, так что, ежели они теперь сойдутся, Владимир от него скрытничать не станет, все, что на душе, перед ним выложит, а Нонне потом со мной перенесется. И как разузнаем мы, склонен Владимир к миру, али нет, тогда и порешим. Вот что я думаю. Кто его знает, новгородского князя–то. Может быть, он одного почету только желает, а враждовать с тобой и не думает, тогда что же? И челом тебе ему бить не придется, сойдетесь вы, обнимитесь, как братья милые, и никакой распри между вами не будет.

– Ой, княже, не ходи к Владимиру, погибель там твоя, – глухо произнес Варяжко, склонив голову.

Ярополк опять так и замахал на него руками.

– Оставь, Варяжко, оставь. Напрасно я твоего совета спросил. Ежели мечом управляться, так ты, пожалуй, и Зыбате не уступишь, а совет подавать не твое дело. Вон Блуд все рассудил, и склоняюсь я на его слова. Ежели уж и к печенегам идти, так после того, как узнаем, что Владимир о мире думает. Ведь к печенегам мы всегда уйти успеем, а только зачем, ежели мир между нами будет? А я верю, что Нонне не бросил меня, что ежели он ушел, так добра мне желаючи. Иди, Варяжко, иди. Ой, Блуд, и лихо же нам здесь, в Родне: голодно, беда, и попировать нечем, хоть бы мир скорее!

– Так как же, княже, решаешь: к печенегам? – вкрадчиво спросил Блуд, перебивая Ярополка, – или по–моему поступишь? Мне твое решение знать надобно. Может, на утро от Нонне вести придут, так я думаю, твое дело, княже, вершить. Может, Владимир себе Киева потребует. Ведь если на мир идти придется, так и Киев ему уступить надобно. Как ты, княже?

– А что мне Киев, – досадливо махнул рукой Ярополк, – не в одном Киеве жить можно, да еще как жить–то! Да будет по совету твоему: возьму, что брат мне уступит.

– Княже, опомнись! – уже не своим голосом вскрикнул Варяжко, забываясь. – Не ходи к Владимиру, погибнешь.

– Иди вон, Варяжко, – рассердился Ярополк, – видеть тебя не хочу! Попал князь в беду, так и вы все по–своему его хотите заставить делать. Не будет того! Я князь – моя воля! Как решаю, так и будет. Иди вон! А ты, Блуд, останься, ты мне еще посоветуешь, как лучше с братом встретиться.

На глазах Варяжко от сознания незаслуженной обиды проступили слезы, но он видел, что все его дальнейшие уговоры будут бесполезны, и вышел.

16. НОЧНАЯ ВСТРЕЧА

В это время Зыбата, задумчивый и страдавший сердцем за изнемогших товарищей, возвращался уже к новгородскому стану.

Его пропускали так же свободно и обратно; ночь между тем уже быстро близилась к свету, край с востока алел предрассветной полоской.

«Что же это такое, – думал Зыбата, – или впрямь сбывается над этими людьми судьба? Кто знает ее неисповедимые пути? Владимир сказал, что он испытывает ее; и хочется думать, что она стоит за смелого сына Малуши. Но что же тогда? Если так, то следует покориться ее велениям и предоставить несчастного Ярополка своей участи. Что ж, пусть сбывается, что предрешено, но жаль, бесконечно жаль князя».

Топот лошади заставил Зыбату отвлечься. Теперь он с недоумением размышлял, кто бы мог так поздно возвращаться из осажденного города к новгородцам.

Едва он подумал это, как мимо него, совсем тенью, проскользнул обгонявший его всадник.

Как ни слаб был свет наступавшего утра, тем не менее Зыбата узнал в проехавшем арконского жреца.

– Нонне! – тихо воскликнул он.

Голос его раздался чуть слышно, но, должно быть, внимание арконца было напряжено до последней степени, ибо он сейчас же попридержал лошадь и глухим шепотом спросил:

– Кто знает меня здесь? Кто назвал мое имя?

Зыбата не счел нужным скрываться и выступил вперед.

– Это я, Зыбата.

– А, христианин, – глухо раздалось в ответ. – Как же, узнал, вот где свиделись. Ты уж не из Родни ли?

– Да, оттуда. А ты не в новгородский ли стан?

– Да, туда, – засмеялся Нонне. – Как живет князь Владимир?

– Чего ты меня спрашиваешь Я думаю, ты это так же хорошо знаешь, как и я, – ответил Зыбата.

Нонне глухо засмеялся.

– Мало ли, что я знаю, Зыбата, мало ли что. На то я служу всемогущему Святовиту, чтобы знать всякие тайны. Да, Зыбата, всякие тайны. Никому и не снится, что ведаю я. Я все ведаю, мне все известно: и как растет всякий цветок из–под земли, и что говорят звезды на небе. Знаю я, Зыбата, о чем каждый человек думает, и не только это знаю, но и то, что каждого человека ждет впереди.

– Это знает только один всеведущий Бог! – воскликнул Зыбата.

– Ты говоришь про своего Бога, про Бога христиан, – в голосе Нонне теперь послышалось сдержанное бешенство, – а я тебе скажу, что так верить, как вы веруете, христиане, значит верить в свой сон, в свою мечту. Верить в то, существование чего подвержено сомнениям, значит лишь обманывать самого себя.

– Нет, Нонне, нет! – с силою воскликнул Зыбата. – Ты не можешь так говорить; в тебе клокочет ненависть, и твой разум затемнен ею! Бог христиан велик и всемогущ, ваши же Святовит, Перун, Один, Тор – одни лишь создания человеческой мечты, и в них нет ни тени Божества. Ты говоришь, твой Святовит всеведущ, так пусть же он скажет твоими устами, что ждет, ну, хотя бы меня, христианина, в будущем.

Нонне ответил не сразу; он, видимо, понял, что Зыбата в этих словах сделал ему вызов, и ответил с обычной осторожностью и привычкой давать решительные ответы не иначе, как обдумав и сообразив все обстоятельства, окружающие их.

– Ты спрашиваешь меня, Зыбата, – тихо и внушительно произнес он, – а я должен ответить тебе, и я отвечу. Но я не буду говорить о тебе одном, а о всех тех, кто единоверцы тебе. Солнце взойдет на небе три раза и столько же раз сойдет с неба, как Владимир уже будет на киевском столе князем, а когда оно сядет на покой четвертый раз, то ни одного христианина в Киеве не останется.

Голос его звучал торжественно, и Зыбату невольно охватило предчувствие чего–то ужасного. Он хорошо понимал, что Нонне вовсе не предвещает, внезапно просвещенный силой своего божества, а просто говорит ему известное о том, что непременно должно случиться. Зыбата, одаренный от природы большой сообразительностью, сразу смекнул, что Нонне имеет с Владимиром Новгородским уговор, согласно которому князь, овладев Киевом, должен был истребить всех тех, кто следовал вере его мудрой бабки Ольги. Вместе с тем молодой воин понял, что Нонне открыл ему то самое, что он должен был услышать сегодня в шатре Владимира.

– Ты поражен, Зыбата, – торжествовал между тем арконец, – ты уверен, что мои предсказания исполнятся непременно. Помни же это и страшись. О тебе я ничего не скажу. Принимай мои слова как знаешь. – Злобный старик захохотал, позабыв даже всю осторожность.

– Нонне, Нонне! – восклицал действительно смущенный Зыбата, – неужели ты решился на такое кровопролитие?

– На какое, Зыбата?

– Ведь то, что ты говоришь, будет вовсе не делом твоего Святовита. Это будет, Нонне, делом рук твоих, и ты никогда не заставишь меня думать, будто гибель христиан прошла без твоего участия.

– Как хочешь, так и думай, Зыбата, в этом ты волен, а только помни, что я сказал. Быть может, я попрошу Святовита, и ты умрешь последним, так что увидишь, как будут гибнуть твои единоверцы. Но до тех пор я с тобой говорить ни о чем не буду. Ты же, если уцелеешь, вспомни мои слова и, оставшись живым, прославь великого властителя тайн жизни и смерти, которому поклоняются на Рюгене.

Он тронул лошадь, как будто желая показать этим, что никаких разговоров между ними больше не может быть. Вскоре он скрылся из виду.

– Боже правый, всеведущий, всемогущий! – произнес тихо Зыбата, поднимая глаза к заалевшим утренней зарей небесам. – Огради силою Твоею несчастных, не дай им пострадать безвинно, и да посрамится этот злой человек силою своей же ненависти!

Он произнес это, и сразу же на душе у него стало легко, отпала страшная тягота, легшая на его сердце, и словно какой–то тайный, но мощный голос зашептал молодому воину на ухо: «Без воли Божией ни единый волос не упадет с головы человеческой».

17. НАВСТРЕЧУ СВОЕЙ УЧАСТИ

Зыбата возвратился в стан сильно утомленный своей ночной поездкой и заснул как убитый, едва добравшись до своего шатра.

Когда он проснулся и вышел наружу, то увидел, что весь стан осаждающих находится в необыкновенном движении.

Новгородцы, с радостью сияющими лицами, снимали стан, вьючили лошадей, словно готовились к какому–то новому походу.

– Друже, скажи, что происходит? – остановил Зыбата одного из дружинников. – Куда уходим мы?

– Как, Зыбата, ты такой близкий к князю человек и не знаешь? – искренно удивился спрошенный.

– Я уходил из стана под вечер, а вернулся лишь наутро.

– Бросаем мы Родню, уходим.

– Куда же?

– В Киев.

– На Киев! – изумился Зыбата. – Это зачем? А как же Ярополк?

– Ярополк прислал послов, челом бьет нашему Владимиру, чтобы не было между ними распри, а помиловал бы его Владимир и пожаловал, чем только его милость будет.

– И что же Владимир?

– Владимир ответил: пусть Ярополк приходит в Киев, там, дескать, они и помирятся, а что здесь, у Родни, он никакого разговора вести не будет; милость же свою Владимир сейчас показал: он объявил, что уйдет от Родни и лишь малую дружину оставит, дабы Ярополка на пути к Киеву от всяких напастей охранять.

– Вон что случилось, – пробормотал Зыбата, – а я и не знал. Действительно, скоро дела стали делаться. А где теперь князь–то? Надо бы пойти к нему.

– Поди, поди, если догнать можешь.

– Как догнать! Разве Владимира нет в стане?

– То–то и оно, что нет. В Киев ушел он, и Добрыня Малкович с ним. Тут к нему ночью, пред рассветом из Родни один человек явился.

– Нонне–арконец? – воскликнул Зыбата.

– Уж не знаю, как его зовут. Стар человек. С виду, что лиса, хитроватый такой; с ним да с Малковичем князь и помчался; ополдень и мы, пожалуй, пойдем.

Зыбата ничего не ответил, да и что он мог ответить? События совершались с непостижимой быстротой. Он понял, что–то случилось, но что именно – этого он совершенно не понимал и решил терпеливо выжидать, что будет далее.

После полудня весь новгородский стан, действительно, уже снялся и отправился в поход, на Днепр. Осажденным в Родне были посланы обильные запасы.

Зыбата сперва хотел было пойти к своим друзьям, находившимся около Ярополка, но потом раздумал; он решил остаться при Владимире, тем более, что теперь, когда приближалась развязка, зловещие слова арконского жреца не давали ему покоя.

Зыбата думал и был уверен, что никакого истребления христиан не будет, разве только всемогущий Господь попустит совершиться этому делу. Но в то же время он спешил присоединиться к единоверцам, дабы разделить с ними ту участь, которая, может быть, готовилась им.

В Киев он прибыл, когда Владимир уже вступил туда. Столица Приднепровья была охвачена невыразимым ликованием. На лицах всех, что только ни был в Киеве, светилось радостное оживление: всем казалось, что с приходом великого князя настанут новые дни; что в Киев возвратятся славные времена Олега, Ольги и Святослава.

Зыбата, возвратившийся в Киев, не пошел к Владимиру, а поселился у старого пресвитера, совершавшего богослужение в храме святого Илии. Когда молодой воин рассказал старцу об угрозах арконского жреца, тот в ответ только покачал седой головой.

18. ПОБЕЖДЕННЫЙ КНЯЗЬ

Был ясный солнечный день, когда Зыбата вместе с толпой киевлян, среди которых было много христиан, спешил на гору к киевскому Детинцу. Давно небывалое оживление замечалось в народных массах: слышались крики то восторга, то негодования против неугодного народу князя. Молодой христианин не желал выделяться в толпе, ему хотелось издали посмотреть на въезд князей. Он знал, что Владимира в этот день не было в Киеве и что установлен своеобразный церемониал для встречи братьев. Побежденный Ярополк должен был прибыть к княжеским хоромам и там ожидать возвращения Владимира с охоты, на которую тот уехал еще накануне вечером.

Зыбата понимал, что, конечно, все это было неспроста. Владимиру хотелось не то, чтобы унизить перед народом своего старшего брата, а просто испытать чувства народа к Ярополку: мало ли что могло произойти в то время, которое провел Ярополк в ожидании брата. Ведь не могло быть сомнения, что в Киеве и у него были, хотя и не многочисленные, сторонники. Владимир же не хотел, чтобы его упрекали в том, что он завладел великокняжеским столом силою, а не по воле народной; слава и победы давно уже наскучили новгородскому князю; он видел, что завоевания мечом непрочны, а прочны только те завоевания, которые творятся любовью. И вот он хотел войти в Киев по доброй воле народа. Если же народ, сжалившись над Ярополком, снова вернется под его власть, то ему, Владимиру, и не нужен Киев, не нужен потому, что он искренно желал примирения со старшим братом, которого он в душе считал для себя вместо отца.

Зыбата понимал все это, да и старый пресвитер, у которого он жил эти дни, не раз говорил ему, что в данном случае Владимир поступает чересчур великодушно. Теперь, стоя в гуще толпы, Зыбата с любопытством присматривался к лицам, собиравшимся у Детинца людей и прислушивался к раздававшимся вокруг него разговорам. Некоторых в толпе он знал. Но теперь Зыбату никто не узнавал, быть может, потому, что он снял с себя ратные воинские доспехи и был одет, как все киевляне.

– Ой, боязно, как бы не примирился Владимир с Ярополком, – слышал Зыбата, – добр Владимир и сердцем мягок; примирятся братья, и все пойдет по–старому.

– Не бывать этому, – горячо воскликнул другой, – скорее Днепр вспять пойдет, чем будет так. Не желаем Ярополка.

– Кто его желает? На Владимира поглядеть да потом на Ярополка – что небо и земля. Ярополк–то и толстый, и слюнявый, и пыхтит, как лошадь опоенная, а Владимир–то словно солнце красное.

Последние слова услыхали многие киевляне.

– Солнце красное, солнце красное, – полился по толпе переливами рокот, – солнце, солнышко красное!

И вдруг все разом стихли. Толпа, за мгновение до того оживленная, радостно шумевшая, замолчала. Воцарилась мертвая тишина, люди раздвигались, очищая путь к воротам Детинца.

– Ярополк, – как–то сумрачно раздалось в толпе. Показалось несколько верховых, впереди ехали новгородские дружинники, потом варяги, а за ними видна была колымага, грузно катившаяся по неровной почве, дальше следовало еще несколько варягов.

– В колымаге–то Ярополк с Блудом, – услыхал около себя Зыбата. – Ишь ты, прячется, на народ киевский взглянуть совестно, а Нонне–арконца не видать.

– Где же увидишь? Он ведь при Владимире.

– Чего там; его и в Киеве, и в Ярополковом стану видели.

– Ну, приехали все теперь. Теперь Владимира ждать будем.

У Зыбаты стало невыразимо тяжело на сердце: ни один клич, ни одно приветствие не встретило недавнего еще владыку Приднепровья; он вступил в свой стольный город всеми отверженный.

«Вот оно, величие, вот она, слава земная! – шептал про себя Зыбата. – Неужели же живет человек и возносится лишь для того, чтобы с высоты упасть в бездну?»

19. КРОВАВОЕ ДЕЛО

Кто–то слегка тронул Зыбату за плечо. Он быстро обернулся и увидел позади себя варяжского воина Феодора, бывшего на этот раз тоже без доспехов и тоже в простом киевском платье; около него стоял подросток с нежными чертами лица и задумчивым взглядом больших серых глаз. Зыбата понял, что это был сын Феодора Иоанн.

– Ой, Зыбатушка, – заговорил варяг, – как будто совсем не приходится хорошего ожидать, как будто дурное что–то надвигается, и такое дурное, что сердце замирает, как подумаю.

– Для кого дурное? – чувствуя невольную тревогу, спросил Зыбата.

– Для князя нашего, для Ярополка.

– Полно, Владимир не имеет на него зла, братья примирятся.

– Братья, братья. Да если бы участь Ярополка только от Владимира и Добрыни зависела, так нечего и бояться за него.

– Но кто же еще ему грозит?

– Два у него страшных врага: Блуд и Нонне–арконец.

–Эй, Феодор, что же они могут тут сделать? Владимир в Киеве хозяин.

– Не знаю и сказать ничего не могу, а вот только мне ведомо, доподлинно ведомо, что Нонне призвал к себе двух арконских варягов, с Рюгена; те варяги и в Киев пришли еще вместе с Нонне; знаю я их, для арконца они псы верные; на кого он их натравит, на того они и бросятся.

– Ну, что же из того?

– То, Зыбата, что им Нонне приказал быть в той избе, которая для Блуда приготовлена, и быть он им там приказал потайно. И вот сегодня я прознал, что Ярополк Владимира будет ожидать не в княжеских хоромах, а как раз у Блуда. – Феодор не успел договорить, как отчаянный вопль пронесся среди всеобщей тишины.

– Убили! Убили!

Толпа, словно подхваченная порывом ветра, кинулась к воротам Детинца и бурным потоком влилась через них. Зыбата, подхваченный толпой, очутился в передних ее рядах. Он увидел своего друга Варяжко, покрытого кровью, но державшегося на ногах и в страшном негодовании кричавшего так, что его голос слышен был даже в реве толпы.

– Заманили князя, заманили и убили! – кричал Варяжко. – Предатели… На безоружного руку подняли. Он к вам с добром и любовью шел, он вам мир нес, он ради того, чтобы крови вашей не пролить, смирился и гордость свою победил, а вы вместо того убили его из–за угла!

– Да кто кого убил? Кто? Как смеют нас убийцами называть?! – шумела толпа.

– Князя вы убили. Ярополка.

Зыбата заметил, что с крыльца соседней избы, у дверей которой стояли Блуд и Нонне, вдруг кинулись к Варяжко два зверского вида, вооруженные короткими мечами варяга. Обезумевший от горя любимец несчастного Ярополка и не заметил угрожающей ему опасности, и варяги моментально изрубили бы его, если бы Зыбата вдруг не кинулся вперед, и заграждая Варяжко своим телом, не крикнул как мог громко:

– Прочь! Как вы смеете! Ежели Варяжко неправду говорит, то пусть князь его рассудит.

Смелые слова Зыбаты произвели впечатление на толпу.

– Да, да, пусть князь рассудит, пусть он разберет, кто Ярополка убил, и мы ли, люди киевские, в его смерти повинны.

Зыбату, Варяжко и Феодора окружило живое кольцо. Арконцы–варяги подняли было мечи, чтобы врубиться в людскую массу, но в это время воздух задрожал от громкого клича, вырвавшегося сразу из нескольких тысяч грудей.

– Здравствуй навеки, князь наш Владимир! Привет тебе, Солнышко Красное! – В ворота Детинца на красивом статном коне, окруженный толпою блестящих воинов, въезжал Владимир.

– Опоздал, опоздал, – прошептал Зыбата.

20. НАРОДНЫЙ ГОЛОС

Владимир сразу заметил: произошло что–то необыкновенное. Он зорко всматривался, пытаясь отыскать взглядом Ярополка, но того нигде не было видно. А вокруг ревела толпа, воодушевленная неподдельным восторгом. Но когда Владимир чуть приостановил коня, первым возле него отказался трепетавший от гнева Варяжко. Он схватил окровавленной рукой поводья и неистово закричал:

– Князь Новгородский, суда требую! – Вид Варяжко был страшен, лицо перепачкано кровью, которая текла по его одеждам и кое–где уже подсохла и запеклась. Однако Владимир даже не дрогнул, увидев перед собой этого человека, требовавшего суда. Он сразу узнал его.

– Над кем тебе мой суд нужен? – спросил он. – Кого ты к ответу зовешь?

– Тебя, князь Новгородский! – хрипло зхохотал Варяжко.

– Меня? В чем же ты меня обвиняешь? – удивился Владимир.

– В вероломстве виновен ты. Ты, ты. Что на меня смотришь с таким удивлением? Ты заманил в западню несчастного брата и приказал убить его.

– Я? Ярополк убит? Я его убийца? – в голосе Владимира зазвучали нотки неподдельного изумления. – Нет, это неправда.

– Поди и взгляни, – указал Варяжко на те хоромы, которые были отведены для Блуда, – поди и взгляни, новгородский князь, на свою жертву. Ты сам увидишь, что в притворе он лежит, зарубленный мечами твоих слуг, бездыханный. Кругом него кровь, кровь твоего отца, твоя кровь, – и ты смеешь еще говорить, что неповинен в смерти его. А–а, совесть–то и в тебе заговорила. Бледнеешь ты, убийца вероломный!

Действительно, красивое лицо Владимир покрылось вдруг мертвенной бледностью; он даже слегка качнулся в седле, как будто весть о смерти Ярополка поразила его тяжелым ударом. Кругом стоял народ, безмолвный, смущенный. Глаза всех были потуплены; на Владимира смотрели только горящие ненавистью очи Варяжко.

– Кровь своего отца ты пролил! – гремел исступленный воин. – Печенегам лютым уподобился ты! Да и печенеги–то отца твоего, Святослава, в честном бою убили: Куря, их князь, на единоборство с ним вышел. А ты заманил брата, милость ему обещал свою, а как пришел он, так мечи его по твоему приказу и приняли.

Владимир задрожал. Бледность быстро исчезла, лицо его вдруг запылало; он приподнялся на стременах, окинул гордым взором молчавшую толпу и звучно крикнул так, что каждое его слово отдавалось во всех уголках Детинца:

– Народ киевский, слышишь ли ты? В коварстве винит он меня, – указал Владимир на Варяжко, – говорит, что повинен я в крови брата своего, Ярополка, что убил его, как вероломный предатель, заманив к себе. Так прими же ты мою клятву. Тем, кто в Перуна верует, Перуном я клянусь, кто Одина чтит, Одином и Тором клянусь, кто Невидимому Богу христианскому служит, пред теми я именем их Бога клянусь, что и в мыслях у меня не было поднять руку на брата моего старшего. Сердцем хотел я примириться с ним. Не по великокняжескому столу Ярополк был, но все–таки смерти он не заслуживал; в мыслях моих было отдать ему удел любой, какой он ни пожелал бы, чтобы жил он там как душе его угодно. Крови его не хотел я, и в ней неповинен я. Веришь ли мне, народ киевский?

Ни один голос не отозвался на этот вопрос; очевидно, все были уверены, что смерть Ярополка не обошлась без участия Владимира.

Горькая улыбка заиграла на губах князя.

– Ой ли, вижу я, – так же звучно проговорил он, – что нет мне веры! Все молчат, никто ответить мне не хочет, так пусть же тогда сам народ меня казнит. Отдаюсь во власть его. Пусть умру я, если думают киевляне, что повинен я в вероломстве. Но пусть только скажет мне народ, что не верит он моей клятве.

– Я, Владимир, верю тебе и без клятвы твоей, – вдруг выдвинулся Зыбата, – Богу Невидомому, христианскому служу я и знаю, что не попустил бы Он клясться Своим именем, если бы была на тебе кровь брата твоего. Эй, народ киевский! Неповинен в злодеянии Владимир князь, так же неповинен, как Ярополк не был повинен в крови Олега Древлянского. Убил его Свенельд за Люта, сына своего, а укор за кровь без вины на Ярополка пал. То же и с Владимиром теперь. Неповинен он, а ежели умереть тут ему суждено, так я и умру вместе с ним.

– Спасибо, Зыбатушка, – тихо проговорил князь.

Он хотел еще что–то сказать смелому христианину, но вдруг около него, словно шум морского прибоя, загудели голоса:

– Неповинен князь Владимир, неповинен в Ярополковой смерти! Другие тут руки поработали. Хотим его князем своим! Хотим его князем над нами! Никого другого, кроме тебя, не желаем! Красное Солнышко, в Ярополковой гибели не виним тебя! Привет тебе, стольный князь Киевский!

Собиравшаяся буря рассеялась; снова засияло солнце любви, и Владимир понял, что с этого мгновения он становится в Приднепровье, а пожалуй, и во всей Руси, большим владыкой, чем и отец его, Святослав, и славный киевский князь Вещий Олег.

– Спасибо тебе, народ мой! – крикнул он, нашедши мгновение, когда крики несколько смолкли. – Спасибо тебе! Обещаю тебе, что по княжьей правде своей разберу я, кто виновен в Ярополковой смерти, и покараю вероломцев. Ты же, Зыбата, и ты, Варяжко, идите в хоромы мои. Ты, Варяжко, верный был слуга моему злосчастному брату, и ради памяти его дам я тебе мои великокняжеские милости. Но теперь хочу я поклониться телу Ярополка, хочу плакать близ него, вспоминая детство наше. А потом суд мой праведный.

Он тронул коня.

А кругом к нему жались народные массы, и все громче и громче несся клич:

– Солнышко, солнышко наше красное, Владимир свет Святославович!

Примечания

1

Рюген – остров Балтийского моря, отделенный узким проливом от континента. Берега его очень извилисты, образуют множество заливов. Поверхность острова ровная, но заметно поднимается к западу, с северо–востока представляет отвесные меловые скалы. Больших рек нет, но много речек и озер. Первоначальное население было германское, но затем его вытеснили славяне–венды.

2

Святовит – языческий бог древних славян, живших на Рюгене, был богом всякого обилия и успеха.

3

Аркона – самый северный мыс на острове Рюген, на полуострове Витове, на западном конце которого находился город, носивший то же наименование. В этом городе жили жрецы Святовита, храм которого был на высоком холме, значительно поднимавшемся над морем.

4

Божество грома и войны у скандинавов.

5

Париж.

6

Ирландия.

7

Новгород.

8

Бог солнца, любви, искусств у скандинавов.

9

Божество подземного огня у древних скандинавов.

10

Ныне река Нева; в IX веке она была проливом и разливалась на огромное расстояние в обе стороны.

Content

Александр Красницкий
Варяги

В дали веков

Гроза Византии

Красное Солнышко

Примечания