Александр Вин

Игры для взрослых мальчиков

«…Мы не успели, не успели оглянуться,

а сыновья, а сыновья уходят в бой»

В. Высоцкий

От внезапного испуга тошнило.

Каждый раз, когда на его лицо садились крупные зеленые мухи, только что ползавшие по тем, мертвым, людям, мальчик кривился, шмыгал носом и снова начинал размахивать вокруг себя маленькими грязными ладонями.

…Промокнув потный лоб и поправив свою фуражку, дедушка аккуратно накрыл убитого солдата густыми шуршащими ветками, но мальчик все равно смог увидеть, как по черному вздувшемуся лицу, по губам и багровым глазам водителя уже ползали тонкими струйками лесные муравьи.

Другой человек, с орденами, видно выпал из открытой черной машины во время аварии и ударился спиной о толстый сосновый пень на краю песчаной дороги. Крепкая сухая ветка торчала из его живота, голова наклонилась набок и вперед, словно офицер все еще продолжал с удивлением рассматривать свои вывалившиеся на брюки внутренности.

Опять с той стороны пахнуло гниющей кровью, и его в очередной раз начало рвать.

— Хватит, Генрих! Не притворяйся! Помогай же мне, помогай! Держи!

Дед прикрикнул на него вполголоса, не глядя и не отвлекаясь от работы.

Сначала они перетащили из багажника разбитой машины в выкопанную наспех яму длинную деревянную коробку, тонкую и тяжелую, потом дед, оттолкнув его жесткой рукой от себя, поддел лопатой крышку другого ящичка размером со школьный ранец.

— О, Дева Мария!

И снова, заслонив костлявой спиной находку, дедушка отодвинул внука в кучу песка на обочине.

— Помоги нам, Всевышний, прошу тебя, помоги!

Пять квадратных ящичков, остальные футляры и шкатулки они уложили в их старую ивовую корзину и волоком дотащили ее до ямы. Дед крепко упирался в сосновую пыль под ногами, со стонами и проклятьями тянул за собой корзину по песку, а внук, испуганно стараясь помочь, изо всех сил толкал от себя и вперед ее жесткий плетеный бок.

— Давай, давай, мой мальчик! Еще два шага! Потерпи, осталось немного…

Высокие сосны охотно пропускали сквозь свою тишину на тонкий песок лесной дороги полосы сильного весеннего солнца.

Все еще пахло вокруг дымом недавних взрывов и сгоревшим бензином. Где-то далеко вверху, над деревьями и облаками, гудели маленькие самолеты.

Дедушка хоть и продолжал спешить, но уже не кричал и не ругался. Мальчик устало смотрел, как сноровисто его дед забросал яму желтой землей, как руками и квадратными носками кожаных башмаков накидывал поверх небольшого холмика старую хвою и палые листья.

В суете и спешке они оба не замечали, что за ними наблюдают.

У подножия большого дерева, на другой стороне дороги сидел на земле еще один человек в серой форме. Молодой куст бузины заслонял его от всех взглядов, но сквозь пелену узких весенних листьев он, не мигая и молча, смотрел на них.

— Ну, вот!

Дедушка снял с бледно-красной головы фуражку.

— Присядем, Генрих. Теперь нам можно немного отдохнуть.

…Живой человек сидел, опираясь спиной о теплый ствол сосны, протянув вперед, по траве, грязные сапоги и безвольно разбросав по коленям слабые ладони. Одна его нога была толсто перебинтована, а в распоротой штанине галифе другой кусками торчали сизые жилы и бугорчатые края сломанных костей.

— Все, пошли!

Покряхтев, дедушка поднялся, отряхнул ему сзади штанишки и протянул руку.

— Ты у меня молодец! Вот, возьми платок, вытри лицо!

Старик выпрямился, поправил свой пиджак, еще раз обвел ладонью влажный лоб. Взялся за веревку тележки, обернулся. Понурив голову, мальчик послушно двинулся за ним, но дед вдруг остановился, ласково тронул руками его плечо и голову.

— Запомни хорошенько все вокруг. Вот, видишь, это толстое дерево, этот поворот дороги, начало оврага. Обязательно хорошо запомни, где мы спрятали эти вещи.

Он внимательно слушал шепот дедушки, не понимая еще пока ничего, и медленно смотрел по сторонам, стараясь не глядеть на разбитую машину.

Их глаза встретились.

Пронзительная и жесткая нить случайного взгляда внезапно соединила детский страх и черную боль раненого солдата.

Грязная окровавленная одежда… Молчаливые сжатые губы… Тусклые, почти мертвые зрачки. И большой сверкающий нож, безразличным последним усилием уже приставленный к бледно-голубой изнанке руки под закатанным рукавом кителя.

День 1. Воскресенье.

Классические летние забавы

Трудно было по-настоящему.

Отдельные крупные капли пота падали на песок, другие, прозрачно стекая с напряженного лица на шею, струйками пробегали вниз по судорожно вздымающимся ребрам тонкого загорелого тела. Звонко трещало во многих местах сухое дерево. Он дышал тяжело, надрывно. Движения повторялись ритмично, почти одинаково. Сначала он жилисто упирался босыми ногами в мелкий песок, проворачивая на вдохе массивный механизм снизу вверх, потом хрипел, подпирая деревянный рычаг плечом, а когда длинная жердь опускалась чуть ниже — наваливался на нее уже всем своим небольшим весом.

Веревочные тросы до самого берега дрожали, напрягаясь от его усилий, и ослабевали, когда он останавливался и успевал громко выдохнуть.

У блестящей воды, на полосе ровного мокрого песка торчала грубая конструкция из случайных бревен и светлых, разной ширины досок. На невысокую, в рост, перекладину, уложенную меж двух мощных треног, прочно вкопанных в песок, с берега заходили два тонких бревна, и череда таких же тонкомеров, уложенных стык в стык и блестевших чисто срубленными сучьями, тянулась дальше от воды к ближнему леску.

В самом начале этой деревянной рельсовой дороги, на соседних горбатых сосенках скрипел небрежно устроенный и закрепленный толстыми старыми канатами ворот, сделанный из стального лома, обвязанного толстыми обрезками досок.

Уходящий вдаль песчаный берег был чист и безлюден, но все пространство вокруг неуклюжих конструкций было щедро истоптано голыми пятками.

Человеку, с такими усилиями заставлявшему двигаться в жарком, липком воздухе паутину тросов и блоков, было лет двадцать, может, чуть больше.

Мокрые от пота спутанные волосы, светлые, выгоревшие на августовском солнце брови, неуверенная еще, юношеская небритость впалых щек… Пояс белых полотняных штанов, закатанных до колен, сильно потемнел сзади от пота.

Выдернув решительным движением суковатый рычаг из нижнего проема, мальчишка подпрыгнул и в очередной раз воткнул его в свободную верхнюю щель ворота. Подогнул ноги, повис, проворачивая заскрипевший в тесноте сосновых развилок лом.

Опять поднялись на натянутых канатах неуклюжие блоки, и снова прогнулась перекладина на береговых опорах.

По тонким двойным бревнам еще немного двинулась от леса к воде, качнувшись в беспорядочном плену многочисленных веревок и палок, огромная деревянная шлюпка.

Перекидывая рычаг снизу вверх уже все медленнее, юноша несколько раз взглянул в сторону от берега и от своего тяжелого груза. Сильно вздохнул пару раз, оперся на палку, вытер локтем мокрый лоб, опять вставил рычаг в самый верх обвязанного толстыми веревками барабана, собираясь тянуть шлюпку еще дальше к воде…

— Стоп! Тебе что, так сильно нравятся тяжкие физические упражнения?!

Тросы, натянутые от шлюпки к берегу, медленно закончили раскачиваться и окончательно провисли. Вместе с ними успокоились вершинки двух маленьких сосен.

Улыбаясь, юноша скрестил ноги и устало опустился на песок прямо под большой уродливой лебедкой.

— Еще день такой дикой работы и я на каждом углу буду кричать, что Робинзон был прав!

— А если не бросишь вредной привычки завтракать пивом — я попрошу Ализе всегда загорать прямо в шлюпке! Будешь тогда целыми днями тянуть свой корабль вместе с продюсером. Пойдет?

— Без комментариев…

— До чего же быстро и с удовольствием люди иногда соглашаются быть мудрыми.

Мужчина в белой майке и темных шортах подошел к укрепленной на штативе видеокамере, около которой уже аккуратно собирал разноцветные шнуры еще один молодой парень.

— На сегодня все. Закончили.

— Ура! Шеф наконец-то вспомнил, что сегодня воскресенье!

— А он и не забывал.

— Михаил, — мужчина снова повернулся к невысокому пареньку. Тот с готовностью скинул наушники на шею. — Заруби себе на носу, что аппаратуру ты должен останавливать обязательно по отмашке, а не после моей команды «Стоп»! Понял? Посторонние звуки не должны идти в эфир. Он здесь один. Никого рядом нет, ясно? Иллюзия одиночества должна быть полнейшей.

Упитанный Миша сконфуженно кивнул головой.

— Ладно…

— Я есть хочу! Мяса хочу! Окрошки хочу! Всего хочу!

Трудолюбивый юноша счастливо раскинулся на песке в тени невысоких деревьев, забавляясь и не глядя из-под опущенной на глаза руки ни на кого, гудел на одной ноте.

— Ласки хочу! Мира во всем мире хочу! Таскать это корыто больше не хочу-у!

— Ализе, дай нашему мощному труженику самый большой кусок мяса!

Захохотав, мужчина показал размахом рук предполагаемые размеры пищи. Стоявшая около автомобильного прицепа молодая черноволосая женщина улыбнулась.

— Хорошо, босс. Я сделаю это. Сашка будет доволен.

— Все! Я купаться! Кто со мной — тот герой! Приступаем к водным процедурам.

Одним махом старший сбросил себе под ноги майку, пнул по сторонам в песок сандалии, аккуратно снял с шеи и положил на одежду две тонкие золотые цепочки.

— Эх, Морозова!

Провел руками по голове, по коротким, с проседью, волосам, сильно вздохнул всей грудью. Оглядел прозрачными синими глазами дальний берег. Коротко разбежавшись по мокрому песку и мелкой зыби, с брызгами ухнул в блестящую воду.

— И еще.

Помидоры блестели цельными красно-желтыми прозрачными боками, огурцы же, разрезанные вдоль по четвертям, длинно развалились на маленьких пластиковых тарелочках. Куски черного и белого хлеба, заботливо прикрытые от солнца салфеткой, сухо сыпали с краев мелкие крошки на скатерть.

В легкой сосновой тени им всем было хорошо.

— И еще…

Тот, кто еще недавно так уверенно командовал на берегу, протянул руку за солью.

— Робинзону, как тебе известно, было двадцать семь лет, когда он попал на свой замечательный остров. Ты пока моложе. Но такой же, как и он, изнеженный, не приспособленный к тяжелой телесной работе. Впрочем, это и к лучшему. Вас уравнивает то, что ты обладаешь гораздо большими, чем этот юный англичанин, познаниями в технике и непроизвольно пользуешься в своей повседневной деятельности некоторыми прогрессивными инженерными достижениями… — Мужчина улыбнулся одними глазами. — Но правильно закручивать шурупы ты все равно не умеешь!

— Зато я, в отличие от твоего Робинзона, абсолютно лишен жажды наживы!

— Это временное явление. Распробуешь… Подай мне, пожалуйста, минералку.

— Ализе, ваше мнение об актерских способностях этого маленького хвастуна?

Хорошо улыбнувшись, женщина потерла остренький, красный от солнца носик.

— Он бы мог успешно сниматься в Голливуде…

— Во! Я же тебе говорил!

Светловолосый юноша восторженно вскочил с раскладного стула, размахивая недоеденной куриной ножкой.

Старший с усмешкой посмотрел на него и молча качнул пальцем в сторону Ализе.

— Ну, продолжайте, милая. Сашка, по-вашему, мог бы сниматься в Голливуде… Так?

— Да.

Молодая женщина прищурилась.

— …Но только в роли самого-самого большого хвастуна!

Со смешным грозным рычанием Сашка закусил уже обглоданную косточку, выскочил из-за стола и с широко расставленными руками бросился в сторону Ализе.

Старший легко остановил его, схватив одной рукой за короткую штанину.

— Запоминай, малыш! Французские женщины всегда вовремя хвалят мужчин.

Хохотали все.

Миша откинулся на спинку легкого стульчика, Ализе, вытирая губы бумажной салфеткой:

— Ладно, продолжайте угнетать меня и дальше…

Сашка притворно надулся и обиженно отодвинул от себя тарелку с крупной лесной малиной. Но, увидев, как облизывается напротив него Миша, спохватился и одним движением запихнул в рот сразу же несколько ягод.

— А откуда он мог взять в те времена такую лебедку, как у нас? А?

— На парусных кораблях в семнадцатом веке уже были подобные вороты для подъема якорей. Робинзон Крузо мог знать принцип их действия, не раз мог наблюдать, как работали на ручных шпилях матросы вымбовками, какое количество какого троса наматывалось при этом на барабан. У него было достаточно времени после крушения, чтобы посмотреть, как этот механизм устроен на его разбитом корабле, он даже мог благополучно перевезти его целиком на берег. Или снять отдельные детали. При желании, конечно…

— Ну, у тебя-то желания сверх всего! Ты же ведь мог взять для проекта и шестивесельный ял, а не эту дурацкую безразмерную баржу! «Шестой» ведь идеально подходит по размерам под английские корабельные шлюпки! Так ведь? Признайся?!

— Ты прав, малыш. Не спорю.

Тщательно выбрав на блюде упругое перышко зеленого лука, старший сосредоточенно пошевелил губами, нацеливаясь еще и на маленький, полный яркого солнечного света, помидорчик.

— Больше того — я горжусь тобой. Ты прав — флотский шестивесельный ял вполне подошел бы нам, все размерения совпадают. Мало кто из наших потенциальных оппонентов придрался бы к такому варианту. Но… Похожи только их линейные размеры, но не вес! Английские гребные суда семнадцатого века, которые использовались как шлюпки на больших морских парусниках, были гораздо тяжелее «шестерок»! Современный шестивесельник тянет на девятьсот килограммов, а тогдашние пинасы весили под три тысячи фунтов. Это примерно…

— Тысяча триста пятьдесят килограммов.

Миша ответил и сильно закашлялся, запихивая в рот остатки малины.

— Вот, видишь. А сколько ты сегодня тянул по песку, почувствовал?

— Да там целый миллион этих чертовых фунтов…

— Не сердись. Именно столько, сколько и посчитал нам наш уважаемый оператор. Ты не подавился, Мишань?

Старший участливо наклонился к сопящему толстячку.

— Не-а…

— Это хорошо.

— Проехали. Тогда скажи мне, если ты все это, конечно, так подробно знаешь, зачем ты заставил меня тесать из доски лопату и копать песок только ей?! Можно же было взять нормальную лопатку из машины и сделать все быстрее и аккуратней?

— Ну, не расстраивайся, у тебя же получилось великолепное копательное приспособление! Клянусь, это самая роскошная и прочная деревянная лопата на всем нашем побережье!

Мужчина откровенно забавлялся и тем самым понемногу злил Сашку.

— Представь, как убедителен будет голос за кадром, когда он сообщит, что Робинзон Крузо в свое время потратил сорок два дня только на то, чтобы сделать одну доску для погреба, а наш современный и решительный супербой Сашка вытесал нужный ему инструмент всего за два часа! И сразу же, на весь экран, — крупный план данной лопаты! Тобой будут восхищаться, и тебя будут жалеть тысячи добрых девушек-домохозяек в разных уголках нашего доверчивого мира!

— A-а, ну тебя…

Сашка горячился, размахивал в разговоре руками, наваливался грудью на стол, стремясь смутить старшего если не точными знаниями, то, хотя бы, напором. Его собеседник лениво и хитро щурился, парировал мальчишеские наскоки легко, не забывая вкусно солить и откусывать хрустящие огурцы.

Черноволосая женщина молчала, но часто переводила внимательный взгляд с одного спорщика на другого.

Ей нравились умные лица обоих.

Лицо юноши было требовательно и азартно, но глаза все равно оставались мягкими и извинительными. Взгляд мужчины отличался жесткостью и глубиной.

Она вмешалась.

— Сашка, моим зрителям действительно нужна сильная правда или действия, очень похожие на эту правду. Нелепую выдумку никто не будет смотреть, за пустышку никто не будет платить хорошие деньги, пойми это!

— Остынь.

Мужчина положил сильную ладонь на худую загорелую руку юноши.

— Мишань, не поленись, принеси нам заветную книгу.

Паренек вперевалку добрел до трейлера и также, не очень спеша, вернулся к столу.

— Итак, внимайте. «Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо — моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве, на необитаемом острове, у берегов Америки, близ устьев реки Ориноко, куда был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим». Издательство «Академика», 1935 год. Перевод с английского уважаемой госпожи М. А. Шишмаревой…

Судя по обширности названия, ни автор, ни сам Робинзон в те давние времена действительно никуда не спешили.

Поймите, коллеги, точность нужна нам не для того, чтобы, используя наши современные знания, обмануть зрителей. Или, допустим, оскорбить славного героя. У нас есть возможность, и вы это прекрасно знали с самого начала проекта, сделать классное, динамичное, убедительное противопоставление. Робин — тогда, Сашка — сейчас. Шлюпка англичанина могла быть примерно вот такой, у нас же — не легче и не проще. Робинзон Крузо не смог или не захотел, а Сашка смог. Но все это — только на правде! Только на точных фактах! Иначе — убираем аппаратуру и просто загораем. Согласны?

Сашка показал ему язык и засмеялся. Мишаня улыбнулся малиновыми губами, Ализе еще раз молча протерла чистой салфеткой свои солнечные очки.

— Итак, чтобы закрепить наши глубокие знания и доброе настроение…

Старший раскрыл книгу еще на одной нужной ему странице.

— Цитата первая. «Прошло десять месяцев моего житья — я решил более основательно обследовать остров». Кто после этого наш славный Робинзон?

— То-ор-моз!

Мальчишки одинаково ухмыльнулись.

— Фу, какие же вы противные! В те времена почтенный Даниэль Дефо славно импровизировал, фантазировал, не думая, что кто-то из неблагодарных потомков вздумает его когда-нибудь опровергать. Но мы же с вами не унижаем великих предков — наша задача возвысить слабых и нелюбопытных современников.

Итак, далее… Напоминаю, коллеги, прошло три с половиной года после высадки нашего героя на чудный островок. Робинзон успешно устроил свой быт и вот… Цитата вторая, более сильная, поэтому попрошу обойтись здесь без особых эмоций. «Я решил сходить взглянуть на нашу корабельную шлюпку, которую еще в ту бурю, когда мы потерпели крушение, выбросило на остров в нескольких милях от моего жилья. Шлюпка лежала не совсем на прежнем месте: ее опрокинуло прибоем кверху дном и отнесло немного повыше, на самый край песчаной отмели, и воды около нее не было. Если б мне удалось починить и спустить на воду эту шлюпку, она выдержала бы морское путешествие, и я без особенных затруднений добрался бы до Бразилии. Но для такой работы было мало одной пары рук. Я упустил из виду, что перевернуть и сдвинуть с места эту шлюпку для меня такая же непосильная задача, как сдвинуть с места мой остров. Но, не взирая ни на что, я решил сделать все, что было в моих силах: отправился в лес, нарубил жердей, которые должны были служить мне рычагами, и перетащил их к шлюпке.

Я обольщал себя мыслью, что, если мне удастся перевернуть шлюпку на дно, я исправлю ее повреждения, и у меня будет такая лодка, в которой смело можно будет пуститься в море».

— Заметьте, я остановился до того, как вы задремали.

Мужчина захлопнул книгу.

— Малыш Робин так и не выполнил ничего из задуманного! Ну, и кто он после этого?

Сашка одними губами выразительно произнес короткое слово. Мишаня смешно хрюкнул, уткнувшись лицом в скатерть.

— Вот именно, уважаемый! Наша задача и состоит в том, чтобы большинство телевизионных зрителей, посмотрев то, что мы тут сотворили, отреагировали бы примерно так. Кстати, Ализе, Сашка сейчас не ругался, он просто умело скрыл от дамы свои некорректные эмоции.

— И еще, Ализе…

Молодая женщина словно очнулась от каких-то своих мыслей.

— Да, да, конечно…!

Старший пристально посмотрел на нее.

— Вы не могли бы угостить нас своим волшебным кофе?

— О, да!

Француженка по-девчоночьи легко вскочила с кресла.

Пологий песчаный берег уходил косой полосой до самого горизонта. Зеленые неровности леса над ним сначала разделялись на высокие сосны и плотный лиственный подлесок, потом постепенно смазывались вдалеке в единую темную черту над светлой ниточкой песка.

Темно-синяя вода залива блестела до самого дальнего, противоположного берега.

Светловолосый юноша и его старший спутник, не очень спеша, шли вдоль кромки воды, и также, не торопясь, разговаривали. Их лагерь был уже близко.

— Ну как, ты сегодня не очень устал?

Мужчина оглянулся на юношу, тот молча пожал плечами.

— Не жалеешь, что ввязался?

— Ты что! Классно! Хочется побыстрей посмотреть, как все у нас получится!

— По-моему, дела происходят точно по плану. За два дня тебе удалось сделать общую конструкцию. Так? Так. Шлюпку ты перевернул и поставил на ровный киль всего за полдня. Это очень здорово! Замерь, не забудь, на какое расстояние ты двинул ее сегодня к воде. Только точно, понял? С диаметром барабана мы тоже правильно угадали. После двух, трех полных оборотов витки каната лягут на нем вплотную — тебе будет легче, сразу почувствуешь.

— Думаю, за три дня продвинешь шлюпку до самой воды. Потом перекинем канифас-блоки ближе, еще один день займет сброс корыта на глубину. Сутки, не меньше, — на установку мачты, на подготовку всего такелажа, ну, и потом снимаем тебя в полной красе, под белыми парусами, уже на волнах, на пути к свободе!

Сашка молча слушал, сосредоточенно шлепая босыми ногами по мелким прохладным волнам.

Тяжело, конечно, не видеться месяцами, говорить при встречах коротко и почти всегда о разном…

Они так были заняты друг другом, своим разговором и планами, что совсем не замечали, что кто-то их внимательно рассматривает.

«Осознаю́т ли эти двое, что когда-нибудь случится неизбежное и жестокость неумолимого времени поменяет их, без предупреждения и согласия, местами в этом мире… Двое… Один очень скоро будет настоящим мужчиной, обязательно, другой — все еще им остается…

Холодные голубые глаза, большой умный лоб, решительный подбородок и мощные плечи…

Юноша уже сейчас немного повыше, его светлые, растрепанные ветром волосы пока еще легки и свободны…

А у того уже седина… но очень славное, загорелое, обветренное лицо…»

Не выпуская из рук бокал вина, Ализе уютно устроилась в тени навеса, подобрав ноги в тесноту плетеного кресла.

«Наверно, я очень долго буду помнить их…»

— Пусть штативы до завтра останутся на песке? Хорошо?

Оператор Миша стоял перед ней с камерами в руках и большой черной сумкой на плече.

— Конечно, да, да…

— И третью камеру тоже к тебе в трейлер занести?

— Делай, как знаешь, Миша! Только, чтобы все было в порядке!

— …А в порядке все у нас будет утром! Интеллектуалы примутся за поправку сценария, а бурлак опять поплетется к станку!

Старший окинул взглядом площадку и уважительно посмотрел на толстенького паренька. Обеденный стол был чист, небольшой генератор дисциплинированно тарахтел за палатками, штативы спрятались под легкие голубые чехлы.

— Спасибо, Мишаня, за качественную приборку! Мытьем посуды сегодня займется Сашка! Он только что на прогулке попросил меня об этом. Извините, но я не смог ему в этом отказать.

Лукавые смешинки прыгали в голубых глазах.

— Я сейчас в поселок. Думаю, что пришла пора поставить некоторую местную общественность в известность о наших опытах. Завтра доснимем крупные планы лебедки и ворота, подумайте сообща в мое отсутствие, как это сделать быстрей и лучше. Нам нужно хорошим зрительным рядом, пока без комментариев, дать возможность легко понять принцип их действия и то, как эти механизмы были здесь Сашкой устроены. Погода завтра будет, обещаю. Миш, спутник не выключай, антенну не свертывай. Может, вечером оно мне и пригодится.

— Шеф, пиво будешь?

— Нет, я за рулем.

— За каким?

— Ты же, надеюсь, не против, если я воспользуюсь твоим мотоциклом?

Мишаня опять неловко поперхнулся, пустив на майку обильную пивную пену из запотевшей банки.

— Не шутишь? Ты что, умеешь на байке рассекать?!

— Ракетопланом я управлять еще не пробовал, а остальное… Мое пиво лучше отдай вот тому юноше с печальными и кроткими глазами. Пока он окончательно не уснул. После трудов-то праведных!.. Ну, все. Буду к отбою.

— Шеф, может, ты сумки-то отстегнешь? А шлем?

— Я так, безо всего, немного похулиганю.

Старший понемногу газовал, пробуя тормоза и передачи.

— Милая Ализе, не пытайся помогать нашему главному герою… Прошу тебя — не подталкивай самостоятельно в мое отсутствие лодочку к воде — я все равно это замечу. Тебе мороженое привезти?

Хрупкая женщина молитвенно сложила ладони перед лицом.

— Клубничное! Целую коробку!

Крутанув колесами мелкий песок на пригорке, старший уверенно направил красно-белый мотоцикл на уходящую вверх от берега тесную лесную тропинку. Обернулся, махнул всем рукой.

…Миша привел в порядок промокшую майку и свои толстые, влажные от пива щеки. Опять жадно припал к банке, сильно глотнул и с удовольствием отдышался. Подал другую банку Сашке.

— А ты чего, всегда со своим отцом так грубо разговариваешь?

Неприятно тяжелое облако надежно и надолго ушло в сторону. Солнце опять заблестело на белом лезвии острого охотничьего ножа.

Капитан Глеб Никитин вытер случайную слезу и снова захохотал.

— Послушай, боцман, а приличных анекдотов ты вообще не знаешь?!

— Не получается у меня про другое… Почему-то всегда запоминаю только эти.

Крепкий пожилой мужчина внимательно чистил крупного красноперого окуня, изредка поглядывая в кипящий над костром котелок.

— Ну, Никифорыч, я уже три луковицы порезал. Хватит?

— Хорош! Плесни еще воды туда немного, выкипает, пока мы тут с тобой за разговорами-то…

— А чего ты эти дни ко мне не заглядывал? И не звонил?

Глеб помедлил с ответом, ополаскивая в холодной воде нож.

— Хотел свою гвардию там, на берегу, как следует разместить, наладить работу, объяснить все подробно ребятам. Мобильный телефон на дальних кварталах не берет, вышка ваша поселковая слабовата. Думал, справимся с первыми делами, а потом… Вот, сегодня выкроил время, подъехал к тебе.

С Виктором Никифоровичем Усманцевым — а роскошных окуней для гостевой ухи готовил у вечернего костерка именно он — капитан Глеб Никитин был знаком давно.

В далекие незабвенные годы его, молодого гражданского штурмана, пришедшего по распределению во вспомогательный военный дивизион, боцман Никифорыч хорошо и по-доброму учил практическим морским премудростям.

Тяжелый и краснолицый, очень похожий обликом и характером на их буксир МБ-31 — паровик довоенной постройки, боцман Усманцев тогда совсем не стеснялся орать на робкого вахтенного помощника, по нескольку раз подряд издевательски переспрашивая и уточняя отдаваемые им не очень уверенные команды.

После того как Глеб однажды все-таки психанул и, зло глядя на боцмана, вплотную придвинулся к нему со сжатыми кулаками, Никифорыч буднично, мирно предложил:

— Послушай, паренек, пошли сегодня ко мне в гости, я тебя грибками солеными угощу, с дочкой своей познакомлю…

Так и продолжалась все эти годы их негромкая дружба, расставались они иногда на время рейсов капитана Глеба, когда через некоторое время он перешел работать на большие океанские пароходы.

Пожалуй, только этим они и различались.

Боцман Усманцев к случаю их знакомства уже походил на своем веку по дальним морям предостаточно, понюхал заграниц разных в избытке, а на том вспомогательном буксире плавно дохаживал по прибрежным водам до приличной морской пенсии.

— Да я половину этих адмиралов еще лейтенантами помню! Некоторые уже нос задрали до невозможности, начальниками стали пузатыми и важными, а со многими мы так, встречаемся иногда, балуемся по-мужски спиртными напитками. Шилов вот твой… Ровесники вы с ним, а?

Боцман усмехнулся, сдувая с пушистого уса случайную рыбью чешуйку.

— Помнят, уважают… Если что необходимо, говорят, звони по старой-то дружбе…

— Звонил?

— Звонилки нет у меня такой хорошей, чтобы до нужного адмирала так запросто дозвониться… Обхожусь пока.

— Давай-ка запустим в первую очередь туда мелкую рыбешку, — Никифорыч шагнул с приготовленными окунями к костру. — Ты возьми котелок на палку, поставь его сюда, в сторонку. Во-от, начало есть, возвращай емкость на огонь, подкинь это бревнышко к серединке, во-от, и ладненько!

— Ну, давай, что ли, по чуть-чуть?

Капитан Глеб вскинул на него удивленный взгляд.

— Боцман, ты теряешь классовое чутье! Я же за рулем! Неужели забыл мои правила?!

— Да чего там… У тебя и руля-то всего ничего, железяка только изогнутая под руками, дотарахтишь на своем мотоцикле понемногу по берегу-то, здесь у нас не Ливерпуль тебе какой-нибудь, из движения только коровы по вечерам на дорогах бывают. А, дружище? Давай?! По граммулечке?..

Ухмыляясь, Глеб Никитин покачал головой.

— Ну, тогда не обижайся. Я прихватил тут с собой немного напитка, самодельного, на облепихе, так что… — Никифорович крепко высморкался в сторону, лукаво посмотрел на Глеба. — Полечусь немного. Ага…

Слово — не воробей.

Но старый боцман и не думал менять выстраданное решение. Небольшой металлический стаканчик, бережно зажатый в его тяжелой лапе, лишь на мгновение сверкнул под случайным солнечным лучом, решительно вскинутый вверх.

Никифорыч сладко крякнул.

— И от такой вкуснотищи ты отказался…

Пожевал, смачно посолив, кусок черного хлеба.

— Ты, вообще-то, надолго в наши края? Я к тому, что, может, сходим вместе на маршрут, во вторник-то у нас новая группа прилетает, а?

— Нет, послезавтра не получится. Мы с телевизионщиками здесь ненадолго, дня на четыре еще, наверно; помогу ребятам снять натуру, а потом они поедут в студию с материалом работать, а я… Вот, пожалуй, если дней через пять появлюсь у тебя, примешь добровольцем?

— Спрашиваешь! Как раз к моей баньке подгадаешь! Западники это дело очень уважают, аж пищат, особенно когда после крапивных веников я их голышом выпускаю в лес побегать по свежему-то воздуху!

Боцман задумчиво почесал голову, огляделся.

— Давай, что ли, я судачком понемногу займусь…

Он ополоснул из ковшика небольшую фанерку, блестевшую мелкими окуневыми чешуйками, и шлепнул на нее средних размеров судака.

— А ты кино-то свое про чего это придумал? Про красоты наши, что ли, невозможные, про туризм? Или про экологию?

— Не догадаешься. Про Робинзона.

— Про кого?!

Капитан Глеб отвел внимательный взгляд от огня и шевельнул прутиком легкий серый пепел с самого края костра.

— Да, да… Именно про того знаменитого путешественника, из книжки. Небольшой сюжет про его личную жизнь и трудовую деятельность.

Вспоротый судак жалко повис в растерянных боцманских руках.

— А ты-то здесь с какого боку?! С этим, с Робинзоном-то?

Глеб еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, глядя на великое недоумение своего старого друга.

— Мы с сыном как-то по зиме нечаянно встретились, пили кофе, дурачились, вот и придумали одну забавную историю по этой знаменитой книжке. Ну, если покороче и чтобы сразу тебе было понятно…

Как ты помнишь, несчастный Робинзон просидел на своем острове двадцать восемь лет, коз выращивал, целыми месяцами сараи строил, кладовки разные. Пятницу потом принялся воспитывать, скучал, ныл постоянно, что домой хочет очень, а все эти годы на ближнем берегу, под самым робинзоновым боком, шлюпка с его разбитого корабля валялась… Он на нее никакого внимания не обращал, она так благополучно у него там, на берегу и сгнила.

Ну вот, однажды мы с Сашкой на рыбалке как-то трепались на эту тему, он и пристал ко мне: «Чего этот Робинзон, совсем тупой был, если шлюпку свою не мог починить и уплыть с этого проклятого острова!» Я и сам тогда задумался, даже книжку в оригинале целый день подробно изучал! Потом взял Сашку, за пару дней набросали вместе с ним небольшой план, вроде как ценарий, он перевел его на английский и вывесил в интернете. Назвал сам: «Робинзон — лентяй, трус или дурак?» Я ему не мешал — своих дел тогда хватало. Приятно было, что парень самостоятельно и нормально головой работает.

Потом я удивился, что его проект так быстро заметили, письма стали валом валить на электронную почту, а через месяц французы прислали предложение поучаствовать в съемках этого сюжета в натуре. Заказали сделать по возможности точную копию шлюпки Робинзона, подобрать молодого парня, по возрасту подходящего под Крузо, найти место на наших берегах, чтобы было тихо, без лишних людей, без заводских труб.

— А чего именно французы так спохватились? Никого поближе не нашлось, что ли?

— У них с англичанами давняя нелюбовь, особенно по историческим вопросам. Вот и здесь, ухватились французы за эту идею, загорелись, что можно документально показать всему миру, каким ослом был на самом деле этот «великий» английский путешественник! Что можно снять реальный сюжет о том, как современный парень, ровесник Робинзона, в одиночку, так же, как и он, пользуясь тем же самым набором материалов и инструментов, какие оставались у Робинзона на берегу после крушения, смог сдвинуть на воду выкинутую штормом шлюпку, как следует снарядил ее и благополучно уплыл с острова к людям! И не через три десятка лет, как в книжке, а всего лишь через несколько дней после той бури!

Этот французский телеканал специализируется на исторических и географических случаях, наподобие «Дискавери», «Рамблера». Они гарантировали парню хорошие деньги за сценарий и за выполнение этого проекта. А мне было просто интересно понаблюдать, получится ли все это у моего сына.

— Ты сам и снимаешь это кино? Когда научился-то?

Не глядя на Глеба, боцман почесал ручкой ножа затылок, скинул лезвием куски разделанного судака в чистую миску.

— Нет, ты что! Я же говорю, партнеры эти, из Франции, прислали сюда своего представителя — девчонку молодую, профессионала в этом деле. Она сама пригнала небольшой трейлер с аппаратурой из Парижа. Одну камеру и часть технической мелочи привез с собой наш паренек, оператор из Москвы, она с ним уже не первый год работает по России. Мишаня этот пухлый, тихий, но мастер классный!

— А француженка-то эта не совратит там у вас никого? Не боишься?!

— Это ты про мальчишек?

— Ну и про них тоже… А ты сам-то как? Устоишь?

— А зачем?

Взглянув друг на друга, капитан Глеб и Никифорович одновременно улыбнулись.

— …Десятивесельную шлюпку я взял на время съемок во флотском яхт-клубе.

— А чего не «шестерку», все полегче твоему пацану было бы его к воде-то тащить?

— Нормально! Сейчас ему полезно в меру телом понапрягаться… Да и эта бандура больше похожа на старые английские шлюпки, для настоящего правдоподобия.

— И он там все делает один, сам тащит эту посудину по песку?! И ты не помогаешь?

— Да, все сам… Один. Без обмана. — Глеб улыбнулся. — А вот по вечерам вместе обсуждаем, что получилось за день, что нет, как и что сделать назавтра получше. Без моих советов ему пока не обойтись.

Пошарив по карманам, он достал телефон.

— Попробую отсюда своим позвонить, может так получится…

— Да брось ты это! У нас тут не везде берет, если только на воде иногда на тот берег пробивает, и то если дождик, а так, с мобильника наш залив обзванивать — тухлый номер!

— Да, действительно…

— Я ж тебе говорил.

Боцман Усманцев неторопливо похаживал вокруг костра и небольшим половником, примотанным на обструганную деревянную палочку, внимательно снимал пену с закипающей ухи.

Бесцеремонно, но с негромким уважением с тропинки в их сторону свернул пожилой мужичок с оцинкованным ведром в руке.

— Привет, Никифорыч! Продымил всю деревню своими дровами! Цельный пожар на берегу тут устроил! Ушицей, гляжу, балуетесь?

— Да, друг вот ко мне на выходные приехал…

— Дак, небось, по этому поводу и выпиваете, а?!

Мужичок оптимистически оскалил гнилые зубы.

Боцман скривился от случайного дыма, зашевелил усами.

— Ладно ты, тоже, выпиваете… Иди, давай, к своей корове, заждалась она тебя! Вон там, за большими деревьями они все недавно топтались. Выпиваете, тоже мне…

Мужик хмыкнул, вытер рукавом рот.

— Ну, тогда я пошел… Всего вам тут хорошего. Да уж…

Проводив его долгим взглядом, Глеб Никитин расхохотался.

— Чего ты так с человеком-то строго?!

— А чего с ним!.. Ходит тут всегда, вроде как нечаянно! Знаю я его! Корову доить пошел, по делам, с ведром типа! Ага! Самогонку нашу унюхал, хитромудрый! На стаканчик напрашивался! Не люблю я таких — видит же, что мы и без него тут хорошо сидим! Дак нет же, приперся…

— Ладно, не рви душу по пустякам. Расскажи лучше, как там Любаня?

— Любаня, Любаня… Дед я уже. И дважды, знаешь же ведь прекрасно…

Никифорыч бурчал по инерции, смешно сложенными в трубочку толстыми губами осторожно пробуя дымящуюся уху.

— Любка-то моя всегда по тебе сохла. Если бы ты нос тогда не воротил, сейчас бы папашей меня называл!

— Лучше дедушкой Витей!

— Я те дам дедушку!

Капитан Глеб увернулся от горячую половника, ловко откатившись по траве в сторону от костра.

— А чего такого-то! Старенький ведь ты, дедуля!

— Ах ты, охламон!

Боцман крепко ухватил отбрыкивающегося Глеба за ногу.

— Сейчас ты у меня попляшешь! Сейчас я тебе покажу, кто старенький! Проси прощенья!

Точным движением Никифорыч захватил еще и руку Глеба, намереваясь взять его на болевой прием.

— Пощади, дедушка Витя!

— Проси правильно! С уважением!

Они неистово барахтались на песке, боцман грозно прикрикивал на соперника, Капитан Глеб заливисто хохотал, успевая между приемами дразнить Никифорыча.

— Ну ты, древнерусский мастер спорта, позабыл, как подсечку правильно делать?! Напомнить?

— Да я тебя сейчас!

— Не выйдет!

Наконец Глеб вывернулся из тяжелых объятий и дернул боцмана за плечо, подставив под его колено свободную ногу. Тот сильно, с шумом, грохнулся на травянистый песок берега.

— Живой?

— Убью насмерть!

— Если поднимешься! Де-ду-шка!

Глеб вовремя отскочил, смеясь.

— Все! Был не прав — погорячился! Давай руку.

Поднимаясь с земли и отдуваясь, Никифорыч уважительно посмотрел на Глеба.

— Сам-то вроде как уже седеть начал, а прыткий какой…

— Имеется.

Они одновременно присели рядышком на свернутый брезент, у огня. Боцман, все еще трудно дыша, потянулся за фляжкой.

— Ну что, давай за мир? Не передумал насчет алкоголя-то?

— Нет, ребята-демократы, только чай!

— А зря — вкусный у меня напиток в этот раз получился.

Никифорыч выпил, зачерпнул и бесстрашно хлебнул вдогонку из половника горячей ухи.

— Э-эх! А сынище-то мой, Ян, так он все туристами с твоей легкой руки и занимается! Придумал сейчас еще и сам кое-что, возит мужиков из областного центра на футбол в Европу и на гонки эти, на «Формулу-1», тоже, по весне и по осени каждый раз у него целый микроавтобус богатеньких бездельников набирается! Да, вот так!

Глеб Никитин промолчал, улыбнувшись.

Несколько лет назад он сам отыскал в приморском поселке своего боцмана, специально прилетел к нему в гости, закончив какие-то свои скучные дела в Европе, кажется в Италии.

Он знал, что Ян, старший сын Никифорыча, учится заочно в университете на менеджера гостиничного бизнеса и туризма. Помнил, что есть давние связи боцмана с военными. Был уверен, что старый товарищ не подведет. Да и просто хотел пристроить его к нормальному денежному делу. Внимательная Любаня как-то звонила Глебу перед этим, поздравляла с Новым годом, говорила, что «батя скучает без работы, хмурый все ходит…».

Игру придумал сам капитан Глеб.

Он проработал все тонкости, посоветовался со знакомыми ребятами из Москвы, с которыми еще в девяностые годы организовал небольшую туристическую фирму. Ему-то тогда вся эта деловая суета быстро наскучила, а компаньоны в столице до сих пор грамотно вели дела, богатели и процветали. Не забывали и его былые заслуги. Именно поэтому они согласились взять новый проект под себя быстро, без лишних слов и ненужного нытья. Условия, которые подготовил Глеб, их полностью устроили.

В туристическом бизнесе к тому времени замутить что-то новое, оригинальное, было уже трудно, заниматься же тупой продажей путевок на Кипр, в Турцию и Индонезию его ребятам тоже изрядно поднадоело.

Свежая идея пошла на «ура».

Проект «RED-SPETZNAZ» он сформулировал между делом, на досуге, играя в шахматы с каким-то ветхим старичком в городском саду. Тот яростно атаковал позиции капитана Глеба, называя построения его фигур «натовскими», и после каждого своего удачного хода одинаково свирепо восклицал: «Научу же я вас, чертовы бундесверы, как русскую солдатскую кашу хлебать!»

…Возить иностранных туристов в Россию и развлекать их нашей военной действительностью оказалось, как и предполагал изначально Глеб, весьма интересным и прибыльным бизнесом.

Всеми местными делами проекта занимался Никифорыч, ему помогал сын, старые связи с адмиралами пригодились на полную катушку. Московские ребята обеспечивали консульские, банковские и страховые формальности, имея в проекте свой приличный, постоянный и верный интерес.

Первый маршрут три года назад Глеб провел вместе со своим боцманом, а потом уже полностью передал все управление ему. Занимаясь интересным делом, Никифорыч словно бы помолодел, взбодрился, частенько звонил Глебу, настойчиво звал его с собой, когда прилетала очередная группа туристов.

— Вот младший у меня не хочет никак головой работать! Как за свое поварское ремесло ухватился сначала, так и держится, ну, я думаю, и хорошо! Отучился в мореходном колледже на повара, сходил один рейс на промысел, а сейчас в Исландию на буровую устроился! Кашеварит понемногу, свои две тысячи в месяц имеет, жениться там уже хочет! Смеется, говорит, что эскимоску какую-то скоро в гости к нам с мамашей знакомиться привезет…

Рассказывая, боцман между делом, не спеша, позвякивал в рюкзаке, поочередно выставляя на расстеленный брезент металлические миски и кружки.

— Вот и говорю, что и Яну-то уже двадцать семь, а не женат еще до сих пор. Чернявый, высокий он у нас с Петровной получился, весь в меня, красавец, машина у него хорошая — БМВ, девки вокруг него так и вьются, а он ни в какую! И до армии, и в институте у него много кого было, и после, а как жениться вопрос встает — просто упирается!

Дело-то это, твое, туристическое, ему понравилось сразу! С иностранцами он запросто общается, объясняет им все как надо, шутит. Как только они у него про семью спрашивают, так он серьезное лицо делает, говорит, что, мол, сначала бизнес свой организует, а потом уже и про детишек личных думать будет… Те башками кивают: «Я, я! Натюрлих!» Одобряют, типа, такой серьезный подход, а ему, поганцу, это и на руку…

— В этот сезон он все просится у меня сам вести туристов, говорит, что мне отдохнуть вроде как надо! Настаивает, чтобы взять еще одну дополнительную группу, убеждает, что так мы больше денег заработаем.

В последний раз чуть с ним не поругались!

Как вцепился в меня: «Отдохни, батя, говорит, съездите с мамой в Анталию!», а сам рвется самостоятельно вести именно вот эту группу, августовскую! Вольничать немного пробует, там маршрут хочет сократить, там изменить…

Но нельзя же, мы ведь с тобой именно так договаривались! Территория-то у нас тут серьезная, да и с органами все правильно улажено, рушить ничего из-за мальчишеской глупости не хочется. А понять-то я его могу… Деньги ему нравятся, машину вот хорошую из Германии пригнал, да и еще одну, лучше этой, хочет купить. Клиентов дополнительных требует. Жениться обещает, а я его внуков хочу быстрей дождаться…

Никифорыч сокрушенно махнул рукой и отвернулся от огня. Помолчал.

— Я-то бичара старый, тридцать два года в морях. Мне сейчас такая большая коммерческая волна не нужна, мне и тут, в поселке, хорошо. Последний-то рейс, про который я тебе тогда еще говорил, ну на Фиджи-то, сильно мне тогда надоел! Зашли-то вроде туда по пустякам, на день-два, заправиться, а вышло вон как! Новый-то хозяин, из молодых, не заплатил тогда ни нам, ни за топливо! Короче, арестовали нас. Простояли мы тогда там почти год! Церковь нас местная патронировала. Паспорта нам даже выдали фиджийские, постоянные. О как! Представляешь, я — гражданин государства Фиджи! Петровне своей иногда тут и говорю: «Если понапрасну ругаться будешь — уеду на свою родину, на Фиджи!»

Женщины у них там очень красивые! Журналисты черненькие приезжали к нам на пароход иногда. Перед этим старший помощник всегда экипаж собирал, говорил: «Морды постные делайте, больше жалуйтесь!» Вот мы и с прессой себя тихо ведем, глазки опускаем, со слезами разговариваем о судьбе своей неудачливой, а через день-два приносят к нам на борт газеты — там наши рожи! Старпом опять орет: «Трап освобождайте — сейчас гуманитарку везти будут!» Точно! Подруливает микроавтобус, там одежда всякая, барахло разное. Мы, правда, на другой день всю эту помощь фиджийцам обычно толкали. Денег на пиво всегда всем нашим хватало! Еще помогали знакомым туземцам, работали. Картошку у них там сажали. У каждого фиджийца по четыре огорода — на одном сегодня картошку сеют, а на другом завтра выкапывают! Земля там такая южная, да и климат, что работают там, сам знаешь, как: палкой ткнут дырку в земле и бросают туда картофелину! А она потом сама растет…

После еще одной рюмки Никифорович пригорюнился.

— Нет, не поеду я помирать на Фиджи — очень уж там жарко! Вот в Аргентину, это, пожалуйста, ага! Там климат похож на наш, на российский, и прохладно! Вокруг березки белые, как у нас… Но понять до сих пор не могу — как они там, в этой Аргентине, так легкомысленно живут?! Рай вокруг, а работать никто не хочет…

— Да не грусти ты, старина! Еда-то наша уже готова?

Капитан Глеб хлопнул боцмана по могучему плечу. Тот спохватился.

— От, елки! Заболтался совсем! Готова, готова, конечно! Хотел ведь еще у тебя спросить — когда ты свою-то долю в бизнесе будешь брать? Я же тебе все аккуратно откладываю, как договаривались! Или что-то не так? Ты только скажи — я ж пойму, если мало или что не так!

— Доля моя, говоришь?..

Прищурившись, капитан Глеб посмотрел на насторожившегося Никифорыча.

— Дай-ка мне вон ту долю…

Глеб славно подмигнул хозяину и показал в кипящую глубь котелка.

— Вот тот кусочек судака… Мне хватит.

Боцман растопырил в щедрой улыбке пушистые усы.

— Ну, ты как всегда! Как был несерьезным, так и остался… Тебе что, деньги не нужны? Или брезгуешь такими мелкими доходами?

Уха получилась роскошная.

Глеб вдыхал острый аромат, прикрывая глаза от удовольствия.

— За душевный разговор с таким приятным стариканом с меня еще доплату брать нужно. Забудь про деньги, Никифорович, ни к чему это сейчас, ладно?

— Ну, как скажешь…

Хороший летний день постепенно заканчивался.

Костерок прогорал, изредка щелкая маленькими красными угольками. Ровный дымок тоже иногда отклонялся к близкой воде под прикосновением порывов внезапного ветра. Где-то в стороне три раза прогудел далекий корабль. Пискнула в кустах скромная птичка.

Два старинных друга вели неспешную, несуетливую беседу.

— Вот, например, только в нашем-то поселке моряков бывших человек двадцать живет. Ну, кто как умудряется… Есть семейные, с машиной, с огородом, есть и пьянь несусветная. Один, механиком был в торгашах, сейчас бомжует, провода собирает разные металлические. Умерло много наших за последние-то годы, болеют некоторые сильно после морей…

— …Здорово, Витеха! Козочек моих, случаем, не видал тут? Или они к берегу ушли, а?

Маленькая согнутая старушка неслышно возникла из-за ближних кустов.

— Здорово, мужички!

Старушка легко поклонилась.

Пристально взглянув на нее из-за отблесков огня, боцман быстро узнал гостью и вскочил на ноги.

— Да нет, Егоровна, не видали мы твоих коз, часа два уже сидим! Не видали! Так ведь, Глеб, еще солнце сильно с берега шло, как мы здесь?! А козы твои — нет, не проходили.

— Вот ведь, стервиха какая эта старшая! Все настроение мне сегодня подпоганила! Ну, бывайте, мужички, пойду, поищу их в кустах около складов.

Из огня капитан Глеб поднял веточку бузины, понюхал знакомый дымок, еще раз пошевелил под котелком легкие темные угольки.

— А старые туристы в этой группе есть? Ну, те, кто не первый раз участвует?

— Да, просятся многие. Некоторые уже по два, три раза прилетают, друзей привозят! Нравится! Глаза горят, криков на весь лес, как в джунглях! Мужики, в основном, приезжают нормальные, хоть и толстопузые! Все в возрасте, бизнесмены разные, чиновники… Уроды иногда тоже бывают, попадаются, не без этого, с комплексами разными. В прошлом июле один голландец был, так тот вообще алкаш смертельный оказался! Один раз до пены изо рта русской водки допился! Еле откачали — я его на загорбке из леса до палаток два километра пер тогда! А Тиади…

Помнишь ведь, Тиади, бельгиец этот длинный, ну, все крутился между нами, бегал как оглашенный, по лесу-то в первом маршруте? Так он вообще, в этот раз уже пятую ходку делает, место на маршруте себе за полгода бронирует! Помогает нам по ходу дела, бабенку себе нашел тут в поселке, по осени у меня отпрашивался, у ней там две ночи ночевал!

Боцман по-доброму хохотнул, придерживая, чтобы не расплескать, свою эмалированную миску.

— Пацаны местные тоже мне подсобить иногда вызываются, им-то тоже интересно в такие взрослые войнушки поиграть. Очкарик тут один крутится, хороший мальчишка, думаю, вырастет! Дрова безо всякого указа колет, воду носит, блевотину после бундесов и в машине, если что, и в шлюпках не раз подтирал… Может помнишь — Бориска, сын парикмахера из гарнизонной бани?

Никифорыч странно помолчал.

— Ты чего?

— Потом как-нибудь, при случае расскажу… A-а, чего там! Бельгиец этот, Тиади, говорю же, не один раз уже приезжает, земляков своих там тоже вовсю агитирует, уговаривает поучаствовать. Вот и сейчас его родственник в эту группу вместе с ним собирался, но какая-то авария у того дома за пару дней до вылета произошла, погиб парень, вроде кто-то по голове ударил или сам откуда-то грохнулся — не знаю… письмо электронное от родных пришло, отказываются они от контракта, деньги просят вернуть. Ты как на это смотришь? Возвращать или нет? Ведь и твой же бизнес-то, а?

— Да брось ты, реши все по-человечески…

Густая летняя темнота становилась вокруг них все гуще, а наваристая уха, наоборот, постепенно жижела.

Капитан Глеб заварил в отдельном котелке крутой черный чай. Еще немного поговорили о сыновьях.

— То, что Яшка мой иностранный язык знает, это очень… — Никифорович философически поднял вверх корявый палец. — Очень важно! Я-то в английском немного еще с морей кумекаю, а он — как настоящий сэр спикает! И в делах хорошо разбирается, и в бухгалтерии!

— А мой все больше по компьютерам, интернетом интересуется…

С улыбкой слушая трогательное хвастовство старого боцмана и ознобливо вздрагивая от собственных родительских мыслей, капитан Глеб пристально вспоминал и полностью соглашался со словами Гарви Чейна-старшего. Он тоже, бывало, как и тот далекий отец, тешил себя приятной мыслью, что в один прекрасный день, когда получится окончательно привести в порядок свои дела и когда сын окончит университет, он допустит Сашку к своему сердцу и введет его в свои владения.

Тогда этот мальчик, убеждал Глеб Никитин себя, как все занятые отцы, мгновенно станет его компаньоном, партнером и союзником, и последуют великолепные годы великих проектов, которые они осуществят вместе — опыт и молодой задор…

Никифорыч неуклюже толкнул его локтем в бок.

— А помнишь салагу-то нашего, Валерку Ульянова?

— Я был у него недавно, летал к нему на Антигуа.

— Загорать?

— Вроде того…

Старый боцман решил, что пришло время по-дружески обниматься и, дыша облепихой, навалился на плечо Глеба.

— Слышишь, давай и мы куда-нибудь с тобой вместе мотанем! Под Вологду, за грибами… Надоели мне эти бюргеры! А с тобой так хорошо разговаривать…

— Давай-ка, Никифорыч, сейчас лучше не в Вологду, а по домам потихоньку собираться. Меня ребята давно уже ждут, волнуются.

Боцман, сонно помаргивая, безропотно с ним согласился.

— Хорошо. Понял. Я только до хозяйки своей сейчас дойду, потом на берег выгляну, проверю лодки.

Вовремя заглушив мотор, метров двести по лесу, от большой дороги и до первого пляжного песка, капитан Глеб вел тихий послушный мотоцикл в руках. Но под конец своего путешествия все же немного нашумел в ночной темноте.

Из желтой палатки выполз сонный Мишаня, молча махнул Глебу; подтягивая длинные трусы и зябко поводя полными белыми плечами, направился в ближние кустики. Из той же палатки Глеба негромко окликнул Сашка.

— Па, сколько время?

— Тс-с, не шуми! Спи… Я же сказал, что буду до отбоя!

Качнулась розовая занавеска в трейлере, в окне которого все это время горел тихий электрический свет.

День 2. Понедельник.

Хмурое, очень хмурое утро

Пронзительные лучи роскошного августовского солнца уже почти прогнали скромную рассветную дымку над всем заливом.

За светлой водой горизонта стали все отчетливей видны робкие штрихи мачт далеких рыбацких баркасов, на невозможной высоте над лесом парила одинокая, блестящая в своей белизне чайка.

В мелкой траве неподалеку от берега плеснулась крупная рыбина, потом еще, поглубже — еще…

Глеб плыл сильно, короткими движениями рук приподнимая плечи из воды, изредка, для удовольствия, добавлял скорости ногами, но сразу же останавливался, начинал опять спокойно и размеренно приближаться к близкой песчаной полосе.

Большое лохматое полотенце и шорты лежали на складном стуле, который он заранее притащил от палаток на мелководье прибоя…

Он накинул на шею полотенце, несколько раз глубоко вздохнул, стоя на мокром песке. Долгим, внимательным взглядом посмотрел на чайку.

Нахмурился.

Замечательная утренняя тишина внезапно и нехорошо растаяла.

Из ближнего леса, решительно тарахтя, но не выезжая на песчаный пляж, выскочила и остановилась под сосенками кургузая милицейская машинка.

Глеб Никитин внимательно продолжал растираться полотенцем, только немного шагнул из воды на сухое.

Всего людей было четверо.

От машины к Глебу, нелепо ковыряясь в песке черными ботинками, бежали двое в форме и в бронежилетах. Один высокий, сильный, в серой форме, в военных ботинках, в нелепой кепке с кокардой, и другой, мелкий, в милицейском кителе, брюках и фуражке. Этот бежал вприпрыжку, неуклюже размахивая деревянным прикладом большого автомата. Немного опережая их, не срываясь на бег, но также быстро, шагал крупный штатский парень, в рубашке навыпуск. И он тоже был в жилете и с коротким автоматом наперевес.

Торопился он не зря. Он очень хотел быть первым.

С разгона штатский сильно ткнул капитана Глеба дулом автомата в ребра.

— На колени, урод!

— Нет.

Было очень больно, но Глеб продолжал пристально смотреть в глаза штатскому. Среди неожиданных гостей этот одышливый и потный парень был явно главным.

— Быстро, сволочь, на колени, я сказал! Руки за голову!

Глеб немного покачнулся и долгим ненавидящим взглядом посмотрел на толстого милиционера.

— Да пошел ты…

Мелкий выскочил из-за спины начальника и, неловко размахнувшись, ударил Глеба прикладом в лицо.

— Глеб!

На ступеньках трейлера стояла, запахивая халатик, по-утреннему растрепанная Ализе.

— Глеб! Что это такое?! Кто эти люди?

Полотенце быстро пропитывалось кровью из разбитой брови. Глеб коснулся рукой песка, но не упал.

Из дальней желтой палатки сначала показался Сашка, потом высунулась и круглая заспанная физиономия Мишани.

— Па! Чего им надо?

Высокий серый милиционер, не жалея казенных ботинок, шагнул в мелкую воду и привычно сноровисто заломил Глебу руки за спину.

Фуражка его коллеги покатилась по песку, когда тот еще раз замахнулся прикладом.

— Хорош! Все, хватит, я сказал!

Милицейский начальник двинулся к капитану Глебу и плотно, с плеча, ударил его большим кулаком в живот.

— Глеб! Ми-иша!..

Ализе, откидывая волосы с лица, истерически замахала руками. Что-то шепнула подскочившему к ней пареньку, и через секунду тот выскочил из трейлера с видеокамерой на плече.

Запыхавшись и с акцентом, который сегодня был гораздо сильней, чем обычно, Ализе подбежала к милиционерам.

— Что вы делаете! Как так можно?! Мы же не преступники!

— Заткнись!

Отряхнув свою фуражку, маленький милиционер отважно схватил женщину за рукав халата, едва не сдернув его с голого плеча.

— Я — французская подданная! Объясните же, наконец, что здесь происходит! Миша, немедленно снимай всех этих людей!

Милицейские ребята мгновенно отвернулись к воде.

— Щас и тебя здесь закопаю! Выключай свой агрегат! — Я иностранка!..

— Пошла ты! Тебя пока никто не трогает, вот и не визжи!

— Все равно — я буду жаловаться на произвол!

Демонстрируя свой невозможный, но почему-то очень понятный акцент, Ализе размахивала кулачками перед носом штатского автоматчика.

Тот немного смутился.

— Вот, этот ваш, он обвиняется в убийстве…

— Вы в своем уме?! В каком убийстве?

Теперь, когда наручники на капитана Глеба были уже надеты, милиционеры дружно загоготали.

— Так я тебе, мадам, все и рассказал! Раскатала губешки-то…

Молодой оперативник по-командирски махнул рукой и сверху, от машины, к ним на берег рысцой побежал небольшой серенький мужичок.

Милиционер поставил его напротив Глеба.

— Этот?

Прячась за спину высокого, мужичок утвердительно кивнул, потом подошел ближе, присел под лицо Глеба, поморгал.

— Точно — он! Именно этот гад вчера в поселок к нам на мотоцикле приезжал! Вечером! Вон на том, на красном мотоцикле! На иностранном, с белым еще. Он, верняк! Я его сразу узнал! Подтвержу где надо! Хошь пытай меня — все равно его физиономия мне знакомая! Приметная!..

Бледный и потный милиционер закурил.

Сашка, Ализе молчали. Мишаня тоже растерянно опустил камеру с плеча.

— Ребята, не суетитесь. Пока все скверно, понимаю, но это какая-то ошибка!

Кровь быстрой струйкой текла по лицу Глеба. Ализе подняла полотенце и приложила его к ране. Штатский дернулся было к испуганной женщине, потом отступил и промолчал.

— Господин милиционер! Что вам от меня нужно? Может, вы о чем-то хотите меня спросить? Произошло что-то важное?

— Не рыпайся. Где надо — объяснят… Давай, пошли, любопытный!

— Минутку…

Глеб Никитин повернулся к переминающемуся на песке Сашке.

— Принеси мне мои джинсы. Да, те, темные. Выдерни ремень. И дай кроссовки. Нет, лучше сандалии — они без шнурков.

— Приятель, — Глеб исподлобья посмотрел на главного милиционера. — Расстегни-ка на минуту браслеты. Давай, давай… Я без штанов никуда не пойду. Понесете сами. А потом, при случае, посмотрим вместе это забавное кино…

Все это время напряженно стоявший за спиной Глеба сильный милиционер с вопросом глянул на начальника. Тот нехотя кивнул, но предупредительно приподнял ствол автомата.

— Сашка, и принеси еще мой паспорт. В сумке, в боковом кармане.

— Ну вот, я почти готов. Потом, потом сделаешь меня красивым…

Прозвенев наручниками, болтавшимися на его левой руке, капитан Глеб неловко приобнял Ализе.

— Не волнуйся, милая… Сейчас все быстро прояснится. Успокой ребят, работайте. Занимайтесь делами по плану. Я все решу сам.

Глеб Никитин обвел тяжелым взглядом свою команду, подмигнул Сашке.

— Звони Шилову. Срочно.

Ни сидеть, ни лежать не хотелось.

Глеб еще немного пошагал и прислонился спиной к шершавой, плохо оштукатуренной стене камеры. Вокруг была только серая флотская краска, вверху — тусклая лампочка, резко пахло чужой грязной одеждой и мочой. Он закрыл глаза.

…Тогда, в кабинете, его больше не били — кроме уставшего штатского парня, за столом сидел пожилой милицейский полковник в форме.

— Да не гоношись ты, отвечай правильно! И не сверкай глазками-то — мы тут к этому привычные.

— Расскажу все, как было. Честно. Только сначала вы, подробно, пожалуйста, объясните, в чем дело…

— Жена убитого говорит, что кто-то постучал к ним в окно, убитый вышел во двор. Больше его никто живым не видел. Когда его нашли, руки у него были порезаны, в крови. На шее, почти в горле, справа, колото-резаная рана. Умер твой боцман не сразу, прополз еще метров пятнадцать. Часа два после ранения еще жил, истек кровью. В правой руке у него был зажат нож. Интересный такой тесак, старый, с вырезанной буквой «А» на деревянной рукоятке…

— Отпечатки есть?

Глеб сухо сглотнул, поднял глаза на полковника.

— Полно.

— Мои?

— Если понадобится — будут твои.

Молодой опер вовремя усмехнулся.

— Во сколько все это произошло?

— Жена убитого говорит, что он в половине одиннадцатого сел смотреть телевизор, — неторопливый полковник читал листы допроса. — Итоговый обзор футбольных матчей за выходные, так… Когда минут через двадцать в дверь постучали, Виктор Никифорович Усманцев чертыхнулся, что ему не дают спокойно досмотреть интересную передачу, и вышел. Это тебе понятно?

— Ясно! А я же без четверти одиннадцать уже был в своем лагере! Говорю же, ребята подтвердят! От поселка до нас полчаса ехать!

— Ага, подтвердят они, особенно эта твоя тощая французская шлюха!

Глеб Никитин бешено глянул на одышливого, потного милиционера. Полковник кашлянул.

— Кто его нашел?

— Местная бабка, рано утром пошла козу выгонять под берег — и нашла.

— А жена что, не беспокоилась, ночью Никифорыча не искала?

Молодой навалился грудью на стол и противно заулыбался прямо в лицо Глебу.

— Так ведь она была уверена, что он с тобой так долго гулеванит, прямо и сказала на допросе, что это ты за ним в половине одиннадцатого вернулся! Не допили самогонку-то, наверно, а?!

— Полковник, повторяю еще раз…

Откинувшись на спинку скрипучего стула, капитан Глеб глубоко вздохнул.

— Мы — друзья. Делить нам нечего, обижаться друг на друга тоже не за что. Посидели, поговорили — долго не виделись. Как всегда… Варили и ели уху, он самую малость выпил.

Я не провожал Никифорыча… Усманцева, домой, просто сел на мотоцикл и уехал. Около одиннадцати уже был на месте, на дальнем берегу. Мои ребята действительно это подтвердят, я их ночью нечаянно разбудил. Понимаешь, вам не меня за глотку сейчас надо брать, а быстрее искать настоящего убийцу!

Через толстые очки старший милиционер внимательно оглядел взволнованного Глеба.

— Местные жители видели, как вы с Усманцевым дрались до этого у костра…

— Да ч-черт! Боролись мы там с ним понарошку, он же мастер спорта был по самбо, всегда при случае дергал меня покуролесить! Вчера тоже, в шутку завелись…

— А другой свидетель говорит, что у тебя тогда в руках нож был, блестел сильно!

— Не тогда — раньше! Я лук им чистил! Вы что, всерьез думаете, что я баловаться с ножом на человека полезу?!

— Так, может, ты это и не в шутку? Бизнес-то на иностранных туристах вместе делали?

Молодой пододвинулся еще ближе, под самый свет лампы.

— Мужика этого помнишь, который к вашему костру подходил?

Рассеянно Глеб Никитин махнул рукой.

— Нет…

— А он вас вчера с Усманцевым во всех подробностях запомнил! Так что, давай, без поноса этого словесного своего, быстро выкладывай, как человека зарезал!

Говорили они после этого еще долго, молодой оперативник несколько раз начинал сильно кричать на Глеба, полковник кряхтел, курил вонючие сигареты…

«Хорошо, что уговорил их побыстрей снять отпечатки с моих рук. Эта история в провинции обычно долгая…»

По коридору все утро люди топали казенной обувью, но в этот раз — особенно близко и тяжело.

Дверь камеры лязгнула, в светлом проеме возник большой милицейский старшина в обвисших серых штанах. Ремень, ботинки-«берцы», форменная кепка сплющена в идиотский блин и чудом держится на бритом затылке; свирепая челюсть, рукава закатаны, черная дубинка… Позади старшины суетилась знакомая плюгавая фигурка — в фуражке и опять с длинным автоматом.

Первый махнул рукой.

— Пошли.

Арматурные решетки на окнах полковничьего кабинета никак не могли помешать пронзительному летнему солнцу пробиваться сквозь тяжкий табачный дым. Ярко, до боли в глазах, по белым стенам плескались зайчики, отражаясь от монитора компьютера и двух стаканов на сейфе.

Людей в этот раз в кабинете было больше.

Ян Усманцев вскинул на Глеба горестные испуганные глаза и тут же стремительно заговорил, опять уставившись в коричневый пол и сложив руки за спиной.

— Не та фигура, говорю же, не такая. Ту я бы узнал… это не он был, там другой человек был, он быстро так пробежал…

У светлого окна Глеб рассмотрел молча стоявшего морского офицера.

Милиционеры растерянно переглядывались.

Пожилой полковник, поправляя очки и приглаживая редкие волосы, подошел к Глебу первым.

— Послушай, понимаешь, ситуация тут такая… На данный момент, в соответствии с показаниями свидетелей, следствие не располагает фактами о вашей причастности… Та-ак-с, что еще? Прошу расписаться вот здесь. Да. Это подписка о невыезде. Некоторое время будьте рядом, никуда не улетайте и не уезжайте. Пока вроде все. И еще…

Милицейский полковник немного отступил, коротко махнул в сторону рукой.

— Вот, из особого отдела флота…

Молчаливый офицер вежливо кашлянул, без всякого выражения посмотрел на Глеба Никитина и сделал шаг вперед.

— Вас просит прибыть контр-адмирал Шилов. Очень просит.

Растерянность милицейских становилась вполне понятной.

Глеб кивнул Яну.

— Покури пока там, в коридоре…

Не глядя ни на кого и не спрашивая разрешения, с опущенной головой Ян крупным шагом вышел, почти выбежал из кабинета.

Глеб повернулся к флотскому офицеру.

— Капитан, минуту можно подождать, я тут понервничаю немного, ладно?

Тот молча кивнул.

Конечно, в этот момент хотелось быть хорошо выбритым и в нормальной обуви, но раз так…

Опершись руками о стол, Глеб негромко заговорил, а потный опер начал дышать значительно чаще.

— …Послушай, приятель, не мучайся понапрасну, не напрягай извилину. Истерики не будет. Я только подскажу тебе вопросы, которые ты должен был сегодня мне в первую очередь задать. И сам же на них тебе сейчас чистосердечно отвечу. После чего у тебя, баран, появятся достаточно веские основания, чтобы распахнуть с извинениями передо мной двери вашей скотомойни!

— Ты ведь мог просто, по-человечески, сказать там, на берегу, мне о том, что произошло?! Без всяких официальностей, зачитывания прав, автоматов и прочей ерунды. Только одну фразу: «Убит боцман». Я бы сам тогда перед тобой там наизнанку вывернулся, сам бы себе лоб разбил, но стал бы помогать тебе с первых минут…

Ты это мог сделать. Но не сделал. Первое.

Капитан Глеб сильно вздохнул, не отводя бешеных глаз от лица молодого милиционера.

— У тебя была роскошная возможность допросить прямо там, на берегу, точно, под протокол, всех моих ребят. И уже тогда, ранним утром, ты бы знал, в какое время я вернулся в лагерь, в чем я был в тот момент одет, какая одежда оставалась у меня в сумке в палатке, какая обувь была на мне, когда я уезжал в поселок, и где она находилась, когда ты со своими обезьянками прискакал к нам на берег! Ты мог это сделать или нет?!

— Дак мы уже их вроде как сейчас допрашивали.

— Не «уже»! Не через двенадцать часов после происшествия, а утром, на месте, где взяли меня! Мозгов не хватило, или это порядок у вас тут такой? Простые вопросы подразумевают простые, ясные ответы. А не «типа» и «как бы»!

И опять Глеб Никитин обвел взглядом обоих милиционеров.

— Утверждаете, что ребята могли сговориться о времени моего возвращения, да? А одежду, в которой я вечером у костра с Никифорычем был, вы у нас в лагере изъяли, осмотрели?! Меня же в ней вчера свидетели видели, так ведь?! А в чем я одет сейчас? Смотри внимательней, сравнивай с протоколами допросов очевидцев! Тебе не пришло в голову, что одежду, в которой я мог совершить преступление, и которая просто обязана быть испачкана в крови, мои сообщники через пять минут после вашего визита к нам на берег могли просто уничтожить! Я ведь для поездки к вам в гости утром выбрал чистую! И сообщников ночью проинструктировал о времени моего возвращения, а утром дал им сигнал сжечь ту плохую рубашку и замести все остальные следы! Или тебе непривычно много думать и просто захотелось хоть на минуту отважным опером побыть? С автоматом на людях побегать?!

Флотский у окна молчал, но не так напряженно, как милиционеры.

— Обувь мою изъяли? Сравнили с отпечатками с места убийства? Совпадает? Чего отворачиваешься?! Ясно! Ты ведь не знаешь, в чем я был обут вчера и поэтому несколько растерян?! Спрашивай сейчас — охотно отвечу.

— В-третьих, в-пятых, десятых!.. Тебе, вашим экспертам, еще до обеда хватило бы времени, чтобы предварительно сравнить отпечатки на том ноже с моими! Просто — сравнить! Не составляя пока никаких сложных актов и не подписывая их! И понять, что моих отпечатков там нет! И быть не может! Потому что не было у нас с боцманом у костра такого ножа! Не-бы-ло!

Ты снял отпечатки с мисок, ложек, с тех ножей, которыми мы с ним резали рыбу?! Если мозгов бы у тебя все-таки хватало, так узнал бы от меня, что Никифорыч собирался мыть посуду только утром, устал он тогда немного у костра-то… Все наши пальчики ведь там сохранились! Ты спросил меня об этом?! Или твой эксперт в понедельник с утра еще не проспался?

Глеб Никитин первым понял, что он уже кричит. Шагнул к молодому.

— Спокойно, полковник, я же не он — пока разговариваем без рукоприкладства!

Наклонился к растерянному потному лицу, буквально вдавливая опера яростным светлым взглядом в стул.

— Ищи убийцу моего боцмана, приятель, хорошо ищи! Рекомендую. Иначе… Я сам его найду и тогда… Обещаю, что сильно постараюсь, чтобы ты получил такой пинок в зад, от которого полетишь в ненужную сторону, опережая визг собственного героического геморроя!

— И за это, — капитан Глеб прикоснулся к своему разбитому лицу. — Ты тоже награду получишь.

Перед дверью Глеб остановился.

— А извиняться будешь перед женой, детьми и внуками Никифорыча…

Молодой служитель правопорядка глаз ни на кого не поднимал, молча пыхтел в своем сумрачном углу и продолжал с остервенением гнуть на столе блестящую канцелярскую скрепку.

Увидеть знакомый красно-белый мотоцикл, стоявший напротив здания милиции в плотной тени высоких тополей, было чрезвычайно приятно.

Обернувшись к офицеру, Глеб Никитин показал ему в угол автостоянки и весело шагнул со ступенек.

Привстав на подножках, Сашка поднял с руля лохматую, выгоревшую на солнце голову, и очень внимательно посмотрел на отца.

— Расстреляют?

— Не отлита еще та пуля…

Одновременно и совсем одинаково они улыбнулись друг другу.

— А чего там было-то?

— Со мной все в порядке, не горюй. Вечером расскажу подробно. Сейчас у меня визит к адмиралу, потом — небольшие дела здесь, в поселке.

— Подождать? Там наши беспокоятся очень.

— Нет, до лагеря доберусь потом сам. Занимайтесь пока мелочами. Да, кстати, купи мороженого — я вчера не успел.

Солнце светило так пронзительно и счастливо, что Глеб непроизвольно потер глаза. Потянулся всем телом. Не хотелось никуда и ничего…

— Ладно. Спасибо, что встретил.

Он едва успел хлопнуть сына по плечу, как мощный мотоцикл стремительно сорвался с места.

На другом краю площадки стояли две угрюмо пыльные милицейские машины и блестящий черный БМВ. На асфальте, у колеса своего автомобиля, сгорбившись, сидел Ян Усманцев.

Закрывая лицо левой рукой, он медленно и тяжело курил.

Глеб наклонился.

— Ты в порядке?

— Да ничего, вроде…

— Ну, тогда спасибо за содействие в освобождении.

Ян опустил руку и взглянул на Глеба опухшими глазами.

— Ерунда.

Опустившись на корточки, капитан Глеб еще раз, но уже внимательней и ближе, посмотрел прямо в лицо парня.

— Ты что-то действительно там ночью заметил?

— Ничего я не заметил! Просто, как узнал, что тебя эти… забрали, так и приехал сюда. Хотел тебя вытащить, вот и все! Никого я там и не видел, так, просто… понял еще вечером, что вроде как отец собирался шлюпки посмотреть, перевязать швартовы, чтобы не побило их о причал, ветер вроде как вечером менялся… Вот и прошелся к берегу. Никого и ничего я там не видел!

Не обращая внимания на то, что Глеб сидел очень близко к нему, Ян кричал резко и громко, словно вколачивал свои нервные слова в асфальт.

— А тогда кто же это такой не похожий на меня по песку бежал?

— Это я для того сказал, чтобы менты от тебя отстали…

— Ладно, понял.

Глеб Никитин выпрямился.

— Не время сейчас нам с тобой раскисать. Потерпи. Эта сволочь где-то рядом, нужно гада быстро найти.

— Зачем?

В красных от слез и злого сигаретного дыма глазах Яна было трудно чего-либо прочитать.

— Понимаю, ты очень расстроен… Поговорим попозже. Если ты не против — подожди меня, пока я с военными немного побеседую. А потом мы с тобой все подробно, и не спеша обсудим. Пойдет?

Ян поднялся с асфальта, отряхнул джинсы. Молча обнял Глеба и, не глядя ему в лицо, сел в машину.

…И опять сильное солнце волной теплого воздуха охватило и плечи, и шею, прогоняя из тела последнюю мерзкую дрожь.

Глеб еще раз глубоко вздохнул, огляделся и направился к тем же милицейским ступенькам, где терпеливо и дисциплинированно его ждал капитан-лейтенант.

— Может, я все-таки успею побриться? А потом уже и…

— Приказано прибыть срочно.

Из-под широкого козырька на бесстрастное лицо офицера мгновенно опустилась хорошая улыбка.

— Я уже доложил контр-адмиралу, что вы сегодня в отличной форме.

И, коротким движением руки пропуская Глеба Никитина вперед, решительно шагнул к «Волге» с черными номерами.

Было прохладно, приятно пахло сладким, поскрипывала кожа сидений.

Музыку Ян выключил сразу же, как только Глеб вернулся и пересел в его машину.

— Аккуратно тут у тебя. И чисто.

Глеб внимательно осмотрелся в салоне.

— Не куришь здесь?

— Нет. И никому не разрешаю. Машина-то новая.

Покусывая губы, Ян отвечал медленно, каждый раз задумываясь и глядя только вперед, через стекло.

— Когда я вечером, около семи примерно, заезжал домой, мама сказала, что вы с батей на берегу уху варите. Ну, у меня дела еще кой-какие здесь были, думал, что позже еще увидимся… Не на один же день ты ведь сюда приехал.

— А после того, как отец пришел домой, ты с ним разговаривал?

— Не видел я его больше.

Ян со стоном обхватил голову руками.

— Если бы я знал, если бы я только знал…

Горе молодого парня было неподдельным и искренним.

Смуглый и красивый, каким его запомнил с прошлых приездов капитан Глеб Никитин, сейчас он казался ему гораздо старше своих лет, особенно когда блестел в прохладе автомобиля бледно-серым тонким лицом. Кроме того, Ян неприятно, щелчками, кусал ногти на мизинцах и вздрагивал, когда Глеб громко повторял ему свои вопросы.

— Потом, вечером, когда я еще раз приехал переодеться, он уже ушел на берег. Мама говорит, что его кто-то вызвал из дому. Ну, а потом… Я вроде тоже как бы хотел посмотреть, чего там, на причалах, такое творится, но не дошел до места, не увидел вовремя батю… А-а!

Ян снова сморщился, не отводя потухшего взгляда от прилипшего снаружи к автомобильному стеклу маленького мотылька.

— Ладно, ладно. Не рви сердце.

Капитан Глеб приобнял парня за плечи.

— Все мы не смогли… Не в этом дело.

— Потом я в казино в город уехал… Две девчонки, наши, поселковые, со мной там были. Возвратились мы уже под утро, развез их по домам. Поспал немного… А в шесть, да, немного после шести, радио уже как раз заговорило, бабка Клава к нам прибежала… Мать сразу же милицию вызвала, ну все и понеслось…

— Сначала они думали, что это ты, — Ян покосился на Глеба. — А когда с тобой у них не получилось, начали вспоминать, кто бате в последнее время угрожал. Спрашивали, с кем у него конфликты в поселке были. Ну, я им и сказал, что все вроде тихо у нас с делами-то двигалось, никто не наезжал, ни с кем вроде как бы и не ссорились… Единственно, какая серьезная неприятность произошла, так это когда моторы у нас с катера украли. Так до сих пор их и не нашли. А ведь мы с батей сразу же, еще по весне, заявление в эту же милицию писали!

— Ну, вот, когда менты решили тебя выпускать, они другую версию сразу же быстро слепили, прямо при мне, в кабинете, уперлись в то, что это браконьеры ночью чего-то у наших катеров делали. А батя… типа, как раз в это время он на берег и вышел. Наверно, эти ворюги его там и пырнули.

— Ты тоже так думаешь?

Ян в очередной раз не расслышал вопроса капитана Глеба и опять нервно куснул ноготь.

Несколько минут они сидели в машине молча.

Ян то отворачивался к боковому окну, то пробовал включать музыку. Глеб не обращал внимания на его суету, прекрасно понимая состояние молодого парня.

«Совсем ведь ненамного старше моего Сашки…»

Да и самому ему почему-то тревожно думалось о некоторых неожиданных событиях и странных словах последнего дня.

Ян решился. Он рубанул воздух ладонью и повернулся к Глебу. И сразу же вызывающе посмотрел на него.

— Завязывать надо побыстрей со всем этим! Последнюю группу как-нибудь нужно провести и хорош! Все равно без бати у меня с проектом ничего толком не получится! Буду на своем микроавтобусе потихоньку возить городских теток на рынок в Варшаву… Не-а, все, а с этими извращенцами я больше дел иметь не хочу! Ведь ты сам понимаешь, Глеб, что ведь каждый раз у нас все тут на нервах, как бы что не произошло с этими тупыми иностранцами, что бы не случилось! То им одно устрой, то другое подавай!.. От каждой новой группы всегда каких-то неприятностей ждешь! Да и деньги-то, согласись, в принципе, от всей этой затеи не очень большие…

— Совсем недавно ты думал иначе…

Парень опять резко потух и уткнулся в сложенные на руле руки. Пробормотал.

— Послушай, проведи сам эту группу, а? Они завтра прилетают. Я не смогу…

И опять Глебу Никитину не пришлось удивляться.

Еще в начале этого дня он начал думать о том, как правильно выполнить все ранее взятые обязательства. Никифорыча уже нет, Ян должен быть сейчас рядом с матерью, заниматься похоронами, а он…

Да, только он сможет встретить завтрашних клиентов. Услуга оплачена, механизм запущен. Туристы-то ведь, в конце концов, ни в чем не виноваты.

«А кое-кто виноват… И его нужно найти».

— Ты прав.

Нерешительно улыбнувшись, Ян ухватил его за руку.

— Правда?! Ты согласен?! Давай, Глеб! Правильно, слушай, давай сделаем так, чтобы не облажаться, в самом-то деле, чтобы денег много в этот раз не потерять! Глеб, ты ведь сам прекрасно все знаешь, помнишь, сам ведь это придумывал, нас учил!

— У меня в запасе всего несколько дней и нужно будет улетать.

— Да ладно ты!

Ян уже блестел глазами, улыбался, все еще шмыгая носом, и убеждающее трогал Глеба за плечо.

— Давай, завтра с утра ты ими займешься, а мне-то всего дня два-три и нужно, чтобы с похоронами справиться! Как все улажу, так сразу же к тебе и подскочу! Вместе уже полегче будет, уладим все как-нибудь потихоньку!

— Та-ак!

Ян с силой и азартно хлопнул себя ладошкой по колену.

— Я в милиции специально уточнил — хоронить батю можно будет уже послезавтра. Полковник обещал, что все формальности они к вечеру закончат. Завтра отдадут. Так… С местом на кладбище я договорюсь, справа, у дороги, там посуше места есть, денег, правда, много просят за эти участки… Ладно. Решим. И с оркестром побазарю в части, дадут музыкантов на полдня. Это нормально, не сомневайся, бате можно, как пенсионеру вспомогательного флота. Что еще?

Искоса посматривая, капитан Глеб отмечал деловитость и точность слов Яна.

— Слушай, давай выскочим на свежий воздух — я курну немного. Ты не против?

Не слушая ответа Глеба, Ян распахнул дверцу машины со своей стороны.

— Классно, что ты так вовремя здесь оказался!

«Страшный смысл в твоих словах, парень…»

Еще раз торопливо затянувшись, Ян Усманцев щелкнул почти целую сигарету в сторону и с широкой улыбкой повернулся к Глебу.

— Справимся с этой группой — и завязываем! Ладно? Ну, обещай…

— Тебе пора домой. Сделаем сейчас вот что…

Никифорыч так и не смог полюбить слово «офис». Он всегда, немного смущаясь, называл эти две комнатухи конторой. Когда они только начали заниматься проектом, возиться с первыми туристами, Глеб Никитин поставил перед коллегами Усманцевыми непременное условие арендовать в поселке небольшое помещение.

Солидное предприятие не должно было оформлять бумаги и общаться с людьми на кухне или в стареньком шлакобетонном гараже.

Тогда Ян с восторгом и занялся обустройством их «конторы», которую Никифорыч арендовал в местном Доме быта. В первые же дни, на деньги, выделенные Глебом, счастливый Ян купил компьютер и факс, потом — стол и два крутящихся кресла. Никифорыч притащил из дома и приколотил на стенку, напротив входной двери, календарь с красивыми старинными парусниками.

— Поедем к вам в контору. Ты меня оперативно введешь в курс дела, покажешь документы. Нарисуешь пароли, адреса, явки… График маршрута, если он не изменился. Телефоны основные перепишешь, с кем контачите, по каким делам. Ну, и все остальное, необходимое для первого раза. Потом — ты домой. Я останусь еще и покопаюсь в бумагах. Как справлюсь — приеду к вам. Обязательно. Так пойдет?

Слабо улыбнувшись, Ян выдохнул.

— Спасибо тебе…

— Кто-нибудь из местных знает еще эту тему? Может, Никифорыч кого брал когда помогать?

Заметив, что Ян мнется и нерешительно кусает губы, Глеб терпеливо пояснил.

— Не в тебе сомневаюсь — в себе. Боюсь, что со многими мелочами могу поначалу не справиться. Нужен толковый помощник. До твоего подхода.

— Да не, я ничего… — Ян все равно не отводил пристального взгляда от шнурков собственных ботинок.

— Есть тут один мальчишка, путается все у нас под ногами… По-моему, он раза два ходил с батей на маршрут прошлой весной, когда меня не было — я тогда в Германию за машиной ездил. Его можно привлечь… Нет! Вот, знаю! Возьми лучше Костю Серякова! Я с ним давно уже знаком, вместе когда-то машины гоняли, я его хорошо знаю! Да, да, его! Он бригадиром у рыбаков-частников числится, вроде как старшина у них рыбный. Дел у него сейчас немного, поможет тебе и с местными, если что, разобраться. Бери его!

— Случайно это не тот знаменитый Костян, что флотской соляркой у вас здесь понемногу приторговывает?

— Ну, да… А что такое?

Глеб усмехнулся.

— Помню, отец твой его так сильно любил, нахваливал, все говорил мне, какая умная у этого вашего Костяна голова, жалел только, что пули покрупней в этой голове до сих пор так и не появилось. Чего же так он скверно отзывался о таком хорошем человеке-то, а? Не знаешь?

— Люди-то могут разного кому угодно наговорить. Нормальный, вроде, парень. Мне ничего плохого, по крайней мере, он не сделал.

— Критерий, однако.

И, чтобы не смущать больше расстроенного Яна неприятными вопросами, капитан Глеб первым отвернулся в сторону. Одобрительно хлопнул ладонью по блестящей автомобильной дверце.

— Хорошая у тебя машинка. Поехали в контору.

— Так, сколько людей в этой группе? Сколько на сегодняшний день есть подтверждений?

— Шестнадцать. Оплатили контракты все. В вертолет свободно умещается вся группа плюс один наш сопровождающий. Обычно два, три человека из них остаются на земле, ну, это те, кто не оформил страховку на участие в полетах или первый раз летит, неприятностей с организмом боится.

— Сколько шлюпок берешь на переход?

— Две «шестерки». Места хватает всем и под парусом, и веслами по очереди все успевают уработаться. Добавки обычно не просят.

— Послушай, позвони, договорись, чтобы еще одну шлюпку подготовили.

— Зачем это, и так же не тесно будет?!

— Возникла немножко гениальная мысль… Палаток у тебя три?

— Да, три, армейские восьмиместные.

Они сидели за столом, напротив друг друга, капитан Глеб держал в руках пачку документов, на чистом листе бумаги записывал ответы Яна, его пояснения и делал свои быстрые пометки.

— Номер телефона конторы тот же самый, не новый?

— Областной код только поменялся недавно, а так все по-прежнему. Вон там, над факсом на стене наш номер записан.

— Копии паспортов? Страховки?

— Все здесь, в папке.

— Распечатай, пожалуйста, на отдельном листе список гостиничной брони, на всех, и по номерам каждого, отдельно. Кого в этот раз больше?

— Гансов, как всегда, кого же еще-то! Итальянцы в эту группу как-то затесались, два шведа. Ирландец один, по-моему, есть… Да. Голландец еще. Голландцы спокойные, с ними всегда просто. Вот испанцы, те — да! Особенно, если попадаются в одну группу из разных краев, то после бани дерутся между собой постоянно!

— Ладно, свяжем некоторых негодяев при необходимости. Устроим им на муравейнике короткую гауптвахту. Ян, а артисты у тебя готовы?

— Все на мази. Телефон их главного — вот. И мобильный, и обычный, городской.

— Кто ими сейчас руководит?

— Щацкий, Вадик. Есть такой тут у нас… Да ты же ведь его знаешь, в позапрошлом году ведь видел! Рыжий такой, с бакенбардами! Ну вот, знаешь! У него будут двое новеньких, но он их уже немного подрессировал, с клоунами все будет путем, как всегда. Эти обычно не подводят.

Почему-то неожиданно появился странный кураж.

Глеб Никитин с необъяснимым азартом погружался в не очень знакомые ему подробности, задавал Яну обычные вопросы, получал хорошие, нужные ответы, еще раз задумывался о том, что же ему еще необходимо обязательно знать, еще раз переспрашивал и уточнял…

И скромной искрой, пока не совсем отчетливой и не очень понятной, мелькала где-то далеко краткая мысль о том, что все эти мелочи, несомненно, скоро будут очень, очень важны для него. И для его боцмана…

— Ну, думаю, на сегодня все. Будь постоянно на телефоне, если что-то возникнет непонятное — спрошу.

С облегчением Ян соскочил с края стола.

— Сейчас я пришлю к тебе сюда Серякова. Пообщайся с ним все-таки.

— Почему бы и не пообщаться…

Глеб рассеянно продолжал листать большой журнал с записями.

Так же мельком, не отрываясь от документов, он хотел сказать еще что-то, но потом поднялся с кресла, встал рядом и вровень с Яном.

— Не раскисай. И обязательно побрейся. Нечего мать еще и этим пугать. Я немного бумаги еще посмотрю, а тебе нечего здесь особо-то рассиживаться, езжай домой. Передай, что я попозже к вам зайду. Любаня когда приедет?

— Звонила, что завтра будет у нас с самого утра. Как только детей отвезет к мужу на работу, так сразу же и к нам.

Из коридора Дома быта через неплотную фанерную дверь сильно доносились ароматы дешевых парикмахерских жидкостей.

Все вокруг него словно остановилось и замерло.

В спокойной тишине уютной комнатенки капитан Глеб шуршал аккуратно подшитыми листами бумаги, переворачивал их то по одному, то по несколько, закладывал нужные страницы карандашами и ножницами, возвращался иногда к уже просмотренным документам и записям, делал пометки на своем отдельном листе. Улыбался, хмыкал, когда встречал где-то свой почерк.

Он вспоминал, как на одном дыхании, за одну ночь, набросал тогда сценарий игры «RED-SPETZNAZ». Детали проекта пришлось додумывать и уточнять потом еще долго, несколько месяцев, но основная идея легла на бумагу буквально в считанные часы.

Действительно, фантазия безумная, но каков же был тот уровень безумства!

Пробегая глазами по строчкам, капитан Глеб Никитин словно бы шагал по дням и событиям проекта.

«Та-ак, прибытие в аэропорт, автобус, пивная экскурсия на побережье, прогулка по оборонительным фортам… Нормально. Никофорыч говорил, что такое начало нравится всем, без исключения… Гостиница, да, оформление… оставляют в номерах вещи, кто хочет, тот бродит по ночному городу. Обычно одной компанией.

Второй день — начало главной интриги. Погрузка в автобус… некоторые личности обычно еще с похмелья, опухшие, заспанные, потом следуют инструктаж и обмундирование в казармах. Какие же они все смешные, когда снимают свои пафосные пиджаки и штаны с подтяжками! Стираный камуфляж, кирзачи, обмотки! Пузатые европейские клерки, мясники и фермеры мгновенно становятся грозными российскими солдатиками!»

Невольно он захохотал, нисколько не стесняясь провинциальным вниманием уборщицы, скучно шмыгающей снаружи шваброй под дверью их «конторы».

«Тот англичанин привез с собой одноразовые гигиенические стельки! И ими же подтирался в лесу после трех порций жареной картошки с салом! А это? Ну-у!.. На стрельбище-то они все Стивены Сигалы! Автомат дергается в руках, турист орет от восторга, старшина-контрактник пинает сапогом первого в очереди, чтобы не совал голову под пули…

Следующий пункт: «Выход в море на ракетном катере береговой охраны для перехвата браконьерского рыболовного судна». Правильно, тут уже артисты вовсю у нас стараются. И руки вверх по команде задирают, и свои небритые рожи слезами раскаяния орошают. Особенно рыжий у них хорош! Глазами непокорными на моряков сверкает, челюсть грозно оттопыривает, жесты неприличные пальцами в их сторону активно делает! Будто бы отмщением иностранным туристам грозит! Это классно всегда получается, эффектно. Особенно, если нет дождя на море. Так, это хорошо, дальше что?

…После обеда приезжают к нам на берег морпехи, кувыркаются с ножиками, разбивают поочередно почти целый поддон кирпичей о свои славные головы. Это тоже иностранцам всегда интересно. Дальше…

Дальше — вертолет, полчаса полета над морем, потом на БТРах по лесу, завал, падают страшные сухие сосны, опять на их пути встают разбойники с рыжим атаманом во главе. Вроде как бы мстят за отнятую рыбу! А ведь действительно замечательно тогда, в первый раз, эта придумка у них прошла!

Четвертый день, что у нас в там программе? Все осталось, как и прежде, — пять часов маханья деревянными веслами! И только после этого — обед. Некоторые басурмане признаются, что они в жизни столько много зараз не работали и не ели!

О-о! Русская баня в лесу и «Vodka party». К этому святому моменту слабаков и закомплексованных парней в команде обычно не остается! Как обычно говорит им… как говорил Никифорыч, размахивая березовым веником в парной: «Сегодня я буду здесь вашим психотерапеутом!»…

Потом прощальный ужин их боевого братства… Аэропорт. Мужики прижимают к груди диски с фотографиями, памятные медальоны… Усталые, трубно ревут от счастья и эмоций. Обязательно обнимаются…»

В дверь робко постучали.

Глеб нахмурился.

— Да!

Дверь приоткрылась, но не особенно щедро. Потом еще немного скрипнула, еще…

В кабинет робко продвинулся высокий розовощекий старшеклассник. Пестренькая немаркая рубашка, застегнутая на все пуговицы, радовала глаз.

— Это я. Можно?

— Кто — «я»?

— Я — Боря. По делу, вот, к вам… пришел. Можно к вам? По делу…

— Проходи, прелестное создание! Располагайся.

Капитан Глеб Никитин с некоторым сожалением опустил ноги на пол, обмахнул кресло напротив пачкой бумаг, которые все еще держал в руке, и толкнул его навстречу посетителю. Кресло скрипнуло хорошо смазанными колесиками и слегка ударило мальчишку по коленке.

— Ой!

— Говори. Только быстро. И по существу.

— Я хочу вам помочь. Если можно, конечно…

Краснеть и робеть было дальше уже некуда, и Боря, откашлявшись и сложив руки, начал говорить значительно громче.

— Я по поводу иностранных туристов, ну, Виктор Никифорович брал меня иногда помощником. Вот… Я хотел бы снова. С вами. Завтра, то есть…

— Так ты и есть тот самый Бориска?!

— Да… А кто вам рассказал?

Катнувшись на своем замечательном кресле ближе к мальчишке, капитан Глеб сурово и пристально посмотрел ему прямо в глаза.

— Вопросы здесь задаю я!

Тот опешил.

— Да, хорошо… Я ведь только…

Не прекращая подробно рассматривать веснушки на щеках Бориски, Глеб коротко и отрывисто спросил.

— Женат?

— Не-ет! Нет, что вы!..

— Это прекрасно. Родители есть?

— Папа здесь, в Доме быта работает, парикмахер он. Мама…

— Как звать маму?

— Лида. Лидия Васильевна…

— Правильно. Как звать меня? Быстро отвечай, быстро!

— Вы… вас… про вас… вы — капитан Глеб. Вы будете заниматься туристами, ну, которые в военных, в наших, переодеваются, за деньги…

Бориска сокрушенно опустил голову.

— Отчества вашего я не знаю.

— Принимается. Пока все по плану. Ну, а скажи-ка мне, дружок, каким способом тебе удалось узнать, что ты мне нужен? Как разведал, что сейчас я сижу именно здесь и завтра поведу маршрут? С Яном говорил? Ну! В глаза смотри мне, в глаза!

— Не скажу…

Доброволец взволнованно и дерзко теребил хорошо отутюженную штанину стареньких брюк.

— Не скажешь?! Мне?

Бориска помотал головой.

— Извините, я не могу… Но это не Яник мне про вас сказал! Мы с ним давно уже не общаемся, я просто так, думал, что вам нужен помощник… Ну, вот так. Вы уж простите. Меня…

Всяческая забава должна иметь свой правильный добрый предел.

Обижать славного мальчишку не входило в его планы, и капитан Глеб дружески хлопнул Бориску по согбенной спине.

— Это ты меня, приятель, извини за спектакль. Двигай сюда, к столу, располагайся поудобней. Кофе будешь?

— Нет… — Бориска был счастлив избавлением от строгих расспросов. — Я чаю лучше выпью. С вон тем печеньем, в красной коробочке которое. Виктор Никифорович меня всегда таким угощал.

Через десять минут все значительные военно-бытовые тайны поселка были известны Глебу с микроскопическими подробностями.

Мальчишка очень скоро начал улыбаться, щурясь на него большими добрыми глазами, вовсю вольно отталкивался ногами, катаясь на кресле по кабинетику за добавками печенья и горячего чая, и говорил, говорил, говорил…

— Вы знаете, я вчера себе сухарную сумку купил, как у горных стрелков! Я в интернете нашел такой магазин в Москве, они разным военным обмундированием торгуют, иностранным, старым даже! Заказал им сумку месяц назад, вот они мне вчера и прислали! Как раз! Как у норвежских егерей в точности! Теперь я хочу с папой посоветоваться и куртку еще там же купить, американскую, спецназовскую, модель такая есть — М-65! Вы же видели такие куртки? Знаете? А котелок, думаю, лучше всего брать из нержавейки, на две секции, маленький такой. Вы как считаете?

Считать еще и чью-то походную посуду у Глеба пока не получалось.

Неожиданно разлученный с деловыми бумагами, он пил горячий кофе, глядел на Бориску и, ухмыляясь, слушал его милую болтовню. Но думал совсем о другом…

«Боцмана убили в стороне от причала. Зачем он ночью пошел так далеко от своих шлюпок? Странно. На мокром песке около его тела остались следы только двух человек. Его самого и другого, убийцы…

К незнакомцу в такое время Никифорыч не вышел бы из дома ни за что, послал бы его подальше и остался бы смотреть свой любимый футбол…

Значит, он знал этого человека.

А каким серьезным должен был быть повод для внезапного ночного разговора, если они вдвоем ушли так далеко от домов и по-летнему открытых поселковых окон? Ладно, с этим пока еще ничего не ясно, отложим…

Другое — адмирал сказал, что за два дня до своей смерти боцман дозвонился к его адъютанту и потребовал доложить о нем. Зачем?! Полтора года не звонил, не просил ничем помогать, а тут пробурчал, что ему «нужно срочно посоветоваться…». По какому вопросу?»

Капитан Глеб пытался придумать нормальную, объяснимую причину, которая заставила Никифорыча тревожить их старого знакомого.

— …А еще рубашки есть там «милитари», голландские, в талию, пуговки у них вот тут, на рукавах, по две пришиты, и вот здесь, у карманов, липучка — чтобы нашивки сменные прилеплять… Вы видели такие когда-нибудь?

За разговорами паренек незаметно подкатился на кресле вплотную, колени в колени, и пристально смотрел в его глаза. Глебу пришлось рассеянно ответить.

— Отец, говоришь, твой здесь трудится? А раньше же он в гарнизонной бане моряков стриг, правильно?

— А он и сейчас там тоже работает! В среду и четверг в бане, а три дня здесь! Там сейчас платят мало.

— Ты тоже, по его стопам? Династия или как?

Круглое лицо Бориски потускнело.

— Я не хочу… Папа меня даже в колледж устроил, на бытовое обслуживание, а я там плохо учусь.

— А в армию, значит, хочешь? Когда тебе призываться? Осенью?

Бориска еще раз сильно и пристально моргнул.

— Меня не взяли. У меня же с первого класса всегда очки были, а после школы мне контактные линзы купили. Сильные. Ну, и папа вдобавок очень не хотел, чтобы я был в армии… Он же меня любит и желает всегда только хорошего. Вот он все так и устроил.

Последняя сдобная печенюшка взволнованно и жалко раскрошилась в руках расстроенного своей никчемностью Бориски.

— Я путешествовать хочу! Как вы… Мне про вас Виктор Никифорович много рассказывал! И в каких странах вы были, и про людей разных, про яхты и про пальмы…

Капитан Глеб расхохотался.

— Парень! Так ведь сейчас же мужчины Миклухо-Маклаями не трудятся, деньги-то человечки другим человечкам за конкретные дела платят, за работу, за знания! Ты образование какое-то вообще получать собираешься? Или просто так, всю жизнь планируешь автостопом по глобусу?

Несолидно, Борис, это не по-нашему, не по-бразильски! Запомни, дружок, что самые лучшие планы на будущее, которые не соответствуют нашим финансовым, умственным и физическим возможностям, называются мечтами. Почти всегда при этом — мечтами несбыточными. Усек?

Бориска чувствовал, что ни в коем случае не нужно обижаться на слова этого сильного, голубоглазого и очень уверенного человека. И смеется тот так хорошо…

— Я на областной олимпиаде второе место по английскому языку занял в десятом классе. Наша классная говорила, что у меня природные способности… Вот. И бегаю я тоже быстро. Меня в команду два раза брали, в Псков мы ездили, выступать за колледж. Говорили, что могут дать кандидата в мастере спорта. Но не дали. Пока…

Приличия не позволяли Глебу Никитину продолжать от души веселиться. Он остерегался быть неправильно понятым, да и их забавный разговор нужно было переводить в практическое русло.

— Английский, говоришь, знаешь? А машину ты водить умеешь?

— Водительских прав у меня еще пока нет, но я уже скоро оканчиваю курсы в нашей автошколе. Вождение у меня самое лучшее в группе и теория тоже. А про регулировщика я вообще все лучше преподавателя знаю!

— Стоп! Слоу спид! Кончай хвастаться!

Бориска еще раз мощно порозовел.

— Я не хвастаюсь… Это же правда. Все так говорят…

— Не смущайся — это не в обиду, просто чтобы не загордился раньше времени. У тебя на завтра и вообще на эту неделю никаких срочных дел нет? Школу свою парикмахерскую разок прогулять можешь?

Заметив, что мальчишка как-то странно застыл, Глеб помахал ладонью перед его лицом.

— Эй! Подъем, уважаемый! Повторяю — ты готов с завтрашнего дня приступить к выполнению обязанностей моего главного помощника? Не огорчай меня отказом.

— Ой, что вы! Готов! Могу, конечно, быть вашим… Я — помогать вам?! Здорово!

Бориска вскочил, снова сел, едва не промахнувшись мимо кресла, опять встал, смачно стукнул башмаками об пол. Сконфузился.

— Я только у папы отпрошусь!

Моргнув, с отчаянием продолжил.

— Глеб, а может, вы сами позвоните папе? Он вас так уважает!

— Ладно, обязуюсь сегодня же сразить твоего отца железной логикой. Он мужчина понимающий, договоримся.

— Так, что еще у нас? Мобильный есть?

Парень кивнул и с отчаянной готовностью начал запутываться руками в карманах куртки.

— Брось, верю на слово. Диктуй свой номер. Так, готово — лови теперь мой. Есть контакт!

— Записывай. Сейчас уже поздно, а завтра с самого утра будь тут. Займешься вот этим…

Глеб раскрыл перед своим суровым помощником записную книжку и положил на стол чистый лист бумаги.

— Фиксируй. Первое — уточни, как выполнен заказ на нашивки и медальоны. Сверь этот перечень со списком прибытия. Обиженных у нас быть не должно. Второе — прозвонись в часть, нет, лучше сам добеги сегодня в гарнизонную баню, узнай, как приготовлены наши комплекты камуфляжа. Чистые, сухие, по размерам — понял?

— Да.

— Пока я буду завтра в аэропорту, возьми такси — привези сюда берцы из магазина. Там все оплачено — вот копия платежки. И опять проверь размеры — для обуви это очень важно. Расходные деньги будут вот здесь, в этом ящике стола. Держи один ключ от входной двери.

— Записал. Что еще?

— Ты знаком с лесником в Крепостном поселке? Он тебя знает? Позвони ему, напомни про баню на пятницу. Перепиши телефоны… Вот этот, эти два и эти, магазинные. Слушай, я до сих пор не нашел нигде в книгах информацию о продовольствии. Кто нам сейчас привозит продукты на точки?

— Царьков обычно из своего ларька по списку таскает. И водку тоже. Виктор Никифорович всегда ему говорит, что за некачественные напитки он ему все оторвет…

— То есть по продуктам ты полностью в курсе?

— Железно.

Сосредоточенно нахмурив над бумагами брови, крупным почерком Бориска делал решительные записи.

Капитан Глеб незаметно улыбнулся.

«Как деловито стартовал мой близорукий спринтер…»

— Молоко и овощи?

— О! Вы, наверно, не знаете! Не будет, наверно, нам в этот раз хорошего молочка-то!

Помощник почесал авторучкой лоб.

— Что такое?

— А сегодня утром по областным новостям показывали, что в Крепостном женщину убили. Я умывался, немного посмотрел телевизор, показывали дом в поселке, где она жила. Ну, я и узнал его, дом-то, меня Виктор Никифорович туда за молоком два раза посылал. А потом, когда еще фамилию сказали, я уже точно понял, что это именно та женщина.

— Грабеж?

— Нет, ее на улице убили, за поселком, на старой дороге по пути на ферму. Около развалин. Ничего из одежды не взяли. Говорят, что кто-то ее задушил.

Искра, искра, искра…

Глеб Никитин потер глаза.

— Убийцу никто не видел?

— Не знаю, больше ничего про это не говорили. Диктор только сказал еще, что следствие продолжается…

— Ладно, хорош страшные истории мне тут рассказывать. Дуй в прачечную, проверь камуфляж. Заодно успеешь еще и с Царьковым переговорить. Телефон привяжи к уху, не прячь далеко…

— Слушаюсь!

Выпячивая грудь, Бориска вытянулся в струнку перед командиром.

— А как мне вас звать?

— Как все. Без отчества и на «ты».

— И при посторонних?

— И при них тоже. Иногда, особенно в минуты торжеств и всенародных гуляний, можешь называть меня «ваше сиятельство». Это обычно ласкает мой изнеженный слух.

…Звук больших башмаков быстрым и дробным эхом отозвался на лестнице, ведущей вниз, к выходу из здания.

Садиться в кресло уже не хотелось, и капитан Глеб начал мерно шагать по комнате.

Вторая чашка кофе была ничуть не сытней, чем первая.

«Все равно, одному мне с этим не справиться…»

Разные мелочи нестройно лезли в голову, ответов и решений пока не возникало.

Он задумчиво посмотрел на календарь с корабликами, потом в окно на улицу.

Дверь за его спиной распахнулась.

Прежде чем обернуться к Бориске, Глеб бросил взгляд на пустую коробку из-под печенья.

— …Ну, если хочешь, можно и «ваше превосходительство»!

— А не крутовато ли будет?!

Это были не розовые юношеские щеки.

В широкий дверной проем уверенно шагнул крепкий молодой мужчина.

Худое, острое лицо. Рысьи глаза, жидкие прямые волосы, косая челка спереди, сзади — не очень убедительный хвостик, перехваченный резинкой.

Черные кожаные штаны и кожаная жилетка. На плече татуировка — рассерженный зеленый дракон.

«Милая провинция…»

— Ян сказал, что ты здесь.

— А ты кто?

— А чо он, не предупредил, что ли? Серяков я, Константин. Чего делать-то будем?

— Что хочешь — то и делай.

— Да ладно тебе! Говорю же, Ян сказал, что ищет проводника для своих туристов. Что, типа, подъехать мне сюда нужно, в контору.

— Зачем?

Костян начал заметно злиться.

— Тебя он велел увидать, конкретно побазарить по всем деталям! По деньгам-то мы с ним уже договорились. Про остальное Ян сказал, что с тобой нужно перетереть.

Для себя Глеб уже все решил, но медлил — ему почему-то хотелось очень пристально рассмотреть руки Костяна.

— Нет.

Кожаный посетитель шагнул ближе к нему и потер в левой ладони массивный правый кулак.

— Может, поговорим все-таки?

Глеб Никитин еще раз демонстративно и очень медленно осмотрел внешние стати Костяна. С любопытной заботой заглянул в глаза дракона.

— Нет.

— Чего так?

— Не вижу особого смысла. И не хочу.

— Послушай, тебе же все равно человек нужен, чтобы этих гансов на лодках катать, жрачку им привозить, баню делать! Ну?!

— Правильно, нужен. Но не ты.

— Да хорош ты выеживаться-то! Или денег жмешь?

Капитан Глеб вздохнул, закончив осмотр свирепой твари.

— Не деньги я экономлю — внуков твоих жалко, приятель. — Глеб сокрушенно покачал головой.

— Хо! Когда они у меня еще будут-то! А чего ты так о моих будущих внуках заботишься?

— Ну, как же, не повезло пацанам — такой тупой дедушка им когда-нибудь достанется.

Рыбный старшина с угрозой сощурил глаза.

— Значит ты так, залетный… Хочешь, чтобы тебя, как и кореша твоего старого, на берегу тухлым нашли? Или будешь послушным?

Капитан Глеб в полпрыжка встал около Костяна, сильно стиснул пальцами разинутую драконью пасть.

— Повтори!

— Да ну тебя…

Серяков дернул плечом, вырываясь из рук Глеба.

У распахнутой двери он с холодной улыбкой обернулся и провел ребром ладони по горлу.

— До скорой встречи, твое превосходительство!..

Они совсем немного посидели в доме Усманцевых за пустым темным столом.

От предложенного чая Глеб Никитин мягко отказался, просто пододвинул поближе стул. Петровна немного поплакала, поговорила в смятый у рта платок, несколько раз принималась поправлять черную ткань на большом настенном зеркале. Ян за столом с ними особо не сидел, не слушал негромкие причитания матери, все вскакивал во двор, к машине, к колодцу, да и просто без дела суетился в коридоре.

Потом с радостью согласился подбросить Глеба на дальний берег.

У съезда с основной дороги в зеленый сумрак Глеб остановил его.

— Я выйду.

— Чего ты? Тут еще полтора километра будет, до ваших палаток-то…

— Пройдусь, чего тебе машину зря по корягам-то гробить.

Высокий сосновый лес забрал в себя весь внешний шум, и назойливое тарахтенье близкого шоссе постепенно затухало позади.

Вечерний воздух поверх песчаной дороги уже начал остывать, но сквозь редкие красные сосны с залива все еще тянуло теплым тинистым ветерком. Мелкая ласковая пыль проселка беспрепятственно набивалась и вытекала в дырочки сандалий. Длинные сухие хвоинки с тонкой приятностью кололи голые пятки.

Справа, в шаге от песчаной колеи, возвысился в оградке из серых жердей метровый муравейник. Через несколько шагов аккуратно выделился в траве тесаный квартальный столбик с номером. «Двадцать четвертый!» — еще раз позволил себе порадоваться Глеб.

Пыльная соломинка откусывалась легко, но жестко.

«…Костик-хвостик что-то знает о смерти боцмана, но убивал явно не он. О таких личных подвигах просто так, при первом же нервном случае, не треплются. Как взять его за глотку, чтобы заговорил?

…Как завтра моих туристиков сразу же окружить заботой и беспощадным контролем? Что такое интересное придумать, чтобы они не взбунтовались, узнав о странной и неожиданной смерти Никифорыча?

Да, еще… Кто же все-таки сказал Бориске про мои намерения? Почему он так целомудренно и страстно таит это имя?»

Справиться со всем, действительно, будет непросто.

Он еще не знал, как правильно начинать размышления о смерти боцмана Усманцева, гнал от себя мысли о том, что придется изображать в эти дни невероятную радость и куролесить вместе с жаждущей развлечений мужской компанией, и, думая об этом, все время продолжал тревожиться о том, что может подвести сына…

Ализе сидела на раскладном стуле лицом к мелкому прибою.

Неслышно ступая по береговому песку, Глеб подошел вплотную, остановился, тронул женщину за плечо.

— Эй…

Француженки, пусть они и продюсеры, ревут ничуть не хуже, чем ивановские ткачихи, рязанские шлифовщицы или, допустим, простые российские бухгалтерши на самостоятельном балансе. Теперь Глеб Никитин знал это точно.

Худенькая Ализе плакала замечательно, громко, в голос, не обращая внимания на крики прибрежных лягушек, но при этом, все-таки немного стесняясь своих красных опухших глаз, прятала лицо в рубашку на груди Глеба.

Пришлось даже два раза поцеловать эти глаза — испуганные и такие непривычно растерянные без косметики и темных очков.

И остальная гвардия была рада его возвращению.

Мальчишки ухмылялись за спиной Ализе, хлопали друг друга по плечам. Показалось это Глебу или нет, но Сашка вроде тоже как-то прозрачно блеснул навстречу ему радостными глазенками. Более опытный Мишаня просто вовсю щерился юной улыбкой.

Не отпуская из объятий маленькую француженку, Глеб, насколько мог, развел руки, извинительно качнул ребятам головой.

В ответ Сашка просто молча улыбнулся, а Мишаня понимающе, по-взрослому, подмигнул Глебу, хихикнул и тут же смущенно прикрыл рот ладошкой.

— Дайте мне чего-нибудь поесть.

Капитан Глеб вздрогнул, неожиданно увидав перед своим лицом кроваво-красные пальчики Ализе.

— Что это у тебя такое? Откуда?!

Тут уже захохотал Сашка, все еще немного нервно, но уже громко и уверенно.

— Да, это когда я приехал из поселка и сказал, что ты уже на свободе, вот Ализе и прицепилась к нам: «Чего Глеб очень любит кушать, чем же его накормить?! Его же голодным из тюрьмы выпустили! Он ведь там такое пережил!»… Целый день ревела, не давала нам работать!

Качая лохматой головой, Сашка завеселился еще больше.

— Ну, я и брякнул, что больше всего в жизни ты любишь борщ!

Глеб поморщился.

— Во-от! Я-то знаю, а она поверила, сразу же принялась меня пытать, что это такое, из каких продуктов это русское блюдо готовят! Полчаса не могла выговорить «борщ»! Чуть не прибила нас тут, на берегу, все кричала, что ей срочно нужно «бьо-р-сч» готовить! Погнала меня опять в поселок за капустой и свеклой… Успокоить ее было нереально, вот мы и подумали — пусть уж лучше варит! Сама чистила все и резала. Солила она тоже сама, нас и близко к плите не подпускала. Я только пробовал.

— А мне только чеснок рубить доверила! Одобрять свою стряпню принесла, на ложке, уже под самый конец. Нормальный супец, Глеб, не умрешь! Все проверено, мин нет!

Проголодавшийся Миша со значением кивнул и поднял вверх большой палец.

Ализе тоже слабо улыбнулась, выглядывая из-под руки Глеба.

— Вкусная и изобильная еда — это хорошо, но придется вам, ребята, с нашим Робинзоном справляться пока без меня… Извините.

День 3. Вторник.

Слишком много иностранного

Областной аэропорт в этот ранний час был тих и уютен.

В международном секторе тоже с утра никто не шумел, в высокой прохладе помещений неожиданно приятно пахло правильно сваренным кофе. Посмеиваясь над своим предстартовым волнением, капитан Глеб не удержался от соблазна и, аккуратно придерживая маленькую белую чашку, устроился за столиком у большого окна.

Все рейсы отправлялись и прибывали пока вовремя, очереди у стоек регистрации возникали и растворялись несуетно. Меланхолично, без нервов, звучали объявления о необходимости досмотра и своевременного выхода граждан на посадку. Два милиционера вразвалочку ходили по скользкому каменному полу центрального зала, охраняя общий покой.

Оба рейса — и копенгагенский, и из Варшавы прибывали строго по расписанию, с интервалом в двадцать минут.

Милая девочка-официантка принесла еще кофе.

— Привет!

Глеб Никитин оглянулся.

Выделяясь из окружающих широкой качественной улыбкой, ему протягивал руку высокий загорелый мужчина.

Потребовалась всего секунда, чтобы капитан Глеб осознал причину своей популярности.

— Тиади? Тиади Грейпстювер, если не ошибаюсь?

— О! Ты помнишь меня все это время?! Чем же я тебя так тогда поразил? В прошлом году ты видел меня всего десять минут!

— Ты был единственным из группы, кто не упал на выходе из автобуса.

— Вау! Как можно так быстро правильно различать пьяных и трезвых людей?! Ты молодец!

Глеб тревожно отодвинул чашку.

— Слушай, Тиади, а что, самолет из Копенгагена уже прилетел? Я не встретил его? Вы все уже здесь?

— Не волнуйся, друг, я пока тут один, решил в этот раз воспользоваться морским паромом. Покачался сутки на волнах, как настоящий моряк! Сегодня решил встретить остальных, быть уже вместе со всеми. Дис-ци-пли-на! Клянусь!

Захохотав, бельгиец поднял вверх ладонь.

— А где Виктор? Твой друг интересуется там коньяком, да?

— Он умер.

Выключив улыбку, Тиади немигающе уставился на Глеба.

— Что произошло? Семь дней назад я говорил с ним по телефону, он смеялся, говорил, что здесь все о'кей, ждал меня очень… Авария? Сердце?

— Его убили.

Оказалось, что это так просто — сообщать посторонним о смерти Никифорыча.

Глеб Никитин понял, что уже спокоен.

— А как же мы? Что мы без него будем делать все эти дни здесь? У нас же оформлены контракты, каждый взял отпуск, мы ждали этой игры целый год! Я заплатил за участие в проекте! Кто будет вести маршрут?! Или этим займешься ты?

Глеб знал, как правильно реагировать на обычную истерику обыкновенного делового человека, который понимает, что интересная сделка вот-вот может сорваться.

— Не плачь — за все отвечаю я. Маршрут мы обязательно пройдем. Твои деньги не пропадут, обещаю.

Бельгиец задумался, барабаня пальцами по спинке стула.

— Я очень огорчен… Мои соболезнования.

Глеб поднялся, выпрямился.

— А когда ты приехал?

Ошарашенный такими новостями, Тиади все еще не мог прийти в себя.

— Я паром выбрал, потому что приехал на машине, маленький микроавтобус у меня здесь в этот раз.

— Зачем?

Вздохнув, Тиади потер загорелый лоб и улыбнулся.

— А? Настоящая война всегда начинается с хорошей женщины! Когда есть машина, то легче все успеть. Женщины у вас здесь очень красивые — я это еще в первый раз заметил! Правильно?

— Да, конечно…

Встречающих копенгагенский рейс вежливо пригласили в зал прилета. Когда это же объявление диктор повторил на английском языке, Тиади тряхнул головой.

— Наши.

Он пристально посмотрел на Глеба.

— Слушай, я понимаю, что для тебя это все так неожиданно, смерть Виктора… Ты ведь его партнер по этому бизнесу, правильно? Ты решил его заменить, чтобы выполнить наши контракты, да? А твой другой бизнес не пострадает от этого? Ты не слишком на нас отвлекаешься?

— Больше некому — Ян занимается похоронами.

— Если мы в этот раз не все успеем — то у меня будет немного больше свободного времени? Так? Ты же не против?

— Успеем, не беспокойся, — твои коллеги жаждут полной программы. И еще…

Капитан Глеб полностью повернулся к бельгийцу, задумчиво посмотрел ему прямо в глаза.

— Послушай, ты сказал, что у тебя здесь есть машина? Ты же ведь пока ее в поселке оставил, так?.. Насколько я знаю, ты уже несколько раз участвовал в нашей игре, знаешь весь сценарий…

Немного удивленный видом Глеба, Тиади отшутился.

— Да, я уже профессиональный игрок «RED-SPETZNAZ»! А что такое?

— Мне нужна твоя помощь. Одному со всем не справиться, а ты уже имеешь классный опыт! Еще в нашей команде будет один местный мальчишка, но я тебя очень прошу!

— Конечно, Глеб, в чем вопрос! Можешь смело рассчитывать на меня!

Размахивая руками, бельгиец горячо согласился и даже немного покраснел от удовольствия.

Потер ладони.

— Послушай, а если мы будем немного ездить на моем бусе, то ты бензин мне компенсируешь? Давай договоримся, что ты заплатишь мне наличными, хорошо? Мне так удобней, здесь, в России, у меня иногда возникают некоторые личные расходы, сам понимаешь… Ладно?

Глеб Никитин с интересом наблюдал за мгновенной практической реакцией иностранного гражданина.

— По рукам. Пусть все будет именно так, как ты предложил. А сейчас — приступаем! Ты имеешь честь открыть стартовый этап «RED-SPETZNAZ» этого маршрута! Встречаем датский рейс, потом первыми прилетевшими занимаешься ты, не даешь им скучать, поможешь разобраться с багажом, ведешь в наш большой автобус. Если со стороны бойцов будут странные вопросы — ответь что-нибудь нейтральное, до моего прихода постарайся не разочаровывать парней. Я занимаюсь второй группой, встречаю рейс из Варшавы, увидимся в автобусе. О'кей?

— Есть, командир!

Тиади белозубо осклабился и приложил два пальца правой руки к виску.

Заметно было, что коллектив немного нервничал.

«Сомневаются господа… Придется применить таблетку номер два».

Капитан Глеб Никитин резко выдохнул и, широко расставив ноги, встал перед автобусом.

Притихшая маленькая толпа внимательно смотрела на него.

Легкие горные ботинки, камуфляжные штаны, черная майка обтягивала крепкие мышцы груди и сильные покатые плечи.

Прозрачные и жесткие голубые глаза, узкие губы, короткие седоватые волосы, шрамы на лбу…

Каждый ждал чего-то особенного, своего, от этого незнакомого для них человека.

— Слушайте меня внимательно! Сегодня вы здесь с единственной целью — получить хорошее приключение и через несколько дней стать настоящими крутыми парнями!

Только что вы вступили в жуткое дерьмо и некоторые из вас, узнав о смерти человека, с которым договаривались об игре, уже пустили сопли!

Да, враги пытаются нам помешать! Вы все ждали увидеть здесь Виктора. Сожалею. Он умер, его убил какой-то подонок! Сегодня вместо него здесь я. Клянусь вам, парни, что и без нашего боцмана вы получите все, за что заплатили свои вонючие деньги! И даже больше!

Глеб говорил издевательски громко и рвано, прямыми пристальными глазами наблюдая за своими подопечными.

Обыкновенные, стандартные люди, каких ему часто приходилось встречать на улицах Барселоны, Праги, Хельсинки; в офисах не особо значительных европейских фирм, в креслах эконом-класса «Боингов», в гаштетах Висмара и в недорогих барах Лондона. Мелькнули, правда, среди молчавших, и два, три примечательных лица: чернявый тип, громила, кучерявый в очках… но это все потом, потом…

— Кто хочет хорошего пива — зальется им по самое горло уже сегодня! Тот, у кого не трясутся поджилки от настоящего оружия, будет завтра стрелять из «Калашникова», из полицейского пистолета и базуки!

В один из дней вы, сухопутные крысы, выйдете в море на ракетном катере береговой охраны и, возможно, своими глазами увидите знаменитых прибрежных браконьеров! Они опасны и мстительны — встреча с ними не для маменькиных сынков! Кто-то из вас потом останется на берегу рыдать в подушку от ужаса.

Жить будете в лесу и в прибрежных песках. Спать в армейских палатках. Боевые парни, прошедшие Чечню, покажут вам, как они ломают челюсти таким хлюпикам, как вы! Слабаков выкинем из вертолета в море. Оставшиеся возьмут в руки весла на моих галерах! Жрать получит только тот, кто не пустит сопли, увидев кровавые мозоли на своих руках!

Того, кто мне понравится больше всех, возьму с собой в настоящую русскую баню в лесу. Но не смущайтесь, скотские утехи не по мне!

Потом, если каждый из вас останется жив, мы хорошо простимся! И вы расскажете своим мамочкам, в каком ужасе приходится жить мужикам, которые решили взять в руки оружие!

— Я вас не испугал, парни? Самолет еще на полосе, можно прямо сейчас бросить туда ваш багаж и попрощаться. Ну, кто из вас уже имеет мокрые штаны? Рекомендую каждому проверить своего соседа!

Секунды тупого молчания были ужасны.

«Приветственная речь, кажется, мне сегодня не очень удалась. Кто еще хочет комиссарского тела?..»

Первым во всю глотку захохотал кучерявый ботаник.

— Парни, первый раз в жизни вижу настоящего русского сержанта! Он мне понравился! Если ты действительно дашь мне «Калашников», то я готов всю неделю жрать вместе с тобой из одного котелка!

Глеб выдохнул, подмигнул в ответ говорливому дохляку.

— …Идет. Если у тебя нет запущенного кариеса.

Зашевелились и остальные.

Широченными встревоженными глазами смотрел на него из приавтобусной толпы Тиади.

Легко спрыгнув к нему с невысокого парапета, капитан Глеб по-свойски хлопнул бельгийца по плечу.

— Вольно. Теперь всем можно оправиться и закурить.

Расслабившись, мужики начали шумно хохотать и знакомиться.

Бешено защелкали фотоаппараты. Местный российский народ, шустрящий на выходе из здания аэропорта, с удивлением смотрел на непривычно большое количество таких ужасно некультурных иностранцев.

— Встаньте все у автобуса. Строиться, я сказал! Быстро!

Двое встали в строй с пивом. На первый раз командование единолично решило их простить.

— Стартовая фотография. Ваши бабушки должны запомнить вас живыми и красивыми.

Сильно нетрезвый громила не выдержал.

— Киборги захватили Землю! Вперед, ребята, отомстим мутантам!

Все туристы опять дружно захохотали.

Глеб помедлил, разглядывая не очень знакомый фотоаппарат.

Вчера в машине Ян в последний момент вспомнил, спохватился и, потянувшись на заднее сиденье, достал оттуда хорошую фотокамеру.

— Ты снимай там все, ну, для отчетного диска, типа дембельский альбом мы им обычно на прощанье каждому делаем. Они этот любят. Я батю весной уговорил купить такую вот штуку. Хороша аппаратура, а?

Парень тогда был очень расстроен и Глеб не стал его расспрашивать, как правильно пользоваться фотоаппаратом.

Поэтому и немного замешкался.

Тиади кинул на него внимательный взгляд, ринулся на помощь.

— Проблемы? Давай я буду снимать, у меня такая же модель дома есть! Давай, ну, чего ты?

Добросовестный помощник чуть ли не вырывал камеру из рук Глеба. Пришлось ласково засмеяться и незаметно отодвинуть бельгийца в сторону.

— Не порти мне мой уверенный имидж.

Бойцы еще немного погоготали, самостоятельно пофотографировались, потихоньку потянулись в автобус.

Капитан Глеб пересчитал свой драгоценный табун и дал водителю сигнал трогаться.

— Лишних вещей с собой рекомендую не брать. Когда получите обмундирование, то всю штатскую одежду, свои персональные утюги и походные соковыжималки оставите на хранение в казармах. Маркитанток и обоза у вас не будет, а все остальное — получите обязательно.

— Да, и еще. Каждый из вас к концу похода должен будет уметь ругаться по-русски! Первое занятие — завтра. Профессор, который будет вести для вас этот отдельный курс, сегодня немного нетрезвый. Диктофонов и фотокамер на практические занятия с собой не брать. Это очень секретный, почти стратегический специалист. Ясно?

Сквозь общие ухмылки с задних кресел раздалось ворчание.

— Ясно? — Глеб рявкнул так, что даже понравилось самому.

— А водки завтра будет много. Обещаю.

Стоя в начале автобусного салона и пристально вглядываясь в лица, капитан Глеб Никитин открыл список.

— Познакомимся поближе, господа.

Кашлянул перед тем, как прочитать первую фамилию.

— Бадди?

— Здесь!

Кругленький толстячок в середине салона торопливо замахал ладошкой и чуть не выпал при этом с кресла в проход, стараясь быть очень заметным.

— Везниц?

— Я!

Закачалась под потолком длинная рука в «немецком» секторе.

— Густафсон!

Поднял вверх бутылку пива молчаливый сосед жизнерадостного Бадди.

Глеб вполголоса прочитал фамилию следующего.

— Грейпстювер.

— Я, я! Здесь!

— Знаю…

Изо всех сил Тиади растягивал в улыбке красные, сочные губы. Выделялась и его прическа — хохолок, щедро смазанный гелем.

«Лет под сорок парню, а как хочется казаться молодым…»

— Макгуайер?

— Я здесь, босс…

Очень коротко стриженый брюнет кивнул Глебу. Пронзительно, не мигая, принял его взгляд и снова спрятал глаза за стеклами маленьких черных очков.

«Голова пробита как минимум пару раз, расстегнутый ворот черной рубахи… Кто он? Англичанин. Хорошо».

— Хиггинс?

— Приятно познакомиться!

Джон Хиггинс встал в полный рост и послал Глебу Никитину воздушный поцелуй, сознательно блеснув при этом зеленым камнем большого, очень большого перстня на среднем пальце правой руки.

«Милый Джон, ты же должен знать, что много спать — вредно. Ото сна твое обширное немужское лицо с каждым днем будет становиться все больше и больше…»

— Кто из вас уже участвовал в проекте «RED-SPETZNAZ»?

Первым кивнул, не снимая своих пронзительных очков, англичанин Макгуайер. Потом дисциплинированно поднял руку и заговорил какой-то невзрачный немец, которого Глеб никак не запомнил при перекличке.

— Крейцер. Крейцер из Бремена.

— К дьяволу твои подробности!

— Считаю, что это необходимо. Чтобы вы не перепутали. Тут у нас есть еще один Крейцер, вот он из Штральзунда. А я — из Бремена. И приезжаю сюда уже в третий раз!

Победительным взглядом немец обвел весь автобус.

Еще раз, для порядка, пройдясь суровым взглядом по отдельным мятежным лицам, Глеб отвернулся и сел в кресло рядом с водителем.

Захлопнув блокнот и замолчав, он сознательно отдал инициативу в автобусе экскурсоводам, которые бойкими голосами начали рассказывать иностранным туристам про архитектурные прелести города и окрестностей.

Можно было немного передохнуть.

Парня, Дениса, и девушку, застенчиво представившуюся Лианой, капитан Глеб отыскал еще утром, в аэропорту, внутри припаркованного на стоянке арендованного автобуса. Оказалось, что его экскурсоводы — студенты, как он и предположил, едва увидев их юные рожицы.

— Ребята, я не прошу вас помогать мне. Просто нужно еще немного дополнительно поработать. Ваше начальство ничего об этом не знает и не узнает. Расчет — на месте. Я — ваш щедрый кошелек.

Глеб улыбнулся.

— Понимаете, зашиваюсь один тут с непривычки. Ваше посильное участие в этой клоунаде будет для меня весьма приятно. Ну как?

По взгляду девушки Лианы он понял, что ему уже сейчас хотят сделать хорошо.

— Кто из вас немецкую часть будет озвучивать? Лиана? Классно! А к тебе, Денис, просьба пока такая — с англофонами я справлюсь сам, корректируй только иногда мой словесный поток, если увидишь их изумленные лица.

Немцы расселись в самом конце автобуса одной компанией, шумно и однообразно галдели…

Понемногу приходило спокойствие.

Капитан Глеб Никитин прикрыл глаза и вспоминал лица, которые в эти короткие минуты успели привлечь его внимание.

Шестнадцать душ за его спиной. И за каждую он отвечает.

…Владелец оружейного магазина Хулио, типичный итальянец.

На первый взгляд замечательный жулик и прохвост. Смуглое, широкоскулое лицо, с небольшими, аккуратно приглаженными черными усиками и короткой остроконечной бородкой. Глаза юркого оружейника все время, когда Глеб произносил свою тронную речь, беспокойно бегали по сторонам, иногда тревожно вспыхивали, и тогда Хулио быстро опускал руглые веки, словно старался пригасить в них какое-то странное пламя.

Рыжий англичанин Шон Мерфи.

Молодой, лет тридцать, тридцать пять.

«Наверно, сын мясника…»

Лицо этого персонажа было широковатое, с малюсенькими, словно гвоздики, глазками и чрезвычайно тоненьким, зажатым между двумя пухлыми щечками носиком. Благодаря ширине лица и некоторой припухлости щек казалось, будто Мерфи постоянно улыбается, и это придавало ему смешной вид. Англичанин имел сильный и перспективный загривок.

О чем-то постоянно и не очень громко щебетал с соседом маленький светловолосый ирландец Дьюар.

«Как его? Стивен?»

Улыбчивый ботаник время от времени тыкал пальцем в перекладинку своих маленьких узких очочков.

«Неуловимый Валерка…»

Веселый рыжий немец.

«А его как звать?.. Кажется, этот ни черта не понимает по-английски. Каждую, даже самую простую, фразу встречает ласковой телячьей улыбкой, разве только не помукивает».

Голландский громила Николас.

Орет громче всех. Двигает руками нескладно, не замечая при этом никого вокруг.

«Если этот Колька решит беспощадно напиться, то бить его нужно будет поленом прямо в лоб, другим способом такого матерого человечища не остановить. Чего-нибудь обязательно разрушит…»

Глеб посмотрел назад.

Особо внимательных встречных взглядов пока не было. Только почему-то быстро отвернулся и пристально, не отвлекаясь, снова стал смотреть в окно итальянец со странной северной фамилией О'Салливан. Чопорный, черный, худой, кудрявый. Немигающие круглые совиные глаза.

«Это же он минуту назад капризно требовал у моих экскурсоводов холодной минералки?! Ну-ну, чем бы дитя не тешилось…»

…Казалось, что данные европейские мужчины только что прилетели из какой-то пустынной или, на худой конец, очень засушливой местности.

Пиво лилось в них рекой.

На профессиональные пояснения юных Дениса и Лианы большинство из них не обращало особого внимания.

Что-то записывал только Дьюар и хмурился О'Салливан, а все остальные жизнерадостно орали, услышав интересные практические подробности про очередную пивнушку.

В первом же достойном трактире коллектив одобрительным ревом встретил гигантское блюдо оранжевых раков, а в прибрежном пивном ресторанчике все наперегонки бросились, отталкивая земляков и коллег, к подносу с сочными копчеными угрями.

Особенно шумно и долго компания требовала задержаться в маленьком старинном зале около портовых складов. Здесь подавали живое, нефильтрованное пиво, а когда вдобавок оказалось, что здешний паренек-пивовар обучался ремеслу в Дублине, Стивен Дьюар повис у него на шее.

— Только у нас варят самое лучшее в мире пиво! Да здравствует Ирландия!

От больших рабочих емкостей в углу зала тут же негромко отозвался О'Салливан, с первых же минут пристально копавшийся в нержавеющих трубах и медных пивных краниках.

— А оборудование они закупили итальянское…

— Живое пиво и все мы живые! Давайте выпьем за жизнь!

Стивен потребовал непременно отыскать в городе хоть одну бутылку «Гинесса». Из принципа. Остальная орава тоже согласилась, что предлагаемый им пивной ассортимент должен быть полным. Некоторые просто не верили, что русская цивилизация развита до такой степени гармонично.

Водитель свернул за ближайший угол и сразу же затормозил.

Отчетливо, ровно, но все-таки немного снисходительно студент-экскурсовод Денис произнес в микрофон.

— Ирландский паб, господа! Вашему вниманию предлагается двадцать восемь сортов натурального «Гинесса»!

И еле успел увернуться от смачного патриотического поцелуя Дьюара.

В обнимку шагая из автобуса, два шведа также синхронно поинтересовались наличием поблизости «Туборга», немцы, перешептываясь, тоже пытались задумать что-то реваншистское.

И только датчанин, часто и проникновенно трогая капитана Глеба за плечо, изо всех сил старался обращать внимание начальника на то, как ему, такому единственно хорошему, страстно хочется местного пива.

Автобус выехал на променад.

Берег моря был совсем недалеко, на близком вечернем пляже все еще оставались немногочисленные купальщики и купальщицы.

Толпа в очередной раз вывалилась из душного транспортного средства.

Продолжая орать что-то про своих любимых киборгов, Николас нечаянно бросился мощным телом сначала на песок, а потом, нетрезво приподнявшись, и в мелкие морские волны.

Глеб подал экскурсоводам знак, что лично будет контролировать прибрежную полосу.

Расплескивая пиво из бутылок, члены немецкой бригады с гоготом расхватали с лотка у последней бабульки на набережной всю мелкую вяленую рыбешку и заставили Бадди их с ней фотографировать.

— Давай, давай! Вобла! Мать! Русские чипсы!

Макгуайер ходил один, но почему-то постоянно старался держаться рядом с капитаном Глебом. О'Салливан, неодобрительно поглядывая на орущих немцев и сложив руки за спиной, прохаживался тоже в стороне от их компании, изредка фотографируя старые здания и деревья.

Первая часть экскурсии закончилась счастливо и безо всяких особых претензий. Старинные крепости и прочие оборонительные сооружения гостей интересовали уже совсем мало, скорее всего, по причине отсутствия на их территории разливных прохладительных напитков. Девушка Лиана, конечно, старалась, говорила громко и интересно, но некоторые из экскурсантов, особенно на задних сиденьях, периодически похрапывали. На осмотр замечательных исторических объектов из автобуса тоже выходили далеко не все.

Размещение в гостинице прошло по плану. Правда, шум на рецепции они устроили при этом грандиозный, но на грозный взгляд пышной администраторши капитан Глеб Никитин мгновенно ответил своей роскошной улыбкой и инцидент был исчерпан.

Через сорок минут в холл спустились только четырнадцать богатырей. Прогулку по ночному городу могли осилить уже немногие, в связи с чем один из немцев и О'Салливан остались в своих номерах.

— Послушай, Глеб, мы же с тобой ведь договорились, да?..

Кусая губы, Тиади то опускал, то поднимал радостные, но не очень уверенные глаза.

— Да?

Его помощник так преданно и взволнованно дышал, так замечательно качал блестящим хохолком, что Глеб не удержался от улыбки.

— Чего ты от меня хочешь?

Бельгиец взял Глеба за плечи.

— Я не хочу идти со всеми гулять по городу! Мне уже здесь неинтересно… Меня ждут в поселке. Женщина. Ты же знаешь, да?

Тиади изо всех сил старался убедить Глеба, не очень рассчитывая на его милость.

— Ну как?

— А обратно дорогу найдешь?

Стараясь быть строгим, Глеб внимательно посмотрел в глаза Тиади. Тот вспыхнул, не веря своему счастью.

— Да, да, конечно! Я уже здесь все знаю! Все объездил и обошел! К утру я буду на месте, обещаю! Никто ничего не заметит…

— Ты на такси?

— Да!

— Тогда топай быстрей!

— Спасибо, дружище!

Радость красивого бельгийского парня была безмерной. Он торопливо махнул на прощанье рукой и быстро рванул к выходу.

Капитан Глеб Никитин подошел к экскурсоводам.

— Ну вот, ребята, настал и ваш звездный час! Ставлю задачу — необходимо интенсивно прогулять по ночному городу этот пожилой пионерский отряд. Самое главное — не допускайте особых неприятностей, жертв и разрушений. Иноземцы будут забавляться на свои, а вы только должны направлять их энергию и денежные знаки в нужное русло. Можете позвать на подмогу кого-нибудь из своих однокашников. Бюджет это позволяет. Обязательно доставьте всех иностранцев по списку в отель, пугайте их при этом моим скверным характером и возможными происками местного КГБ. Если будут проблемы — звоните. Все понятно?

— А вы, значит, не с нами?

Черноглазая девушка Лиана разочарованно смутилась.

— Сегодня — нет, не с вами.

Глеб Никитин усмехнулся.

— Не горюйте уж так сильно, уважаемая Лиана! Я покидаю вас не со зла и не из каких-то корыстных побуждений. Просто у меня тут внезапно образовалось одно очень неотложное дело. До скорой встречи, коллеги!

День 4. Среда.

Несколько красных рук. Одна лишняя

Свежий соленый сыр был неожиданно хорош. Молочно-белый, плотный, с мелкими влажными каплями на поверхностях ломтиков, он нисколько не рассыпался под острым ножом. Холодный… листик салата и несколько упругих, сочных веточек кинзы, лежащих поверх, охраняли его замечательную прохладу.

И омлет неожиданно оказался, в самом деле, с ветчиной! С настоящей, ароматной ветчиной, приготовленный на вкусном сливочном масле. Тонкая запекшаяся корочка не была ни засохшей, ни подгоревшей — в самый раз.

Капитан Глеб с удовольствием изучил обширно-нежную территорию омлета. Аккуратно и ничуть не протестуя против излишеств, промокнул кусочком белого хлеба некоторые сливочные лужицы на нем и отложил корочку на край просторной тарелки.

Удобная вилка. Тяжелый низкий стакан с ледяным томатным соком. Все было сегодня приятно и хорошо.

Но для начала Глеб развернул утреннюю газету, нашел страницу экономических новостей.

Никто ему не мешал, только звенели иногда за окном редкие еще трамваи.

И белая полотняная салфетка очень удобно легла потом в руку.

С чашкой кофе Глеб Никитин вышел в гостиничный холл и устроился в большом кресле у окна.

Мужчин понять было несложно.

Роскошное летнее утро дышало прохладой и хорошими перспективами, а иностранные легионеры по очереди выползали из своих номеров с одинаково помятыми лицами.

«Похмелье — расплата природы за излишества…»

Глеб предвидел все это с вечера и поэтому не очень настойчиво отправлял своих подопечных в сторону накрытых к завтраку столиков гостиничного ресторана.

По очереди смущенно перемещаясь мимо Глеба, интернациональные мужчины одинаково устало опускались на твердые стулья и с отвращением смотрели на приготовленную для них теплую пищу.

Почти все они забавно похоже и жадно пили минеральную воду из бутылочек.

Но были среди слабаков и несомненные герои. Не думая о мелочах, опытный Крейцер из Бремена дисциплинированно запихивал в себя горячую тушеную капусту, а черноволосый О'Салливан круглыми внимательными глазами изучал вареное яичко, которое вскоре ему предстояло вкусно скушать.

С улицы в холл быстрыми шагами вошел и огляделся по сторонам румяный взъерошенный Тиади. Заметив близко от себя Глеба, он подмигнул ему, приложил палец к губам и поспешил в лифт.

«Ну, теперь полный комплект! Начинаем! Отставить позывы к тошноте, ребята…»

Опустив пустую чашку на подоконник, капитан Глеб решительно направился к завтракающим иностранцам.

— Приятного аппетита! Надеюсь, что вчерашнее боевое настроение сохранилось у всех?

Очень бледный лицом Мерфи отрицательно покачал головой.

Глеб угрожающе навис над рыжим английским загривком.

— Паникеров к стенке! Я же говорил, что будет трудно! Не поверили?! Приказываю всем есть! Напрягитесь, преодолейте себя!.. Жратву по карманам не прятать! Обедать будем теперь только в море! И не ныть, что у кого-то болит голова!

Следующие пять минут были заполнены медленным и траурным позвякиванием столовых приборов.

Скользнув незаметной тенью, за крайний столик без звука присел Тиади. Он явно услышал последние слова Глеба и понял смысл текущей профилактической беседы. Бельгиец явно тоже не хотел кушать после приятных и хлопотных ночных приключений, но полностью поддерживая своего яростного командира, он демонстративно шустро резал ножом сосиски и запивал их густым, совсем еще не остывшим какао.

Два ящика холодной минералки Глеб приказал отнести в автобус.

Никто особо в салоне не смеялся, переговаривались тихо, многие дремали.

Большого Кольку вырвало только за городом, на скорбном пятнадцатом километре.

Через час, когда уже подъезжали к казармам, почти весь коллектив ожил. Немцы пытались коллективно петь старинные военные песни, а шведы бубнили что-то свое, показывая друг другу мелькающих за окном автобуса грязных коров и овечек.

…Залы огромной гарнизонной бани пугали гулкой пустотой. Раздевалка пахла хозяйственным мылом и беспощадно вываренными березовыми вениками. Ирландский ботаник по имени Стивен сунул было голову в дверь холодной парной, но с отвращением сморщился и резво встал в строй вместе со всеми.

На длинных скамейках их уже ждали аккуратно разложенные комплекты камуфляжной формы, причем поверх каждой стопочки свернулся ремень с блестящей пряжкой, а под скамейкой по линейке выстроились ботинки с высокими берцами.

В центре зала стоял ОН.

Легкая пятнистая куртка на ЕГО теле и такие же песочно-коричневые штаны с множеством накладных карманов недвусмысленно напоминали всем окружающим об операции «Буря в пустыне». Рифленые подошвы высоких светло-замшевых ботинок упруго попирали бетонный пол раздевалки и некоторое количество не подметенных ранее березовых листиков. Черный берет на ЕГО голове был со значением заломлен в трех стратегических плоскостях. Большие капли темных солнцезащитных очков явно отражали в свое время еще рассветы воюющего Вьетнама.

Корпусной блеск мощного фонарика и удивительная по объему фляжка подчеркивали скромность ножен, в которых очень убедительно покачивался большой и красивый кинжал.

Ремни сумки-сухарницы туго перетягивали ЕГО стройную талию.

В лучах утреннего солнца, которое уже достаточно сильно проникало в зал сквозь закрашенные белой краской банные окна, перед всеми стоял Бориска-великолепный.

— Здравствуйте!

Юные щеки помощника рделись гордостью и ожиданием похвалы.

Судя по общей реакции европейцев, им решительно понравился внешний вид Бориски и многие из них, если не все, моментально подумали, что сейчас будут выглядеть также милитаристски шикарно. Но это было невозможно в принципе.

… Еще в самом начале проекта, ожидая свою первую группу, Виктор Никифорович Усманцев в волнении закупил для всех участников новенький камуфляж и необходимые аксессуары к нему. Потом он жаловался по телефону Глебу, что обошлась эта затея дороговато, да и на обратном вылете тех иностранцев, которые пожелали взять с собой на память о приключении почти неношенные военные штаны и куртки, притормозила почему-то аэропортовская таможня. Напряжения были ему не нужны, доброе имя дороже, в общем, Никифорычу пришлось тогда немного покумекать над этим вопросом.

Боцман — это ведь не профессия, а призвание, и, недолго смущаясь, старый моряк договорился с флотскими тыловиками о том, что они ему уступят на взаимовыгодных условиях некоторое количество обмундирования второго, а то и третьего срока носки. Тщательно постирать и прогладить уже использованный российскими салагами камуфляж большого труда не составляло.

Боцман часто смеялся, вспоминая ситуацию, когда один солидный европеец, кажется, французский биржевик, стал пристально и брезгливо рассматривать заштопанную дыру, бесстыдно расположившуюся на самом животе его застиранной пятнистой куртки. Никифорыч тогда вскользь заметил, что эта форма поступает на их войсковые склады из горячих точек.

«Бывают следы от пуль и осколков. Иногда кровь…»

«И даже из Чечни?!» — разом изумились тогда все участники. Француз был горд. Те же, кому досталась более-менее целая, без отметин, одежда, весь поход чувствовали себя ущербными и несчастными.

Но ремни с медными бляхами и высокие ботинки боцман всегда готовил для гостей непременно новые!

Никто и никогда в переодевании не смущался. Не стали взаимно краснеть и эти.

Широкий датчанин, наполовину скинув с себя штатскую одежду, откинулся назад, на жестяную дверцу шкафчика. Он и в автобусе пил холодную воду, и здесь не мог жадно оторваться от маленькой запотевшей бутылочки.

Остальные гоготали, поминутно спрашивая о мелочах Глеба и Бориску.

В общей толпе выделялись спортивными загорелыми телами Тиади, Макгуайер и О'Салливан. Педантичный итальянец был на удивление мощно сложен. Остальные персонажи были примерно одинаковы: тоненькие ножки, дряблые пузики и светлое нижнее белье.

Первым делом немцы стали рассматривать свои именные нашивки.

Вся процедура была давно и подробно проработана, сбоев и ошибок не должно было быть, но капитан Глеб все равно внимательно наблюдал за развитием событий и, особенно, за организационными действиями Бориски.

Каждый из участников заранее, не менее чем за месяц до начала игры, должен был сообщать устроителям свои основные параметры, размеры одежды, обуви, группу крови. Обязательно указывался вес героя. Насколько было известно об этом Глебу, обмундированием занимался обычно Никифорыч, не доверяя эту часть подготовки никому, даже сыну.

«Молод он еще, важности башмаков в жизненном процессе пока не осознал…»

Комплект формы всякий раз тщательно готовился под каждого. Ко всем основным предметам имелись неожиданные и приятные для новичков приложения: нашивка с указанием группы крови и солдатский жетон на цепочке, с именем владельца, соответственно.

Внезапно в углу заржал Шон Мерфи.

Капитан Глеб обернулся.

На распяленных пальцах рук сын мясника держал темно-синие сатиновые трусы и заливался во весь голос.

— Это и есть русский военный интим! Такими секретными тряпками их солдаты привлекают к себе своих больших подруг!

Стройность аккуратно уложенных рядов униформы нарушилась. Иностранцы принялись спешно и азартно рыться каждый в своем комплекте, выискивая подобные сокровища.

Через минуту смеялись уже все.

Триумф русских военных трусов был безоговорочен.

Темный сатин победно реял над представителями Евросоюза.

В общей суматохе бременский Крейцер попытался набросить принадлежащие ему форменные трусы на голову Крейцера из Штральзунда. Тот слабо хихикал из-под просторного полотнища, требуя от товарищей незамедлительно его в таком положении сфотографировать.

Держа подозрительное изделие кончиками пальцев, О'Салливан брезгливо спроецировал их на свое тело в нужном месте. Потом бросил трусы в угол.

Под крики иностранной общественности целая стая синих и черных деталей нижней мужской одежды дружно полетела в том же направлении.

Итальянец гордо напялил камуфляжные штаны на свои гражданские голубоватые трусики.

Понаблюдав за поступком первопроходца, почти все сделали то же самое.

Дальнейшее перевоплощение продолжалось без особых происшествий. Только под самый конец, завязав наконец-то все шнурки на своих высоких кирзовых башмаках и выпрямившись, кто-то из шведов обратился к Бориске с глупым вопросом.

— А почему они не гнутся?!

Русский человек Бориска отреагировал моментально.

— Потому что они несгибаемы!

Но правильно перевести это объяснение на английский язык юноша не смог и поэтому в очередной раз смутился.

Нитки и иголки были предоставлены в изобилии каждому. О необходимости пришить подворотничок и все опознавательные знаки на форму капитан Глеб предупреждал иностранцев заранее, еще в автобусе. Пыхтя и чертыхаясь, многие достаточно быстро справились и с этой проблемой.

Глеб с пониманием отнесся к проступку Стивена Дьюара, который, подслеповато щурясь, попросил своего британского соседа Макгуайера помочь ему вдеть нитку в иголку, но уж когда улыбчивый Бадди стал настойчиво понуждать Бориску пришить подворотничок на его куртку, терпение командора закончилось.

— Отставить! Дедовщины здесь не будет! Не допущу! Каждый самостоятельно подтирает себе свои сопли!

Погрохотав в пустынной раздевалке еще немного, капитан Глеб тихо взял Бориску за руку.

— Выйдем.

Юноша с тревогой взглянул на него.

— Я делаю что-то неправильно?

— Все о'кей. Давай мы с тобой ненадолго отсюда удалимся. Так надо…

На самом деле Глеб просто решил поберечь нервы своего не закаленного еще пока в суровых жизненных ситуациях адъютанта, да и сам не особо желал присутствовать на предстоящем мероприятии.

С пожилым мичманом Козловым его познакомил день назад Ян Усманцев. Там же они с ветераном-контрактником подробно обо всем и договорились. В том числе и о стоимости его эксклюзивной услуги.

— Так, всем внимание!

Капитан Глеб Никитин вышел на середину просторной раздевалки. Подтолкнул вперед мичмана.

— Точной настройкой и подгонкой вашего обмундирования сейчас займется вот этот серьезный господин. Все его приказания выполнять быстро и беспрекословно! Кроме этого, он же постарается познакомить вас с некоторыми специальными выражениями, без употребления которых в нашей армии и пушки не стреляют, и самолеты взлетают очень медленно. Попытайтесь хоть что-то запомнить. В ближайшее время вам эти слова очень пригодятся.

Помогать герру Козлову общаться с коллективом будет наш самый опытный игрок — Тиади Грейпсювер. Многие необходимые термины он уже знает наизусть.

Потирая руки, бельгиец понимающе заулыбался.

— Не краснейте особо, парни. Привыкайте. И чтобы через двадцать минут все были готовы! Выезжаем без опоздания.

— Приступайте, господин Козлов…

Еще раз гостеприимно подтолкнув мичмана в иностранную толпу, Глеб взял Бориску под локоток и вывел его в коридор. Разбухшая дверь предбанника захлопнулась за ними плотно и сочно.

Когда, приятно и продолжительно прогулявшись по свежему воздуху вокруг казарм, они вернулись к своим подопечным, Бориска был уже не столь блестящ.

В первые же минуты их непринужденной беседы капитан Глеб посоветовал ему снять с себя все, что гремело, сияло и оттопыривалось. Фонарик, фляга и роскошный наручный компас были немедленно отправлены в рюкзак.

На ходу они еще немного поговорили о деталях предстоящего дня. Парень старался быть внимательным, переспрашивал с толком, многое уже знал. Подробно и обстоятельно отвечал на вопросы Глеба.

Мощную дверь бани Бориска с усилием дергал дважды. Капитан Глеб насторожился. И не зря.

… Раздевалка напоминала классический бардак — преддверие разврата.

На всем ее пространстве потные, краснорожие мужики тесно обнимались и плакали, не стесняясь тех, кто занимался тем же самым по соседству.

На ближней к дверям скамейке корчился в припадке хохота большой модный Хиггинс. В уголке заливался смеющейся птичкой Стивен Дьюар, то и дело хватаясь пальчиками за стеклышки своих запотевших очков.

В групповом немецком экстазе один из Крейцеров находился к товарищам спиной и низко при этом нагибался. Но это было славное движение, никакой похабщины! Его тезка, вплотную приблизившись сзади к его чреслам, старательно царапал что-то шариковой авторучкой на белой нательной майке товарища, сквозь хохот собравшихся переспрашивая еще и еще раз о чем-то Тиади.

Гигант Николас стоял в полном обмундировании на коленях перед коротышкой Бадди и умолял того сделать ему нехорошее. Нервно стараясь распахнуть обширную камуфляжную куртку Николаса пошире и блестя собственной взопревшей лысиной, Бадди старательно выводил фломастером на груди возбужденного партнера очень, очень неприличное русское слово.

Все присутствующие ржали в голос. Одновременно. Ехидно улыбался даже О'Салливан.

Кто пронес на территорию стратегического объекта пиво, Глеб сознательно не стал выяснять, поскольку наградной напиток «Гинесс» с удовольствием потягивал в сторонке разомлевший от внезапной европейской славы мичман Козлов.

— Рекомендую при мне этих слов не произносить!

Многим предупреждение капитана Глеба показалось тоже забавным. Десять-двенадцать почитателей народного творчества опять дружно захохотали.

— Мичман, бросай свою соску, осмотри личный состав и выводи взвод строиться!

Козлов встал со скамейки и с размаха утерся рукавом.

— А то!

Загрохотали по каменному полу новенькие твердые башмаки, запахло ремнями.

В этот момент в ту же самую тугую дверь вошли два матроса и офицер. Из первого по правой стене шкафчика матросы, не говоря ни слова, аккуратно взяли гражданские вещи — сначала обувь, потом одежду на вешалке и тщательно, стараясь не помять, положили их в большой новенький мешок из крафт-бумаги. Офицер ловко щелкнул по верху уже закрытого мешка пломбиратором.

— Эй! Что они делают?! Это же мои брюки! И кроссовки, и ноутбук!

Длинный бородатый немец в возмущении бросился к Глебу.

— Все в порядке, камрад. Это представители властей. Так ваши личные вещи будут в полной сохранности, не волнуйтесь! Возьмите с собой только предметы личной гигиены, фотоаппараты, видеокамеры. Ну и зажигалки, сигареты, прочую мелочь, какую не лень таскать на своих плечах.

Остатки предыдущего непристойного смеха как-то разом исчезли из помещения. Люди, до сих пор бывшие разными, вдруг превратились в одинаковых и очень серьезных. Они с изумлением смотрели на своих знакомцев, переглядывались, расправляли складки новой одежды, прощально складывали прежнюю.

Матросы споро упаковали все вещи в отдельные бумажные мешки и занесли их в дальнюю комнату, стальную дверь которой офицер открыл и закрыл своим ключом. В той же связке, на ремешке у пояса, он нашел маленькую медную печать, завязал веревочку на дверях и, слегка поплевав на печать, твердо поставил на зеленом пластилине нужный оттиск. И также тщательно — печать, ремешок, связка, ключи — он собрал эти предметы воедино и положил в карман.

Знакомо подмигнул капитану Глебу Никитину. И Бориске.

Потом матросы и капитан-лейтенант решительным шагом вышли из раздевалки.

Новобранцы тоже потянулись к выходу.

Форма на всех была очень чистая и не огорчала на первый взгляд никаким размерным несоответствием.

Глеб Никитин обернулся.

В дальнем углу большой комнаты, стоя на коленях, продолжал в одиночестве пыхтеть оружейник Хулио.

— Проблемы?

— Я сейчас, еще минуту!

Заботливо рассматривая бумажные бирки на новеньких трусах, смуглый итальянец отбрасывал некоторые неподходящие, но большинство их них одобрял, сворачивал и поспешно запихивал в свой военный рюкзак.

— Зачем тебе двенадцать трусов?!

Глеб в самом деле заинтересовался феноменом.

— Я вырос в бедной и практичной семье. В очень практичной семье, товарищ!

Жуликовато, но умно Хулио посмотрел прямо в глаза Глеба и вскинул рюкзак на плечо.

Во дворе казармы, залитом утренним желтым солнцем, возле квадратного столика под грибком, Бориска уже выстроил свой дисциплинированный и как-то стремительно помолодевший в новом обличии коллектив.

Глеб откашлялся.

— Так! Для того чтобы игра удалась, нам нужно правильно разделиться на команды. Не будем зря тратить ваше время и мои нервы. Запоминайте!

У нас будет три состава. Члены той команды, которая наберет меньше всех баллов и будет последней на финише игры, сообща оплачивают выпивку для всех остальных на прощальном «Ужине Боевого Братства». Команда, показавшая худший результат каждого дня, дежурит сутки на кухне.

— А как мы запомним, кто с кем соревнуется?!

— Справедливо. На правом рукаве каждого из нас будет повязка — для каждой команды своя особая.

Из предусмотрительно поданного Бориской рюкзака капитан Глеб взял две стопки разноцветных повязок и бросил их на стол.

С почти страшным боевым кличем, поправляя на ушах великоватую военную кепку, маленький ирландец первым набросился на бело-синие, с красным квадратом в центре, тряпочки.

За ним сплоченным клином, оттирая всех, к столику решительно двинулись все немцы. От земляков отстал, увлекшись нарисованным на фасаде казармы чудовищно огромным угрюмым танком, бременский Крейцер.

Второй комплект повязок, из которого Бориска предусмотрительно ущипнул одну для себя, достался англичанину Макгуайеру, Тиади, Хиггинсу и тихому молчаливому шведу. Последнюю из них, красную с желтым крестом, с дощатой поверхности двумя пальчиками поднял, неодобрительно сжав свои и без того узкие губы, милый человек О'Салливан.

— Я утром посмотрел счет из гостиничного бара. Вчера вы кушали там преимущественно виски и ром. Первая команда так и будет называться — «Виски». Бело-синие, направо! Вашим капитаном будет Тиади.

Следуя вашим питейным пристрастиям, другую команду я назвал «Ромео». Ее капитан…

Помедлив, капитан Глеб ухмыльнулся.

— Капитаном «Ромео» будет Бориска. Небольшая безалкогольная добавка к вашему вонючему рому не помешает.

Облеченный неслыханным доверием молодой полководец густо покраснел.

Тут же сверкнул черными глазками Хулио.

— А в третьей, что пьют?

— Это будет моя команда. И называется она «Джин».

Из немецких рядов кто-то ехидно выкрикнул.

— Ты что, слабый, как тоник?

— Тоником будут все остальные в моей команде. Наш цвет — зеленый.

Перед пустым столом, не совсем понимая ситуации, застыл растерянный Николас. Этот большой человек и обижался-то как-то масштабно, и думал медленно. Его взгляд, исполненный соревновательной муки, порадовал Глеба.

— Босс, мы же одолеем проклятых киборгов?!

— Несомненно. Обещаю.

— Послушай, помощник, ты бы распорядился, чтобы коллеги себе на рукава повязки попрочнее пришили, а не завязывали. Верное дело — потеряют.

— Ага, сейчас!

Бориска соколом сбросил с плеча рюкзак и вытащил оттуда коробочку с общими швейными принадлежностями.

— Капитаны команд, ко мне!

И опять Глеб Никитин молча улыбнулся.

…Жизнь небольшого военного города шла мимо них не особенно-то и спеша, ничем не отмечая многочисленного присутствия на своей территории граждан стран — членов НАТО.

Остановился около газетного киоска через дорогу сутулый российский капитан третьего ранга, какой-то весь не очень убедительный, с черной китайской сумочкой через плечо, с торчащей из нее ручкой складного зонтика, потом прошел в ту же сторону еще похожий офицер, с такой же сумкой. Потом сразу двое с зонтиками, еще… Казалось, что множество местных военно-морских офицеров посвятили себя суетливому ожиданию внезапного пагубного ливня.

Куда-то вразнобой прошагал унылый матросский строй, человек пятьдесят.

«Мои-то орлы побоевитей выглядят…»

Кто там шел впереди, Глеб не заметил, но замыкали процессию два самых замызганных матросика, с красными флажками в руках. Им было просто весело и разнообразно идти в такой час по гражданской улице, а некоторых внимательных окружающих забавляло, что эти двое топали по тротуару в надувных резиновых жилетах. В очень старых, грязных, но, несомненно, когда-то весьма оранжевых…

— Зачем это они так?

Маленький ирландец тоже удивился морским спасательным жилетам посреди летнего города.

— Для обеспечения безопасности передвижения пеших колонн. По инструкции им положено быть в чем-то ярком. Другого, очевидно, ничего не нашлось.

За флажконосцами расслабленно шествовали два годка и кургузый молодой мичманенок. Старослужащие матросы с наслаждением кушали разноцветное мороженое. Младшему командиру лакомства, очевидно, не досталось, и он просто подхихикивал на ходу своим важным подчиненным.

— Глеб, а у нас сегодня будет еще свободное время?

Незаметно возникший рядом бельгиец требовательно смотрел на него.

— Опять? Не терпится?

— Сам понимаешь. Ну, так как?

— Не спеши. Попозже определимся.

Тиади упрямо опустил голову.

— Ты что, мне не веришь?

— Наступает самое серьезное время. Я один не справлюсь.

На четком лице Тиади заходили желваки.

— Но ведь…

— Я сказал нет! Разговор окончен!

— Все, Глеб, мы готовы! Можно ехать на стрельбище!

От общей негромкой суеты к ним подскочил по-хорошему ловкий Бориска.

— Не суетись.

Оживление Бориски не иссякало, радостное настроение и энергия насыщенного событиями дня переполняли его.

— Во! И Виктор Никифорович всегда мне так говорит…

Парень осекся.

Совсем внезапно и неожиданно у них двоих возник повод просто помолчать. Сквозь высокие тополя Глеб смотрел на светлое небо, на редкие безмятежные облака, на черточки стрижиных полетов в теплой прозрачной высоте.

— Говорил… Ты прав, он всегда так говорил. И мне тоже.

Да, небольшая усталость чувствовалась, кровь в голове стучала еще нервно, но капитан Глеб Никитин уже улыбался.

В своей жизни ему иногда приходилось видеть, как моментально замолкали самые темные и бесцеремонные люди, почувствовав рядом с собой что-то необъяснимо прекрасное, как далеко прятали свою грубость отъявленные хамы, едва увидав в рассветной дымке волшебные силуэты Айя-Софии; как тихо блестел глазами пьянчуга-повар, поглаживая крохотную птицу, без сил упавшую на палубу их траулера посреди океана.

Точно также одинаково притихли и эти шестнадцать иностранных граждан, завороженные картиной близких морских волн за бортом и дальним горизонтом.

Турбины ракетного катера гудели с ровным журчанием.

Берег, который они покинули полчаса назад, отмечался за кормой только ровной темной полоской и незначительной палочкой далекого маяка.

Со спины многих было не узнать и не различить.

Форменная одежда для этого и придумана, для одинаковости. Вперемешку на солнечной палубе сидели и немцы, и матросы-срочники бурятского происхождения; говорили о чем-то у основания орудийной башни Хулио и российский лейтенант в пилотке.

Большой бледный Николас не садился на вибрирующую палубу, старался быть ближе к борту, поэтому и горбился около лееров. Возле него, получив приказ командира катера, вот уже которую минуту бдительно торчал в личной охране пухлый краснолицый мичман.

Всех присутствующих на палубном воздухе упаковали в индивидуальные спасательные жилеты еще на причале. На членах экипажа оранжевые средства были похуже, потрепанней, на туристах — роскошные и яркие, с номерами и буквами.

Перекрикивая свист корабельной турбины, Стивен прокричал Глебу.

— Я буду ходить в нем и по городу, как те, с флажками!

Маленький ирландец уже шутил, смешно высовывая нос и очки из большого спасательного воротника, словно позабыв, как всего полтора часа назад был в пятнадцати сантиметрах от простой и не совсем почетной смерти.

…Утром на полигоне их уже ждали.

Матрос поднял вверх полосато выкрашенную трубу шлагбаума, и автобус вполз на площадку перед навесами.

— Придержи немного коллектив.

Хлопнув Бориску по плечу, капитан Глеб Никитин первым спрыгнул на землю. Здороваться, по всей видимости, начинать нужно было с крепкого седоватого человека. Все трое под ближним навесом были в камуфляже, но без погон.

Седой с первого взгляда приглянулся Глебу больше всех и, как потом оказалось, классовое чутье его не подвело.

— Так, приятель, действовать мы будем строго по плану…

Офицер толково, правильными словами объяснил Глебу, что и как им предстоит увидеть и попробовать.

— Из автоматов стрелять будете здесь, площадка для пистолетов — правее. Потом группой перейдем к дальнему откосу, там сделаем десять выстрелов из гранатомета.

— Э, коллега, их же здесь шестнадцать персон! Каждый платил за свое удовольствие приличные деньги!

— Извини, с этим небольшая промашка вышла, фактически. Компенсирую «Стечкиным». Кто захочет — постреляет дополнительно потом, вместе с нами.

Пока незнакомый офицер говорил, изредка прерываясь, с целью убедиться, что собеседник все правильно понимает, и показывал руками расположение объектов на стрельбище, капитан Глеб, конечно же, внимательно слушал, но и старался при этом подробнее рассмотреть его лицо.

«Где и когда?..»

— Предупреди своих обормотов, чтобы без команды никуда по сторонам не рыпались, не отходили от огневых позиций, не шалили с оружием. Кто будет им переводить приказы?

— Я.

— Пьяных в этот раз не привезли?

— Нет. Только присутствуют небольшие остаточные явления со вчерашнего вечера.

— Ладно, приступаем.

— Минуту, командир…

Стараясь говорить так же коротко, как и седой офицер, Глеб объяснил тому деление их общей группы на команды и попросил о возможности фиксировать соревновательные показатели.

— Затейники…

Седой хорошо улыбнулся.

«Точно, это Евдокимов! Дальняя просека. Десять? Нет, пожалуй, двенадцать лет прошло…»

…Дисциплину члены всех команд соблюдали, но при этом так восторженно орали при каждой автоматной очереди и прицельном пистолетном выстреле, что один из военных даже покрутил пальцем у виска.

Сначала с трех боевых мест все отстрелялись по мишеням из автоматов. Военные вместе с Евдокимовым заботливо наклонялись к лежащим, поправляли иностранцам руки, упор локтей, приклады.

После того как каждый из троицы выпускал короткими очередями по целому рожку, Евдокимов сам шел к мишеням, менял их, а отстрелянные и подписанные листочки передавал для отчетности Бориске.

В самом начале развеселил всех Хиггинс.

Офицеры не могли понять, что этот забавный парень от них так настойчиво требует, но после перевода Глеба дружно расхохотались, потом заодно с ними, расслышав необычную просьбу, начали улыбаться и матросы, сидевшие на ящиках под навесом.

— Зачем они тебе?! Ты же не в тире!

Хиггинс в притворном ужасе затыкал себе пальцами уши.

— Хорошо!

Евдокимов махнул одному из своих людей. Тот привстал с зеленого ящика, вытащил из-под себя замусоленную зимнюю шапку, отряхнул ее немного рукой. Седой развязал тесемки ушанки и кинул форменный головной убор, на котором только что мягко сидел один из матросов, Глебу.

На толстой роже Хиггинса мятая шапка с опущенными ушами выглядела замечательно.

— Завяжись и не будет тебе так громко! Сбережешь перепонки!

Не доверяя официальным протоколам, оба Крейцера записывали стрелковые показатели всех команд еще и в свои маленькие приватные блокнотики.

Отстрелявшиеся легионеры блестели глазами в стороне, гордясь некоторыми отдельными успехами.

«Пацаны! Немного пузатые, но все равно мальчишки!..»

Капитан Глеб слегка отвлекся и поэтому вздрогнул, услышав за спиной непривычно длинную, злую очередь. Показывая ему знаками, что все в норме, Евдокимов еще раз разрешительно махнул рукой. На огневом рубеже стоял итальянец.

Жестко сжав губы, кудрявый О'Салливан стрелял по дальней мишени с бедра. Автомат в его руках не дергался, как у мелких, неуверенных немцев, очереди были одинаковые, звучные. Он явно знал, как работать с оружием.

Евдокимов удивленно посмотрел в сторону Глеба и поднял вверх большой палец.

Итальянец закончил стрелять, очень правильно передал автомат подошедшему офицеру.

— Послушай, где ты взял такого парня?! Он случаем не профессионал?

— Все в порядке, его биография проверена не мной, не переживай особо-то!

Десятерых счастливцев, кого волевым решением определил Глеб Никитин, властно успокоив при этом недовольство остальных, офицеры увели за собой в карьер. Через несколько минут там грохнул первый выстрел из гранатомета.

Тем же обиженным, кому не досталось базукового счастья, офицер Евдокимов разрешил, не жалея патронов, пострелять из автоматов по старому навигационному знаку, торчавшему в камышах на болотистом берегу залива.

Трассирующие очереди извивались змеисто и поразительно неточно.

Приличия не позволяли Глебу смеяться, но кое-кто все-таки заметил его снисходительную улыбку.

— А чего ты смущаешься, босс? Попробуй! Давай, покажи нам класс!

Старинный АК-47, даже с прикладом, в руках могучего Николаса выглядел пластмассовой водяной игрушкой.

Ситуация была под контролем, можно было и немного расслабиться. Все также неторопливо, вскрывая ножами зеленые жестяные ящики с патронами, под навесом два матроса снаряжали рожки и обоймы. С большими интервалами ухали внизу, за спуском, по-иному тяжелые выстрелы.

«Э-эх, учитесь, соколики!..»

Удобно, не торопясь, Глеб Никитин раскинул ноги на толстом брезентовом покрытии, уперся локтями. Прищурившись, покачал на мушке кругляш далекого знака, посмотрел поверх ствола ветер на заливе.

— К стрельбе готов!

Одно дело — слушать чужие выстрелы, другое — собственный грохот, отдающий в плечо. Первый пучок трассеров ушел чуть вверх. Глеб ровно вздохнул и снова плавно потянул спусковой крючок.

Дробно и непрерывно зазвучала сквозь автоматный рокот жестянка навигационного знака. Еще одна длинная очередь — и еще раз по количеству выстрелов тонко пропела мишень.

«Славно-то как!»

Капитан Глеб приложился щекой к теплому прикладу в последний раз. Эта очередь оказалась короче предыдущих, но такая же звонкая и точная.

— Стрельбу закончил!

Несколько секунд тишины после грохота выстрелов были истинным наслаждением, но эти бархатные мгновения тут же сменились очередным беспорядочным шумом. Восхищенно орали и аплодировали все, кто был с ним рядом. Даже отряд юных гранатометчиков, вернувшийся с задания, успел насладиться триумфальным соло Глеба.

— Качать! Давайте качать босса!

Колька попытался схватить его за пояс и поднять в воздух. Глеб вывернулся.

— Отставить!

Смущенно улыбаясь, поправил майку, бросил на свое войско пронзительный голубой взгляд.

— К стрельбе из пистолета Макарова приготовиться! На огневой рубеж шагом марш!

Все еще продолжал широко лыбиться Бориска и, недоверчиво покачивая головой, тронул Глеба за плечо Евдокимов.

— Ты что, каждый день, что ли, тренируешься?! Где?

Капитан Глеб слегка отмахнулся.

— Не каждый… Так, пустяки, остатки былой роскоши.

С пистолетами было проще.

Компактная площадка, по краю которой на расстоянии пятнадцати шагов от размеченной линии огня были вкопаны столбы почти в рост человека. На два из них Евдокимов поставил пустые банки из-под колы. Стреляли попарно, по одному человеку из каждой команды. На кураже хорошо пострелял и Глеб, лишь немного отстав по очкам от одного из офицеров.

Результаты тщательно считались. За спинами стрелявших вспыхивали небольшие споры, возникали некоторые спортивные разногласия, подробно уточнялись результаты. Когда на рубеже оставались последние двое снайперов, невысокий Дьюар и взволнованный Бориска, с одинаковым количеством очков в общем зачете лидировали «вискари» и команда Глеба.

То, что Дьюар палил по банкам бездарно и безрезультатно, не снимая при этом очков, его, конечно, извиняло. Но не освобождало от хохота и дружеских насмешек. После каждого выстрела он суетливо оборачивался к однополчанам, пожимал смущенно плечами и снова, целясь, подносил пистолет почти к самому своему носу.

А вот Бориску правильно не взяли в российскую армию. Он стрелял скупо, закусив губу, но явно не видел при этом не только банку-мишень на верхушке столба, но и сам столб. К счастью, глубинную природу этого явления понимал только капитан Глеб. Поэтому периодически он напоминал вслух Бориске, что по-прежнему продолжает считать его неплохим парнем.

Подходили к концу вторые обоймы у обоих слепых Робин Гудов. Выстрелы тукали у соседских столбиков почти ровно, с одинаковыми интервалами.

— Попал!

Не выпуская пистолета из руки, кудрявый ирландский Стивен бросился к своей наконец-то упавшей банке. Непривычно тяжелый башмак, развязавшийся шнурок — и очкарик растянулся на первом же шаге своей стремительной дистанции. Но снова резво вскочил, даже не поднимая из травы маленьких персональных очков, и опять рванулся к столбу. Но не к своему, не прямо, а вправо, пересекая при этом линию стрельбы Бориски.

Кто-то замечательно умный приучал когда-то Глеба Никитина не расслабляться до самого конца приема пищи. Даже когда другие люди уже мирно доедают свой десерт.

Пригибаясь, он рванулся наперерез мелкому ботанику через мгновение после его старта. И, распластавшись в длинном прыжке, успел дернуть самоубийцу за колени. Стивен Дьюар в очередной раз грохнулся на траву, растопырив вперед коротенькие ручки.

Над их головами раздалось очередное гулкое «бах».

Не видя вокруг себя ничего, кроме далекой и обидно расплывчатой банки, немного даже плача, Бориска в отчаянии продолжал поражать глупую непокорную мишень.

Все сначала замерли, потом дружно заорали. Даже Евдокимов громко выругался неприличным русским словом, недавно написанным на животе у Николаса.

— Крейзи!

— Козел! Куда ты прешь! Объясняли же всем ведь вам, барана́м, правила!

Бить ирландца в тот раз особенно-то и не били, так, немного помелькали российскими кулаками под его взмокшим иностранным носом. Но потом все-таки посочувствовали, стали смеяться и хвалить за меткость. Поползав на коленках, Николас нашел в траве его совершенно целые очки.

Бледнея скорбным лицом, Бориска сидел на земле и страдал.

— Ну, чего ты скуксился? Все наши мужики целые, жизнь продолжается! Не грусти, поднимайся!

Юного командира можно было понять. Хотя и с трудом. Его волновал не возможный факт огневого поражения теплого человека, а кошмарное командирское фиаско.

Последний точный выстрел Стивена Дьюара вывел команду «Виски» на первое место, а личные промахи Бориски опустили «Ромео» в самый низ турнирной таблицы. Как руководитель он явно не состоялся, и его существование на этой планете не имело уже, по большому счету, никакого практического смысла.

— Не встану. Мне сейчас очень плохо, тебе не понять…

Капитан Глеб не сдержался.

Нервы и так не успели отойти от происшествия, а тут еще перед ним распростерлась на мягкой травке эта вселенская скорбь. Он сильно, в голос, захохотал, широко белея ровными зубами.

Евдокимов и Бориска одинаково удивленно посмотрели на такого непривычно счастливого человека.

…Вроде все тогда уже кончалось, туристы стали понемногу собираться, обсуждая подробные детали приключения, отряхивали одежду.

Евдокимов подошел к Глебу.

— Есть еще у вас там, в автобусе, банки? Скажи, чтобы сюда притащили. Любые, пусть полные, не жалейте.

Немного утомленные сильными впечатлениями, легионеры все равно с интересом наблюдали за приготовлениями седого военного.

На пять столбов подряд Евдокимов поставил пять одинаковых банок. Отошел от них шагов на тридцать. Один из матросов привычно подскочил к нему и передал два заряженных пистолета.

Прижимая руки к бокам, офицер немного покачался с носков на пятки и стремительно побежал к столбам. Глухо грохотали оба пистолета, а банки по очереди взлетали в воздух. Только однажды пуля чмокнула в самую верхушку столба, но следующая все-таки скинула жестянку на землю.

«По-македонски!..»

— Так будет с каждым, кто к нам с мечом!

Стояли поодаль с открытыми ртами иностранцы и снисходительно привычно улыбались наши матросы.

Совсем по-мальчишески Евдокимов подмигнул Глебу.

— Это я специально. Демонстрировал мощь российских вооруженных сил.

— Да-а уж, могем, господин офицер!

Когда все уже совсем устроились в автобусе на знакомых местах, и водитель запустил двигатель, к Глебу, теребя в зубах травинку, снова подошел Евдокимов.

— Послушай, старшой, тут такое дело. Не в наших общих интересах скандалы затевать, тем более международные…

— Не тяни. Что произошло?

— Патроны пропали. Автоматные, на целый рожок. Мои бойцы проверенные, не балуют по таким мелочам, я их отучил. Конечно…

Седой пристально взглянул в глаза Глеба.

— Я проверю их записи, может, парни где-то и ошиблись, но вряд ли. Перетряхивать карманы твоих экстремалов мы с тобой сейчас ведь не собираемся, не так ли? Понаблюдай за супостатами, вдруг какой злой умысел потом выявишь, а?

— Договорились. Мне эти трагические нюансы тоже ни к чему. В любом случае большой коньяк за мной.

— Ты не изменился за эти годы.

Офицер еще раз, но уже без напряжения, посмотрел на Глеба Никитина.

— Да и ты, Евдокимов, тоже… Только поседел как-то стремительно.

— Узнал, значит?!

— А куда мы с тобой денемся! Не сразу, но потом вспомнил, конечно! Ты сюда давно перебрался?

— Да через пару лет после того случая…

Слова Евдокимова как-то неприятно тревожили, и уже на причале, заметив в руках безмятежного Николаса крохотно блестевшую латунь, Глеб коршуном бросился на великана. Тот с недоумением, но смиренно отдал ему две пустые гильзы.

— Я ведь на память, я же просто так подобрал…

Капитан Глеб все равно накричал на большого парня, хоть и понимал полную бесполезность таких сильных эмоций.

— Ты под водишь меня! Выбрось сейчас же их в воду! Если у кого из вас еще есть гильзы, выкидывайте немедленно!

…Еще через пару миль командир ракетного катера разрешил им фотографироваться. Общая задумчивость как-то незаметно пропала, пора было действительно приниматься за свое нелегкое туристическое дело.

— Туда нельзя.

Худенький матросик раскинул руки, препятствуя Макгуайеру. Тот направился было с видеокамерой в корму, к ракетным установкам, но был самым решительным образом остановлен.

В ответ на озадаченный взгляд крутого, холеного англичанина Глеб загадочно ему улыбнулся и пожал плечами.

— Большой брат хорошо хранит свои секреты, приятель. Извини.

Громила Николас первым покинул поле боя.

Ему было плохо, на ласковой летней волне голландца почему-то сильно укачало. Его опекун, толстенький мичман, отвел страдальца вниз, в кубрик.

— Огурцов ему соленых дай, Сидоров! Скажи на камбузе, что это я приказал!

Командир катера, молодой капитан третьего ранга, изредка отрывался от бинокля, чтобы просто так, без оптики, осмотреть непривычно густонаселенную палубу вверенного ему корабля и затем вновь устремлял взор в пустынный горизонт.

Он еще раз что-то скомандовал рулевому, турбины, замедляя ход, дружно буркнули в другом, совсем уже не звенящем, режиме.

«Ну вот, и пришла веселая пора…»

Действительно, внутри широкой циркуляции, описываемой ракетным катером по солнечному морю, как-то незаметно для всех оказалось маленькое грязное суденышко.

В подпалубных помещениях их военного корабля раздалась звонкая истерика аврала, задышал хриплыми рывками орудийный ревун. Смешно, грозно и коротко — вверх-вниз, из стороны в сторону — зашевелился многодырчатый курносый ствол носовой пушки.

К старому, дряхлому рыболовецкому пароходику они подошли с подветра. Тот остановился не сразу, его экипаж явно пытался избежать справедливого возмездия, но командир-ракетчик покричал минут пять на все море в мощный мегафон, призывая нарушителей остановиться и сдаться живыми, а его помощник вышел на крыло рубки и дополнительно пальнул в мирное небо из страшного пистолета-ракетницы.

— Браконьеры!

Хмурый и озабоченный командир пояснительно кивнул на задержанных. Капитан Глеб Никитин перевел. Взъерошенный иностранный коллектив дружно и одинаково защелкал фотовидеоаппаратурой.

Ржавый МРТК сдался без боя.

Его коротенькая труба последний раз фыркнула прозрачной сажей и покорно угасла. На черной дымоходной плоскости браконьерского судна был изображен ужасный символ — красная ладонь с изобилием кровавых пятен и капель вокруг. Название неприятельского плавсредства было старательно замазано чем-то загадочно непроницаемым, а на его палубу, явно с целью показать свое безразличие к нормам общепринятой морали, эти падшие люди вывалили весь хлам из кладовок и трюмов.

Жути и рыбной вони хватало на всех.

Преступившие закон и столпившиеся после этого вдоль бортов маленького рыбачка мореплаватели были крайне неприятны. Половина их держали в руках багры и ржавые крючья, а остальные трое — недружелюбно свистели и размахивали в воздухе короткими цепями.

Вскоре произошел небольшой обоюдный абордаж.

Корабли плавно, с ловким участием дисциплинированных военных матросов, коснулись бортами. Один из непокорных браконьеров почему-то принял с ракетного катера толстые швартовые концы и закрепил их на палубе своего неухоженного корыта.

Младший офицер еще раз, для окончательного оформления их стратегического успеха, шумно запустил к солнцу дымную зеленую ракету.

Все злоумышленники были в черных непроницаемых масках и при этом злобно и очень знакомо ругались. С высоты капитанского мостика командир ракетного катера зачитал им их права и обязанности, а также подробно обвинил их в нарушении госграницы и незаконном вылове ценных пород рыб. Стараясь быть синхронным, Глеб переводил его речь для широкой публики, изумленно разинувшей рты около борта.

— Да пошел ты!..

Длинный, рыжий и, судя по голосу, очень неприятный в бытовом общении браконьер обидно показал военному командиру средний палец.

Европейцы дружно ахнули и замерли в ожидании кровавой развязки.

Она, развязка, не заставила себя ждать.

Некрасиво оскорбленный до глубины души, капитан третьего ранга отдал решительную команду и с высоты мостика простер десницу в направлении нарушителей.

Пятеро матросов во главе с младшим командиром, как-то незаметно успевшие переодеться внутри корабля в парадно-чистые спасательные жилеты, с небольшими черными автоматами наперевес, по очереди перепрыгнули на вражеское судно.

У старшего десантника в руках была предусмотрительно подготовленная пачка обвинительных документов.

Сурово усмехаясь и угрожая огнестрельным оружием, матросы в мгновение ока растопырили около надстроек и мачт всех членов браконьерского экипажа. Тех, которые никак не желали закладывать руки за головы, пришлось даже по одному разу ударить прикладами.

«Опять дополнительные расходы, потребуют ведь компенсации, стервецы…»

Отобрав из общей толпы двоих, очевидно, не совсем падших задержанных рыбаков, военные заставили их открыть трюм. Деревянные крышки-лючины глухо упали на палубу.

Младший офицер принялся усердно фотографировать содержимое таинственного трюма и укоризненно качал при этом головой. Всем, даже иностранным гражданам, издалека наблюдающим за справедливым обыском, было понятно, что незаконных рыбных богатств внутри браконьерского судна было очень, очень много! Может быть даже на миллион.

Принесли лестницу. Капитан Глеб так и объяснил своим, что это была лестница, а не трап. Бадди кусал ногти и сочувствовал героическим военным матросам, один из которых отважно нырнул в трюм по опущенной туда лестнице и вскоре подал наверх один за другим два желтых ящика, наполненных блестящими рыбьими телами.

Немцы хором охнули, увидев настоящий продукт запрещенной браконьерской деятельности.

— Морская треска и камбала-тюрбо. Занесена во все заповедные книги.

Поясняя видовой состав незаконно добытой рыбы, Глеб Никитин по-научному плавно повел рукой в сторону ящиков.

— А это образцы преступно произведенного улова. Они необходимы для грамотного составления протокола. Кто-нибудь желает подписаться как свидетель?

Тук.

Ирландец уронил очочки на палубу.

— Н-нет, извините, я не могу… Без моего адвоката…

Остальные европейские мужчины тоже были молча смущены таким неслыханным доверием.

— Ладно, от имени коллектива…

Подышав на шариковую авторучку, капитан Глеб широко расписался в большом разноцветном документе, который протянул ему в папке младший офицер.

— Теперь им уже не уйти от справедливого возмездия. Остальное сделает суд.

Рыболовные разбойники словно ждали таких обидных слов Глеба и опять замахали крючьями, стали брякать цепями и, ругаясь, скалиться в их сторону из-под неприятных черных масок.

— Не обращайте на это особого внимания, господа туристы, сейчас вы находитесь под защитой закона.

Маскарад постепенно заканчивался.

Глеб знал, что не пройдет и часа после того, как они расстанутся, и славный трудяга МРТК-2170 «Лилия» снова обретет свой привычный рабочий облик. Матросы уберут все декоративное барахло с палубы, смоют из пожарного гидранта дурные кровавые ладони с трубы и намазанную глину с бортов, высадят в порту артистов и снова пойдут в десятый промрайон ловить донным тралом свою кормилицу треску.

…Иностранцы столпились около ящиков с рыбой, по очереди вытаскивали отдельные крупные экземпляры и позировали с ними на фоне все еще вздернутой пушки ракетного катера.

Поочередно, начиная с носа, военные моряки отдавали швартовы и планово расставались с незадачливыми браконьерами.

— Пойдем на корму, подышим.

Капитан Глеб тронул Бориску за плечо.

Корабли расходились медленно, понемногу отворачивая друг от друга форштевни. Там, ближе к их носовым надстройкам, еще продолжали сердиться декоративные злоумышленники и восхищались их отвагой дружные немцы, а в том месте, где у борта остановился Глеб, уже начинали гудеть турбины ракетного катера, и тарахтел по соседству, пока еще негромко и неровно, главный двигатель рыбака.

— И этот пункт у нас вроде ничего получился, как ты считаешь?

Глеб Никитин не успел полностью повернуться к Бориске и услышать ответ.

В его лицо, немного ближе к шее, шмякнулась большая, небрежно распотрошенная рыбина, сильно и точно брошенная с пустынной кормы рыболовного судна.

Удар был неприятен, даже жесток.

Глеб отшатнулся, едва не упал, внезапно оглушенный.

Сквозь кровь, серый жир и кишки, размазавшиеся по его правой щеке и глазам, было почти ничего не видно.

— А…

— Тащи какую-нибудь тряпку! Мокрую! Быстро! Никому там ни слова!

Сорвавшись с места, Бориска затопотал твердыми подошвами по железу корабельного трапа.

Низом майки Глеб немного протер глаза.

На корме отходящего МРТК стоял жилистый человек в маске, в черной кожаной жилетке и широких пиратских штанах. Одну руку в обрезанной перчатке он вытирал о брезент, лежащий на куче сетей, другую… Ребром другой он провел себе по горлу. И засмеялся.

Большая волна плеснулась между разновысокими бортами.

Отвернувшись друг от друга и, набирая ход, корабли окончательно расстались.

— Вот, мое полотенце и еще бинт, я его намочил!

Запыхавшись, Бориска тревожно вцепился в бортовые леера рядом с Глебом.

— Послушай, этого у наших артистов в сценарии не было, точно знаю! Я с Шацким подробно все обговорил, и потом еще раз проверял, читал. Это, наверно, его новенькие так балуются! Когда вернемся на берег, я обязательно разберусь!

— Я тоже.

Гадливое ощущение и тупой гул в голове мешались с горячим бешенством. Хотелось как-то догнать урода и бить, бить, бить…

— Принеси еще, пожалуйста, мою запасную майку. И поговори с командиром корабля насчет обеда. Пора уже, наши герои наверно сильно проголодались.

Скрипнув зубами, Глеб Никитин швырнул за борт бинт, полотенце и измазанную одежду.

«Ну, шалунишка Костик, мы с тобой еще обязательно встретимся…»

Остывающий ракетный катер привязали к портовому гражданскому берегу кормой, «на ход», с целью очередного возможно стремительного выхода в море на борьбу с хитрым и ловким противником.

Первым, сильно раскачивая парадный трап с парусиновыми обвесами, на долгожданную сушу бросился бегом Николас. За неширокой полосой бетонного пирса он упал на нежную зеленую травку и стал исступленно ее целовать, почти рыдая.

— Земля! О, любимая и спокойная моя земля!

Остальные, ничем особо не выказывая пережитого волнения, степенно, враскачку, сходили с корабля.

«И это правильно…»

По соседству, на ближнем причале, мирный народ грузился на паром.

Женщины, старики, школьная детвора, яркие отдыхающие приобретали в кассах билеты и готовились вскоре переправляться на другой берег залива. Заезжали по очереди на широкую палубу парома и автомобили, водителей которых негромко, в свое удовольствие и по порядку заезда, материл старенький причальный матрос. Для переговоров с неприличным регулировщиком капитан Глеб послал Бориску, заодно поручив ему оплатить общий коллективный проезд.

Ян постарался, все выполнил правильно. Их микроавтобус, «машина срочной технической и продовольственной помощи», как называл ее обычно Никифорыч, полностью загруженный и увязанный стоял неподалеку от причала, в тени высоких тополей.

Вот только самого парня нигде не было видно.

Глеб еще раз внимательно осмотрелся по сторонам, зашел в ближний магазинчик, походил по отделам. Удивительно, что Ян не встретил их.

«Дел с похоронами много. Наверно занят… Но ведь он и не позвонил мне. Странно».

На лобовом стекле микроавтобуса, с внутренней стороны, белела бумажка.

«Ключи в магазине, на кассе. Ян».

Толстенькая смешливая кассирша отдала Глебу ключ от машины без лишних вопросов.

— Только что он здесь был, забежал предупредить, буквально перед самым вашим приходом. Торопился очень паренек, расстроенный, в заботах весь, ведь надо же, такое на него свалилось… Отец-то его ведь такой хороший мужчина был, все его у нас знали. Работящий, непьющий, как же все так произошло, кто же это сделал-то…

До отправления оставалось около десяти минут.

— Я загоняю на паром машину, ты — личный состав.

Бориска кивнул.

Около их контингента столпились любопытные.

Народ, привыкший к ежедневным военным фигурам, смеялся, увидев линялую форму на толстых животах: «Партизан пригнали!» Два местных мужика, расположившиеся с пивом ближе всех, мельком расслышали незнакомую речь и принялись сурово спорить о том, кого, поляков или молдаван, стали по контракту набирать на российский флот с нынешней весны.

— Да, пожилые они все, наверно, точно контрактники. Интересно, сколько же сейчас молдаванам у нас по контракту-то платят?..

— Опять на воде качаться?!

Сжимая в молитве у лица чудовищной величины ладони и подложив под голову рюкзак, на траве возле парома страдал совсем не по-голландски ненавидящий море и оттого унылый Николас.

К распахнутой двери микроавтобуса направился, попивая минералку из маленькой бутылки, О'Салливан.

— Это тоже браконьер? Зачем он нас преследует и здесь?

Бдительным совиным глазом итальянец указал на одного из пассажиров парома. Интеллигентный мужчина среднего возраста, в светлых брюках и с портфелем, имел действительно примечательный облик. Всю его лысую голову, наискосок, охватывала черная шелковая лента, а правую глазницу закрывала такая же черная, плотная нашлепка.

Капитан Глеб доверительно наклонился из кабины к чопорному итальянцу.

— Дай попить. Молчи. И никому ни слова…

Но не сдержался, увидев как напряженно О'Салливан сжал зубы, и захохотал.

— Не волнуйся, приятель, этот колоритный человек бухгалтером в местной мэрии работает. Бывший военный, служил всю жизнь в этом гарнизоне, а когда-то давно, празднуя в компании сослуживцев военно-государственный юбилей, решил открыть бутылку пива своим офицерским кортиком. Вот и лишился глаза. Жалко парня, но он совсем не пират, не враг нам, успокойся…

Итальянец хотел опять привычно глотнуть минералки, но, вспомнив, что только что протягивал бутылку Глебу, недоверчиво поставил ее, почти полную, в урну.

С парома до крепости шли пешком. Сначала дружно, почти в ногу, топали по разбитой поселковой дороге, потом брели по береговому песку.

Глеб газанул на «техничке» вперед колонны и поэтому встретил всех на месте, во внутреннем дворике, уже выбрасывая из машины принадлежности для палаток.

— Командир «Ромео»! Ваша группа сегодня дежурит, не забыл?

— Никак нет! Пока сюда шли, я всех распределил, кто пойдет со мной за дровами, кто будет готовить ужин!

После первой порции приключений румянец Бориски уже не казался таким домашним, да и, немного загорев, улыбался он теперь гораздо уверенней.

— О'кей! Все остальные — ко мне, принимай палатки!

Круглую старинную крепость строили в свои времена еще шведы.

Темные кирпичные стены кое-где рухнули от усердия авиации союзников, что-то разрушил советский человек, добывая после войны дефицитные стройматериалы. Но все равно, крепость, даже такая, не грозная, не защитная, зияющая многочисленными проломами в стенах, и с лопухами на верхушках равелинов, была удивительно красива.

За годы безразличия со стороны людей прибрежная стихия засыпала геометрически ровный, диаметром около пятидесяти метров, внутренний крепостной дворик слоем мелкого ветрового песка, не справляясь с которым редкая трава с кустиками пыльных подорожников жалась тонкой полоской вдоль гранитных оснований.

Через сквозные бойницы низких стен вдалеке виднелась широкая вода залива.

— Эй, Бадди! Господин Бадди! Николас, принеси-ка ко мне господина Бадди. Хорошо, поставь его вот здесь.

Плотно основавшись в кузове микроавтобуса, капитан Глеб подавал всем по очереди пожитки, необходимые для обустройства лагеря.

— Дорогой Бадди! Я могу, конечно, еще раз повторить свой приказ, если вы его не слышали — сейчас мы все вместе ставим палатки! Ставим палатки, а не фотографируем, как это делают другие! Или вы предпочитаете спать в стороне ото всех, на привязи, как боевая лошадь?

Улыбаясь, Бадди не захотел быть как лошадь и тут же вцепился в тюк со спальными принадлежностями, под грузом которого неуверенно качался поблизости ирландский снайпер Дьюар.

Пока «Виски» и «Джин» с хохотом и неприличными словами воздвигали первые две палатки, команда Бориски натаскала из ближнего сосняка много хорошего сухостоя. Следующим заходом Бориска провел своих гренадеров по берегу, и они вернулись с тремя значительными бревнами, которые в полукилометре от крепостных стен выкинули на песок волны недавнего шторма.

При разделке дров пришла пора показать себя во всей красе оружейнику Хулио. Даже Бориска приоткрыл рот, когда юркий итальянец начал на собственном примере объяснять всем, как надо правильно пилить деревянные предметы десантным тросиком.

Тяжкий труд быстро превратился в игру и стал чертовски привлекательным.

Бадди опять схватился за фотоаппарат, подлезая для лучшего ракурса под оружейника со всех сторон. С ровно напиленными сосновыми чурбачками перефотографировались все желающие, потом тихий швед набросил себе на шею зазубренный тросик, сделал при этом страшные глаза и попросил Стивена снять его конвульсии на его же, шведа, личную видеокамеру.

Дрова были готовы, бидоны с водой стояли в кузове «технички», там же капитан Глеб припрятал до поры один желтый пластмассовый ящик с «образцами» рыбы, отобранной у браконьеров.

Вытерев руки, он спрыгнул на землю.

В тени около машины сидел на песке Тиади.

— Ну что, помощник? Все идет как обычно? Или у меня что-то не получается?

Бельгиец улыбнулся, как будто и не было недавней обиды.

— Классно! Ты молодец, многие тобой довольны, хвалят. И говоришь правильно, и стреляешь здорово, как настоящий гангстер!

— Спасибо за доброе слово! Предупреди всех, что еду будем готовить попозже, сейчас должны приехать морские пехотинцы, пусть наши протирают глаза и фотоаппараты. Ты же знаешь — эти ребята на показательных всегда работают на совесть. Должно быть интересно.

И действительно, когда через четверть часа в северные крепостные ворота с ревом и пылью ворвался грузовик и из него на ходу посыпались ловкие, сноровистые люди в мешковатых камуфлированных комбинезонах, все иностранцы, даже те, кто уже успел устало прикемарить на смятых брезентах, вскочили на ноги.

Морпехи были великолепны.

Группу способных ребят организовали в дивизии лет десять назад, когда возникла необходимость публично демонстрировать поразительные физические возможности военного человека, о котором в полной мере заботится родное государство.

Призывы менялись, срочники приходили и уходили, со временем все больше в шоу-группе оставалось молодых контрактников. Командование затыкало ими дырки в любых своих показных мероприятиях, при наездах высокого начальства, на гарнизонных праздниках, при сдаче жилых домов для военных, приеме различных делегаций, награждениях и повышениях. Часто их просили освятить своим присутствием и различные гражданские события: День города, День жилищно-коммунального хозяйства, День торговли, просто чей-то уважаемый день рождения…

Они привыкли показывать свое экзотическое умение, отработали за годы хорошую программу, простым сильным людям нравилось выполнять интересную физическую работу, да и деньги ни для кого из них никогда не были лишними.

Грузовик на одной басистой ноте носился по кругу, из него очень опасно, наклоненными спинами к земле падали сильные стройные фигуры, но тут же, под восхищенные крики зрителей, самым чудесным образом они выпрямлялись, едва коснувшись ногами песка и, пробежав несколько шагов, организовывались в единую камуфлированную колонну.

В отдельные кучи быстро выгрузили кирпичи и ровные куски широких, гладких досок.

Зрителей, собравшихся на представление, поприветствовал в мегафон картавый военный майор.

Привычными словами он быстренько обрисовал задачи сил быстрого реагирования в российской армии, расписал славный боевой путь их дивизии и подтвердил готовность его подчиненных и самого себя принять непосредственное участие, разумеется, если поступит соответствующий приказ, в самых тяжких и опасных операциях. Как на рубежах Родины, так и за их пределами. Все было гладко и мужественно, правда, один раз он все-таки запнулся, когда Глеб Никитин взмахом руки привлек его внимание.

— Чего тебе еще?

— Помедленней, центурион, я перевожу. Твоя речь достойна понимания.

Мешковато одетые, но от этого не менее ловкие морские пехотинцы разделились на пары и начали нападать друг на друга сначала с ножами, потом с автоматами. Каждый из двоих был силен и увертлив, но всегда находился одни наиболее проворный. Он-то и выхватывал у своего противника штык-нож, выбивал из рук автомат или, на худой конец, просто демонстративно избивал нападавшего с помощью точных и коварных приемов.

Потом на песчаный ринг вышел свежий дуэт.

Парень в капюшоне и в перчатках взял в руки специальный обрубок толстой доски. Другой, худощавей, немного разбежался, подпрыгнул и грохнул ногой по светлой деревянной поверхности. Доска правильно раскололась.

— О-ох!

Немцы всегда восхищались одновременно.

Военные парни расколотили еще одну доску, потом еще.

Морпех, тот, что покрупней, скинул свой капюшон и страшно сверкнул на зрителей возбужденными очами. Следующие две доски он самостоятельно и очень успешно расколол о свою голову, правда, защищенную форменным беретом. Но этого было явно мало и, когда его напарник сбегал к машине за бутылками, военнослужащий окончательно обнажил свой мощный, затейливо бритый затылок.

— Вау!

Лица иностранных подданных не различались — они все приникли к фото- и видеоаппаратуре.

Встав только на одно колено, словно в чем-то клянясь, морпех звонко грохнул по своей башке одной бутылкой, потом сразу же, не успели еще первые сверкающие осколки стекла разлететься по сторонам, и другой. По уху его начала робко стекать тонкая, несерьезная капелька крови. Он подпрыгнул, страшно заревел и замахал громадными руками.

— А-а-а!

Никто и не заметил за этим замечательным зрелищем, как к напарнику бутылочного монстра подошел О'Салливан, держа в руке точно такой же кусок доски.

Видно было, что военный паренек ничего не понял, растерянно оглядываясь на своего командира, но Глеб предупредил его, заглушив все окружающие крики.

— Пусть он попробует! Подержи доску!

Майор кивнул, иронически улыбаясь.

Итальянец разбежался похоже, но как-то ловчее, прыгнул пружинистей, да и доска хрустнула под его пяткой неожиданно кратко и сочно.

Теперь уже вместе со всеми одобрительно заорали и профессионалы.

Предложенную к уничтожению о собственную голову бутылку О'Салливан отверг.

Двое парнишек помельче быстро приготовили постаменты для раскалывания твердых предметов. И опять на сцене появилась новая пара.

«Специализация, однако…»

Сначала усатый красавец-морпех расколол ребром ладони большую глиняную черепицу, потом еще две, вместе уложенные, потом уже три. Утомившись, он ловко отскочил в сторонку, уступив рабочее место сменщику с кирпичами. Кирпичи были красивые, новенькие, на загляденье! Ярко-красные, шуршащие в куче и высыпающие из себя сухую пыль при перемещении.

Сменщик быстро, в ритме пулеметной очереди переколотил рукой десяток красных изделий, улыбнулся всем и также артистично скакнул в общую группу, дожидаясь заслуженных аплодисментов.

Аплодисменты были, да еще какие!

Воодушевленный заграничным вниманием, к людям-зрителям опять вышел монстр.

В куче оставалось не очень много целых кирпичей, и он был этим явно недоволен.

Кровинки на его хрустальном сосуде уже были смазаны зеленкой, так что готовность к следующему номеру была отменная.

Он поднял кирпич двумя руками над головой, помедлил, чихнув от просыпавшейся оранжевой пыли и, с ревом и выдохом, хрястнул себя кирпичом по голове.

О'Салливан поморщился. Николас задумчиво посмотрел на упавшие в песок кирпичные половинки.

Еще раз раздался нехороший хруст и еще два обломка упали к ногам беспощадного воина.

Криво усмехаясь, он протянул руку к последнему из привезенных кирпичей.

— Бери вот этот.

Добрый голландский человек Николас подал суровому бойцу темно-красный большой кирпич, который он как-то незаметно для окружающих притащил из развалин южной крепостной стены.

Монстр смутился.

Он знаками показывал, что скверно учил в школе немецкий, что у него есть непосредственный командир и что, мол, на сегодняшний день он свою норму выполнил.

— Нет, нет, убери это…

Могучий Колька был разочарован.

За спиной Глеба два молоденьких морских пехотинца вполголоса весело обсуждали неожиданное предложение голландца.

— Да чо он, тупой совсем, что ли! Наши-то кирпичики сухие, ровные, привычные, а эта каменюка такая!.. Вован себе черепушку запросто такой снесет!

Отряхивая балахонистую пятнистую униформу, ребята стали строиться у машины. Иностранцы, нисколько не озабоченные соблюдением воинской дисциплины, роились между ними, обнимались, позируя для фотографий, восхищенно хлопали артистов по плечам и спинам.

Поправляя на ходу обеими громадными ручищами свой крохотный берет, к Глебу решительно причалил большой майор.

— Послушай, значит, это ты сегодня здесь за старшего?

— Вроде так.

— Так это ты с Никифорычем в доле по бизнесу, что ли? Ну, как бы вы партнеры типа были?

— А в чем интерес, майор?

Глеб, прищурившись на потного морпеха, кусал травинку.

— Ну, я к тому, что если это кто из наших отморозков, из дивизии, Никифорыча это… ну, типа, случайно, по пьянке в увольнении, или как… Ты не сомневайся, мы сами тут все решим, все кости переломаем, зароем на месте, если кого вычислим.

— Не надо, майор, никого ломать. Лучше занимайтесь кирпичами. Я все сделаю сам.

— Д-да…

Майор почесал макушку, не зная чем еще выразить свое соболезнование.

Пришлось помочь забавному вояке.

— Ты доски свои поломанные отсюда не увози. Мне сейчас еще костер разводить, пропитание для союзников варить. Пригодятся. Может, вы своей компанией останетесь с нами отобедать, а?

— Нет, дружище, не могу. Спасибо, конечно, за предложение! Но у нас распорядок строгий, режим у моих пацанов опять же, дисциплина… Не могу, извини!

— Ладно, майор. Тогда держи… Здесь все, что Никифорыч вам приготовил.

Глеб Никитин протянул военному рюкзак.

— Конверт в боковом кармане. Вы все были сегодня великолепны.

Майор как пушинку вскинул многоголосо звякнувший рюкзак на плечо.

— Порядок! Ну, бывай, справляйся тут со своими супостатами! Если что — найдешь меня, всегда помогу. Мы с боцманом много дел на берегу тут переделали, в гостях семьями бывали друг у друга… Ладно, бывай!

Он вскочил на подножку уже рычавшего грузовика и опять, совсем по-детски, прорычал-прокартавил:

— Привет, Европа!

Из-под брезентового тента иностранцам улыбались милые, ласковые лица российских морских пехотинцев.

— Чао!

…Пыль уже улеглась, прибрежная августовская тишина успела накрыть все вокруг стрекотанием кузнечиков и слабым шорохом волн за стенами крепости, а Николас все еще вертел в руках старинный кирпич. Потом с недоумением и очень бережно положил его около своего рюкзака.

— Бориска! Вы дрова складывайте вот там, на дальнем краю дворика, с подветренной стороны.

— А чего там-то? Здесь же удобней!

— Дым в спальных помещениях нам ни к чему.

Оставив Тиади и О'Салливана руководить окончательной установкой первых палаток, Глеб подошел к громоздкой куче сосновых веток.

«Ромео» под управлением своего опытного командира уже правильно вбили в песок металлические трубы тагана, отодвинув временно в сторонку большую решетку для жарки мяса.

— Давай солярки немного плеснем, быстрей разгорится!

Возбужденный Бориска явно хотел сильно кушать.

— Уймись, зачем разводить ненужную вонь на природе. Сейчас все сделаем по науке и также скоро.

Глеб немного побродил у подножия стены, пощипал сухой травы, наломал в пучок рыжей сосновой хвои и мелких веточек.

Опустился под трубами тагана на колени и положил на чистый песок приготовленные дровишки.

— С одной спички хочешь зажечь? Не получится же… Может не надо, а? Смотрят же они, все…

Нерешительно переминаясь над спиной капитана Глеба, Бориска тихо пытался отговорить его от позора.

— Бумажка тебе не нужна? У меня есть немного туалетных салфеток, а то ведь не получится у тебя костер все равно, без бумажки?

Это уже ехидный Бадди влез под руку со своими гадкими предложениями.

— Давай я солярки немного принесу, хоть чуть-чуть, совсем незаметно…

Бориска ныл, страшно опасаясь за крушение героической репутации Глеба.

— Может досточку какую тебе сухую поискать, а? Или еще спичек про запас?

— Отойди лучше, не заслоняй воздух.

Сложив мелкие травинки аккуратным домиком, Глеб чиркнул под ними единственную спичку. Совсем не спеша, положил над робким огоньком несколько кисточек сухой хвои и, отвернувшись от первого злого дымка, стал ломать в костер хрустящие серые веточки. Через несколько неопределенных секунд ровные языки пламени ухнули вверх уже до металлической костровой перекладины.

— Классно!

Оказалось, что за его спиной, кроме переживающего Бориски и провокатора Бадди, столпилась добрая половина группы.

— Глеб, ты был вожаком маленьких скаутов в школе! Я знаю! Ведь ты же был бойскаутом, правда?!

Покачивая толстой сарделькой указательного пальца, Хиггинс улыбался хитро, но по-доброму.

— Какой такой еще скаут! — Капитан Глеб выпрямился от огня в полный рост, отмахнулся от случайной, поднявшейся вместе с ним струйки дыма. — Бери круче. Командиром пионерского отряда в пятом классе целую четверть добросовестно отслужил. Этого не отрицаю. Потом уволили — постоянно не оправдывал доверие руководства школы. Был морально неустойчив, не жил интересами коллектива.

— Ладно, чего там… Это вам не барбекю семейные на лужайках жарить. Придумали в своем буржуазном обществе потребления какое-то специальное топливо для розжига костров, чепуховую жидкость для копчения! Избаловались вы там у себя, господа, жирком заросли, об истоках позабыли! Живой огонь нужно руками добывать, а не бензином, мясо необходимо коптить на ольховых дровах или, в исключительных случаях, если рядом существует какая-нибудь цивилизация, можно использовать вишневые веточки для этого дела.

— Во как у нас!

Бориска сиял, словно это он только что сжег рукотворным лазером стаю вражеских межпланетных истребителей.

— Это еще что! Потом мы с Глебом вам еще такое покажем!..

— Тащи воду и готовь котел для ухи, трепач.

Слегка хлопнув Бориску по плечу, Глеб Никитин заставил его замолкнуть и покачнуться.

— Есть! Команда «Ромео» — за мной!

Длинные бревна положили на песок разомкнутым квадратом, охватив ими костер на комфортном расстоянии с трех сторон. Под концы бревен Хулио пожертвовал несколько своих сосновых чурбаков, получились замечательные скамейки.

В проломе около самой воды пятеро немцев дружно потрошили отобранные у браконьеров «редкие» экземпляры трески и камбалы. Маленький ирландец торопко бегал от них к костру, высыпая из большой эмалированной миски в котел очередную порцию очищенной и потрошеной рыбы.

— А на второе, что будем делать? Может макароны по-флотски? Я вроде как умею их варить…

Задумчивость и желание посоветоваться была понятна. Бориска явно желал взвалить ответственность, а также предполагаемый гнев коллектива на чьи-то более крепкие плечи.

— Не дури — у нас рыбы целая куча. Не пропадать же добру. Сразу же после того, как уха будет готова, ставим на решетку сковороду, ту, большую, чугунную.

— И что это будет?

— Любимое блюдо испанских лоцманов. Треска с картошкой и луком в собственном соку!

— Ой, как же я хочу кушать!

— Тогда не ной, а активней занимайся производственным процессом, подгоняй своих нукеров, чтобы быстрей обработали всю рыбу. И ведро картошки за тобой. Мешок в машине, в правом дальнем углу. Почистить сумеешь?

Не рассмотрев из-за искр костра, что Глеб улыбается, Бориска рубанул рукой воздух.

— Да они у меня сейчас как миленькие!..

— Ну-ну…

Походная жизнь потихоньку налаживалась.

Неприятностей или конфузов, которых вполне резонно опасался Глеб Никитин, в этот день тоже не произошло. По лицам европейцев было видно, что развлекательный продукт пришелся им по вкусу и все ожидания на игру оправдывались, даже с излишком.

По каменным ступеням с северной стороны Глеб поднялся на крепостную стену. Под его ногами полностью очертился заполненный озабоченными субъектами дворик, справа, за песчаным промежутком берега расстилалась ровная гладь вечернего моря. Серый прозрачный дымок большого костра поднимался вверх до уровня крепостных стен и таял, уносимый в сторону полосами прохладного прибрежного бриза. Солнце еще не садилось, но было уже не так знойно и полуденно белым, а красным и немного уставшим. Далеко в море, на внешнем рейде, скучали небольшие кораблики, одинаково нюхая якорными носами свой ветер.

На такой высоте телефон обязательно должен был брать поселковую станцию.

— Добрый день, полковник, да, это я… Хотел уточнить, есть ли у вас для меня какая-нибудь информация. Что?! Точно?! Хорошо, понял, буду звонить по возможности. Да, конечно, если что-то у меня появится, то обязательно вам… Просьба, полковник, проверьте как-нибудь, без лишнего шума, где перемещался в эти дни некто Серяков, Константин. Да, рыбак, правильно… Нет, ничего пока серьезного, просто мои хмурые мысли. До свидания.

«Эко я вовремя взобрался на эти камушки!»

В пока еще непонятном смятении Глеб пошагал по плоской вершине стены минут десять, раздумывая над словами милицейского полковника.

Отпечатки пальцев на ноже, которым убили Никифорыча, совпали с отпечатками на стенках ведра, которым отбивалась от своего душителя пожилая доярка в Крепостном. И это не догадки. Официальное экспертное заключение было готово еще этим утром. Отпечатки незнакомые милиционерам.

«Почему?! Тридцать километров от одного места до другого?.. Кто это?»

Запахло горячей рыбой.

— Глеб! Ты где? Спускайся к нам! Картошку уже пора бросать?

Задрав к солнцу голову, Бориска кричал в приставленные ладони.

— Я тебе брошу! Иду.

Соли было нормально, да и пену с кипящей поверхности кто-то догадливый снял вовремя.

— Чем, по-твоему, уха отличается от рыбного супа?

Бориска пожал плечами, отворачиваясь от близкого кострового жара.

— Ну, уха — это если на природе, а суп — дома, на газу… Так, вроде.

И поморщился красным лицом.

— Вро-оде! Для настоящей ухи нужны только рыба, соль и вода. Если ты добавишь туда картошку или крупу — уже получается суп. Даже если ты готовишь эту штуку в самой, что ни на есть непроходимой тайге. Уха — это когда без излишеств, когда самое замечательное в ней — вкус только что выловленной рыбы. Бросишь сейчас туда хоть одну картошину — расстреляю! Перед лицом твоих нерусских товарищей. Понял?

— Так ведь не наедимся же, без картошки-то…

— Следи за руками и прочими действиями опытного бродяги. И никогда не останешься голодным.

Палатки уже стояли в ряд, туго обтянутые, красивые и правильные.

Около них прохаживался Тиади, и видно было, что он очень хотел попасться на глаза Глебу.

— Все сделано как ты и просил! Проверяй нашу работу!

— Ты молодец, спасибо за помощь!

— Ну, тогда я поехал, да?

— Куда ты опять собрался?

Уже совсем не в педагогических целях капитан Глеб нахмурился.

— Ты же обещал!

Красивый бельгиец был в истерике.

— Ты обещал, что когда я тебе помогу, то я буду свободен! Мне нужно ехать — меня сегодня ждут!

— Свои обещания я помню наизусть. Их в моей жизни было немного. Таких слов я тебе никогда не говорил.

— Говорил!

Тиади взвизгнул, тряся перед лицом Глеба растопыренными пальцами.

— Стоп! Дыши глубже.

«Рано расслабился, поверил, что все сегодня идет хорошо…»

— Ты считаешь, что я должен сейчас отпустить тебя к твоей женщине? Так? Хорошо. А чем будут заниматься этим вечером остальные наши люди, ты не забыл? Бельгиец бурно дышал, не глядя на Глеба.

— Напомню. Сейчас будет шикарный ужин и много водки для людей, которые мне совсем незнакомы. Я останусь тут, в крепости, на целую ночь один со всей бригадой. Могут возникнуть неприятности? Вполне. Может кто-нибудь из них, а то и несколько персонажей одновременно, отправиться купаться на море? Может. Они могут захотеть поболтаться в воде, даже пьяные. Драться они между собой собираются? Я не знаю. А ты знаешь? Если что-то грустно непоправимое здесь сегодня произойдет, и меня будут спрашивать, где во время инцидента были все остальные иностранные граждане, которых я сюда пригласил, что, по твоему мнению, я должен буду отвечать вашему консулу? Судя по твоему энергичному виду, ты имеешь приличный ответ?

— Знаешь, я тебя спрашиваю?!

Капитан Глеб в бешенстве дернул рукой опущенный подбородок Тиади вверх.

Тот отшатнулся, увидев перед собой ярко-синие яростные глаза.

— Ну что ты, я же все понимаю… Я же пошутил. Просто шутил, а ты так…

— Веселиться будешь за пределами моего обоняния. И не порти мне никогда аппетит. Уха, кажется, сегодня получилась у ребят отменная. Пошли в компанию.

Глеб обернулся.

— Запомни, приятель, но только все правильно, чтобы опять ненароком не переврать. Будет возможность — отпущу. Время и место увольнительной определю сам, без таких вот нервных напоминаний с твоей стороны. Ясно?

Смущенно улыбаясь, но все еще бледный лицом Тиади кивнул исподлобья.

— Хорошо, Глеб. Не обижайся только.

— Ну и правильно! Умный мальчик.

Две длинные, сколоченные из досок столешницы Бориска со своей командой немного кривовато, но все-таки твердо установил на готовые козлы около палаток. Шустрый ирландец помогал расставлять миски и кружки на столах. Хиггинс резал хлеб, немцы одобрительно рассматривали в ящиках этикетки многочисленных водочных бутылок.

— Приступайте, я сейчас, ненадолго.

По уже знакомым ступенькам Глеб опять поднялся на крепостную стену. Включил на камне ноутбук, телефон.

Прошло всего пять минут — и он уже хохотал во все горло, не обращая никакого внимания на встревоженные лица там, внизу, на песке.

Опять в ладони закричал в его высь Бориска.

— Тебя что, пчела укусила?!

— Поднимись на секунду сюда, посмотри сам!

Не отрываясь от экрана компьютера, и все еще дрожа от смеха, Глеб принялся набирать номер телефона Сашки.

Последние минуты отчетной видеосъемки сегодняшнего дня порадовали. Он успел придирчиво отметить, что ребята продвинули шлюпку к самой середине берега, что крупные планы выбраны на этот раз на удивление грамотно, Сашка выглядел устало, но очень уверенно.

«А это еще откуда?!»

— Привет, это я! Ты где козу взял?

Красное закатное солнце — и на шикарной перспективе широкого смуглого пляжа — загорелый, голый по пояс парень, задумчиво глядя в пространство, нежно обнимает ласковую белую козочку со светлыми глазами.

— В поселке? Зачем?! Как дотащил? Как — на мотоцикле?!

Он хорошо знал и всегда помнил эти вроде бы ленивые, ничего не значащие нотки в голосе сына. Но скрытая мальчишеская гордость, желание услышать похвалу!.. Понятно, сам такой.

Слушая флегматичный рассказ Сашки о том, как он вез через весь длинный лес на бензобаке мотоцикла козу, как она шарахнула его копытом по уху, как пришлось ее уговаривать, Глеб нукал, такал, а сам продолжал втихую давиться хохотом.

— А зачем?!

«Вот ведь чертенок?! Вот как без меня придумал!»

Да он бы сам, случись при нем такая оказия, вставил бы в кадр козу! Совсем, как по книге! Как у настоящего Робинзона!

Еще одна замечательная, но неофициальная, не вошедшая в отчет сцена: присев, Ализе кормит крохотную козочку молоком из миски.

«Черняночка и беляночка. И обе при этом такие грациозные…»

Запыхавшись на ступеньках, Бориска не выпускал из руки большую столовую ложку.

— Чего ты так радостно смеешься-то? Это кто? Сын твой, да? Там, на съемках?

Капитан Глеб нетерпеливо махнул ему и продолжил говорить по телефону.

— Не ври, что это похищение произошло случайно. Да, понимаю… Слушай, животинку срочно верни на берег, в поселок, откуда и умыкнул. Купи конфет хозяйке, карамелек хороших… Старушку, кажется, звать Клавдия Егоровна. Да, точно… Ладно, от моего имени. А так ты придумал с козой классно! Видеоряд шикарный получился!

— Чего он там натворил?

Песок в багаже был ни к чему. Глеб обмахнул низ компьютера и застегнул молнию на сумке.

— Не хочет сам объясняться перед владелицей, у кого взял в плен козочку. Боится репрессий. Пошли.

Со второго уровня ступенек уже были видны рассевшиеся за столами труженики. Никто ничего не ел, тарелки были еще дисциплинированно пусты. Немцы держали в руках ложки и краюхи хлеба.

— Как там наш Тайд себя чувствует? Грустит, не заметил?

— Что еще за Тайд? Откуда он?

Пребывая в хорошем настроении и в приличном аппетите, Глеб бережно хлопнул Бориску по плечу.

— Наш Тайд, чистоплотный который! Тиади! Ты что, не понял?!

— A-а! Не, он не грустит, сидит за столом вместе со всеми.

Под дробный стук ложек и солдатских мисок по деревянному столу капитан Глеб Никитин занял место во главе.

— Тащи котел поближе! Только не опрокинь.

Бориска руководил, а Хиггинс и Колька подняли от огня на длинной жерди закопченную емкость.

— Подставляй тарелки! По очереди — всем хватит!

И зелень на большом жестяном блюде посреди стола тоже вполне прилично выглядела, даже не подвяла за прошедшие полдня.

Глеб предложил самому старшему из присутствующих произнести первый тост. Коллектив начал переглядываться, мало что еще зная друг о друге. Пришлось помочь. Смущаясь доверием и вкусно кряхтя, поднялся с бревна тот самый, бородатый и тощий немец.

— Господа! Друзья!..

Не дожидаясь даже середины такой великолепной речи, Бадди жадно маханул полстакана водки и замер, выпучив на оратора круглые глазки.

Тот согласился с подобной постановкой вопроса.

— Да, правильно, за нашу встречу!

Граненые стаканы и эмалированные кружки прозвенели нестройно, но дружно. Маленький ирландец сразу же, в первую секунду торжества, чуть было не подавился большим малосольным огурцом.

— Э-э, нет, приятель! Эту часть нашей тяжелой жизни фотографировать особо не надо! Совсем скоро она станет ужасно трагичной, и мы не будем выглядеть на снимках осмысленно…

Глеб отвернулся от пристального шведского объектива.

В атмосфере всеобщего ликования и жадного поглощения пищи Бориска вел себя как-то смущенно.

— Ты же есть хотел?! Чего затих-то?

— Хотел есть, а не пить…

Опять на щеках Бориски выступил почти уже совсем исчезнувший школьный румянец.

— Я не пью водку.

И, не поднимая юных глаз от стола, добавил.

— И вино тоже…

«Ах ты, молодец ты мой, ах, папка-то какой у нас строгий!..»

Даже и не зная пока, как ему поступать в такой деликатной ситуации, капитан Глеб вертел в руке Борискину голубую кружку.

— Я хочу выпить с моим молодым полководцем!

Резво вскочив, с другого конца стола к ним подбежал по залавкам радостный Хиггинс.

— Давай!

Без слов отцы-командиры поняли друг друга.

Бориска увернулся от крупных датских объятий, а Глеб тем временем решительно стукнул чужой кружкой по стакану Хиггинса. Тот немного озадачился.

— А он? Я хочу с ним сейчас выпить!

— Мы спорили утром и он, — Глеб качнул кружку в сторону опешившего Бориски. — Он проиграл мне свой первый дринк! Так ты будешь пить или нет?!

Датчанин согласился выпить и на таких условиях.

— Вот и славненько!

Счастливо спасенный, еще гуще покраснев, ковырял черенком ложки столовую доску.

— А как же я дальше?..

— Тащи из моего рюкзака бутылку. Только незаметно.

Близость почвенной тверди полностью вернула к жизни богатыря земли голландской господина Николаса. Обернув вокруг крутых бедер большое полотенце, он с непередаваемым удовольствием разливал из дымящегося котла вкусное варево. Те, кто сидели поближе, протягивали ему миски под уху самостоятельно, дальние вставали и толпились в небольшой беспризорной очереди.

— Вот, принес… Ну и как дальше?

Конспиративно приткнувшись почти вплотную к Глебу, Бориска вытащил из-под рубахи бутылку водки.

— А дальше ты, никому не отдавая этот волшебный сосуд, наливаешь себе и пьешь только из него. Понял?

— Не-а…

— Дружище, ты минералку любишь, лечебную, без газа?

— Люблю. Запивать ей, что ли буду?

Юность никак не хотела перенимать опыт старших поколений.

С брызгами и бульканьем капитан Глеб наполнил из принесенной бутылки кружку Бориски.

— Пей! Пей, давай! Уговаривать его еще его нужно! Предупреждаю — будет противно!

Преданный всеми и даже тем, кому он так безгранично доверял, Бориска зажмурился и сделал глоток…

Действительно, было невкусно. Но он заулыбался, облегченно вздохнул и чрезвычайно тихо прошептал:

— Спасибо, Глеб…

А тот и сам знал, что теплая минералка, да еще и налитая в воняющую водкой бутылку — ужасная гадость.

— Давай-ка покушаем, нам силы еще сегодня пригодятся.

Первый ящик водки расставился по столу как-то ловко и пропорционально. Граждане наливали себе сами, как и принято в приличном западном обществе. Пили, правда, по-нашему, с небольшим нездоровым остервенением, но за качество закуски Глеб Никитин ручался и поэтому особо пока не беспокоился.

Он сильно намазал себе кусок черного хлеба сливочным маслом и поднес ко рту. Помедлил. За его действиями с нехорошей, даже с несколько пренебрежительной гримасой наблюдал скептический О'Салливан.

— Ты не бережешь свое здоровье. Здесь, — он ткнул пальцем в бутерброд. — Здесь у тебя очень значительное количество холестерина.

«Не берегу, говоришь, мое здоровье… Берегу, еще как берегу!»

Капитан Глеб подмигнул практическому итальянцу.

— За меня не бойся. Это у меня от нервов такое — переживаю, понимаешь.

С дальнего бревна к ним опять примчался радостный Хиггинс, притащив за собой на хвосте молчаливого шведа.

— Давай, выпьем еще! Ты замечательный парень, Глеб!

Швед согласно кивнул головой и без спроса наполнил из принесенной с собой бутылки стакан Глеба. До краев.

Спрятавшись за свою волшебную кружку, Бориска с ужасом смотрел на предстоящую гибель своего боевого командира. Тот ухмыльнулся и подмигнул.

— В бой идут одни старики!

Даже почти немой швед с восхищением вслух вспомнил своих скандинавских богов и чертей, когда Глеб, закусив блестящими зубами прозрачное стекло стакана, в три глотка опустошил его.

— А теперь ушицы! Николас, дай-ка мне еды поболе!

Уха действительно удалась.

И три больших трески были разделаны правильно, по справедливости, каждому досталось по сочному постному куску. И камбалу резали в котел помельче, она была послаще и нежнее, и рыбьи головы и плавники варились дольше, взвар наверху блестел круглыми толстыми пятнами жира. Лавровым листом скомандовал лично Глеб, три минуты на финише, не более — потом приправу за борт, чтобы кушанье не горчило.

Первый парадокс случился через полчаса.

Водка еще не окончательно пропала со стола, ухи тоже было почти половина котла, а черный хлеб уже кончился! Белые батоны целиком скучали на дальнем подносе, а родная черняшка исчезла со всех тарелок. Бориска полез в машину за резервом.

— Послушай, Глеб, я все время путаю Бадди и Мерфи. Как их различать-то, а то я боюсь чего-нибудь неправильного не тому сказать. А?

В самом деле, шведский профессор и молодой англичанин были очень похожи.

Толстенький краснощекенький Бадди имел большую розовую лысину на голове. Глазки у него были узенькие как щелочки, а бровей почти совсем не было, отчего лицо его казалось очень веселым и добрым. Только вот, в отличие от Мерфи, профессору природа подарила сильно крючковатый нос, а у Мерфи был просто тоненький крохотный носик. Англичанин был неспешен, а Бадди всегда стремился одновременно делать несколько дел. При этом все эти свои многочисленные дела Бадди воплощал в жизнь с таким усердием, что пот буквально струился с него, скатываясь ручейками с лысины прямо по щекам и затылку за шиворот. На шее профессора постоянно висело личное розовое полотенце с нарисованными зверюшками. Он то и дело хватал его и одним махом вытирал размокревшую лысину, стараясь захватить при этом и свою толстую шею.

— Бадди похож на стервятника. И с полотенцем. Запомнил, не оконфузишься?

— Даже записал.

После ухи, не вставая из-за стола, уставшие люди мощным хором спели несколько немецких народных песен. Пустив слезу, маленький ирландец пробовал было исполнить что-то свое, родное, тоненькое, но дал такого неправдоподобного петуха, что коллектив дружно расхохотался. Зато все внимательно выслушали, как капитан Глеб душевно вывел «Белым снегом, белым снегом». Зааплодировали, засвистели с одобрением и тут же разноязыко попросили спеть данную песню еще раз, но уже во множество голосов.

В половине десятого, к закату солнца, Глеб скомандовал ставить на огонь картошку.

Мужикам было уже хорошо.

Вытащив из пустого котла голову трески, Глеб положил ее на блюдо перед собой и стал, не спеша, разбирать, смачно обсасывая отдельные косточки. Молча моргающий напротив него Стивен Дьюар минут пять наблюдал за интересным и загадочным пиршеством, за демонстративно беспощадным удовольствием Глеба. Потом ирландец вскинулся и потребовал себе такую же. Демон Бориска грохнул на стол перед Стивеном другое блюдо, с другой, более гигантской тресковой башкой.

«Поединок Руслана… Только не подавись, пожалуйста, ботанический ты мой».

Еще полчаса прошли в погружении маленького человека в большую треску. Ирландец кряхтел, сопел, поднимал под каждый тост свою кружку и, в конце концов, одолел все-таки рыбу. Но до палатки доплелся неуверенно и также невразумительно отошел там ко сну.

Испанская морская закуска приготовилась быстро и просто.

Глеб сделал все именно так, как его учили в Санта-Крусе наши рыбаки-подменщики, торчавшие тогда на Канарах уже восьмой бесполезный месяц.

На большую сковороду следовало уложить слоями крупно порезанные очищенные картофелины, куски трески, располовиненные луковицы. Конечно, сухопутный лук невозможно было даже и сравнить с тем, тропическим! Средиземноморские луковицы, что доставались им в море как долгожданный скоропортящийся продукт, были размером с хорошее яблоко, сочны и ароматны. Многие из моряков ели их тогда просто с хлебом, хрустко откусывая большие куски и макая горбушки в соль. Но и сегодняшние, земные, были достаточно приятными на вкус, чтобы никак не испортить знаменитое кушанье.

Слои были поочередно щедро посолены и наперчены.

Тяжелая крышка закрыла до краев заполненную сковороду и ее водрузили на медленный огонь костра.

За баловством и песнями прошло нужное время.

Некоторые из туристов курили, огоньки мелькали около дальних темнеющих стен. Дуайен этого странного сообщества, бородатый немец вытащил из своего рюкзака губную гармошку. Получалось у него вроде ничего, не нудно и по-музыкальному правильно.

Хиггинс воткнул в себя толстый огрызок сигары и мечтательно им попыхивал, раскинувшись на песочке около костра.

Из ближней палатки доносились слова.

— …Моему личному доктору уже восемьдесят пять. У него и отец, и дедушка были урологами в Вене. Знаменитые! А сам он может без всякого осмотра, просто по звуку струи в соседней кабинке мужского туалета, определить какого размера простата у того парня, который там в это время мочится!

Тарелка Николаса с самого начала трапезы была явно перегружена в порыве голодной жадности. Никто уже не сидел за столом с целью еды, а он все еще продолжал чавкать ушиными остатками. Богатырь отошел от приступа проклятой морской болезни и уверенно возвращался к правильному существованию, без страданий и унижений. Только вот выглядел он при этом не очень симпатично. Николас ел порывисто, прямо-таки страстно, но густая борода вокруг его рта словно бы специально была предназначена затруднять и обезображивать такой лихой процесс приема пищи.

Закончив кушать, он задумался, икнул и принес от палаток тот самый невостребованный старинный кирпич.

Никто на него особо не смотрел, да и славы парню, в общем-то, и не требовалось.

Еще раз приятно поковыряв пальцем во рту, Николас встал с бревна, поднял тяжелый кирпич над головой и грохнул его о свой затылок.

Неожиданный залп заставил Хиггинса обернуться, из палатки встревоженно выглянул Макгуайер.

Невозмутимый голландец потер верхушку своей лохматой головы, смущенно разводя руками. Аккуратно положил около огня половинки темного кирпича и потянулся к тарелке с малосольными огурчиками.

Все вернулись к своим занятиям.

— Я больше вашу рыбу не хочу есть! У меня аллергия.

Стоя перед сидящим на бревнышке капитаном Глебом, О'Салливан пытался диктовать ему свои гастрономические условия.

Глеб понимающе пожал плечами.

— Хорошо, не ешь. Никто тебя и не заставляет. Собачьи консервы будешь? Жирные, с индейкой… Я в магазине на берегу целую упаковку захватил. На всякий случай.

О'Салливан задумался.

— А зачем тебе в нашей игре корм для собак?

Тут еще и Бориска последние пять минут с нехорошим напряжением следил за речью своего старшего товарища. Глеб меланхолично и легкомысленно махнул рукой.

— Собачий-то? A-а, это так… я его для вкуса в рисовую кашу добавляю.

— Нам?! В кашу?!

Бориска и итальянец потребовали ответа немедленно и одновременно.

— А чего такого? Вы не любите такую сытную кашку?

Он поднял от костра блестящие глаза и Бориска облегченно рассмеялся.

— Да ну тебя, Глеб! Не поймешь даже, когда ты смеешься!

— Нет у него собачьего корма! Нет! Я проверял весь наш груз! Это он так шутит над нами, понял?!

Младший командир безо всякой опаски похлопал О'Салливана по плечу.

— Хочешь, я тебе колбасы принесу, копченой? Мне мама десять бутербродов с собой дала сегодня утром. Давай, покушай хоть колбаски, а?

Красные с золотом угли костра все больше и больше затемняли сумерки, неумолимо жавшиеся к людям от темных стен старой крепости. Непрогоревших дров под черной, тяжелой сковородой уже не было, теплый и остро луковый дух накатистыми волнами распространялся по дворику. Томиться в своем вкусном заточении картошке оставалось две, три, от силы пять с половиной минут.

Будущее было немного туманным.

Глеб обернулся к сидящему рядом Бориске.

— Сейчас по тарелочке второго блюда, последний тост — и отдыхать. Проследи, чтобы никто из мужчин не покидал пределов нашего периметра.

— Не-е! Я больше есть уже не могу, ты что?!

— А за маму, а за папу? За нашего президента, наконец! Есть такое слово «надо», малыш! Ты просто уклоняешься от соблюдения правил безопасности нелегкого командирского труда! Больше ешь — меньше болит голова. В прямом смысле этого чудесного слова…

Понимая к этому времени практически все приказы без слов, Николас также молча кивнул головой в ответ на движение указательного пальца капитана Глеба. Хиггинс ничего серьезного в этой жизни уже не мог, и большой человек в одиночку снял с костра, поставив на стол, булькающую и шипящую сковороду.

На удивительный запах стали подтягиваться из темноты уцелевшие бойцы. Всего их набралось на один недорасстрелянный взвод. От немецкой делегации явился только Крейцер из Бремена, шведы были представлены тоже одной, тихой, но все еще уверенной в своих силах особью. Британия самоустранилась от дегустации картофеля и храпела по разным палаткам.

Мир был немного не уверен в себе, звезды раскачивались.

Чтобы не потерять раньше времени в молчании своего старшего товарища, Бориска продолжил приставать к Глебу с нудными и мелкими вопросами.

— А почему ты всегда все пьешь из стеклянного стакана? Даже чай — он же такой горяченный?! Возьми лучше кружку, удобней же ведь, вот, смотри, свободная еще одна есть.

После того как в тишине все в очередной раз выпили водки за дружбу, Глеб Никитин вернулся к обсуждению актуальной темы.

— Я не люблю металлические кружки.

— А почему?

Не в силах много говорить и, тем более, молчать в ответ, Глеб взял из коробка на столе спичку и с силой провел ею под внешним ободком эмалированной посудинки.

— Смотри сюда. — Он покачал сильно испачканной спичкой под носом Бориски. — И ты с удовольствием суешь ЭТО себе в рот?! Ты хоть знаешь, кто, что и когда пил из этой кружки до тебя?! А мыть ее вообще по-настоящему никогда не мыли, так, ополаскивали…

— Отбой! Всем спать.

Поднимаясь из-за стола, капитан Глеб немного, практически незаметно для окружающих, покачнулся.

— Стоять, Орлик! Все в порядке! Убери от меня свои презренные руки!

Бориска действительно отдернул от Глеба руки и, больше того, спрятал их за спину.

К лопушкам по нужде выполз из крайней палатки помятый Хиггинс. Вытирая после этого акта вандализма ладони о свои замечательные маскировочные штаны, он счел необходимым похвалить друга Бориску.

— Ох, и умеешь же ты пить. Полными стаканами со всеми пил — и до сих пор трезвый! Не то, что я… У вас, русских, наверно, с детства такая привычка к водке… Я — спать, все…

В ответ Бориска счастливо и загадочно хихикнул.

За его спиной капитан Глеб отыскал немного душевных сил и пробурчал вслед уходящему в сумерки Хиггинсу.

— А если его еще и подучить немного… Пошли.

— Куда ты собрался? Может не надо, Глеб?

— Бери чистую кастрюлю и пошли. Идем. За мной.

На близком берегу моря, прямо за краем разваленного укрепления капитан Глеб опустился на колени и стянул с себя черную майку.

— Бенефис закончен. Черпай и лей.

— Куда?!

Смотреть на такого непонимающего товарища было бы тяжело и скорбно. Поэтому Глеб Никитин даже не поднял на Бориску укоризненного взгляда.

— Повторяю. Черпай из моря. И лей. Из кастрюли. Воду. Мне. На голову. Десять кастрюль. Подряд.

Где десять, там и восемнадцать. Глеб чихал, как трудолюбивый морж, такой же круглоголовый, счастливый и влажный.

— А теперь полей-ка мне на руки… И отойди в сторонку.

Бориска сморщился, вздрогнул, когда, засунув пальцы в рот и согнувшись пополам, Глеб зашелся рядом с ним в тяжелом кашле. Но длилась эта скверная сцена недолго.

— Теперь еще раз лей на руки. Так-с… И еще одну полную кастрюльку на мою голову. На посошок. Порядок!

Двумя ладонями капитан Глеб Никитин крепко провел ото лба назад по своим коротким волосам. Вздохнул полной грудью, никак не отворачиваясь от моря, в сумрачном просторе которого тлел еще тускло-багровый отсвет заката.

— Вот и все. Пошли, что ли, поруководим там напоследок немного.

Стронуть с места изумленного Бориску такими простыми словами было трудно, почти невозможно. Он опешил.

Перед ним в темноте стоял его прежний Глеб, улыбался ему, как и днем, только вот голос внезапно воспрявшего от хмеля командира был странно медленным, да еще и с хрипотцой.

— Чего ты опять меня с подозрением рассматриваешь? Не осуждай людей так торопливо.

И даже это еще не заставило Бориску сделать шаг в направлении лагеря.

— Пошли, пошли, не задыхайся от волнения.

В расположении их части две армейские палатки темнели и храпели, сквозь щелки третьей наружу пробивался небольшой свет.

— Что за волшебное сияние?

— А это итальянец этот, Салливан, книжку читает. У него диодный фонарик есть, он его на голову на пружинке такой приделал, лежит и читает.

— Он твой, из «Ромео»?

— Ага.

— Держи.

Покопавшись наощупь в темноте в кабине «технички», Глеб достал из-под сиденья два штык-ножа.

— Это наше холодное оружие. Для охраны жизней и здоровья коллектива. Один тебе, другой отдай трезвому итальянцу. Назначь его до рассвета своим заместителем по безопасности.

— Да зачем нам эти ножики! От кого обороняться-то сейчас?!

— Ты преступно много размышляешь. Разбуди меня в шесть ноль ноль.

Внезапным грохотом раскатился в ночи по крепостному дворику басовитый рык мужского храпа.

Глеб буркнул.

— Этот голландец хуже карасину!

Облеченный вахтенным доверием Бориска попытался спросить его еще о чем-то стратегическом.

— Все, все, проехали. Будем считать, что меня ранили коварные враги. Прямо в грудь, — Глеб ткнул пальцем в мокрого себя. — И я упал, изнемогая.

С грациозностью великого утомления он прилег на расстеленный спальник.

Не доверяя некоторым своим чувствам, Бориска осторожно прикоснулся к телу неподвижного командира.

Но капитан Глеб Никитин уже спал, глубоко и уверенно вдыхая свежий морской воздух.

День 5. Четверг.

Траур, паруса над водой и нежелание мыть грязную посуду

Огромный черный пистолет был тяжел, рука немела, тренькали жилки под локтем, поднять оружие не было никакой возможности, но настойчивый мужской голос все громче и тверже приказывал сделать это.

— Эй!.. Эй! Товарищ боец! Подъем!

В раннем палаточном сумраке Бориска не сразу и сообразил, кто так сурово и одновременно нежно дотрагивается до его обнаженного плеча.

— Вставай и быстро на воздух. Без потягушек.

Капитан Глеб Никитин вышел из помещения, аккуратно прикрыв за собой входное полотнище.

Время было всего половина шестого, выспался же Бориска замечательно, да и песок на улице под ногами был внезапно холодным и влажным. Так что проснулся он быстро, но со штанинами и рукавами у него все-таки произошла небольшая путаная заминка.

Солнце еще не перевалило восточную крепостную стену и поэтому в дальних закоулках внутреннего дворика продолжали таиться неопределенные рассветные тени.

Теплый Бориска радостно и счастливо потянулся, широко вздохнул с поднятыми к небу руками.

— Жив?

— Конечно! Красиво-то здесь как! Я так рано в этой крепости еще не бывал! Осенью темно, а зимой мы только на лыжах сюда с классом в поход ходили.

— Ладно, слушай…

Глаза Глеба непривычно блестели в темных полукружьях бледного лица.

— Давай-ка ты просыпайся окончательно, смотри за обстановкой. Я пройдусь до берега, немного искупаюсь. Поставь маленький чайник на костер с краю, огонь там я уже развел.

— Ладно, только ты недолго…

— Да я здесь, за стеной буду плескаться, не беспокойся.

Потом они сели за стол, на прохладные росистые бревна.

Капитан Глеб вытирал голову большим лохматым полотенцем и с удовольствием ел холодный рыбный бульон. Говорили вполголоса.

— Вещи мои лишние возьми в свой рюкзак, я доберусь до поселка налегке. С ребятами-экскурсоводами поговори, чтобы они на автобусе по городу небольшой кружок сделали, время в запасе у тебя будет, а утренние красоты мужикам стоит увидеть. Налей кипятку мне, пожалуйста.

С не совсем осознанным удивлением Бориска смотрел на своего командира. Он привык к тому, что в жизненных разговорах взрослые люди обычно жаловались на страшную головную боль с утра после попоек, на жажду холодной воды и рассола. Да и его отец обычно отказывался от завтрака на следующий за семейными застольями день.

Глеб же кушал вкусно, помешивал густой сладкий чай, роскошными белыми зубами откусывал крупные куски бутерброда и часто звенел ложкой в глубине миски с ухой.

Бориска был уверен, что водки вчера капитан Глеб выпил много, просто неприлично много — ближе к полуночи вдрызг пьяные немцы даже стали настаивать, чтобы избрать его своим Королем Стеклянного Стакана, но не успели, полегли бедолаги один за другим. Потом рухнул в редкие подорожники, едва избежав лобового столкновения с гранитным валуном, Бадди, затем сполз под стол могучий Николас. Итальянский трезвенник О'Салливан ушел в темноте в палатку самостоятельно, немного понаблюдав на прощанье за яркими звездами.

«И не болеет он, вроде, ни капельки…»

Неумытый с утра Бориска устроился за столом напротив Глеба, внимательно слушал его поручения и пытался осторожно наблюдать за командиром.

— Чего разглядываешь? Удивляешься, что я остался жив после вчерашних злоупотреблений? Ничего особенного — еще и не то люди совершают ради дружбы народов, взять, к примеру, уважаемого Махатму Ганди…

— А ты чего чай не пьешь?

Глеб обвел взглядом Бориску и пустые тарелки.

— Слушай, если ты не против, то я еще немного ушицы рубану, а? Ты не хочешь со мной за компанию?

Бориска отрицательно покачал головой.

— Общий подъем устраивай ровно в семь. Кричи, стучи в кастрюлю. Раскрывай палатки, шуми в каждой. Будут ругаться — не обращай внимания, делай свое черное дело. Через полчаса после подъема устрой им завтрак. Водки не давай.

— А ведь они же все…

— Ящик с пивом и минералка спрятаны на берегу, в камнях. Выйдешь из крепостных ворот — направо, шагов двадцать по берегу, за красным валуном. Я проверил сейчас — напитки на месте, в воде за ночь охладились как следует.

— Про водку. Напомни всем, что сегодня их ждет авиационное путешествие, так что если кто из самых настойчивых алкашей испачкает вертолет, то свои рвотные массы будет убирать самостоятельно, вручную. Я серьезно. К восьми подъедет человек от лесника, останется здесь, подежурит, постережет наше богатство. Если кто из иностранцев будет сильно болеть — оставь в лагере, не неволь полетом.

В раскрытый на краю стола замечательный Борискин рюкзак капитан Глеб начал перекладывать свои вещи.

— Похороны в двенадцать. На все остальные мероприятия я в поселке не останусь, так что к часу ждите меня здесь. Если по каким-то причинам вовремя не появлюсь и не смогу дозвониться, то выдвигайтесь после вертолета в лес самостоятельно. Справишься?

— Не сомневайся. Твои дела сегодня важнее.

Не выпуская из рук маленького блокнота, Бориска почесал карандашом макушку.

— Ты что-нибудь про убийство Виктора Никифоровича уже узнал?

Капитан Глеб Никитин застыл над рюкзаками, поднимая медленный взгляд на помощника.

— А какое твое шпионское дело?

— Ну, это я так, просто… Нужно же, чтобы найти, убийцу-то…

— Не бери в голову. Занимайся живыми людьми, остальное мы с тобой после обсудим.

— Все, лови!

Глеб подкинул над головой Бориски туго набитый рюкзак.

— Мой брось в машину, а я пока посуду ополосну.

Мокрый ночной песок прилипал к подошвам, оставляя под ногами разляпистые сухие проплешины. Около микроавтобуса Бориска присел и принялся восхищенно рассматривать сквозь низкие крепостные проломы сияющее вдалеке рассветное море.

…Глеб уже отзвенел посудой и вытирал руки кухонным полотенцем.

— Ну вот, и покушали! Торпедоносец к бою и походу готов!

— А зря ты бульончику вместе со мной не употребил. — Глеб сверкнул на лохматую прическу подчиненного смешливым взглядом голубых глаз. — Очень полезный с утра продукт! Особенно для молодого, растущего организма!

— Я потом. Сейчас не хочется.

— О! Вот и наш первый человечек очнулся!

Из палатки, нагибаясь и протирая глаза, вышел Тиади.

— Доброе утро.

— Привет! Воды холодной, огурчика? Есть аспирин в ассортименте.

Капитан Глеб забавлялся.

— Нет. — Тиади слабо махнул рукой. — Я просто посижу на свежем воздухе, а то там вонь такая ужасная, спать уже невозможно!

Позевывая, он присел на бревно.

— Ты куда-то собрался?

— Сегодня хоронят Виктора. Я должен там быть.

— Послушай, — Глеб поморщился, глядя на мятого бельгийца. — Все, что необходимо, я уже рассказал Бориске. Сегодня, до моего возвращения, вами командует он. Не перечить, не спорить, выполнять все его распоряжения. Без фокусов. Понял?

— А мне ты что, совсем не доверяешь? Я старше его, опытней. Могу быть гораздо полезней, чем этот юнец.

Тиади прищурился, криво усмехаясь.

— Или уже все, хороший помощник Тиади больше не нужен великому полководцу?

— Не к месту такой разговор. Помоги лучше машину подтолкнуть.

Еще с вечера, как только из крепости умчались ловкие морпехи, Глеб поставил «техничку» на незаметный бугорок, носом к воротам. Пока Тиади присматривал для себя точку опоры на кузове, он включил нейтралку. От палаток к ним подошел Бориска.

— Давай вытолкаем потихоньку машину за ворота. Не хочу здесь ее заводить, чтобы богатырей наших раньше времени понапрасну не тревожить.

Втроем они быстро вывели микроавтобус из крепости. Вытирая руки, бельгиец побрел к емкости с водой.

К уже сидящему в кабине автомобиля Глебу сунулся Бориска.

— Скажи им там, на похоронах-то, что мы здесь нормально справляемся, что все в порядке… Ну, в общем, чтобы они там не расстраивались еще больше…

Вертолет после набега похмельного интернационала остался чистым.

Полтора часа полета над морем и над окраинами города не особенно утомили путешественников.

Кто-то дремал, маленький ирландец тихо и задумчиво застыл у иллюминатора с открытой бутылкой пива. Николас вслух жалел, что родился на свет таким большим и бестолковым.

Дымка над дальними лесами не давала низкому утреннему солнцу накалить винтокрылую машину до духоты, а до водки никому из них так и не удалось добраться. Бориска успешно выдержал нетерпеливую шведско-немецкую осаду, не допустив страдальцев к стратегическим алкогольным запасам.

Шумел же старый вертолетище прилично, поэтому и выбирались из его чрева после прогулки все со счастливыми улыбками. На земле было лучше. Прохладней и тише.

С двенадцати тридцати, не дождавшись звонка от капитана Глеба, Бориска стал названивать ему сам. Но без результата. Он принял решение стартовать в отсутствие командора.

— По машинам!

Фотографирование на фоне, около, под и на самой броне БТРов закончилось. Самые дерзкие, ловкие и предусмотрительные полезли занимать удобные места на вершинах зеленых, в разводах, бронетранспортеров.

— Але, кореш, ты за ствол-то особо не цепляйся!

Усатый контрактник показал Бадди внушительный кулак. Тот все прекрасно понял, покраснел и стеснительно сложил ладошки между ног.

Личные рюкзаки, чтобы не мешали карабкаться на угрюмую броню, забрасывали тем, кто уже укрепился наверху. Фотоаппаратуру, в ожидании замечательных кадров и сюжетов, никуда не убирали, вешали на шеи и прижимали к груди.

— Закрепитесь! Привяжите рюкзаки! Проверьте карманы, ремни! Если кто что выронит, то останавливаться не будем!

— Курить здесь можно?

— Ага! И пить тоже! Выдумал! Чтобы никаких мне сигарет на борту боевых машин!

Немного понаблюдав за таким мощным, уверенным командованием механик второй машины, человек совсем ненамного старше Бориски, смешливо подмигнул ему из своего люка и показал большой палец.

Похвала была почти не к месту. Бориска практически не обратил на нее никакого внимания, только немножко поправил нагрудные ремни и слегка тронул лихой берет на своей голове. Даже не улыбнулся.

Как и планировалось, вся их бригада прелестно уместилась на спинах двух бронированных чудовищ.

Тронулись в двенадцать сорок девять. На выезде из ворот Бориска засек на своих наручных часах исторический момент. Переднюю машину тут же тряхнуло на камне и под колеса второго БТРа полетели очки растерянного ирландца. С мгновенно распахнутым молчаливым ртом тот замахал рукой, суетливо придерживая сползающий на глаза военный головной убор.

— Вперед! Не останавливаться!

— У него есть двое запасных. Я интересовался. А чего он!.. — Бориска небрежно прокомментировал сверстнику-механику свою беспощадность.

Мягкая ровная колея, мелкий летний песок, зеленая травяная ось по центру лесной дороги. На первых километрах пути многим из них еще пришлось как-то приспосабливаться, подпрыгивая на ухабах, но потом, как только берег моря исчез из виду, и урчащие тяжелые машины были со всех сторон обняты солнечными соснами, сидеть под ветерком на теплой броне стало даже приятно.

Устроившийся на самой корме впереди идущего БТРа, над глушителями, наследник мясника Мерфи показал пассажирам их машины неприличный жест. Хиггинс страшно возмутился, оторвал правую руку от надежного люкового края и ответил озорнику точно такой же пакостью, но при этом очень быстро и два раза подряд. Несмотря на краткость ответного оскорбления Бадди все же успел сфотографировать действия народного мстителя. Старший лейтенант, командир их боевой машины, заулыбался.

По безлюдному тихому лесу ехали минут двадцать, вовсю разноязыко горланя и по-русски сквернословя. Только в эти мгновения и Бориска догадался, от чего оберег его тогда Глеб, в казарме, на уроке мичмана Козлова. Ученики оказались способными и энергичными.

Вдруг сидящий спина к спине с Бориской Макгуайер страшно закашлялся, схватился обеими руками за горло и рот. Лицо английского брюнета побагровело, в приступе кашля он едва не падал с мчащегося на приличной скорости БТРа.

— Что с ним? Что такое? Астма?

Старший лейтенант отреагировал первым.

— Стой! Остановись на минуту.

— Да спроси ты у него толком-то, что произошло!

Бориска и сам испугался жуткой картины, робко трогая Макгуайера за плечо.

— Ты болен?! Астма? Где твое лекарство?

Тот хрипел, скорчившись на верхнем люке. Слезы текли из его прекрасных глаз, лицо было искажено страданием. Наконец он сделал два неуверенных, трудных вдоха. Вытер с губ безобразную слюну.

— Мне… Мне жук в рот попал. Я, кажется, его проглотил!

Как будто бы Бориску неожиданно поцеловали. Причем девочка из старшего класса. Он заулыбался, робко понимая, что пока избежал большой неприятности, и немедленно перевел нелепый диагноз лейтенанту.

— Делов-то!

Профессиональный военный со всей силой заехал раскрытой ладонью Макгуайеру по спине. Другой рукой лейтенант мгновенно поймал подданного английской королевы за брючный ремень.

Тот грубо хрюкнул, дернулся носом вперед и выпрямился, крупно моргая. Таким образом, практически неповрежденный российский жук был отпущен на свою насекомую свободу.

Макгуайер опять заплакал, но это были слезы счастья, вытирая которые, парень наверняка клялся себе больше не разевать рот на нашу трудную и опасную действительность.

Гудела впереди губная гармоника, продолжал громко и неприлично ругаться не по-родному за спиной Бориски голландский хулиган Николас, смешно и немо размахивали руками на переднем БТРе многочисленные немцы, и приближалась, тем временем, таинственная середина их намеченного пути.

Зная трассу, сценарий и дорогу, Бориска потихоньку начинал волноваться. Ответственность давила, он не был полностью уверен в себе. Да и кричать так громко и грозно, как капитан Глеб, он еще не умел.

В небольшом песчаном повороте передняя машина слегка кивнула, внезапно останавливаясь на спуске, ее военный командир поднял руку, подавая знак.

«Ну, кажется, началось! Но почему же так рано?! Это же не здесь, не в этом месте!»

Бориске хотелось рыдать.

Через верх первого БТРа и сквозь шевеление сидящих на его броне людей была подробно видна значительная часть пустынной лесной дороги.

Впереди, метрах в двадцати от головной машины, прямо по центру проезжей части стоял человек в черном.

Хоботы пулеметных стволов на обоих БТРах зашевелились. В незначительных и поэтому не опасных для верхних пассажиров секторах стали поворачиваться их башни. Иностранцы забеспокоились, дружно завертели головами. Предполагая знакомую ситуацию, Макгуайер спрыгнул на землю, профессор Бадди начал неловко, нашаривая короткими ножками скобы, задом спускаться со своего стального насеста.

— Не надо слезать! Не надо, что вы! Еще рано атаковать! Это же неправильно!

В отчаянии таинственно шипя, приникнув к самому уху старшего лейтенанта, Бориска пытался объяснить ему, что все случилось не так, как тот думает.

Тот понял, сказал что-то короткое по рации в первую машину.

Стволы замерли.

— Это же Глеб! И рюкзак его! Я же знал! Знал!!!

Ну, а прыгнул-то с брони в придорожную пыль Бориска и вовсе нелепо, недостойно, не по-командирски, встал на четвереньки, спешно взвизгивая на лету еще что-то радостное.

Разномастная многонациональная банда во все глотки тоже заорала дружно и примерно одинаково.

— Хурра-а!

Дождавшись полной остановки моторизованной колонны, навстречу своим очаровательным разгильдяям шагнул и капитан Глеб.

Узнать его действительно было сложно.

После трех дней совместной походной жизни и ношения соответствующей полувоенной формы капитан Глеб Никитин был одет в очень стильный черный костюм. Блеск черных туфель был едва-едва приглушен тонким слоем проселочной пыли. Расстегнутые пуговицы ослепительно белой рубашки давали свободу его загорелой груди, нечаянно обнажая там две тонкие золотые цепочки.

В руке у их славного командора был букет белых роз.

У подножия Глеба, в мелком сосновом песке, томился туго набитый знакомый рюкзак.

И это все так интересно и неожиданно находилось посреди глухой лесной дороги.

Заметив пристальное любопытство Бориски, капитан Глеб небрежно застегнул ворот рубашки.

— Меня сюда подбросил лесник, он сегодня своих рабочих на дальние кварталы вывозил. Они спешили — вот поэтому я здесь в таком виде.

Глеб шлепнул по руке Бадди, попытавшегося наощупь определить качество ткани его пиджака.

— Брысь!

— Дай команду подопечным перекурить. Скажи военным, что мне нужно пять минут, чтобы переодеться.

С рюкзаком в руке Глеб отошел за молодые сосенки на обочине.

Когда он вернулся на дорогу и протянул Бориске на броню чехол со своим костюмом, его тронул за плечо Тиади.

— Привет… Ну, как там?

— Не радостней, чем на любых других похоронах.

— Ян сегодня будет с нами?

Поставив ногу на ступицу колеса для поправки шнурка, капитан Глеб аккуратно справился с проблемой и, подняв голову, странно улыбнулся прямо в глаза бельгийцу.

— Будет. Но немного позже. Я нашу машину ему оставил, как только все там закончится, он сразу же сюда. А ты, гляжу, соскучился очень по Яну? Да?

Тиади по-детски радостно улыбнулся, облегченно вздохнул.

— Конечно! Мы же знакомы, я привык с ним разговаривать. Может, я чем-то смогу успокоить его в таком горе. Хорошо, что Ян сегодня приедет, хорошо…

«И этот про горе!»

На похоронах, едва только открылась дверь дома Усманцевых, к нему бросилась в крике Любаня.

— Узнай, кто это сделал! Найди его, Глебушка!

И упала головой на подставленное сильное плечо. Рядом с сестрой бледно и напряженно молчал Ян.

Дальше ехали так же весело.

Глеб вскочил на коробку головного бронетранспортера, рядом с ним, желая интересно поболтать, устроились Хиггинс и Крейцер из Бремена.

— Зачем тебе здесь розы?!

Цветы Глеб Никитин не отдал никому, бережно держал в руках, заслоняя их, по мере возможности, спиной и плечами от длинно хлеставших по БТРам придорожных сосновых веток.

— Объясню немного позже. Как ваше самочувствие, джентльмены? Прогулка на вертолете понравилась?

Хиггинс был в восторге от всего. На немцев же, по словам Крейцера, самое большое впечатление произвело оружие.

— И этот панцер, — он похлопал по броне БТРа под собой. — Тоже гут!

«Гут, капут…»

Глеб Никитин немного молча поразмышлял о странностях и превратностях путешествия в подобной компании.

Желая заслужить похвалу командора, Хиггинс опять начал дразниться на экипаж и пассажиров второй машины.

— А если он вдруг разозлится и стрельнет в тебя из пулемета?

Представив себя неживым, кокетливый датчанин быстро сник.

Мягкая от морского песка и вековой сосновой пыли дорога плавно качала их на спинах теплых бронированных «восьмидесяток». Гудел о чем-то своем, богатырском, перебивая иногда шум мощного дизеля, Николас; спорил с земляком весело, но по-немецки, рыжий верзила; молчал, чему-то непроницаемо улыбаясь сквозь свои маленькие черные очки, Макгуайер.

Сердце Бориски опять неприятно дрогнуло, когда он заметил, что капитан Глеб наклонился к открытому люку своего БТРа и что-то туда крикнул. А потом махнул рукой еще и лейтенанту на их машине.

Колонна в очередной раз остановилась.

«Ну, ведь рано же опять! Он что, забыл?!»

Но большинство однополчан правильно поняли, что им представилась еще одна возможность подымить сигаретами на свежем воздухе.

Не обращая внимания на их оживленное переругивание, Глеб пошел по дороге вперед. Метрах в двадцати от головного бронетранспортера, справа, на обочине, на большой серой сосне висел похоронный венок. Выгоревшие на солнце красно-белые искусственные цветы, их зеленые проволочные стебли и тусклые листья нехорошо выделялись на чешуйчатой бронзе живого дерева.

На старую фанерную полочку под венком капитан Глеб бережно положил свои розы.

Забавный жизнерадостный люд около боевых машин как-то понемногу, тихо толкая друг друга, кивая головами и оглядываясь, замолк. Выскочил к ним из кустов, застегивая штаны и облегченно посвистывая, крохотный Стивен, собрался, было, сказать товарищам что-то пошлое, почти смешное, но, сконфузившись этой общей неожиданной тишиной, тоже удивленно вскинул брови в молчании.

Минуту Глеб постоял у печальной сосны.

…Около самых БТРов он поднял голову и далеким прозрачным взглядом обвел свое войско. Похлопал себя по карманам.

— Закурить?

Мерфи бросился к нему с пачкой сигарет.

— Нет, приятель, не то…

Остальные, ожидая объяснения, продолжали тактично молчать.

— Прошло уже двенадцать лет. Военные объекты здесь везде… Командир дальней части вез тогда по этой дороге свою дочку в город, на школьный вечер. Он знал, что по лесу мало кто из гражданских ездит, только лесники иногда. Но в тот день навстречу их машине, из-за вот этого поворота выскочил такой же вот, как наш, на полной скорости…

Глеб махнул рукой на БТР.

— Все взрослые и солдаты остались живы, даже не поранились никак. А девочка, школьница… Погибла. Прямо здесь. Банты были белые такие, все говорят до сих пор, что банты были большие у нее…

— Вот. Помните седого офицера на стрельбище?

Многие кивнули.

— Это ее отец.

Сильно разнесся по темному лесу вздох Николаса.

— Бориска, будь другом, принеси сюда мою поклажу. Нет, не одежду…

На большом ровном пне на другой стороне дороги Глеб раскрыл рюкзак и выставил наверх две бутылки водки, затем, удобно подхватив, поднял его из глубины еще и объемистый бумажный сверток.

— Пирожки от Любани. Для всех наших передала.

На русскую речь капитана Глеба откликнулся только Бориска.

— Это памятная еда, мемориальная, понятнее чтобы вам было… Дочь Виктора просила, чтобы мы выпили за него, за его душу. И закусили.

— За всех, за них…

В полном молчании мужики встали у пня угрюмым кругом. Неожиданно и жутко запел-заговорил что-то по-своему, склонив набок голову, маленький ирландец. Никто его на этот раз не останавливал.

Сухо, с трудом, но все равно жевал поджаристый маслянистый пирожок усатый механик головного БТРа, прислонившись в стороне к маленькой осинке.

…И снова среди теплых деревьев и моховых бугров на обочинах продолжали журчать мощными движками стремительные бронетранспортеры. Веселиться никто уже не хотел, коллективу уже пристало с утра утомиться.

Когда проезжали посадочные дубовые кварталы, на несколько секунд справа по борту мелькнуло море, желто сияющее после полудня в промежутках густых, ровных и пока еще невысоких деревьев.

Оружейник Хулио склонял старшего лейтенанта к измене. Он очень хотел знать калибр крупнокалиберного пулемета на их БТРе. Но наш военный действительно его не понимал и поэтому был пока честен перед Родиной. В своем желании Хулио дошел даже до того, что стал пальцами показывать старлею неприличную дырочку.

— Чего это он?

Растерявшись, военный командир оглянулся на Глеба.

— Про калибр спрашивает. Ответишь?

— Какие проблемы, переводи! Скажи супостату, что калибр вот этого пулемета, КПВТ, четырнадцать с половиной миллиметров, и этого вполне достаточно для успешного решения всех задач, поставленных перед нами командованием! Во как!

Выпалив тайну, старший лейтенант поднял большой палец вверх. Довольный ответом Хулио сделал примерно также.

На последней остановке Бориска, с молчаливого согласия Глеба, перескочил к нему на броню пососедствовать, посоветоваться. Пяти минут разговора хватило, чтобы он окончательно успокоился и заулыбался. Пока еще было время, они принялись вместе слушать и отгадывать голоса ближних птиц.

Бориска узнал кукушку и соловья. Остальных после него определял Глеб.

В высоте черного ясеня глухо угукнула какая-то крупная особь. Глеб сложил ладони крест-накрест, сжал их большими пальцами вместе, поднес ко рту. Подмигнул Бориске и очень похоже угукнул в ответ.

— Ого! Это кто такой?

— Вяхирь, дикий голубь. Вон справа, на нижней ветке… Да, да на сломанной. Видишь? Серенький такой, с белой полоской на шее. Они крупнее, чем городские голуби, и живут обычно по частым лиственным лесам.

— А почему ты именно его так хорошо передразнивать научился?

Спугнув сильным и чистым смехом доверчивую птицу, Глеб Никитин повернулся к Бориске.

— Это очень древняя история. Если я когда-нибудь вздумаю в твоем присутствии неприлично много хвастаться, то скажи мне одно только слово — «вяхирь» и я тут же замолкну. Точно. Клянусь здоровьем доброго Хиггинса!

— А почему?

— Потом, при случае как-нибудь расскажу.

В их негромкую и безобидную беседу начали понемногу вклиниваться два немца, Мерфи и оружейный бог Хулио. Эти спорили на корме БТРа про Вторую мировую войну. Англичанин кипятился, вспоминая какие-то некрасивые фашистские поступки в те годы, итальянский союзник Хулио был на стороне бременского Крейцера. Драться они пока не собирались, но голоса их звучали с каждой минутой дискуссии все напряженней и тверже.

Капитан Глеб на полном ходу передвинулся по броне к реваншистам.

— Могу я вам кое-что рассказать? По вашей теме?

Прерванный на своем очень сильном аргументе, Хулио досадливо махнул рукой, но все-таки нашел в себе кротость согласиться с новым предложением.

— …Недавно я разыскал могилу родного брата моей матушки, погибшего в сорок третьем под городом Калугой. Это недалеко от Москвы, — Глеб между делом прояснил географию все еще недовольно пыхтящему итальянцу. — Всю жизнь я относился к той войне, о которой вы сейчас так громко говорили, как к далекому и не очень важному для сегодняшних дней событию. Считал, что все те, кто имел отношение к прошлым боям, или уже давно мертвы, или страшно старые. Что могло связывать их, этих убогих стариков, участников войны, и меня?! Это же было так давно! Мой древний дядюшка, семейные предания о нем… А вот когда уже ехал на его могилу, то повнимательней посчитал. Убили его в сорок третьем, рождения он был двадцать пятого года. Это значит, что умирал мой дядя от ран в медсанбате городка Спас-Деменска восемнадцатилетним…

Привстав на броне, Глеб ловко сорвал шишку с низко нависшей над дорогой молодой сосновой ветки.

— …И не был он никаким бородатым коммунистическим фанатиком, убитым где-то в русских лесах в прошлом веке, а так, всего лишь сопливым мальчишкой. Неполных восемнадцать лет было моему далекому, по историческим меркам, родственнику. Даже меньше, чем сейчас нашему Бориске. А стрелял в него какой-то ваш дедушка, итальянский, румынский или немецкий, никто этого не знал и никогда уже не узнает. И умирал он именно в то время, когда твои, Шон Мерфи, английские сородичи стратегически медлили помогать нашей стране, обсасывая вместе с американцами свою хитрую мировую политику.

А мальчишек за это по всей Земле убивали. Зачем? Разве нужно, чтобы гибли такие вот… — Глеб опять махнул рукой на Бориску, — только потому, что большие парни в наших правительствах чего там не поделили?

— А вы? От вашей нудной ругани кому хорошо сейчас здесь? Тебе? Или вам?

Недавние противники, Крейцер и Мерфи, одинаково понурившись, загрустили.

— Или от выяснения отношений у тебя, Хулио, аппетит улучшится?

— Вы бесполезно пытаетесь доказать друг другу, какому народу было хуже всего в той войне. Мне что, следуя вашей логике, нужно срочно всех вас, шестнадцать человек из разных стран, обвинить в гибели моего юного дядюшки и побросать под колеса наших бронетранспортеров? Или все эти дни обиженно дуться на тебя, Хулио, и на тебя, уважаемый Крейцер из Бремена, из-за несовпадения наших взглядов на историю? А может, просто сказать друг другу, что все мы хороши, и выпить вместе при случае по рюмке? Ну, так как, уважаемые археологи, мир во всем мире?

Хулио, прищурившись, улыбнулся.

— И не по одной. С тобой я всегда готов пить до общей победы!

Как следует обняться они так и не успели.

Только шлепнули вместе, в две руки, по загривку счастливого Мерфи, да еще капитан Глеб незаметно показал восхищенному Бориске язык.

Со страшным сухим скрипом рухнула впереди на дорогу старая, прямая, бессучковая до самой своей небольшой, курчавой вершинки, сосна. Через секунду после этого треска и ошеломительного древесного скрежета на ствол упавшей сосны ринулось падать крест-накрест еще одно огромное дерево.

Позади бронетранспортеров грохнул сильный взрыв.

Зрелище было ужасное.

Со всех сторон на машины неслись облака мелкой песчаной пыли, ветки упавших деревьев впереди них угрожающе качались среди коричневой мглы, пружиня о землю в первые после падения секунды.

«Началось!»

В этот раз старшие лейтенанты все поняли правильно. И на первом, и на втором БТРах суматошно завертелись башенки, задергались пулеметные стволы, то целясь с зенитными намерениями в невидимое небо, то грозно разыскивая врагов в придорожных кустах.

На замыкающей машине командир включил еще и прожектор, доводя общее впечатление до полного сумасшествия.

— Всем на землю! Укрыться по сторонам дороги! Не вставать! Не перемещаться в полный рост!

Широкий белый луч прожектора шарил в пыльной дневной темноте. Командиры бронетранспортеров страшно активно орали при этом, руководя своими подчиненными. Робко Хиггинс обнял Глеба со спины.

— На землю, я сказал! Быстро! Тоже, ласкаться еще мне тут выдумал!

Голос капитана Глеба гремел вдоль дороги, ничуть не уступая профессиональным военным командам.

После первого же выстрела из-за деревьев Стивен Дьюар, судя по движению его высоко поднятых рук, хотел сдаться в плен таким невидимым, но все равно ужасным нападавшим. Не позволил ему этого Николас, навалившись на ирландца сзади и подмяв того в заросли заячьей капусты на влажной обочине.

Лежа в кювете, Глеб улыбался.

Этот трюк со стрельбой холостыми он придумал уже вдогонку, когда проект был окончательно сверстан и утвержден. Компетентные органы выразили тогда сомнение, что такая стрельба, даже и безопасная, будет полезна для укрепления интернациональных связей. Пришлось ему тогда настоять на своем. Контр-адмирал посомневался две минуты, потом дал разрешительное «добро» на несколько выстрелов.

В ложбинку к Глебу рухнул с разбега сияющий Бориска.

— Классно! Я такое первый раз вижу! Меня всегда брали сюда, в поход, на последние дни, не в этот!

— Ой!

Бориска изменился лицом.

— Ногу подвернул?

— Нет! У меня здесь муравейник! Прямо подо мной! Заразы!

— Прыгай, давай, быстро за меня, в эту сторону. Вот, здесь ты будешь в безопасности.

Лежа на спине, бормочущий Бориска принялся выгонять из штанов некоторых заблудившихся там мурашей.

Выстрелы продолжали гулко и равномерно звучать по лесу, раздаваясь, как и предполагал сценарий нападения, справа, со стороны упавших деревьев.

Глеб Никитин приподнялся, пытаясь пересчитать по головам своих залегших в придорожных канавах боевых товарищей.

Следующий выстрел грохнул тоже тупо, но уже слева и сзади.

— Ч-черт!

Хлесткая полоса дроби еще раз ударила по корням большого пня, за которым они прятались.

— Они что там, эти клоуны, совсем перепились!

Бориска побледнел, громадными от ужаса глазами наблюдая, как на линялом рукаве куртки Глеба начали расплываться несколько темно-красных пятен.

— Т-ты, т-ты ранен?.. Этого же не может быть?! Ведь у них только холостые! Я же проверял… Я же считал… Глеб, ты веришь, я сам считал им патроны! И взрывпакеты тоже! Четыре.

Посмотреть на свою рану, а уж тем более достойно ответить партнеру, капитан Глеб не успел. Громкие, очень отличные по звуку от охотничьего оружия, стукнули сквозь пыль автоматные выстрелы. Страшно, но гораздо выше их с Бориской голов чавкнули в живое ближнее дерево две пули.

Стреляли умные люди и с очень близкого расстояния.

— Кучкуй всех наших! Прижимай к земле, не давай подниматься и по-пустому бегать! Я должен увидеть хоть одного из этих уродов!

— Стой!

С неожиданной силой Бориска дернул Глеба за целый рукав вниз, в надежное укрытие.

— Это же не по сценарию!

— А это, — капитан Глеб сжал челюсти и хлопнул ладонью по раскрошенной сосне над своей головой. — Это по сценарию?! Порча казенного обмундирования посторонними лицами тоже была предусмотрена?! Я очень хочу этого режиссера за организм потрогать! Все, хорош трепаться! Я за ними, ты отвечаешь за безопасность наших мужиков. Никому ни слова про дробь, понял?

Бориску трясло.

Взглянув на парня, Глеб уже мягче и спокойней добавил.

— Не убивать они нас хотели, успокойся. Просто испугать по-страшному.

— А твои раны?..

— Как иголками разом ткнули, пустяки. Ты ни в чем не виноват, так что давай, занимайся делом.

Сквозь мелкую придорожную поросль и жесткие кусты можжевельника Глеб скользнул в глубину леса. Бежать пришлось недолго, мягкий наст подсохшего на солнце мха заглушал его шаги и в двух сотнях метров от дороги он заметил сидящего спиной к дереву человека.

Неожиданная и скорая удача порадовала.

От сильного удара в плечо незнакомец упал, ткнувшись лицом в листвяную траву. Капитан Глеб наступил ему на позвоночник и, крепко взяв за волосы, перевернул.

— Чего ты?! Ты чего дерешься-то?! Совсем, что ли?

Изо рта толстячка сыпались крошки. Даже упав, он не выпускал из руки кусок батона с маслом.

«Ошибочка вышла!»

— Почему не со своими? Где все? Сколько вас здесь?

— Четверо.

Комедиант дернул плечиком, освобождаясь от хватки Глеба.

— Спросил бы по-хорошему, я тебе и так бы все сказал, а то сразу драться… Подойдут сейчас они. Старший вон, уже идет…

Предводитель артистов шумно, с размахом, начал здороваться, но Глеб Никитин оборвал его на полуслове.

— Кто был сейчас в лесу, кроме вас?

— А в чем дело?

— Отвечай быстро и по существу. Кого в последний час твои люди видели в этом лесу около дороги? Знакомых или не знакомых, все равно. Ну?

Потрясая бакенбардами, Шацкий пробовал поклясться.

— Мы одни здесь с утра бродили. Приехали заранее из поселка, посидели с ребятами в березнячке немного, приняли шнапсику на грудь, так, для куражу… Что случилось-то, объясни ты мне, ради бога?!

Глеб повернулся к нему кровавым плечом.

— В труппе твоего театра не числится, случайно, снайпер со стажем? А среди реквизита не завалялось боевого оружия?

Когда рыжий становится смертельно бледным — это всегда противно.

Из последних нервических сил Вадик Шацкий запротестовал.

— Да и нет у нас ничего такого, и не целились мои ребята ни в кого! Они же не умеют! Мы же так, в небо, этими холостыми бабахаем! На всякий случай, понимаешь же. И автоматов у нас нет! Вот, смотри сам, только одностволка двенадцатый калибр и вертикалка тульская, шестнадцатый. И взрывпакеты были. Четыре штуки, так нам их еще Усманцев-старший по счету выдал.

Толстяк справился с батоном и подошел к капитану Глебу.

— Я машину видел на просеке. Темная такая, вишневая. Потом она уехала. Людей не заметил, сколько было, только один за руль сел, в черных штанах.

— Ладно, спасибо за представление.

После событий на дороге и быстрого бега Глеб, разговаривая с лицедеями, успел остыть и мыслил уже с присущей ему логикой.

— Для подведения итогов встречаемся в воскресенье, в гостинице. Правильно?

Главный артист кивнул, судорожно сглатывая слюну.

— Тогда все, до скорой встречи. Никому никаких лишних слов об этом случае. Иначе премиальных вам не видать. Ферштейн? Кстати, бутафорию свою бумажную на дороге не позабыли оставить? Отлично! А теперь быстро двигайте отсюда, и чтобы духу вашего здесь в ближайшие секунды не было!

Согнувшись, Вадик протянул капитану Глебу потную ладошку для прощального рукопожатия.

Крики двух десятков возбужденных мужчин — очень отличный ориентир!

Глеб быстро и точно пробежался по лесу в обратном направлении.

Бориска проявил недюжинную командирскую волю, все это время удерживая разрозненный коллектив прижатым к земной поверхности.

— Хорош! Собирай людей в погоню! Теперь-то это по сценарию?!

Молодой командир довольно улыбнулся.

— Теперь — да.

Блестящий свисток, утаенный Бориской при личном досмотре в казармах, пригодился.

На пронзительные свистки-гудки и периодические оклики изо всех лесных щелей стали выползать уцелевшие после страшного налета иностранные граждане.

Около бронетранспортера Глеб перемигнулся с одним из старших лейтенантов.

— Все на мази, начальник?

— Благодарю за службу, офицер!

Лейтенант спрыгнул с брони вниз и внимательно наклонился, рассматривая кровь на рукаве Глеба.

— Медикамент нужен? Что это у тебя за неприятность произошла?

— А, так, бандитская пуля!

Глеб еще раз по-свойски подмигнул военному.

В ответ старлей понимающе заржал.

Группа взволнованных соратников тоже озаботилась ранением своего командора. Пришлось Глебу их успокоить легендой о том, что мол, зацепился неаккуратно за старую проволоку, что все с ним в порядке.

Тем более что его поддержал и наблюдательный МакГуайер.

— Да, правда, я эту проволоку видел в овраге, где прятался сейчас, там ее много.

— Все! Дальнейшие соболезнования принимаются в письменном виде. Построиться и рассчитаться на первый-второй!

— Эй! Эй, смотрите, что я нашел!

Последним в шеренгу прискакал из зарослей Бадди.

В руках возбужденного шведского человека трепыхалось нечто белое, смахивающее, на первый взгляд, на флаг парламентера. При ближайшем коллективном рассмотрении оказалось, что это всего лишь лист бумаги. Но в центре безобидной бумажки была преступно небрежно намалевана кроваво-красная отрубленная ладонь.

— И на том дереве еще! — Маленький ирландец по-птичьи зорко рассмотрел на черной ольхе такой же угрожающий знак.

— А в шиповнике два таких приколоты!

— Это они! Браконьеры мстят за наше присутствие на пограничном корабле! В погоню! Нас больше и мы должны догнать преступников!

Как бы нечаянно Бориска толкнул на бегу Хиггинса, который пытался сказать остальным, что нападавшие на них люди имеют оружие. Хиггинс плашмя ткнулся носом в мох и поэтому его предупредительные слова никто так толком и не расслышал.

— Разделяемся на команды! «Джин» — за мной! «Виски» пересекают ельник справа, твои «Ромео» двигаются до просеки налево! Твой знак — свисток, я буду кричать, как вяхирь! Тиади, ты, если заметишь опасность, просто заляжешь со своими бойцами в траву. В случае особой важности пришлешь ко мне с донесением быстроногого ирландского брата Дьюара. С добычей собираемся у бронетранспортеров.

Погоня длилась примерно полчаса. Отогнав своих парней на приличное расстояние друг от друга, Глеб с Бориской чрезвычайно шумно пересвистывались и перегукивались, а команда Тиади пропала где-то без вести в густом, но крохотном, километр на километр, декоративном леске. Потом, вполне оправданно взопрев, «Ромео» и «Джин» вышли на дорогу. Совсем невдалеке запивали водой хлеб и консервы экипажи БТРов.

Еще через некоторое время на просвет дороги выдвинулись из леса и «вискари». Веселый рыжий немец нес на спине обездвиженного ирландца, а сам Тиади тащил в руке огромный ржавый капкан, рыхля цепью пыль под своими ногами.

— Это варварство! Как так можно поступать в наше время! Они же могли его изуродовать!

Капитан Глеб Никитин мельком посмотрел на правую ногу Стивена.

«Крови нет, к тому же прекрасно, что башмаки высокие…»

— До свадьбы заживет.

— А кто нас пригласил на свадьбу?

Вопрос ирландского симулянта был корыстен, но опрометчив. Смущаясь своего крайне негуманного поступка, немецкий весельчак решительно скинул разговорчивую ношу в песок. Стивен деловито встал и отряхнулся.

— Действительно, все уже у меня прошло. Не болит.

Тиади плюнул на землю.

Когда на фоне браконьерского орудия охоты по очереди сфотографировались все желающие, капитан Глеб подтащил упирающегося ирландца к ближайшему дереву, надел на его ногу безопасный уже капкан и с разных ракурсов запечатлел его, такого несчастного, на общественную фотокамеру.

Откушав тушенки и вытирая штык-нож пучком травы, к нему приблизился старший из двух лейтенантов.

— Пилим?

— Нужно. Ты же сам знаешь. Инструмент подготовлен?

— Так точно. Две ручные пилы по бортам на машинах, старшина мой перед выездом их наточил и развел. Бензопилу паренек этот, ну, сын Виктора, тоже вчера подвез.

В пару с Глебом встал, попробовав на палец зубья пилы и оттолкнув при этом невежливо Стивена Дьюара, голландский Николас. С инструментом он обращаться умел, это стало ясно на первом же распиле. Поваленная на дорогу сухая сосна сыпала на песок крупные опилки и разломилась надвое скоро, гораздо быстрей, чем ожидал Глеб. Второе дерево от вырванного с травой корневища споро отделил бензопилой усатый механик-водитель. Немцы поочередно, меняясь каждую минуту, смешно дергали вторую ручную пилу, мешаясь у всех под ногами.

— Хиггинс! Тиади! К барьеру!

Глеб остановил порыв своего могучего напарника и передал орудие труда скучающим в стороне коллегам.

Облегченные стволы поваленных сосен поочередно цепляли на трос и оттаскивали БТРом в сторону.

Через полчаса после начала работ дорога была свободна.

Джигиты привычно лихо расселись по боевым машинам, Глеб попросил Бориску полить ему воды из бутылки на руки. Фыркая, нагнулся у колеса. Неожиданно и больно зацепил парня за ворот куртки, дернул вниз, к своим ногам.

— Кто еще знал о нашем маршруте и месте завала?! Только тихо, не ори.

— Яник…

Спустя еще тридцать пять минут бронетранспортеры доставили свой возбужденный десант в лагерь.

Машина-«техничка» и Ян уже ждали их у ворот крепости.

И снова не очень похожие люди принялись по-разному удивлять Глеба Никитина.

Первым, кто подошел к сумрачному Яну Усманцеву, был Тиади. Со стороны казалось, что он сильно хотел этой встречи и, наконец-то, дождался удобного случая. Бельгиец фамильярно приобнял понурого Яна за плечи, отвел в сторону, к камням, и настойчиво принялся что-то ему говорить, размахивая свободной рукой.

Остальные разбрелись по палаткам.

В отсутствие ненужного публичного внимания Глеб устроился у стола со своим ножом и понемногу, окуная белое лезвие в стакан с водкой, начал выковыривать из плеча дробинки. Сильнее, чем в лесу, потекла к рукаву кровь.

«Утиной дробью, скотина, пугать меня задумал! Нашел птенчика!»

Через весь двор, размахивая смятой лентой розовой туалетной бумаги, промчался к угловым подвалам Бадди. В палатке, откуда он так стремительно выскочил, вслед ему раздался гром беспощадного мужского хохота.

— Ого! Да тебя нужно скорей в больницу отправлять!

Тиади победительно усмехнулся, мимоходом посочувствовав Глебу. И очень правильно, по-музыкальному, начал что-то насвистывать на пути в расположение своей команды.

Ян остался стоять у дальнего крепостного пролома один, спиной к лагерю. Глеб в очередной раз протер плечо от стекающей крови, сильно пощупал кожу вокруг ранок. Дроби, по первым ощущениям, больше в нем не осталось.

А люди продолжали общаться…

По-кошачьи ласково и быстро, увидав, что Ян остался в одиночестве, к нему бросился Макгуайер. Встав лицом к лицу с расстроенным парнем, англичанин минуту тихо и скорбно что-то тому проговорил, потом нетерпеливо начал улыбаться, оглядываться и тоже, как и Тиади, таинственно похлопывать Яна по плечу.

«Странно… Как будто и этот черноокий зачем-то ждал встречи с нашим маленьким Яником…»

Бельгиец вернулся из палатки, но уже с полотенцем на плече. Почему-то сейчас он казался гораздо выше и умнее, чем в предыдущие дни.

Да и такого нахального напора в его речах ранее не наблюдалось.

— Ну, что, вот и подъехал наш настоящий командир! Теперь многое изменится, не так ли, Глеб?!

— Ян — настоящий? А я что, пластилиновый?

— Конечно! — радость красивого бельгийца была безмерна. Сочные красные губы Тиади кривились в ехидной улыбке. — Ты же теперь, после того, как Ян приехал сюда, вернешься к своим делам? К сыну, к бизнесу?

— Нет.

— Как так?! А ты не боишься, что с твоим парнем за время долгого отсутствия папаши произойдет что-нибудь нехорошее там, на дальнем берегу?

Заботливо заняв обе руки слишком медленным и аккуратным складыванием на столе окровавленного носового платка, капитан Глеб улыбнулся сине и прозрачно в близкое лицо стоящего рядом с ним бельгийца. Взгляд был настолько страшен, что Тиади спешно скорчил извинительную гримаску.

— Ну-ну, что ты… Я пошутил. Мало ли во что мальчикам захочется поиграть с деревенскими девочками в отсутствие родителей…

— Старый я стал, приятель, добрых шуток не понимаю. Могу очень обидеться.

Платок с кровяными пятнами упал под ноги побледневшего вдруг Тиади.

Глеб опустил рукав.

— Эй! Бориска, строй коллектив! Ян, прекращай трогать иностранного мужчину! Пора нашим циничным и прожженным дельцам парусного романтизму понюхать.

Резво подскочивший к Глебу Бориска озаботился кратким докладом.

— А они, это… Кушать уже просят.

Голодный блеск в глазах человека всегда можно отличить от блеска азартного, любовного или идеологического. Бориска суетливо опустил лохматую голову.

— А ты еды не хочешь?

— Не-не! Ты что, Глеб! Я потерплю.

— Тогда поясни своим милым коллегам, медленно и непреклонно, что обедать мы будем на острове. После кратких, но увлекательных занятий парусным спортом. Как и договаривались, грязную посуду после обеда будут мыть проигравшие. Аминь!

От ворот крепости до берега залива, где на тихой волне покачивались у берега приготовленные шлюпки, они успели прослушать только одну немецкую походную песню.

— Так, для тех, кто еще не знаком с правилами хорошего тона…

Капитан Глеб не смеялся. Заложив руки за спину, он шагал взад-вперед вдоль строя и поглядывал в лица иностранцев.

— Сейчас мы выясним, в какой из наших команд — «Виски», «Ромео» или «Джин» больше всего настоящих крепких парней. В ближайшие часы вам не придется трепать языками и рассказывать друзьям о своих ежедневных подвигах в постели, а вместо этого вы своими хилыми руками, узкими плечами и даже белыми, нежными задницами будете заставлять паруса этих шлюпок работать для победы.

Все просто. Задача — быстрей всех пройти дистанцию.

— Какую? Не очень длинную?

Пухленькое личико Бадди тоже выдавало в нем голодные страдания и небывалый аппетит.

— Надеюсь, все видят тот остров?

Глеб показал рукой на середину залива, где на фоне нежно-голубой водной глади и низкой полоски дальнего берега возвышались высокие и более определенные темно-зеленые деревья небольшого островка.

— Так вот, когда мы сейчас прекратим болтать и выйдем на воду, то первые десять минут поманеврируем у берега для разминки и знакомства с устройством ваших шлюпок. В это время рулевые объяснят вам, как нужно обращаться с парусами, как правильно вы должны называть все важные снасти и детали. Потом, после того, как я увижу, что никого из вас не вырвало, и никто не упал за борт на этой тихой воде, я дам старт. По моей команде рулевой каждой шлюпки бросит в воду свой спасательный жилет. Затем мы стремительно домчимся до того незначительного острова, обогнем его и возвратимся сюда, к месту старта. Рулевые на ходу поднимут из воды свои жилеты, и последним галсом шлюпки опять должны будут дошлепать до острова. Тот из рулевых, кто последним шагнет на его берег, проиграл. Правила гонки ясны всем? О'кей!

— В команде «Виски» замена. С этой минуты ваш рулевой и на воде и на суше — Ян Усманцев. Прежний командир, Тиади Грейпсювер, переходит на шлюпку «Ромео».

Не смотря ни на кого, бельгиец ковырял носком ботинка мокрый песок.

Бросая неуверенные взгляды в сторону шлюпок, как-то озабоченно трепыхался в ожидании старта и Бориска.

«Салажонок!»

То, что Бориска не очень силен в парусном деле, Глеб понял еще в тот день, когда прогуливал его вокруг казарм, где туристы обмундировывались. Парень страстно желал быть ему полезным, рвался в бой, но при словах «фордевинд» и «бакштаг» краснел и спешно переводил разговор на другое.

Определять его самостоятельным рулевым на отдельную шлюпку было, по крайней мере, нечестно — та команда явно бы проигрывала по этой причине всем остальным. И опасно — вода и парус баловства не любят.

Но…

Имелось у Глеба Никитина и еще одно интересное наблюдение.

С началом их морских приключений он сразу же обратил внимание на Макгуайера, который очень правильно вел себя на палубе сторожевого корабля, привычно держался за леера трапа, да и вообще, необычайно ловко обращался со швартовыми, помогая тогда военным матросам обезвреживать браконьеров. Потом Глеб вспомнил случайную запись в бумагах Яна, что кто-то из прибывающих участников этой игры является яхтсменом. Уточнил, все правильно — это был Макгуайер. Так что сейчас, когда на шлюпке «Ромео» рядом с Бориской находился парусный профессионал, можно было не беспокоиться.

«Но мальчугану об этом знать совсем необязательно…»

Два недисциплинированных немецких товарища уже влезли в свою шлюпку и позировали бородатому земляку-фотографу, дружно и радостно обнимая деревянную мачту. Бадди тоже начал пристраивать большого Кольку в нужный ракурс, составляя из него, из толстенных весел и красно-белого спасательного круга весьма мужественную морскую композицию.

Все было славно, но воняло.

И ровная вода залива была волшебно красива, и долгожданная парусная прогулка тоже, как понял Глеб из общих разговоров, манила многих, но…, действительно, вокруг шлюпок сильно смердело мертвечиной.

Иностранцы недовольно морщились, двое или трое из них пытались с пониманием слабо улыбаться.

Глеб и сам был не в восторге от такой напасти. Да, он знал, что обычно в это время года на мелком берегу залива обсыхали на жаре водоросли, но их запах никогда не был таким мерзким и сильным. Ситуацию прояснил Стивен, в очередной раз забравшийся в прибрежные кусты с расстегнутыми штанами. Так он и вылез оттуда, не заправившись, как следует, в спешке.

— Фу! Там рыба гниет, целая гора!

Посмотреть на внезапную гибель ценных сортов рыб ринулись в заросли несколько азартных фотоаппаратчиков. По узкой полоске песка вдоль камышового берега направился на запах и Глеб.

Тухлые лещи, окуни и перетертые ячейками сетей-«китаек» по жабрам и по головам крупные судаки были разложены ровными рядами на крохотной полянке.

— Опять это варварство! У вас же здесь должна быть экологическая полиция! Нельзя бросать задохнувшуюся и травмированную рыбу в общественных местах!

Первый раз за все время их знакомства О'Салливан кричал! И было ясно, что возбудил его так сильно не противный запах разлагающейся рыбы, а сам факт грубого нарушения закона.

Бадди спешно, словно опасаясь, что капитан Глеб в патриотических целях ринется убирать куда-нибудь и прятать многочисленных дохлых окуней, бегал вокруг и фотографировал на память такое вопиюще-живописное безобразие.

Камеры остальных свидетелей тоже щелкали по-гринписовски обличительно и беспощадно.

— Все, хватит, нанюхались… Пошли скорей на вольный воздух.

«Хорошо, что хоть этот ублюдок нам в шлюпки своей тухлятины не накидал».

Мачты уже были поставлены, ванты обтянуты и закреплены.

С хохотом и с некоторым изумлением члены команд начали размещаться на деревянных сиденьях своих шлюпок. Почувствовав опасность прохладного ветерка, О'Салливан аккуратно вставил себе в уши стандартные ватные тампончики. Несчастный от близости волн Николас все же не преминул поинтересоваться у Глеба:

— А когда будем кушать?

— Дуй сильней в паруса — так скорей мы сядем обедать на острове.

«Ромео» сбросили с бортов широкие лопасти четырех весел и с их помощью отошли на глубокую воду.

Бориска сидел на руле, Макгуайер рядом с ним разбирался с веревками и командовал поднятием рейка. Они же опередили всех и первыми поставили большой парус. Мгновенно их шлюпка рванулась по ветру, наклонившись на правый борт.

Капитан Глеб сознательно пропустил вперед, не подгоняя своих матросов, шлюпку Яна.

— Ну, ты как?

Парень молча кивнул в ответ. И их разрезной фок тоже достаточно быстро для новичков хлопнул, расправляясь по ветру. И они резво двинулись вперед, одинаково со шлюпкой «Ромео» накренившись направо.

Кому как не Николасу можно было поручить поднятие паруса на «Джин».

Гигант вцепился обеими руками в толстый фал и рывками начал поднимать тяжелый реек наверх, к вершине мачты.

— Ой!

Бадди изумился не великой силой голландца, а тем, что было нарисовано на расправившемся в полную ширь полотнище их паруса.

Изображение было знакомое, но, все-таки, по манере исполнения неряшливое и глупое.

На белом, с желтизной, просторном парусе кто-то неумный, не особо утруждая себя деталями, намалевал плоской кистью раскрытую окровавленную ладонь. Рисовали недавно, красная краска еще окончательно не засохла и поэтому, вдобавок ко всему, пачкала их руки и шкоты.

Заметив жуткий рисунок, и криками встречая очередное неожиданное приключение, еще не совсем ушедшие в даль «Ромео» и «Виски» начали восхищенно радоваться. На их же шлюпке все молчали, тревожно и выжидательно наблюдая за поведением капитана Глеба.

В сценарии такого пункта не было.

Глеб не спешил оценивать сюрприз. В том обществе, где он вращался, паруса пачкать было не принято, даже для забавы. Особенно бы не одобрили его знакомые гигантскую букву «К», издевательски накрашенную в центре неприятной, кроваво-красной контурной ладони.

— Что будем делать?

— Не прикасаться к шедевру! Беречь от краски ваши носы и затылки! Вперед! Джин крепкий напиток — мы не должны сегодня проиграть!

Размахивая своим спасательным жилетом, Глеб Никитин привлек внимание Бориски и Яна. Почти одновременно они втроем бросили одинаковые оранжевые штуковины в воду.

— Поехали!

Теперь на правых бортах упруго лежали уже все три шлюпки.

Волна под прочным деревянным, окованным железной полосой килем «Джин» зашипела. Перестал хихикать Бадди, сузил круглые внимательные глаза итальянец Хулио и, безуспешно оберегая личный рюкзак от брызг, вцепился побелевшими руками в спасательный круг перед собой бременский Крейцер.

— Николас! Перебирайся на левый борт, высовывайся к воде как можно дальше!

— Слушаюсь, командор!

Но так же хитро загнали своих толстяков на откренивание и Ян, и Макгуайер. Шлюпки мчались по блестящей мелкой ряби залива с одинаковой скоростью. Отыгрываться, а уж тем более выигрывать у конкурентов можно было только в лавировке и на поворотах.

— Ну что, почему все так трагически притихли?

Капитан Глеб улыбнулся своим «джинарям».

— Давайте-ка, я вас сфотографирую в экстремальной обстановке. Господин Мерфи, кинь мне, пожалуйста, мой рюкзак, только ласково — там камера.

Экипаж начал выдавливать из себя улыбки. Определить, кто испугался внезапного сильного крена, свиста ветра в снастях и ударов волн в борт, можно было со стопроцентной уверенностью. Все! Вернее, почти все.

Физиономия Николаса рассматривалась трудно, гораздо трудней, чем его ягодицы, ибо, вцепившись руками в ванты, всем остальным могучим телом голландец вывалился за борт, удерживая шлюпку от опрокидывания. Лицо его было в пене и брызгах. Сам же удалец при этом страшно хохотал и иногда ругался.

— Мерфи, набей немного кливер! Подтяни вон ту веревку, говорю! Да, да, правильно! Посильнее, не жалей своих нежных пальчиков! Э-э, нет! Не завязывай ее ни в коем случае на борту намертво! Держи в руках, если не хочешь искупаться!

Первый же длинный галс показал, что Глеб был все-таки опытней коллег-рулевых. Курс от берега он выбрал правильно и к стратегическому повороту «Джин» подошла на пять корпусов впереди Бориски и его компании.

На траверзе уже такого близкого и вкусного острова Глеб начал готовить своих к очередному правильному маневру.

— Без паники. Сейчас будем делать поворот фордевинд. Это не очень смертельно, но выполнять все мои команды нужно будет по возможности правильно. Кто зазевается, того я лишу десерта… Все готовы?

Мысль о близкой еде придала Кольке невиданного мужества. Морская болезнь покинула голландца навсегда — он даже и не намеревался пачкать прозрачную волну за бортом содержанием своего желудка. Упрям был также и Мерфи, свиреп, не по годам, бременский Крейцер. Лидерство в лихой гонке завело парней не на шутку.

— К повороту, поворот через фордевинд!

Капитан Глеб переложил тяжелую лопасть деревянного руля в сторону подветренного борта. Вода страшно заурчала в белопенной воронке за кормой. Шлюпка выпрямилась, временно бесполезный Николас, отдуваясь, вылез из пучины и шлепнулся внутрь, на середину сухого днища, под самую мачту.

— Вставай, богатырь земли голландской! Не время сейчас бока пролеживать! Прижми большой парус к мачте! Обними ее! Сильней, всем телом! Та-ак! Теперь можешь парус потихоньку отпускать…

Грохот волн под скулами шлюпки внезапно стих. Стало плавным, еле слышным, после рева предыдущего ветра, шуршание мелких волн под килем.

Изумленные моряки затихли, наконец-то в спокойствии рассмотрев всю чудесную ширь просторного залива.

— Не расслабляться! Сейчас будем ставить «бабочку»!

Поймав весь ветер в корму, капитан Глеб Никитин сознательно начал проигрывать соперникам в скорости, но уж очень ему хотелось дать передышку своим соратникам.

— А «бабочку» мы будем ставить так…

Крыло переднего паруса они вынесли на отпорном крюке на левый борт, а все полотнище большого фока отдали попутному ветру, который наполнил ненапряженную парусину ленивым пузырем по правому борту.

Стало действительно очень тихо и их лица начало припекать сильным еще, дневным солнцем.

— Кто-то из присутствующих хотел курить? Я не ошибся?

Широкой улыбкой Мерфи подтвердил, что капитан Глеб опять прав.

Работать приходилось теперь только Глебу, частыми размахами руля он сдерживал шлюпку от уваливания.

Крейцер тоже повеселел, вытащил из непромокаемого пакета свой фотоаппарат. Мерфи принялся что-то нашептывать на ушко неунывающему, пухлому профессору.

Умиротворение витало над мокрой от брызг палубой «Джин». Итальянский оружейник даже задремал. Николас хотел было испугать Хулио, хлопнуть его могуче и неожиданно по плечу, но Глеб приложил палец к губам и укоризненно улыбаясь, покачал головой.

— Пусть отдыхает…

Он и сам немного расслабился, зная, что интересным поворотом даровал себе и коллективу минут десять спокойной жизни. Хорошо, когда вокруг все молчат…

«Эта вонючая рыба, выстрелы, дурацкая кровавая рука на парусе… Испугать меня хотят? Зачем? Я же здесь чужой, случайный… Или именно потому, что чужой, и хотят вывести из игры, чтобы мне стало неуютно командовать иностранным народом, и я бы отказался? Но я же не делаю в эти дни никаких резких движений, никого, вроде, сильно не задеваю?.. Или, все-таки, кому-то мешаю?! В чем? Что здесь НЕ происходит из-за меня? И что должно случиться, если я все-таки брошу маршрут? Займусь потихоньку своим делом, вернусь к сыну, к маленькой француженке? Может, и боцмана моего по этой же причине удалили из проекта «RED-SPETZNAZ»? Но тогда какая же крупная должна быть ставка именно в этой, августовской игре, если из-за нее человеку перерезают глотку?! Как догадаться о причинах, кто может подсказать что-нибудь толковое…

Уже невозможно просто ждать. Жизнь для всех остальных вокруг течет плавно, я занят туристами, ничего не делаю для поиска убийцы Никифорыча, а самого меня в это время какой-то мелкий провинциальный подонок хлещет по щекам тухлой рыбой… Нужно, нужно…

Нужно атаковать! Милиция привычно шарит по низам, пытаясь раскрыть преступление, адмирал занят стратегическими вопросами, государственной безопасностью. Но что-то очень важное находится между их усилиями и недоступно пока для официальных решений. Мне просто необходимо атаковать! Несомненно! Но как, кто?.. Никто из этих замечательных иностранных мужчин полезным для меня в этом деле быть не может… Стоп! Мужчины, значит, в этом ребусе бесполезны, значит… Значит, нужна женщина! Вот и Тиади все рвется к своей подруге. Там ему, наверно, хорошо. Женщина?! А что, это очень даже неплохая идея!»

— Под каждую волну — по рюмке! — Преодолевший морскую хворь Николас вовсю веселился, забавно отпивая что-то волшебное из своей маленькой карманной фляжки.

— Хочешь?!

Крейцер не хотел.

— Давай, ну, давай же, всего один глоток, а!

И оружейник Хулио, опасливо поглядывая на Глеба, тоже не желал попадать в немилость.

— Ну, и не надо!

Лучший в мире открениватель тяжелых парусных шлюпок был уверен, что никто не будет его сейчас ругать за такие незначительные шалости.

Под кормовым сиденьем Глеб нашарил коробочку со снастями. Прижав румпель локтем, он размотал метров тридцать лески и потер блесну о ближнюю лохматую веревку. Медяшка засияла.

Николас внимательно следил за рыболовными приготовлениями Глеба, а потом от души расхохотался.

— Опять уха будет? Так ведь наш милашка О'Салливан от такой еды повесится?!

Капитан Глеб усмехнулся, представив огорченного до степени самоуничтожения хмурого, с вечно поджатыми тонкими губами, итальянца.

…Дернуло сразу же, едва блесна успела закрутиться в глубине на натянутой леске. Первый судачок был неопытен и юн килограммовым телом. Второго вытаскивал уже с середины борта Николас, перехватив леску около его разинутой пасти раньше Глеба. В ожидании таких отчаянно везучих добытчиков эта рыбка успела вымахать килограмма на два с половиной, ну, может, чуть поменьше…

Третий судак был близнецом второго, а последняя их промысловая жертва — крупный темно-зеленый окунь — сияла растопыренными красными плавниками.

— Сколько же рыбы в этой воде! Теперь я понимаю жадность ваших браконьеров!

Профессор покачал головой.

— А это что за знаки? Фарватер?

Воду чуть впереди и по ходу их шлюпки пересекала редкая цепочка белых пенопластовых поплавков. Они так дружно качались на волнах, что вполне возможно было принять их за некие некрупные навигационные знаки.

— Это балберы. Рыболовные снасти. Там, внизу, к каждой из них привязана леска, свинцовый груз и крючки с наживкой. Их здесь обычно на крупную рыбу ставят.

— Стой! Не тронь!

Глеб чуть не ударил по руке Бадди, прицелившегося было выхватить из воды проплывающую вдоль их борта балберу.

— Не трогай, профессор, это же чужие снасти! Тебе что, своей рыбы не хватает?!

Озорно улыбнувшись, Бадди протер розовым индивидуальным полотенцем взопревшую лысину и, когда Глеб Никитин отвлекся на плановый рулевой маневр, профессор все-таки воровато цапанул протянутой рукой очередной пенопластовый кругляш.

— Есть! Там что-то тяжелое! Я тоже поймал рыбу!

Шлюпка шла сильным ровным ходом, вырывая у Бадди его добычу.

Справа, метрах в двадцати от их курса, внезапно суматошно захлопала крыльями мирно дремавшая на воде чайка.

— Рыба дергается! Помогайте мне! Я же один не справлюсь с этим судаком!

Николас не успел перехватить леску.

Белая с черным, крупная морская чайка взлетела вертикально вверх и едва не выдернула этим своим движением из рук Бадди пенопластовый поплавок.

— Ты поймал птицу!

И Крейцер, и сонный Мерфи дружно бросили закрепленные за ними парусные снасти.

— Не выпускай! Тяни, тяни, давай! Какая она здоровая! Она проглотила наживку!

Несчастная чайка билась крыльями о воду, подпрыгивала вверх, даже взлетала с небольших волн, но туго натянутая прозрачная леска не оставляла ей никаких шансов.

Глеб еще немного подвернул к ветру, окончательно сбавив ход их шлюпки.

— Подтяни ее к борту, только не дергай. Вот так, потихоньку…

Чайка устало и слабо раскинула крылья, широко раскрыв навстречу профессору беспомощный розовый клюв.

— A-а, попалась!

В диком остервенении сунув руки по локоть в забортную воду, Бадди одним размашистым движением выхватил обессилевшую и наглотавшуюся воды птицу к себе на колени.

— Ага, браконьерская тварь! Ты тоже уничтожаешь нашу рыбу!

Глеб Никитин не успел ничего.

Одной рукой держа чайку за голову, прижав к палубе бьющееся в судорогах тельце коленями, Бадди быстро намотал леску на свободную ладонь и сильным движением вырвал глубоко застрявший большой крючок из тонкого птичьего горла.

Колька жалобно взвизгнул, даже закрыл глаза ладонями и отвернулся.

Хулио перекрестился.

Торжествующий победой профессор швырнул уже ненужную ему чайку за борт.

На черном крючке в правой руке Бадди слабо трепыхалась по ветру какая-то прозрачная розовая жилка.

За ту минуту, пока ее еще было видно в волнах за кормой, чайка ни разу не взмахнула раскинутыми в стороны крыльями и не подняла из воды неподвижно опущенную голову.

— Урод!

Со слезами на глазах Николас поднялся и молча стал надвигаться на притихшего профессора.

— Стой! Стой, Николас! Не надо…

Гигант шел убивать жестокого профессора Бадди. Ну, если не совсем убивать, то, по крайней мере, выбрасывать паршивца за борт.

Встать и преградить ему путь не было никакой возможности. На такой крупной волне шлюпка без управления мгновенно бы перевернулась.

Капитан Глеб просто дернул рулем.

Паруса, слабые до этого мгновения, резко наполнились неправильным ветром, громко хлопнул возмущенный невниманием к себе фок, и вся шлюпка широко качнулась, прочертив мачтой по голубому небу.

Большой голландец тоже пошатнулся, крякнул и беспомощно упал вниз, спиной под ноги Крейцеру и Хулио, которые одинаково застыли со шкотами в руках на левом борту.

Профессор спрятался за Мерфи.

— Сядь, я сказал!

Николас наконец-то заметил гнев в глазах капитана Глеба. Катая желваки по обширным скулам, большой голландский человек отвернулся от всех, молча и неудобно устроился сидеть впереди мачты.

Двумя движениями руля Глеб вернул шлюпку на прежний курс.

Солнце опять начало греть глаза.

До конца их неторопливого галса оставалось всего несколько минут, и нужно было думать о том, как произвести необходимый маневр, не сводя Николаса и Бадди вместе на одном тесном пространстве.

А солнышко тем временем веселилось вовсю.

Мелкие волны, которые изредка подпрыгивали под самым бортом шлюпки, желто просвечивались на быстром плеске-взлете насквозь, потом опять падали в общую темную воду и, мгновенно остыв, снова и снова выскакивали из глубины, атакуя прочный деревянный борт.

Остров приблизился настолько, что оттуда стали слышны неурочные крики одинокого петуха. Деревья выросли и закрыли на несколько минут самый светлый кусок летнего неба.

От горизонта, из-под самых шикарных солнечных лучей, тихо звеня дорогим мотором по блестящему пространству залива, к соревнующимся шлюпкам поочередно приблизился на приличной скорости симпатичный закрытый катерок.

Ни у «Ромео», ни рядом с бортом «Виски» катерок особо не задерживался и, сразу же после их приблизительного осмотра, направился к шлюпке Глеба.

На палубе стремительного визитера стояли трое.

— Наверно, нас сейчас будут сильно ругать, что мы их балберу из воды подняли!

Практичный, как и все представители его народности, Крейцер, во избежание серьезного скандала, очевидно, уже приготовился компенсировать моральный ущерб незнакомым ему рыбакам.

— Ругать — это вряд ли.

Глеб Никитин первым рассмотрел, что люди в катерке были в масках.

Успевший остыть от своего дурного куража Бадди умоляюще посмотрел на Глеба, но не найдя никакого сочувствия, незаметно передвинулся по скамейке ближе к широкой спине Николаса. Он разумно выбирал меньшую боль.

— Ну что, теперь ты понял, что нашкодил?!

Маленький красный катерок заложил поперек их курса красивую качественную дугу, подрезая шлюпку «Джин» под самый форштевень.

Не уходя ни на градус в сторону от выбранного ветра, Глеб напряженно наблюдал за странными настойчивыми гостями.

Пять метров, три, один, касание, нет, не коснулись, просто волна…

Один из людей в масках вытащил из большого брезентового мешка какой-то смятый комок и, сильно размахнувшись, швырнул его к ним в шлюпку. Прямо под ноги Глеба.

Кошка с перерезанным горлом. Скорее всего, котенок…

Рыженький, с серыми полосками. На шерсть котенка, под самой его передней лапой, на грудку был приколот обычной железной булавкой царский орден, вырезанный из какого-то цветного блестящего журнала.

«И про ваше превосходительство ведь запомнил, ублюдок!»

Реванув качественным иностранным мотором, катер со щедрыми незнакомцами незамедлительно и не очень вежливо умчался в сторону берега.

Взглядом Глеб показал Бадди на неожиданный подарок. Тот затрепетал, замотал отрицательно головой, умоляюще обернулся к голландцу. С грустной ухмылкой Николас сам взял мертвую кошку за хвост и опустил за борт.

…Кое-что, Крейцер, конечно, к этому моменту начал понимать. Видно было, что он немного испугался. Куснул лихорадочно губки Мерфи, насупился итальянец. И даже сильный Николас впервые за все время общения поглядел на Глеба с жалостью.

А сам он был уже спокоен, потому что принял решение.

«Атака!»

До поворота оставалось немного.

На попутном кормовом ветре, раскрыв по разным бортам действительно похожие на крылья бабочки два тяжелых паруса, капитан Глеб Никитин решил идти как можно дальше за остров, гораздо длиннее по курсу, чем «Ромео» и «Виски». И в этом был особый, секретный смысл…

Бориска поторопился первым. Его шлюпка, не догнав «Джин» с кормы, резко свернула, легла на левый борт и за несколько минут вырвалась в лидеры, пересекая курс, выбранный Глебом.

Конечно, и такой лихой маневр, и все еще кислые физиономии Бадди и Николаса не могли не порадовать экипаж «Ромео». Засуетился чего-то вдруг там, у них на борту, Хиггинс, громко захохотали под кромкой тугого паруса остальные мужики. Свист ветра мешал точно расслышать нервные командные крики Бориски. Очень заметный на корме, совсем рядом со своим молодым рулевым, его помощник Макгуайер тоже расплылся в широкой улыбке.

Видно было, как Джон Хиггинс упрямо добирался до кромки борта, как повернулся спиной к близким соперникам и мощно нагнулся, выставляя в надводное пространство свои шикарные белоснежные ягодицы. За плечи его заботливо придерживали хохочущий Тиади и молчаливый швед.

Хиггинс азартно похлопал себя по ляжкам, потом вместо зада над бортом появилось его лучезарное, но не очень отличное от предыдущего изображения лицо.

Глеб тоже улыбнулся. Они продолжали отставать. Похожий на «Ромео» маневр совершили и «вискари», так же стремительно обогнав их шлюпку.

— Ну что ты, давай быстро за ними, в погоню! Мы ведь отстаем!

Суетно, по-итальянски, Хулио вертелся и подпрыгивал на жесткой деревяшке сиденья.

— Давай, Глеб, давай! Поворачивай!

Это уже одновременно и очень похоже взмолились Крейцер из Бремена, и Мерфи, этот и вовсе черт знает откуда.

Действительно, ситуация даже на общий взгляд пятерых сухопутных дилетантов становилась угрожающей. Две шлюпки уже обогнули остров и мчались к далекому финишному берегу, а они все еще продолжали неспешно нести мягкие паруса чуть в сторону, с каждой секундой больше и больше отставая от соперников.

— Поворачивать? Точно? Вы уверены? А, может быть, все-таки проголосуем, если мнение опытного капитана вас не устраивает?! Ну, как?

Вежливые педагогические интонации уже не могли обманывать сподвижников капитана Глеба. Они понимали, что над ними смеются. Но не догадывались почему. И зачем?! Ведь они же так бездарно проигрывают эту гонку!

— Или жребий бросим? Мерфи, дай мне твою шапку!

— Не мучай нас, Глеб! Скажи лучше, что нужно делать, чтобы выиграть, и мы тебя обязательно послушаемся.

Большой Колька был серьезен и честен.

— Что вам делать…

Эту невидимую точку на залитом солнечным светом пространстве полуденного залива Глеб наметил для себя давно. Его, конечно, тоже подмывало побыстрее перекинуть паруса круче к ветру и рвануть в бесшабашную погоню за Бориской и Яном, но в эти последние минуты, издеваясь над своим встревоженным экипажем, он, на самом деле, отсчитывал такие тягостные и такие нужные для успеха секунды.

— А делать, вам, господа флибустьеры, сейчас предстоит следующее…

Заметив, что Глеб глубоко вздохнул, Николас насторожился.

— Приготовиться! К повороту, поворот через оверштаг!

Крик на море — команда или беда. Или мольба о помощи…

Секундное замешательство Бадди со шкотами стоило ему сочной оплеухи. Николас в рабочем порядке треснул его по затылку и моментально перехватил из профессорских рук жесткую веревку.

— Кливер-шкоты раздернуть!

Жестами Глеб Никитин лишь немного подправлял действия своих мужиков, удивляясь, как быстро они привыкли к правильным значениям желанных и нужных сейчас для успеха команд.

Всего лишь секунды — и ветер опять засвистел в туго обтянутых вантах «Джин»! Вновь шлюпка всем своим деревянным телом содрогнулась в жестком крене и ухнула в первую же встречную ветровую волну.

По-мальчишески благодарным взглядом окинул Глеба Николас, славно улыбнулся и, не дожидаясь от командора правильного приказа, выкинул свое мощное, грузное тело за борт, удерживаясь внутри ногами, руками, толстым фалинем и опять откренивая шлюпку, давая парусам возможность забрать в свои тугие желудки как можно больше быстрого ветра.

Только что, еще какое-то мгновение назад, бывшие маленькими и ласковыми всплески под форштевнем превратились в шумно шелестящие водяные пригорки, дуновения солнечного попутного ветерка стали шквалистыми боковыми порывами.

Теперь уже во все горло хохотал капитан Глеб!

Это была его жизнь! И это был чрезвычайно приятный старт его долгожданной атаки!

Резким конкретным взглядом Крейцер окинул визгливо скрипящую над их головами высоченную мачту, слизнул в горячке боя кровь с ладони, растертой жестким капроновым фалом, Мерфи.

«Да и не пухлый он, вовсе…»

То, почему Глеб так коварно и медленно выжидал за островом, стало понятным для его соперников не сразу. В поисках ветра обе их шлюпки, далеко ушедшие вперед, были вынуждены делать лишний неуклюжий поворот, а их «Джин» мчалась к берегу прямым, но страшно опасным и удивительным курсом.

Свой спасательный жилет в сотне метров от камышей Глеб выхватил из воды на отпорный крюк всего лишь через десяток секунд после Яна. Тот коротко, без особого восторга помахал ему оранжевым снаряжением. «Ромео» отстали от них значительно, Бориска даже привстал на командирской скамеечке, тревожно разыскивая в волнах личный ориентир.

— А теперь, товарищи единомышленники, приступаем к поеданию десерта…

Минутной передышки для его экипажа было вполне достаточно. Адреналин сочился из их сияющих глаз, кулаком грозил назад Хулио, Николас даже не перевалился в шлюпку, а продолжал висеть за бортом, только слегка подтянулся на руках повыше, а с его насквозь промокших штанов стекали в залив многочисленные тонкие струйки.

— К повороту, поворот через фордевинд!

Как бывалый, Мерфи резво бросился в корму, оружейник уперся ногами в борт, удерживая туго натянувшиеся шкоты, а Крейцер без лишних слов, только на взглядах, рванул прижимать своим впалым животом большой парус к мачте.

— Шкоты травить!

На новом курсе крен их шлюпки стал неприятно жутким.

Глеб беспокоился не за себя.

Но…

Любое слабое решение в эти минуты его мужики вряд ли бы одобрили. Они совсем уже догнали «Виски» и мчались в белой, наполненной пеной полосе, которую оставляла за своей кормой лидирующая шлюпка.

— Мы обгоняем их, обгоняем! Глеб, давай еще! Давай!

Профессор Бадди, насмерть сжимая сразу двумя руками парусные веревки, бился в истерике, безумно сверкая глазками из-под козырька сбившейся на левое ухо военной кепки.

— Давай, я еще подтяну! У меня получится!

Капитан Глеб внимательно глянул за борт, где в пене и брызгах, из последних могучих сил держался за оттяжку и молча тонул вверх лицом героический голландский Колька.

— Хулио! Следи, чтобы передние кромки парусов чуть дрожали! Как девушка в нетерпении! Понял?

По оскалу крестьянской улыбки оружейника было видно, что трепетать девушек горячий итальянец Хулио заставлял в своей жизни многочисленное количество раз.

Капли воды на глазах Крейцера сильно смахивали на слезы, но были, в отличие от той бытовой влаги, сильными и совсем не мешали ему справляться с кливером.

И они стали первыми!

Страшно шлепая тупым деревянным брюхом по мутным заливным волнам «Джин» необыкновенно резво обошла шлюпку Яна.

— Мы чемпионы!

Песню близкой победы начал орать Мерфи, а подхватили все, даже Николас принялся страстно и неразборчиво булькать «We are…» под накрывавшими его гребнями особо высоких волн.

— Эй, на шкентеле! — Глеб хулиганисто покрутил перед глазами преследователей короткой лохматой веревкой, так чудесно и вовремя подвернувшейся ему под руку. — Догоняйте быстрей, а то мы съедим все самое вкусное, пока вы доберетесь до своих остывших кастрюль!

Но третья шлюпка, «Ромео», странным образом не хотела им уступать. Очевидно, яхтсмен Макгуайер все-таки смог приспособиться к тяжелому и неуклюжему парусному вооружению и начал принимать правильные тактические решения.

Следовало идти еще полней к ветру.

Голландского центнера на откренивании могло и не хватить. Он так и сказал всем об этом из-за борта.

Глеб Никитин окинул озабоченным взглядом своих насквозь промокших альбатросов морей.

— Можно я?

Робкому взгляду штрафника Бадди, преданно струящемуся на Глеба из-под кривого козырька, могла позавидовать и сама Дюймовочка.

— Сможешь? А руки выдержат?

— Я смогу! Поверь, Глеб! Я должен быть сейчас рядом с Николасом!

Большой горизонтальный человек сначала недовольно нахмурил мокрые брови, но потом все же потеснился, освобождая место за бортом рядом с собой.

Профессор повеселел, жестоко затянул на собственной шее розовое полотенце с изображенными зверюшками, вцепился короткими ручками в толстый фал, привязанный одним концом к корневищу мачты, и отважно уперевшись подошвами в борт, со всего размаху, макнул свой видный зад в кипящую забортную воду.

Глеб взял курс еще полней. Мачта дернулась, и продольная волна еще ужасней зашипела по борту, едва не заползая внутрь шлюпки.

Маленький профессор оказался тяжелым и очень полезным в качестве противовеса.

— Давай… давай еще, они догоняют…

Разница была в том, что капитан Глеб смотрел все время вперед, а Николас, томясь в своем водно-пенном заточении, постоянно поглядывал за корму, наблюдая погоню.

— Прибавь, Глеб! Мы выдержим!

До солнечного островного песка и до горячих валунов на его долгожданном пляже оставалось каких-то двести метров. Макгуайер со своими новыми парусами наседал им на пятки очень опасно.

Аккуратно и ласково Глеб Никитин еще немного накренил свою славную девочку «Джин»…

— О-о, а-а-й!..

Руки все-таки не выдержали.

Сверкнув на прощанье красно-розовым, профессор Бадди почему-то отпустил веревку, которая до сих пор надежно удерживала его образованное тело на весу за бортом. Ко всем гигантским волнам за их кормой добавилась еще одна, с иностранцем внутри.

— Человек за бортом!

Все правильные и нужные маневры капитан Глеб знал наизусть. А вот хороший сухопутный парень Николас не имел такого ценного опыта. Он просто добровольно, блестя в брызгах своим оранжевым жилетом, отцепился от такой же спасительной веревки и нырнул в воду.

Было видно, как совсем уже близкий Макгуайер дернул свой руль. Наседавший «Ромео» резко вильнул в сторону.

— Помогать?!

Это уже кричал сквозь ветер за Макгуайера Бориска.

— Нет, мы сами справимся! Гони дальше! Выигрывай!

А для «Джин» гонка уже закончилась. Начались трудовые будни.

Сначала Глеб бросил в воду яркий пробковый круг, потом вместе с испуганным Крейцером и Мерфи мгновенно ослабил шкоты, оставив полоскаться вокруг мачты слабые паруса, и только после всех этих необходимых ритуальных действий, совершив по инерции широкий круг, они тихо подошли к своим утопавшим.

Поджатый под горло жестким оранжевым воротником Бадди смешно пучил глаза, отплевываясь от попавшей в его рот мутной воды.

— Дай отпорник!

Оружейник ловко перекинул на корму к Глебу короткий шест с крюком.

Первым он зацепил за ремни спасательного жилета Николаса. Ловить профессора не было никакой практической надобности — голландец прижимал испуганного Бадди к себе смертельно надежным и одновременно очень ласковым хватом.

Так Колька и передал его Глебу на борт, по-матерински ласково подтолкнув толстячка из воды под непослушную академическую попку. Подтянулся на локтях внутрь шлюпки и сам.

— А вот сейчас позвольте мне вас сфотографировать!

Бадди виновато молчал и струился водичкой с мокрых седых волос.

— Не обижайся, профессор! Я не со зла. Ты молодец, что взялся за такую работу. А вот детишкам твоим такие фотографии понравятся, уверяю!

Глеб сделал несколько подробных снимков. Щелкнул и Николаса, обнажившего под мачтой торс, выжимая майку и куртку.

— Теперь можно спокойно ехать обедать.

— Э-эх!

Николас жестоко швырнул себе под ноги свернутое в жгут нижнее белье.

— Ведь совсем нам немного оставалось до победы!

— Не горячись — мы свое в игре не упустим.

— Обещаешь?!

— Наше место — между морем и солнцем! Клянусь правым глазом профессора!

Услышав такое, голландский ихтиандров сын ухмыльнулся и притиснул к своей волосатой груди маленькую виноватую головку Бадди.

— Нет, теперь, после такой трагедии, я никому не дам его обижать! Буду сам воспитывать!

Профессор смущенно улыбался, нежась в руках своего спасителя.

Прекрасно приготовленный мясной обед очень даже понравился капризному О'Салливану. Часто и с удовольствием облизывая ложку, итальянец изгибал тонкие губы.

— Может тебе, приятель, еще йогурта клубничного принести? — Капитан Глеб лукаво улыбнулся.

— Нет, что ты, я очень, очень сыт!

Действительно, по лицу счастливого едока было видно, что впервые за эти дни привереда О'Салливан покушал плотно и с хорошим аппетитом.

К их прибытию на остров еда на двух кострах уже кипела и булькала.

Человек от лесника сварил в большом котле несметное количество куриц, заправив жирный бульон зеленью, чесноком и перцем. На второе в этот день им подавали макароны по-флотски. Напоить коллектив компотом Глеб обещал немного позже, на материке. Обошлись горячим сладким чаем. Пойманную в гонке рыбу он подарил приезжему повару для домашних нужд.

Было даже странно, что в таком количестве хохота, сопровождавшего их прием пищи, никто не подавился. Глеб сам фыркал часто, оглядывая своих подопечных. И, вот опять…

«Ну, какие же они все забавные!»

…Первой на большой скорости ткнулась в горячий островной песок шлюпка «Ромео». Пробежал по узкому деревянному борту, балансируя руками, рулевой Бориска и широко прыгнул на долгожданную твердь.

— Мы победили!

Потом, через полминуты, к берегу подошли на слабых парусах «вискари». Эти понимали, что им не быть ни первыми, ни последними. Ян сошел на берег без улыбки и крика.

Капитан Глеб внимательно наблюдал, как соперники финишировали впереди их. Но ничуть не огорчился своим результатом. «Джин» достойно, очень красиво прошипела килем по мокрому песку и затихла между «Ромео» и «Виски».

— Всем сушить одежду! И обедать!

Вокруг костров быстро натянули длинные низкие веревки.

Мокрыми были не только искупавшиеся Николас и Бадди, но, в разной степени, и все остальные мореплаватели. Через несколько минут их камуфляжное барахло развевалось на веревках, в теплом дыму и в огневых искрах.

Длинные, маленькие, загорелые, бледные…

Солнце, конечно, еще грело, но на пустынном островке вовсю гулял пронзительный ветер, и поэтому вокруг горячих костров быстро образовались кучки обнаженных людей, страстно желающих согреться.

Они еще не были достаточно знакомы и поэтому считали необходимым оставаться «на людях» в нижнем белье. Даже в насквозь мокрых фирменных плавках, шортиках и голубых трусиках… Многие при этом упрямо и стыдливо дрожали.

И тут на сцене появился оружейник Хулио со своим неуклюже растопыренным рюкзаком.

— Оп-ля!

Полуголые туристы замерли от неожиданности, затем дружно и восторженно заорали.

На чистом пространстве желтого песка неподалеку от костров итальянец начал делать какие-то странные движения, похожие одновременно на неприличный танец, на стриптиз и на пассы заклинателя тропических змей.

Одной рукой он ловко снимал с себя свои узенькие белые трикотажные штанишки, а другой также сноровисто расстегивал рюкзак.

— Давай, красотка, давай! Тебе только шеста здесь не хватает! Притащите кто-нибудь ему весло из шлюпки!

Среди бела дня, на глазах у изумленных зрителей мужчина по имени Хулио добровольно оставался абсолютно голым. Ему было холодно, но он ничего при этом не стыдился.

Таинственно и зазывно поглядывая на лица своих товарищей, он медленно запустил руку в рюкзак, провел языком по губам, томно взглянул карим глазом на Мерфи, погладил свое худое бедро…

И внезапно выхватил из рюкзака, взметнув при этом вверх, огромные военно-морские трусы! Через секунду он уже был в сухом нижнем белье.

— О-о!

Толпа бесновалась. Хулио кривлялся и скромничал.

— Дай, пожалуйста, и мне…

Покрытый мурашками Николас протягивал к раскрытому рюкзаку руку, еле шевеля при этом толстыми синими губами.

— Дай…

И снова, как там, в казармах, по воздуху начали летать синие и черные сатиновые трусы!

Оружейник жестами фокусника извлекал смятые, но очень своевременные сухие «трусевичи» и бросал их в сторону страждущих. Размеры, так тщательно подобранные первоначально, не совпадали и через некоторое время по островку гонялись друг за другом щупленький Стивен Дьюар в развевающемся вокруг него «шестидесятом» и тучный Хиггинс, неприлично обтянутый в интимных местах сатиновым «сорок восьмым».

«Динамо» бежит?.. Ах, вы мои дыжентльмены удачи!»

Собрав с ближней веревки свое подсохшее обмундирование, Глеб Никитин оделся, подождал, пока остынут отодвинутые в сторону от огня его высокие солдатские ботинки. Потопал ими по песку, плотно зашнуровался.

Островок был действительно небольшой.

Несколько высоких старых деревьев, редкие кусты дикой смородины и облепихи. На другом, дальнем от их костров берегу, — с десяток мрачных валунов. Чей-то скромный дощатый домик с низким окошком, наверно летнее рыбачье убежище. Разбитые сваи древнего бревенчатого причала. И песок… Ярко-желтый у воды, темный в тени деревьев, серый с черными точками сухих угольков вокруг размытых давними дождями кострищ.

«Вот и славно…»

— Послушай… — Ян вздрогнул, резко обернувшись на слова Глеба. — Ты, случайно, своего протеже в кожаных штанах не просил за мной тут приглядеть, пока будешь сам отсутствовать?

— Чего? Про кого это ты, Глеб?

— Про Костика. Про Серякова. Я ему отказал тогда в сотрудничестве, и твой Костик, обидевшись, гордо удалился, но у меня все равно есть ощущение, что он вместе с артистами выступает в нашем шоу. Причем, не самостоятельно, а выполняет чье-то поручение.

Не поднимая глаз от своих босых ног, Ян заговорил быстро и убедительно.

— Да что ты, Глеб! Ничего такого нет, я же сам договаривался с артистами, они никого лишнего, а уж тем более человека со стороны, к себе в бригаду ни за что не подпустят! Это же им все заработанные деньги еще на один пай придется раскидывать, а Вадик Шацкий, знаешь, какой у них жмотистый! Из-за рубля удавится… А вообще, у артистов там никого похожего на Костю и нет. Ты ошибся. Ошибся, ошибся, я уверен! В темноте ведь можно запросто ошибиться!

— В темноте?! Это про какое такое темное время суток ты говоришь?

Глеб Никитин немного присел и с улыбкой поглядел снизу в глаза испуганного парня.

— Ты что-то знаешь, Яник, а? И скрываешь от меня? Это нехорошо… И, поверь мне, твоя жизнь в дальнейшем может сильно ухудшиться, если ты не расскажешь мне все подробно.

— Куда уж дальше-то…

Ян опять хмуро отвернулся и побрел к общему костру.

И в очередной раз Глебу не удалось уловить слабый миг понимания ситуации…

Путаясь в штанах и оттого прыгая на одной ноге, к нему весело подскочил верный Бориска. Как только мог, он старался стереть радостную улыбку со своей сияющей физиономии.

— Ты, это, Глеб… Ты ведь не обижаешься, что я выиграл? Ну, что вперед тебя так на остров пришел?

— Брось. У нас упал за борт член экипажа. Ты предложил помощь — я подтвердил, что отказываюсь. Ты продолжил гонку и выиграл. Все честно.

— Правда?! И ни капельки, ни капельки на меня не обижаешься?

— Не тарахти. Я же сказал, что гонка была правильная. Поздравляю тебя и твоих бандитов. Пусть только окорока свои розовые нам больше не показывают, а то Хулио сильно при их виде нервничает. Может не выдержать.

— У-уф! Классно! Спасибо, Глеб! Ведь меня к тебе сейчас Макгуайер послал, он же у нас яхтсмен и сказал, что нужно на всякий случай перед тобой извиниться, у них так все яхтенные рулевые после сложностей в гонках делают.

— Так и есть, правильно.

— А вообще… — Бориска, почти справившись со штанами, стал чувствовать себя в разговоре гораздо увереннее. — Вообще, знаешь, ты ведь гонку-то, может быть, и выиграл бы, только вот у тебя этот здоровый в воду перед самым финишем плюхнулся. А, может, и не выиграл бы, мы ведь тоже классно шли, еще бы минут десять и я бы тебя сделал…

— Застегни ширинку.

— Ой! Действительно ведь…

Потрепав Бориску по шее, капитан Глеб тем самым прекратил его снисходительные фантазии.

— Пошли к нашим. Пора собираться и двигать в лагерь. Там уже инструкторы вас ждут.

— А ты?

— А у меня небольшое, но очень волнительное дело намечается. Пошли.

— Погоди, Глеб… Тут вопрос такой возник, помоги мне, пожалуйста. Когда я на шлюпке командовал, то сам путал, что такое трос, а что канат, как их различать-то! И потом еще Тиади стал надо мной издеваться, говорить всем, что я ничего в парусном деле не понимаю…

— Издевался, говоришь? Тиади? Про веревки спрашивал? Ну, тогда вот.

— Чего?

Бориска недоумевал, рассматривая круглую фигуру, которую Глеб состроил из сомкнутых указательных и больших пальцев своих рук.

— Сделай также.

— Ну, сделал… И что?

— По правилам старой морской практики окружность троса могла достигать трехсот пятидесяти шести миллиметров, а вот если его обхват был больше, то такая значительная веревка уже считалась канатом.

— А зачем мне это?

Бориска удивленно смотрел на учителя сквозь круг, образованный его пальцами.

Ничуть не боясь обидеть мальчишку, Глеб захохотал, ясно сверкая глазами.

— Да это же и есть приблизительный максимум для троса. Если трос пальцами не сможешь обхватить, то смело спорь со всеми, что держишь в руках канат. Впрочем, сейчас много новых стандартов по этому поводу умные люди напридумывали, там есть разные мнения, но все эти уловки, я думаю, чтобы уклоняться от налогов. Не обращай на них внимания. Пошли к иноземцам.

Чем ближе они подходили к кострам, тем было шумнее.

Некоторые обсохшие и согревшиеся после еды оригиналы продолжали щеголять в сатине, но большинство уже прикрыло плоть верхней форменной одеждой.

— Поздравляю.

Капитан Глеб протянул ладонь Макгуайеру. Тот перехватил кружку с чаем в левую руку и, торопливо обтерев о куртку пальцы правой, с улыбкой принял рукопожатие.

— Где приходилось гоняться?

— Мы на Карибах с друзьями общую яхту держим, там этой зимой в двух гонках участвовали.

— На «Антигуа Классик» был?

— О, конечно! В Фалмуте! А ты откуда эту регату знаешь?!

Макгуайер изумленно оживился.

— Я тоже был в декабре на Антигуа. Меня волонтером на «Спартан» в гонку приняли, мы второе место в группе «В» взяли.

— Вот здорово!

Приподняв на лоб свои черные непроницаемые очки, Макгуайер наконец по-человечески улыбнулся.

— А я бы тебя сегодня все равно сделал!

— Кишка тонка.

— Чего, чего?

Яхтсмен никак не мог понять последнюю фразу Глеба Никитина. Тот кивнул Бориске.

— Уточни для товарища мое особое мнение.

Старые тополя были вроде как декоративные пальмы.

На их фоне, на перспективе далекого пространства золотого залива иностранцы начали щедро фотографироваться. Взяв пример с Хиггинса, который уговорил капитана Глеба и Бориску встать около костра вместе и щелкнул их так несколько раз; многие и сами захотели сделать памятные фото своих отважных командиров.

— Все, хватит! Я нефотогеничен. Вот этого многообещающего молодого человека можете снимать, сколько вашей душе угодно!

Загорелый и похорошевший победитель гонки Бориска с удовольствием позировал и гордо улыбался в объективы.

Кто первый задумал бросаться рюкзаками, Глеб не заметил.

Сначала над догорающим костром летал один тугой вещмешок, потом их было уже три, через минуту между рук гогочущих регбистов метались уже пять темно-зеленых пузырей с развевающимися брезентовыми лямками. Но скоро их хозяева поочередно распознали свое истязаемое имущество и отняли рюкзаки у вандалов. Все. Кроме одного. Бориска продолжал наслаждаться славой в лучах юпитеров, а его пожитки продолжали спортивно летать над бельевыми веревками.

— Эй! Стой!

Бросающие одновременно внезапно замолчали, а беспризорный Борискин рюкзак шлепнулся около самых костровых углей.

Затихли и те, кто первыми обернулись к игрокам.

Они успели рассмотреть, ЧТО выпало на песок из рюкзака, и поэтому так странно переглядывались.

Капитан Глеб шагнул к костру.

Никто, кроме него, даже и не пытался поднимать ЭТО.

Опустившись на колени, Глеб не спеша, обмахивая их от песка и терпеливо считая, собрал в ладонь рассыпанные патроны. Двадцать четыре новеньких автоматных патрона калибра 5,45 миллиметра.

— И здесь у него еще есть.

Услужливо обшарив уже расстегнутые боковые карманы Борискиного рюкзака, Тиади Грейпсювер подал Глебу два таких же патрона.

Все молчали. Молчал и растерянно улыбался Глебу Бориска.

— Нет, что вы… Что ты, Глеб?! Я их не брал, не брал, честное слово!

— Не вибрируй.

«Опять милый обиженный Костик… Откуда он здесь? Откуда у него автоматные патроны и почему он решил воспользоваться таким серьезным оружием, чтобы пугать меня там, в лесном завале? Как он узнал, что на стрельбище у нас пропали боеприпасы, как смог подбросить их в рюкзак к Бориске? Это же ведь он мальчишку хочет опоганить в моих глазах, поссорить меня с ним! Явный перебор!

…И все-таки, откуда мой юный помощник поимел информацию, что именно я поведу этот маршрут? Кто направил его ко мне тогда, в комнатку Дома быта?»

— Это не он! Он не мог украсть эти пули!

К недоверчивым, хмурым однополчанам по очереди стал бросаться с пламенными призывами возбужденный Хиггинс.

— Посмотрите на нашего маленького командира! Он же переживает! Не мог он так плохо поступить!

Бельгиец брезгливо отбросил руку Хиггинса со своего плеча.

Обведя тяжелым пристальным взглядом личный состав, капитан Глеб очень неожиданно и хорошо улыбнулся, опять поочередно озарив каждого своим веселым, синим взглядом.

— Чего вы так перепугались? Это подарок. Всего лишь подарок. Офицер дал мне эти патроны, чтобы я заказал сделать из них памятные сувениры. Вам же подарки домой нужны? Нужны! Вот я и положил их в его рюкзак, — Глеб потрепал Бориску по кудрям. — В моем-то багаже места уже нет, потому что там всякого богатства сверх меры положено. А он и не знал, что я ему такой груз добавил. Не знал ведь, помощничек, а?

— Не.

Голос ошеломленного Бориски был трагичен.

— Чечако…

Глеб взялся за куртку, широко накидывая ее себе на плечи.

— Все, закончили разговоры! Шлюпки на воду! Пора домой.

Растерянный, униженный несправедливо отобранным шлюпочным триумфом и, совсем не доверяя в этот момент своему английскому языку, Бориска автоматически переспросил стоящего рядом с ним Хиггинса.

— А что это такое — «чечако»? Глеб сильно обиделся и меня так нехорошо назвал?

Все еще взволнованный вопиющей человеческой несправедливостью Хиггинс одышливо хрюкнул и пожал плечами.

— Нет, по-моему, это что-то героическое, из Джека Лондона…

На обратном пути от острова Глеб Никитин назначил вместо себя рулевым «Джин» вошедшего во вкус Макгуайера, а сам пересел в шлюпку к Бориске. Никаких гоночных подвигов уже никому совершать не требовалось, и все устало молчали, изредка поглядывая по сторонам на знакомый залив.

Глеб тоже не тревожил расспросами Бориску.

Вечерело.

Покраснели облака над горизонтом, утих и сменился на западный ветер.

Бориска старательно не смотрел на Глеба и, если и командовал очередной парусный маневр, то делал это не лихо и грозно, а так, смущенно… по необходимости.

Потом они опять молчали.

Домашний берег приближался.

Капитан Глеб незаметно улыбнулся в поднятый ворот куртки. Парня необходимо было встряхнуть.

— Сколько сейчас времени?

Бориска растерялся от неожиданного вопроса.

— Я… это… У меня часы там… в рюкзаке. Чтобы не замочить. Я положил их в кармашек. Это неправильно?

— Неправильно то, что ты не умеешь определять время без часов.

— А как это?

Мальчишеское любопытство начало осторожно выглядывать из-под грубого панциря обиды.

— Как, как…

Чтобы помощник не подумал, что он подлизывается, Глеб продолжал ворчливо.

— Когда у нас соревнования в крепости?

— По плану в семнадцать ноль ноль.

— Успеваем?

— Не знаю…

— Ниняю!

Глеб смешно передразнил его, и Бориска впервые за последние сорок минут улыбнулся.

— Учись.

Поводив из-под приставленной ладони пристальным, «капитанским» взором по горизонту, Глеб Никитин озабоченно приложил указательный палец к деревянному дубовому планширю борта, что-то пошептал про себя, еще раз, для верности взглянул на солнце, на тень от пальца на борту и уверенно обрадовал собеседника.

— Успеваем! Сейчас шестнадцать часов пятнадцать минут. Движемся по графику.

— Не-е, наверно, еще и четырех-то нет! Как ты мог без часов-то время определить?! Колдовал чего-то…

Бориска был готов поклясться, что за все время нахождения в его шлюпке капитан Глеб ни разу не смотрел на свои часы.

— Старая штурманская болезнь.

Не отрываясь от румпеля, Бориска нагнулся вперед и без спроса завернул рукав ближнего к нему Хиггинса. Нахмурил выгоревшие брови, пошевелил губами.

— А на сколько датское время от нашего отличается?

Смеясь, Глеб ответил. Бориска еще немного что-то повычислял в своем уме и расплылся в широченной улыбке.

— Ух, почти точно угадал! Сейчас восемнадцать минут пятого! Как это ты, Глеб?!

— Штурмана, даже старенькие, даже которые на пенсии, время не угадывают, а определяют. Компренде?

— А меня научишь?!

— Ка-нечно!

Мир был спасен. Нехитрым способом и не самым злым обманом радость и хорошее настроение были возвращены в истерзанную младенческую душу.

На крепостной дороге Глеб нарочно сделал так, чтобы они с Бориской ненамного отстали от общей компании.

— Пояснить можешь, почему Хиггинс так яростно бросился тебя защищать на острове? Приставал он к тебе?

— Чего?

— Ну, в губы целоваться не предлагал по-дружески?

— Нет, что ты, Глеб! Он же просто так! Джон хороший! А знаешь, какой он парикмахер, настоящий мастер! Мы с ним разговаривали на эту тему, я про папу моего ему рассказал, про его работу, и где я учусь, вот Джон и обрадовался. Конфеты мне оставлял, когда мы все вместе завтракали. Вот и все…

— Мастер, говоришь…

Легко улыбнувшись, Глеб Никитин сильно, по-дружески, хлопнул мальчишку по спине.

— Конфеты — это хорошо. Но если этот куафер не в ту сторону руки распустит, то я ему все ноги враз выдергаю. Обещаю. Так и переведи мое пожелание своему коллеге. О'кей?

— Загляну и в милицию.

— Они еще ничего не знают? Ты им не звонил?

Нервничая, Ян кусал губы.

Истинная причина сильного волнения Усманцева-младшего пока еще оставалась загадкой для Глеба. Спрашивать об этом парня было преждевременно, а бессмысленно гадать он просто не хотел.

— Погоняй их как следует по полосе препятствий. Спать будут крепче — тебе же меньше забот.

— А ты, вообще, куда еще, кроме милиции-то… К своему Робинзону? Проверить, как там у них дела?

— Почти. К Пятнице.

Заведенная «техничка» стояла у крепостных ворот.

— Глеб!

Тот, кто его окликнул, вышел незаметно из-за кузова машины. И, судя по всему, специально ждал окончания их разговора с Яном.

— Сейчас уже вечер. Ты же уезжаешь по личным причинам? Я тоже хочу.

Тиади издевался, но был бледен.

— Мне тоже нужно очень.

Бельгиец был жалок в своих напрасных разговорах. Глеб в очередной раз внимательно посмотрел на него.

— Я просил тебя помогать мне… Ты помнишь еще об этом?

— Но ведь Ян уже здесь и очень хорошо командует!

На той же терпеливой ноте капитан Глеб продолжал.

— Повторяю еще раз. Когда я уезжаю из лагеря — ты остаешься здесь. Без обсуждений. Наш Ян еще не пришел в себя после смерти отца. А Бориска — мальчишка.

— Но мне нечего здесь сейчас делать! Я заплатил деньги не за тюрьму! Я хочу делать то, что мне нравится!

Тиади отшатнулся от протянутой к нему руки.

— Я хочу…

— Все, я сказал!

Глеб рявкнул в лицо бельгийца негромко, но ничуть не скрывая своего значительного бешенства.

И снова увидел истерику.

Мгновенно вспотев, Тиади громко задышал, задрожал поднятыми к подбородку руками и скрюченными пальцами.

— Это нечестно! Неправильно! Я знаю — ты едешь к своей женщине! Ты сегодня будешь с женщиной, а мне нельзя?! Ты, ты…

Глеб пристально посмотрел на мелкие пузырьки пены в уголках красных губ.

— Приятель, ты подозрительно точно осведомлен о моих стратегических планах.

И, шагнув в сторону от Тиади, обернулся на того уже с усмешкой.

— Все гораздо проще, чем ты себе тут напридумывал. Наша команда «Джин» проиграла, а у меня сегодня совсем нет настроения мыть общую посуду. Поэтому и уезжаю.

Тишина. Тихое ожидание чего-то…

Свет большого низкого абажура отодвинул в дальнюю темноту пустые ненужные концы стола. Тикали смешные железные часы на стене, щелкали редко и глухо короткие березовые полешки в камине.

— Ты сюда по делам или как?

Подперев щеку рукой, Инга уютно устроилась напротив Глеба и с внимательной улыбкой рассматривала шрамы на его лице.

— Ешь, ешь, не торопись!..

Они были одни.

— Боюсь скатерть твою накрахмаленную одеждами испачкать, робею. После недели этих военных игрушек я сейчас безобразно чумазый. Только что от костра, ополоснулся вот напоследок немного в заливе.

— Давай, я постираю…

— Ну, что вы, миледи!

Инга как-то случайно поправила среди тарелок на столе аккуратную соломенную корзиночку с хлебом и, дрожа губами, снова улыбнулась Глебу.

— И это ты тоже помнишь.

Что за чудесные изобретения — нож и вилка!

Конечно, с голодухи можно и макароны алюминиевой ложкой на природе наворачивать с удовольствием, но иные чувства вызывает в странствующем мужчине такая тяжелая и блестящая бытовая сталь… Да еще если кто-то заботливый вдруг поставит рядом мягкое ароматное масло и свежий упругий хлеб.

Как зачарованная Инга не отрывалась взглядом от рук Глеба, может быть, просто оттого, что не могла долго смотреть ему прямо в глаза. Сильный загар, взбухшие вены, короткие изящные пальцы, чистые короткие ногти…

Блестя зубами, он быстро, с аппетитом прожевал большой кусок яблочного пирога и запил его холодным молоком.

— Вот это вкуснотища!

— Да не торопись ты так! Не гонятся же ведь…

— Я с сыном сюда приехал.

Глеб Никитин знал, что именно после этих слов ему обязательно нужно будет посмотреть на Ингу.

Не ожидая прямого и пристального взгляда, она растерялась. Покраснела.

— Он здесь на берегу с друзьями кино снимает, а я вот, взъерошенный такой, по лесам бегаю, в бравого вояку нечаянно превратился.

— Из-за Усманцева?

Глеб кивнул.

Расправляя ладонями красный клетчатый фартучек с кружевными оборками, Инга статно поднялась из-за стола и еще раз по привычке одернула белоснежную скатерть.

— А половина твоя где?

— Меня половинами мерить нельзя.

И снова тот же самый синий взгляд и широкая улыбка…

— Почему?

— Потому что я целый.

— Не обижается она, что ты по свету один все бродишь?

Повертев в руке остаток пышного пирога, Глеб решительно захрустел поджаристой корочкой.

— Мы редко видимся. У меня нет возможности объяснять ей мои дела или, хотя бы, извиняться.

— Редко?

— Да, раз-два в год, случайно. На каких-нибудь юбилеях у знакомых.

— А как же?..

Инга не решалась спросить о главном для нее.

Справившись с едой, капитан Глеб прищурился и поднес ко рту льняную салфетку.

— Отвечаю. Живу в одном месте, работаю во многих других. Я доволен тем, что на свете есть преданная мне женщина, которая обеспечивает мои тылы и в которой я уверен на все сто процентов.

— Жена и должна быть такой.

— Это не жена.

Глеб взял ладони Инги в свои.

— Не грусти ты сейчас так, не надо. Помнишь, вы все еще смеялись над моими словами, когда я говорил, что ищу смотрительницу для своей библиотеки? Ну вот, я и нашел. Звать ее Наталья Павловна, у нее чудесные дети и заботливый муж.

— А ты?..

— Что я? В моей библиотеке всегда порядок.

И все-таки, как они этому не противились, пристальный взгляд Инги и мгновенная усталость в глазах Глеба встретились. Он усмехнулся.

— Мудрые восточные люди говорят, что когда у человека много домов — у него нет дома. Зато я свободен.

— Но одинок.

— Одно уравновешивает другое.

Привычно и сильно Глеб Никитин коснулся рукой своих коротких волос. Легкая тень прерванного абажурного света закрыла от Инги его глаза.

— …И вообще, нет никакой причины для принципиальной грусти о такой персоне, как я. Сам жив, здоров. Мой сын здесь, рядом. Ребенок растет нормально, кушает хорошо, буквы уже знает все, даже иностранные. Бреется самостоятельно… — Смеяться Глебу было легче, чем в чем-то сейчас признаваться.

— И внуки мне скоро будут нужны обязательно! Какой же настоящий мужской покой без внуков-то?! Знаешь, один мой знакомый поэт, в юности вместе с ним ставриду потрошили на плавбазе, про это дело сочинил так: «От смятых простынь — до покоя. Покой… А что это такое?»

За стеной раздались счастливые нетрезвые крики.

— Извини, я выйду ненадолго в зал. Посетители чего-то еще хотят. Ты же не обидишься?

Промолчав, Глеб Никитин не сразу отпустил из своих ладоней мягкую и теплую женскую руку.

…В тот раз они всей компанией решили пообедать в каком-нибудь новом месте. Весенний город был не по сезону жарок и душен, изобилие пиджаков, галстуков и деловых портфелей вокруг уже вызывало изжогу, и поэтому, когда кто-то из директоров предложил поехать в нечаянно знакомый ему кабачок за пределами окружной дороги, все легкомысленно согласились.

— Речка совсем близко, несколько летних домиков на берегу залива, кухня прекрасная! Вряд ли кто из нашей администрации уже успел там проявиться. И ехать из города всего минут двадцать!

Так они первый раз побывали в «Собаке Павлова».

Название чудному местечку тоже придумалось случайно, стихийно, да так потом и прижилось надолго в их разговорах.

«Сегодня в «Собаку»? Конечно!..»

…Берег травянистой речушки, незаметно спрятавшейся метрах в пятидесяти от дороги. Густые деревья и частые кусты закрывали полянку ресторанчика от чужих взглядов. На первом этаже старого каменного дома уютно расположились кухня и небольшой обеденный зал с прекрасным антикварным камином. Пять массивных деревянных столов, которые, впрочем, всегда пустовали, когда там бывали они.

Если не дул сильный ветер с залива, то их компания выбирала для совместного обеда одну из летних верандочек.

Для создания «колорита» к стенам ресторана кем-то старательным была натаскана куча всякой интересной всячины. На берегу в живописном беспорядке валялись железные плуги, колеса от телег, вилы, труба от паровоза, огромные старые сапоги, часть кованой могильной решетки…

Под роскошной плакучей ивой, на беленом мелом кирпичном постаменте стоял бюст какого-то великого человека.

— Это Мечников!

— Чехов!

Лениво допивая вино, они состязались в остроумии и, отчасти, в качестве своей зрительной памяти.

Человек на постаменте был явно из школьных учебников.

— Бросьте вы, это же Павлов! Иван Павлов, известный всем физиолог.

На травке, под белыми кирпичами спорного бюста лениво зевала откормленная среднеазиатская овчарка.

Кто-то подозвал женщину, которая ловко приносила им из кухни на берег закуски, и поинтересовался.

— Извините, а это кто?

Расстроенная наверняка чем-то личным официантка невнимательно отмахнулась от праздных посетителей.

— Та это наш хозяин, на вечернюю рыбалку сюда после обеда приехал…

Действительно, в глубине сада, за изваянием, какой-то живой мужчина возился с лодочным мотором.

Как же они тогда хохотали!

Бедная женщина была готова обидеться, особенно после того, как чрезвычайно сильно покраснела. Ее быстро успокоили и отблагодарили.

— Все правильно! На постаменте — хозяин! Сам Павлов! А под ним — сторожевая хозяйская собака. Собака Павлова!

Так и пошло — ресторан «Собака Павлова».

Характер у Инги имелся уже и в те времена.

Со своими шумными посетителями она разобралась быстро и вернулась к Глебу в тихую комнатку с тарелкой крупного крыжовника в руках.

— Ну-у, еще и это! Спасибо. Уже давно никто так чудесно для меня не готовил.

— Ты же ведь и не поел ничего толком-то! Все в спешке…

— Я выгодный — ем мало.

— Зато, небось, устрицы да жульены в своих странствиях предпочитаешь?

— Три корочки хлеба на ужин, смоченные в стакане старого доброго фламандского вина, меня устраивают вполне.

Лукавое смирение капитана Глеба развеселило Ингу.

— Вот ведь трепач-то!

— Правда, истинная правда! Клянусь своим неизбывным аппетитом! Ну, конечно, бывало, когда в сложные и необходимые моменты свершения трудовых морских подвигов коллеги-матросы сравнивали меня с соловецкой чайкой, но это от зависти и горя, что сами они не могли так обильно кушать в качку и при сильном крене.

Посмотрев сквозь прозрачную ягоду на картины, на цветы и на обширный абажур, Глеб улыбнулся женщине.

— Очень здорово у тебя здесь. Стало еще уютней. Ты со всем одна до сих пор справляешься?

— Одна. — Инга присела на подлокотник кресла Глеба, ласково погладила его по седому виску. — Жаль, что ты тогда не захотел…

Тяжелые желваки заходили по скулам, но совсем не от хрусткого крыжовника. Приподняв вверх голову, Глеб снова ясно и васильково улыбнулся ей.

— Как же, помню. Ты ведь так мечтала об этом фартучке, а я, сволочь такая гадкая, не захотел помочь тебе приблизиться к заветному.

Рука Инги остановилась. Она молчала.

— В то время ты абсолютно справедливо хотела иметь хорошую зарплату, милых семейных гостей, возможность удивлять их приятными рецептами вкусных салатов и прочее. Для такой счастливой и спокойной жизни тебе нужна была не сумасшедшая карьера, не приключения, а просто удачное расположение к твоей персоне начальства и еще кто-то надежный рядом…

Может быть, Инга даже уже плакала.

Глеб Никитин говорил негромко, не поднимая взгляда от плавного каминного огня.

— Ты обижалась, что я, такой легкомысленный, никак не хотел понимать тогда очевидных вещей и твоих предельно ясных намеков. Подруги шептали тебе, что я совсем неглуп и все в твоем поведении для меня понятно. И это было для тебя вдвойне обидней…

Вспоминать другие подробности Глеб не стал.

Те счастливые времена закончились как-то внезапно.

Подчинившись новым веяниям и обстоятельствам, люди из их конторы постепенно и поочередно отыскали себе теплые рабочие места и тихо, без лишнего шума, разошлись по сторонам.

От прежних знакомых он случайно узнал, что Инга все деньги, которые причитались ей в Фонде за серьезные труды и личную преданность, вложила в покупку «Собаки». Ее мечты — передничек с оборками и абажур в тихой комнате — сбылись.

В тот год капитан Глеб Никитин надолго уехал из этого города.

Они молчали. Неловкость дальнейших объяснений мешала им обоим говорить хорошие слова.

Инга пошевелила пальцами в кармашке передника, нашла, очевидно, платочек и вздохнула.

Уверенно поднявшись из глубины теплого кресла, Глеб с улыбкой взял ее за плечи.

— Садись сюда теперь ты.

Глаза в глаза. Он не извинялся и не был жесток.

— Последний раз я тебя видел года два назад, в городе, третьего октября. Тебя вез в машине бородатый тип, кажется, ты плакала тогда тоже, да?

— Не помню. Бородатый? Не-ет…

Она всхлипнула.

— И я тебя видела как-то. В такси, с какой-то женщиной.

Серьезно и даже очень Глеб ответил.

— Ошибка. Уверяю тебя — ты ошиблась. Я в такси с «какими-то» женщинами не езжу.

Все еще моргая по-детски мокрыми ресницами Инга начала говорить оживленно, но неуверенно…

— А тогда, у книжного магазина?! Ты был такой худой и веселый! Помнишь?

— Как же такое забыть… Те три недели я питался только томатным соком и ливерной колбасой. Было туго.

— Тебе нечего было есть? А почему ты мне ничего не сказал?!

— Той весной у тебя своих проблем, думаю, было предостаточно, кроме голодного меня. Ты ведь именно тогда увольнялась из налоговой?

— Да. А ты откуда это знаешь?

«…И помнишь», — хотел было добавить Глеб, но промолчал.

Закрыв ладони на лице роскошными светлыми волосами, Инга уже звонко смеялась.

— Сколько же раз я тебе говорила — заходи вечерком, не пожалеешь.

Глеб снова взял ее руки в свои.

«Боже, как же он устал?! И как не изменились за эти годы его глаза…»

— Вот я и пришел. И не пожалею.

Задрожав руками, Инга побледнела, куснула губу.

— Я сейчас. Закончу дела. Ты пока побудь здесь. Не уходи никуда сегодня. Прошу тебя…

В дверях она обернулась, сияя внезапным румянцем. Обернулась. Голос женщины был уже мягким и глубоким.

— Надеюсь, ты заметил, что железяку эту паровозную, в саду, ну, ту трубу, что тебя всегда бесила, я выбросила. Она действительно весь вид здесь портила…

С усмешкой Глеб Никитин показал ей пальцем на дверь.

В ответ Инга тихо и загадочно засмеялась.

Так бы и стоять ему у окна, в ожидании слушая тишину залива и шелест посторонней быстрой жизни со стороны близкой дороги, но закатное солнце неминуемо напомнило и о другом.

Из рюкзака Глеб достал ноутбук, по-хозяйски уверенно расположил его на красивой скатерти круглого обеденного стола, подключил, без особых хлопот обнаружив на стене за занавеской ближнюю розетку.

«Ну, молодец, малыш!»

Вся сегодняшняя информация по проекту «Робинзон» была уже выложена в сети и правильно отредактирована.

Знакомое мягкое кресло для работы было непривычно низковато и поэтому, наудачу пошарив рукой в комнатных сумерках, Глеб пододвинул к себе обычный стул и удобно устроился на нем у компьютера.

«Так, двинули они сегодня шлюпку значительно… Сашка опять не брился… облака над водой какие-то нехорошие с запада, завтра у них там будет дождь — надо предупредить».

Два письма в электронной почте.

Сашка, как у них всегда и получалось в трудные минуты, пытался в своем послании шутить, но в каждом небрежно-забавном мальчишеском слове — тревога.

«Милый мой пацан!»

Ализе написала на английском. О том, что ждет возвращения его, Глеба, как можно скорей.

Луна, светлая серебряная луна. Из-под дальнего берегового откоса только что подала рассветный голос первая птица. Упало в саду яблоко. Никого…

Мысли уже не были похожи на толстый и беспорядочный шелест книжных страниц, который беспокоил его с самого начала их вечернего разговора.

Сейчас хотелось просто медленно поднимать ресницы и улыбаться.

Перевернувшись и положив подбородок на кулаки, Глеб молча смотрел на Ингу.

В слабом ночном свете она стояла у распахнутого окна, не оборачиваясь к нему и тоже не произнося ни слова. Сквозь густые прозрачные волосы дробились уже разбитые дальними яблоневыми ветками лучики лунного света.

Он тихо тронул рукой ее обнаженную спину.

— Ты чего?

Заблестев ласковыми глазами и сложив руки у шеи, Инга повернула голову.

— Где крылья, которые я любил…

— Чего ты, крылья у меня еще не выросли!

Инга засмеялась громче.

— Их уже нет, глупая…

— Пододвинься.

Одной рукой она приподняла к груди край простыни и села на кровать совсем рядом с ним.

— Лучше ты посмотри на меня, как всегда глядел. Дай хоть тебя запомнить. Ну, ну же, не опускай голову, не прячься! Почему сегодня не хочешь на меня глядеть, а?!

— На то оно и утро, чтобы люди не смотрели в глаза друг другу.

— Тебе было сегодня плохо?

— Говорю же — глупая…

Не глядя на Ингу и не поднимаясь от подушки, Глеб протянул вперед раскрытые ладони…

Проснувшихся в саду птиц стало уже много, а машины шумели по близкому шоссе все еще не очень назойливо.

— И сейчас ты опять исчезнешь…

В ответ Глеб смеялся одними глазами.

— Но я же возвращаюсь!

— Не очень часто… И не навсегда.

С привычным уютом присев на низком диванчике перед стенным зеркалом, Инга принялась внимательно расчесываться большим гребнем.

— Одиноко тебе, Глеб Никитин, будет. Может и сила в тебе такая есть, что с людьми ты так можешь. А нужно ли? Что молчишь?

Она ловко перехватила роскошные волосы красной лентой и покосилась в сторону кровати.

— Неужели никто и никогда не увидит, как ты плачешь?

— Последний раз… — Инга вздрогнула, услышав в ответ совсем не мягкий, не утренний, а глубокий и жесткий, давно уже очень знакомый, голос. — Последний раз мне было горько до слез в юности, таким же ранним утром, под далекими Чебоксарами.

Капитан Глеб затянул на поясе ремень и набросил на загорелые плечи почти высохшую на ночном ветерке выстиранную рубашку.

— Польешь?

Обняв и теплый розовый халат, и дрожащие ладони, он коротко поцеловал Ингу в висок.

— Как тогда, в городе, в твоем саду, помнишь?!

Они хохотали и после того, как Инга вылила на него два полных ведерка, зачерпнув воду прямо из реки, с береговых мостков, и когда вместе, дурачась, они принялись жарить яичницу.

Глеб рубил крупно лук на столе, а Инга управлялась с большой чугунной сковородой, ловко пристраивая ее на дровяной уличной плите под навесом.

— Сколько раз, когда казалось, что я ухватил в жизни синюю птицу за хвост, она оборачивалась ко мне с милым таким оскалом…

Не вытирая рук, Глеб подбросил в огонь несколько коротких березовых поленьев.

— Была пора — я рвался в первый ряд — и это все от недопониманья!

Со счастливой улыбкой Инга изумилась.

Ей уже приходилось наблюдать яростный характер Глеба в общении с другими мужиками и нежный… да уж, конечно, правильно — нежный, когда он беседовал с женщинами, но никогда раньше она не слышала, чтобы он пробовал что-то напевать!

Она откинула запястьем волосы со лба.

— Током ты еще тогда бился. Когда прикасался ко мне… Помнишь?

— Я помню все. И рад за тебя.

Глеб спрятал испачканные руки за спину и, потянувшись, поцеловал мягкий завиток на шее Инги.

— Пойми меня и ты. Уверен, что мне будет очень хорошо у твоего абажура, но стану ли я на этом берегу окончательно и бесповоротно счастливым? Конечно, ходики и чайник со свистком — это приятно и славно, но…

Якоря всегда были символами мертвой, тихой воды и поэтому они мне противны. Ты хочешь, чтобы я стал скучным и нудным, как сегодняшний старичок Веллер? Помнишь, тогда мы все вместе зачитывались его книгами, а сейчас он беспомощно тараторит в телевизоре что-то умное, безусловно, правильное, но, не имея никаких шансов быть услышанным, а уж тем более правильно понятым…

Капитан Глеб выпил воды из алюминиевой кружки, вытерся рукавом.

Когда он подмигнул, глаза Инги опять наполнились слабыми слезами.

— Не грусти. Всю жизнь я мечтал делать что-нибудь ясное и простое. И никогда, понимаешь, никогда никому не лгать! Давай, я порежу хлеб, а? У тебя дощечка какая-нибудь резательная есть?

Пуговицами на его рубашке она, не торопясь, занялась сама.

Закончив, заботливо погладила его по плечам, по груди, немного отстранилась и снова оглядела результат своих трудов. Забавно наморщилась.

— Нет, тебе лучше так…

Инга решительно расстегнула две верхние пуговицы и коротко взглянула на него снизу вверх.

— Вот теперь это похоже на тебя!

Глубоким поклоном Глеб Никитин согласился с таким очаровательным женским мнением.

— Ладно, садись за стол — опоздаешь ведь!

Тяжелая сковорода все еще сохраняла жирный блеск на поверхности изобильной, горяченной яичницы.

— Молоко будешь? Утреннее, соседка только что на крыльце оставила. А у вас там, в походе, готовит кто специально или сами что придумываете?..

Потребовались мгновения, чтобы она опять стала примерной хозяйкой.

Опустив взгляд, капитан Глеб улыбнулся.

— Мы же люди лесные, на подножном корму да на трофеях пока все держимся.

Привычно ловко двигаясь вокруг стола, Инга раскраснелась. Светлые локоны выбивались из-под косынки, крошечные капельки выступили на лбу и на переносице.

Осторожно и совсем невзначай Глеб спросил.

— А иностранцы в здешних окрестностях появляются? Ну, разумеется, кроме моих авантюристов?

— Да, бывают, заглядывают разные типы. В последнее время их из города часто привозят наши мужики, на рыбалку, поохотиться.

— Ваши мужики?

Инга смутилась.

— Ну, нет, просто русские, городские, деловые всякие…

И тут же, внимательно оглядев стол, спросила чересчур заботливо.

— Посолено как, нормально? Может, кетчупа еще дать?

Не совсем прожевав горячий кусок, Глеб отрицательно повертел головой.

— К девчонкам поселковым эти приезжие начинают свататься, когда немного отдохнут от своих фрау на нашей-то природе.

— Есть тут у нас продавщица одна, Екатерина. Молодая еще, но такая несчастная в личной жизни — ты просто себе не представляешь!

Наворачивая ароматную яичницу, Глеб молча согласился с Ингой, с очевидным удивлением приподняв брови.

— Какой-то толстый, араб вроде, замуж ее в прошлом году звал, увивался. Охмурил девку, в город все возил, в ресторан, в посольство свое, какие-то официальные бумаги вроде как они там с ним заполняли, да вот как-то он в это лето больше к ней и не показывается…

— А Светлана, медсестра поселковая, скоро уедет со своим отсюда. Ее-то дружок, иностранный, зовет все ее к себе, зачастил к нам сюда с приездами, с родителями своими обещает уже Светку познакомить.

Ровно сложив около своей тарелки салфетку, капитан Глеб лениво шевельнул в широкой стеклянной вазе на столе оставшиеся с вечера холодные ягоды, кинул в рот самую крупную крыжовину, хрустнул. Прикрыл глаза от удовольствия.

— Вот видишь, даже провинциальные дамы умеют прекрасно устраиваться… А как эту, вашу медсестру, по фамилии-то?..

— Зачем это тебе?

— Может, я ее знаю? По старой памяти?

— Серякова. Она местная, семья их уже давно здесь живет. Только ты, пожалуйста, никому про это, про их роман-то с иностранцем, не упоминай! Светланка все это в тайне от поселковых бабок держит, сглазить боится, даже мне ничего конкретного не говорит, но я-то догадываюсь! Только бы у них все получилось…

Не выпуская из рук разноцветную посудную прихватку, Инга присела за стол напротив Глеба.

— Дня три назад заезжала она ко мне, ну, Светлана-то эта, медсестра, со своим милым. Видный такой парнишка, ласковый. Обнимал ее все за талию, в машину подсаживал. Светка долг решила отдать, она перед этим у меня на парикмахерскую денег немного занимала, к его приезду прихорашивалась.

Прохладная приятность крыжовника закончилась.

Глеб, не глядя в вазу, пошарил по пустому прозрачному донышку. Сожалея об аппетитной утрате, улыбнулся, посмотрев внимательно на похорошевшую Ингу, на все еще четкие губы, на две такие славные морщинки в уголках ее глаз.

— Нет, не могу вспомнить эту особу. Не знаком был ранее. А ты сама-то как?

— Что?

— Выбрала бы себе кого поприличней, миледи. Из иностранных-то посетителей.

Инга обернулась так резко, что Глеб едва успел спрятать блеск хохочущих глаз.

— Ты на что намекаешь?

— Да так, вспомнил одного торговца потрошками. Он же ведь к тебе с серьезными намерениями тогда подкатывался, да? Или это мне добрые люди просто настроение хотели испортить?

— Подкатывался…

Все то, что ему нужно было знать, Глеб Никитин всегда знал, и не было для него сейчас никакой необходимости смущать лишними расспросами зардевшуюся Ингу.

С последней прошлогодней группой участвовать в игре прилетел финский предприниматель Харри Кивела — весьма успешный поставщик замороженной крови и потрохов для российских зверосовхозов.

Усманцев-старший почему-то тогда страшно настойчиво дозванивался до Глеба несколько раз, отыскал его на краю земли, требовал выслушать его очень подробный отчет о совместных делах, а сам, старый конспиратор, странно покряхтывая в телефон, почему-то упрямо все сворачивал разговор на ливерного финна и на хозяйку ресторана «Собака Павлова».

Инга хотела было привычно пококетничать, но, увидев серьезную синюю глубину глаз Глеба, смутилась еще больше. И, немного помолчав, ответила задумчиво.

— Скучные они все. И финн этот твой тоже…

Без кофе было никак не обойтись.

А разговаривать они продолжали также, иногда остро встречаясь внимательными взглядами, иногда просто и бережно подшучивая друг над другом.

— Противно быть не самим собой. Не по мне изображать бравого вояку, этакого американского сержанта, подыгрывать этим релаксирующим ребятам, даже понарошку.

— Почему? Из тебя, по-моему, получился бы очень хороший военный!

— Ни-за-что! Есть три серьезные причины, по которым я никогда не буду состоять ни на какой должности. Во-первых, и ты это прекрасно знаешь, дисциплина и я — несовместимы. Второе вытекает из первого — не люблю подчиняться. Особенно дуракам. И, самое главное и принципиальное для меня, — любая униформа вчистую убивает творчество.

— Было время, когда многие бывшие военные трудно входили в общепринятый бизнес из-за узости мышления, а я — тоже с проблемами — из-за широты моих личных амбиций.

Инга всплеснула руками.

— Ну ведь ты же по-настоящему умный!

— Однако, ах, как верно ты говоришь, слюшай, хорошо слышать такие слова!

С акцентом и поднятым вверх указательным пальцем Глеб, как и хотел, был действительно забавен.

— Почему ты со мной так часто соглашаешься?! Ни за что не поверю, что ты ни с кем не споришь, только со мной?

— Зачем попусту обижать или расстраивать людей?

Глеб посерьезнел, поглаживая пальцем кофейную чашку.

— Почти всегда я разговариваю не ради себя, не с целью выставить свою персону в выгодном свете, добиться чьего-либо расположения или пристального внимания. Давно уже выбираю тон или способ общения, способный сохранить спокойствие собеседника! С добрым обжорой я говорю о соусах и вкусе теплых лангустов, пойми — не про свое же бессистемное питание и презрение к тщательной кулинарии мне такому человеку рассказывать. Он же расстроится, он будет обижен! Нет, так с людьми нельзя.

С истовым огородником я поддерживаю разговор о пользе раннего мульчирования и об удивительных свойствах черной пленки при возделывании клубники. Если же я честно скажу, что его убогие шесть соток и будка с инвентарем, называемая в определенных кругах дачей, по моему глубокому убеждению, есть богатство нищеты, он может и впрямь начать пристально думать в этом направлении и опять же может разочароваться в себе. Я этого тоже не хочу.

А сейчас, в этом вынужденном походе, мне разговаривать особенно-то и не с кем. Иностранцы немы, мой соотечественник Бориска юн. И поэтому с ними мне приходится говорить коротко и смешно.

Не спрашивая Глеба, Инга, поднявшись со скамейки, взяла со стола его пустую чашку.

— Еще немного тебе, горячего.

Он замолчал.

Протерев большой салфеткой чистое блюдце, Инга задумчиво приложила пальцы к губам.

— И почему с тобой всегда так часто все это происходит? Истории разные, случаи?

— Потому что для меня это интересно.

Мудрая женщина всегда поймет, если именно ей мужчина захочет сказать что-то действительно стоящее и важное для него.

— Зато со мной не бывает другого. Это вроде как закон сохранения энергии или сообщающихся сосудов. Приключений я имею достаточно. Встречаюсь с очень интересными людьми, попадаю в забавные переделки… Ты права, многовато их для примерного обывателя, для его спокойного и размеренного бытия. Но именно из-за этого изобилия необычного в моей жизни нет милиционеров, паспортисток, нет домкратов, шрусов и гаишников. Я до сих пор не знаю разницы между ОСАГО и КАСКО, у меня нет личной больничной карты, нет начальников, коллег, нет дурацких посиделок в бане, злобной бессмысленной охоты на невиновных зверей и птиц, нет пьяных соплей, завистников, я не имею никогда тупого похмелья и стыда мелких обманов.

Я не имею счастья пересекать двойную сплошную, не пью с соседскими мужиками в гаражах, не трачу время на обсуждение мобильных тарифов и планов. В свободное время не валяюсь на диванах, не смотрю и не обсуждаю ни с кем разных ксюш и полезных диет.

Вот у меня и освобождается время для другого. Для приключений.

— Так просто?

Непривычное собственное многословие изумило даже Глеба.

— Да, все просто. Элементарно, Ватсон! Не кури — и у тебя не будет перекуров.

— Некоторые знакомые, особенно те из них, кто имеет отношение к творчеству, от чистого сердца соболезнуют мне, говорят, что я — неформат. Высокая похвала для такого беззаботного типа! Именно этого я и добивался всю жизнь — не быть в формате. Особенно в таком…

Он хмурил брови, изредка опуская глаза к столу, хотя интонациями слов и хотел выглядеть иронично веселым.

Инга слушала капитана Глеба с грустной улыбкой.

Почти всегда искусство быть внимательной приходит к женщине с опозданием. Сейчас ей хотелось рыдать, теряя…

— Формат маленьких неграмотных и нелюбознательных человечков? Не для меня! Формат воскресных пива и чипсов? Ни за что! Ублюдочный формат возрастной эволюции — от кнопок разноцветных мобильников, через кредитный диван и телевизионный ящик к жирным телкам, к чудовищно безобразным огромным машинам, турецким курортам, к костюмам с блестящими буковками? Мерзость! Ты, случаем, не заметила, что люди, в большинстве своем, сгибаются, когда влезают в собственный автомобиль. Я этого не хочу.

— Добровольно обрекать себя на дрожь от звука персональной автомобильной сигнализации под окном — идиотизм! Я предпочитаю открывать глаза только после того, как высплюсь!

Вторая чашка кофе не успела остыть.

Глеб Никитин с сожалением отставил ее, пустую, в сторону. Он чувствовал свои лишние слова, но кому, как не ей, и когда, если не сейчас…

— Политика? В партию вступать? Зачем?! За миску вкусного супа? Мне этого добра не нужно. За какой-то там стул в президиуме или за кресло в провинциальном правительстве? Тем более. От длительного сидения, говорят, простаты бывают у мужчин разные, с геморроями…

Напитки закончились, и первый высокий луч летнего солнца уже вертикально сверкнул между высокими прибрежными соснами.

— А семья у этой твоей счастливой медсестры большая?

— Что?

Не расслышав его так сразу или не очень поняв, Инга внимательно посмотрела Глебу прямо в глаза.

— У Светланы, твоей знакомой, ну, у той, что в иностранный замуж собралась, родственников много?

— Нет, вроде. Отец года два назад как умер, позапрошлой зимой хоронили, мать на пенсии, брат есть еще, рыбалкой на заливе занимается. Вроде все… А что такое?

— Рад за коллектив. Скоро, наверно, они вольются в дружную семью западных народов. За евро буду пряники себе покупать.

Похлопав озабоченно себя по карманам камуфляжных брюк, капитан Глеб затянул ремни рюкзака.

— Ты сможешь испечь большой торт? У тебя же, я помню, «наполеоны» всегда удавались чудесные?!

— Конечно, смогу! Ты что, еще раз хочешь приехать? Когда?!

— Скоро, скоро, хорошая ты моя! Только не плачь, ладно?!

Инга не ответила, спрятав глаза в рубашку на его груди.

— А где живут эти Серяковы?

— О чем ты?

— Спрашиваю, где найти, в случае чего, это замечательное семейство? Любопытно мне очень отчего-то стало, познакомиться поближе с некоторыми из них хочу, так, для общего развития.

День 6. Пятница.

Опять кружевной передник. Счет 9:11:10. Неповиновение

Наверно, Бориска специально, заботясь о своем старшем товарище, который должен был обязательно искать его, возвратившись утром в лагерь, заранее высунул на волю свои не очень чистые ноги. Огромная армейская палатка явно становилась мала для молодого, растущего организма.

— Ну, как?

— Чего?

Юноша протирал глаза, щурясь на блеск ранней воды.

— Кто выиграл полосу препятствий?

— Я. Ну, в смысле, мы. «Вискари» последние — у них на последнем этапе ботаник в колючей проволоке наглухо запутался. Мы все его сообща разматывали. Потом вырезали вместе с проволокой и отнесли к костру. Там Ян его плоскозубцами быстро обкусал… А ты-то как?

Капитан Глеб ровно разостлал свой спальник на песке около палатки.

— Без жертв и разрушений. Через час подъем, давай, подремлем еще немного, пригодится.

После завтрака погода начала портиться.

Команда смешно и разнообразно занималась бытовыми вопросами.

Под краном водяной цистерны Хулио ловко простирывал свои уже использованные казенные трусы, добродетельно оставаясь одетым во вторые, сменные.

Потрясающе кривые голые ноги делали оружейника неотразимым.

В походной душевой, обтянутой темно-мокрым брезентом, плескались и гоготали сразу двое. В одном из них, по голосу и высокой макушке, Глеб сразу опознал Николаса. Другой, нерассмотренный, был мелок ростом и неприлично смешлив. Глеб подобрал в песке камешек и постучал им по трубе алюминиевого каркаса.

— Тук-тук!

— Заходи, чего спрашиваешь! А, это ты Глеб! И тебе тоже потереть спинку?!

— Может, у вас здесь интим, а я тут некстати со своими вопросами?!

— В бою нет никаких тайн перед товарищами!

Колька радушно распахнул перед ним тряпичную дверь душевой, нисколько не стесняясь различных подробностей.

— Ой!

Зато в дальнем уголке кабинки профессор Бадди неловко пискнул под незначительными водными струйками, суматошно смывая с себя последние мыльные островки.

— Я и его уже помыл. Поначалу он так сильно стеснялся! А чего такого — я же ему теперь вместо папы!

Большой человек сильно захохотал, хлопая в просторные мокрые ладони.

— Давай к нам! Здесь хорошо!

— Вот этого не надо. После водных процедур подойди ко мне, поговорим по делам сегодняшнего дня.

— О'кей!

По правой стороне от палаток на песке валялся с наушниками плейера на голове, дожевывая мятый бутерброд, беззаботно неумытый с ночи швед.

По счастливым физиономиям Макгуайера и другого Крейцера было понятно, что они практически одновременно, еще вчера, приняли решение бросить бриться. И это, судя по блаженству их улыбок, мужикам очень нравилось.

Наступала эпоха всеобщего разгильдяйства.

Но слабина в их серьезных производственных отношениях была преждевременна.

— Парни, аврал! Разбираем лагерь, быстро грузим имущество в машину и выходим на воду! Сегодня нас ждут великие дела!

— А водка будет?

Хмурый немец был требователен.

— К концу дня ты, приятель, станешь слаб, как марлевые трусы, и сможешь пить только сладкую водичку. Впрочем, если потребуется и водка, то ее приготовлено для вас неприлично много. Вперед!

Крики дерзких и частично одетых мужчин заглушили правильный голос справедливого командира.

— Уключины вставить! Весла разобрать!

Держа на плече огромное шлюпочное весло, Глеб Никитин прогуливался по берегу, внимательно наблюдая за своим невеликим войском. Многие из иностранцев, скоренько пристроив на места доверенное им имущество, хватались за фотоаппараты и видеокамеры.

— Объясняю все еще раз! Маршрут короткий и знакомый — до острова и обратно. Всего восемь миль или пятнадцать километров, если не очень понятно для глубоко законспирированных среди нас сухопутных крыс. До обеда вернемся, слабых и мертвых выбрасываем за борт. Кто желает остаться на берегу?

И снова из толпы, притихшей было внимательно на шлюпках, донеслось два смешных неприличных выкрика. Что вполне допускалось в такой ответственной обстановке.

Капитан Глеб улыбнулся. Бориска, неимоверно гордясь таким замечательным командиром, втихаря показал ему поднятый большой палец.

На шлюпке «Ромео» образовалось четверо гребцов, сам Бориска сидел на руле, оставшегося без пары Тиади они, очевидно, назначили запасным. Невозмутимый О'Салливан очень серьезно и тщательно обтягивал на руках спортивные кожаные перчатки.

Шлюпка «Виски» имела преимущество — там был полный комплект, гребли все шестеро, а Яну предстояло по ходу гонки только тактически грамотно рулить и подбадривать свой коллектив.

— А нам как рассаживаться?

Даже голосом Николас немного кренил их шлюпку.

— Крейцер и Хулио — на средние весла, Мерфи и профессор — баковые. Я на руль, ты, дружок, пока запасной.

— Я в запасе?!

Голландец мощно изумился. Погрустнели и все остальные члены их скромного экипажа, которым предстояло не один час махать здоровенными гребными деревяшками. Самый сильный среди них Николас — и именно он в запасе?!

— Не печалься. Для тебя скоро будет специальное забавное предложение. Потерпи. Сейчас главное для нас, чтобы вот эти господа, — капитан Глеб показал рукой на Мерфи и Бадди. — Чтобы они, соколики, быстренько научились опускать весла в воду одновременно и очень, повторяю, очень, внимательно слушали мои команды. Ну, как, готовы, мистеры?

С кормы Николас показал профилактический кулак профессору. Тот скромно потупился.

— Эти справятся, гарантирую. А мне что, действительно отдыхать?

Богатырь никак не мог разгадать предстоящую каверзу Глеба.

— Копи силы и ненависть к врагам трудового народа.

— Чего?!

— Это я так, цитата из детских кинофильмов.

Глеб Никитин выпрямился во весь рост, громко обращаясь ко всем рулевым.

— Весла!

Почти все иностранные мужчины правильно нагнулись вперед и отвели лопасти своих весел к корме. Замерли.

— На воду!

Несмотря на то что Глеб командовал по-русски, понимали его голос все, без исключения.

«Ну, кто учил!»

Вразнобой и с сильными смешными брызгами гребцы произвели свои первые суматошные гребки. Потом бестолково шлепнули по воде еще раз, еще, закричали рассержено на подчиненных «Виски» и «Ромео» юные командиры и тяжелые шлюпки потихоньку двинулись от берега.

«Джин» опять сразу же отстала.

Профессор, Крейцер и оружейник стучали друг друга по веслам, Мерфи вообще выронил свое орудие труда, чуть не убив при этом разозленного Хулио. Крики размахивающего могучими бесполезными руками Николаса разносились минимум на три километра вокруг.

Сидя на корме, Глеб безмятежно смотрел вдаль.

Потом поправил браслет часов, чихнул.

— Стоп. Заткнитесь все.

Все действительно почему-то мгновенно заткнулись, обратив внимание на тихий голос Глеба.

— Все сначала. Работаем медленно, очень медленно, внимательно слушая мои команды… Поняли? Умницы мои — теперь вижу, что вы поняли.

— А ты, — капитан Глеб ткнул указательным пальцем в живот возвышавшегося рядом с ним Николаса, — прошу тебя — никогда не кричи в шлюпке громче меня, а то получишь веслом по башке.

Большой голландец понял не сразу, секунды через две, а потом, осознав суть просьбы командира, смутился, розовея щеками.

— Будем считать, что наша маленькая разминка не удалась. Сейчас делаем так.

Глеб решительно поднял из кронштейнов за кормой громоздкий деревянный руль и положил его на днище шлюпки.

— Мы с Николасом садимся загребными, начинаем разгоняться тихо и спокойно, потом по моей команде вы все будете увеличивать темп.

— А… а это?

Бадди интеллигентно тыкал мизинчиком в мокрый руль под ногами Глеба.

— Обойдемся без него. Ты, профессор, и ты, Мерфи, будете добавлять ход или притормаживать, если нам понадобится поворачивать. Но только по приказу! Иначе…

Испуганным жестом Колька показал всем на свою непутевую голову.

— Именно. Да не печальтесь вы так, коллеги! Сейчас мы быстренько у всех выиграем — и обедать. Вы же хотите кушать?

Хулио зарычал, требуя много вкусного мяса.

Все получилось, как изначально коварно и планировал капитан Глеб.

Мощных движений голландского загребного и его, командирского, опыта обращения с веслами оказалось достаточно, чтобы они быстро настигли ушедших вперед соперников, а потом поочередно их обошли, сначала «Ромео», а потом, за островом, и упорствующую в шесть весел «Виски».

Заметив, что Глеб мчится на обгон без руля, Бориска пробовал тоже, вместе со своим запасным Тиади, взяться за греблю, оставив вверенную шлюпку без правильного управления, но скоро в его «Ромео» случился скандал. Борискино плавсредство завиляло, закружилось почти на месте, притормозило, пропуская вперед набравшего ход Глеба с сотоварищами. Вдобавок ко всем бедам в Борискиной шлюпке упало за борт и чье-то весло…

Уже на обратном пути к берегу Николас первым услышал, как Бадди начал неловко поскуливать за его спиной, и кивнул в его сторону, привлекая внимание капитана Глеба. Коротко посмотрев на профессора через плечо, тот отреагировал мгновенно.

— Шабаш!

В этот раз его мало кто правильно понял. Наиболее сильно изумился плотненький Мерфи.

— Orgy?!

— Я тебе покажу оргию! Проиграешь гонку — будет тебе оргия, с мытьем посуды и ведром картошки! Простой перекур, релакс, чтобы было понятней. Короче, отдыхай, пока есть возможность.

Все весла слабо опустились в воду и их чудесная лодочка «Джин», обездвиженная, тихо заскользила по ровной серой воде.

Нежные руки профессора Бадди были стерты грубыми весельными рукоятками до крови. Сморщившись, бедный ученый растерянно рассматривал свои зловещие раны.

С кормы к ним приближались упорно и слаженно машущие веслами «вискари».

Капитан Глеб рывком сдернул с шеи Бадди знаменитое розовое полотенце и бросил его Николасу.

Тщательно помыслив несколько мгновений, голландец двумя движениями разорвал нежную тряпочку на три другие тряпочки, только поуже. Потом, ухватив профессора за запястья, Колька ловко, но бережно обмотал его руки обрывками уничтоженного полотенца.

— Соблюдай технику безопасности, амиго!

Еще раз оглянувшись на преследователей, Глеб опять скомандовал своим: «Весла! На воду!»

— Дураки какие-то мне попались! Ничего не понимают!

Сойдя на берег, Бориска дулся в сторонке ото всех, не подходя к костру от своей шлюпки. Он был единственным, кто воспринял поражение «Ромео» в гонке так трагически. Глеб подошел к нему в самый разгар самоедской процедуры.

— Учись проигрывать. Это, во-первых. И отвыкай безо всякой серьезной причины обзывать людей. Это, во-вторых.

— А чего они!..?

— А чего ты? Кстати, откуда здесь взялась такая красивая вещица?

Нагнувшись, капитан Глеб поднял с решетчатого днища «Ромео» маленькую книжечку аккуратно нарезанной папиросной бумаги.

Крупные буквы «Big Bambu». Щеголь-мулат роскошно улыбался всему миру с полосатой лакированной упаковки.

— Это Макгуайер курил… Еще до того, как вышли на воду. И потом еще один раз, когда мы весло потеряли…

Бориска горевал сам по себе, не особо интересуясь дальнейшей судьбой недисциплинированного курильщика Макгуайера.

— Много он выкурил?

— Да нет, маленькую такую одну сигаретку, самодельную, и все… Потом, правда, почему-то уже у самого берега еле веслом махал, путался им со всеми. А что такое?

— Ничего такого. Дисциплину на борту лучше блюсти нужно, а не страдать потом безумно от обиды. Ты согласен со мной?

Ему бы и не соглашаться с добрым командиром…

Бориска затряс буйной головой.

— Ладно, проехали.

Подобрав из-под стола позабытую поварешку, Глеб начал сильно колотить в пустой алюминиевый бидон из-под воды. Звонкий голос атамана разнесся по берегу.

— Полдень! Джентльмены пьют и закусывают!

Хорошая погода после обеда действительно закончилась.

Солнце, не особо решительное с самого рассвета, спряталось в мутную белесую мглу, приятно прохладный ветерок незаметно исчез из крон высокого черно-ольшаника. Во множестве появились вокруг гнусно жужжащие комары.

Люди потянулись к дымным кострам.

«Big Bambu».

Фирменная бумага для самокруток, патриотическая гордость карибских любителей марихуаны…

То, что лихой яхтсмен Макгуайер не рассчитал своих сил и действительно сдох, выкурив на воде несколько привычных косячков, но, ворочая при этом четыре часа подряд тяжеленным русским веслом, было предельно ясно.

«Ну, сдох и сдох, с кем не бывает… Красивые заграничные бумажки — это еще не контрабанда. Вот только откуда на нашем деревенском берегу у крутого парусного парня появилась марихуана?!

… Привезти курево с собой в самолете он бы не смог, да и зачем бы ему так глупо рисковать, общаясь при пересадках в аэропортах с многочисленными таможнями и пограничниками разных стран.

Купил уже здесь, у нас?

С кем же он смог так быстро найти общий язык по такому специфическому вопросу? В гостинице? Нет, там сильно шугают таких коробейников, да и вообще, групповых иностранцев в общественных местах обычно пасут ребята с незаметными глазами. Нет, явно не в гостинице… С кем у него мог быть здесь контакт? И когда?»

— Глеб, машины пришли! Командуй!

Топоча длинными ногами, от дороги к нему мчался восторженный Бориска.

Из-за лесного поворота первыми выскочили три коротеньких, шустрых УАЗика с обрезанными верхами, потом, натужно гудя, по песку втянулась на поляну и их «скорая техническая помощь» со всем походным скарбом.

По пути к машинам Глеб Никитин хлопнул по плечу Яна.

— Трасса подготовлена? Не сильную болотину ты в этот раз для меня подобрал?

— В прошлом году там сухо было. Не знаю как сейчас…

Лесниковы люди, выполнив задание по перегону автомобилей, с усмешками покуривали у крайнего костра. Иностранцы беспорядочно ползали по УАЗикам с восторженным детсадовским любопытством.

Поддавшись общему настроению, Глеб вытащил фотокамеру. Эти снимки тоже должны были украсить памятные альбомы его мужиков.

— Чи-из, Николас! Чи-из, мистер Макгуайер! Закройте рот, милый профессор!

Еще за обеденным столом молчаливый Ян, не очень охотно справляясь с ролью официального руководителя, познакомил мужиков с турнирным раскладом. Перед последним этапом игры все команды имели по восемь очков и поэтому предстоящие пара часов бестолковой езды по лесу на УАЗиках должны были быть весьма увлекательными — речь шла о чемпионстве.

Опережая всех, Бориска первым прыгнул в самый красивый автомобильчик, ярко и ново раскрашенный камуфляжными пятнами.

— Чур, это наш! Мы едем на нем!

Ян двинулся к технике неторопливо, с деловитой заботой завел двигатель сначала у одного, потом у другого УАЗика, поморщился, разглядев у второго разбитую фару, потом опять не спеша подошел к первому и, кивнув своему экипажу, удобно, но без улыбки сел за руль.

Команде «Джин» транспортное средство выбирать так и не пришлось, хотя некоторые горячие головы порывались намекать Глебу, чтобы он, мол, поспешил, а то лучшие машины опять достанутся не им…

Кроме разбитой фары и замотанной алюминиевой проволокой водительской дверцы, соратникам капитана Глеба пришлось довольствоваться еще и порванными в хлам пассажирскими сиденьями.

Николас презрительно присвистнул, профессор потрогал пальчиком лохмотья грязной обивки и только многоопытный, хорошо знающий цену подержанным армейским предметам оружейник Хулио испытующе глянул на своего вожака.

Не осуждая своих юных братьев-командиров за эгоистическую прыть, капитан Глеб усмехнулся, хмыкнул и с удовольствием попинал хорошие, новые, с глубоким протектором, каким-то добрым волшебником забытые на их драндулете, покрышки. Резина на автомобилях Бориски и Яна была явно лысовата для гонок по пересеченной местности.

— По коням!

Комары всем так осточертели, что, едва дождавшись команды, «Виски», «Ромео» и «Джин» в полном составе практически одновременно взлетели на свои машины.

Гонка «на джипах спецназа», как было лихо заявлено в программе тура, началась стремительно.

Старенькими залатанными машинками рулили Глеб, Тиади и Ян. Остальным членам их экипажей оставалось только вцепиться изо всех сил в ручки, ремни, в плечи друзей, орать дурными голосами, свистеть и обзываться на соперников.

Бельгиец вел машину мастерски, шикарно переключая скорости и притормаживая перед лесными канавами со скольжением и с аккуратными, правильными заносами. Ян был почему-то неосторожен, хрустел коробкой передач и никак не смотрел по сторонам, не обращая внимания на преследовавшего его поначалу вплотную Глеба.

— Ковбой!

По песку старой дороги они пронеслись одинаково ровно: Тиади, Ян и, с периодическими профессорскими взвизгами шин, Глеб.

Ближе к низине, под невидимым пока берегом залива, сухая земля внезапно исчезла, накрытая сочной болотной травой, и из-под колес джипов полетели в разные стороны черные куски мокрого дерна.

Позиция позади всех, занятая капитаном Глебом с самого старта, давала ему возможность, пока не накалилась еще гоночная ситуация, внимательно наблюдать за странным поведением Яна.

Хоть парень и проигрывал Тиади всего ничего, но нервничал он почему-то при этом значительно, не по делу. И скорости, действительно, Ян дергал с каким-то остервенением, и на каждом вираже лез опасно на обгон бельгийца, и в яму залетел как-то на просеке неловко, по-детски, не оправдывая свою репутацию опытного водителя… Потом напролом газанул через выступ густого кустарника, несколько раз опасно подрезал машину бельгийца. Мужики за спиной Яна, словно почувствовав что-то нехорошее, примолкли и не особо откликались на бандитские крики, несущиеся из соседних машин.

Еще Глеб заметил, что и Тиади несколько раз с изумлением коротко обернулся на Яна, но не кричал тому ничего, только еще крепче цеплялся за руль.

После поворота на старую лесосеку колея стала опять приятней, под колесами захрупала сосновая кора и мелкие ветки, высокие отбортовки засохшей грязи на обочинах лесной дороги не давали возможности водителям обогнать друг друга.

В изумрудном болотистом мху сбоку, буквально в нескольких метрах от колеи Глеб краем глаза заметил на ходу парочку высоких подберезовиков. Черноголовики стояли в невысокой травке прямо, стройно, вызывающе, даже как-то призывно…

Бац!

Едва не вцепившись зубами в рулевой обод, Глеб Никитин выругался.

«Растяпа, раззява!!!»

Засмотревшись на прелестные грибные экземпляры, он не заметил на дороге глубокую промоину, в которую кто-то недавно бросил кусок трухлявого бревна.

— Все живы?!

Большой голландский парень был, конечно, жив, но вытирал ладонью кровь с уха и ругался при этом громко и специально непонятно для Глеба.

— Виноват, друзья, исправлюсь! Все за борт, тащите сюда вон те два коротыша, без веток которые!

Дружная и никак особенно не пострадавшая в происшествии, кроме Николаса, команда с хохотом свалилась на землю. Крейцер демонстративно схватился при этом за свою поясницу, получил дружеский пинок от дерзкого профессора, заорал было тоже на него, но потом прытко помчался в кусты за спасительным бревном.

Через три минуты соблазнительные подберезовики остались далеко позади их стремительно дребезжащего автомобиля.

Хороший протектор давал себя знать в болотине, и очень скоро перед ними опять показалось ревущее транспортное средство «Виски».

Ян газовал вдогонку Тиади по-прежнему бессмысленно, жестко и неправильно.

Сознательно прыгнув левыми колесами на бугры корневищ высокой придорожной сосны, Ян на дикой скорости направил свой УАЗик в борт машины Тиади так, что тот еле успел притормозить и вывернуть руль вправо.

Через несколько метров Ян опять, с непонятной ненавистью надавив на газ, промчался мимо бельгийца и выскочил, исхлестав своих парней ветками бузины, вперед его машины на дорогу.

Такое внезапное ожесточение обязательно должно было иметь свои причины… Капитан Глеб с изумлением наблюдал за тем, что творил на трассе Ян, искренне не понимая его действий.

Теперь недовольно орали уже некоторые из иностранцев, раскорячившихся и в машине Тиади. Тот увертывался от резких атак Яна осторожно, почти трусливо, но с прагматичным упрямством продолжал удерживать лидерство.

До финиша оставался последний лесной километр, когда Ян получил то, чего, кажется, он и добивался с самого начала гонки.

На очередном повороте обе передние машины, скрежеща железом бортов и рассыпая в песок сверкающие осколки фар и задних фонарей, улетели, сцепившись, в близкий и густо заросший кустарником мокрый кювет. Несколько человек с воплями и проклятиями грохнулись из аварийных УАЗиков в придорожное мелкотравье.

— Ты чего, парень?! Может тебе лучше домой вернуться? Скажи, Ян, а? Ну?!

Парень бурно дышал, страшно бледнея лицом под рассыпавшимися беспорядочно черными волосами.

Глеб первым подскочил к одинаково накрененным и молчаливым машинам.

Ян, даже и не пытаясь освободиться из сильного захвата Глеба, молчал, придавленный им к капоту.

— Ты же людей мог убить, понимаешь?! Убить!

— Ну и пусть…

Ян дико взглянул на Глеба, по инерции дернулся и, внезапно обмякнув в его жестких руках, неожиданно заревел.

Лес, тихое урчание еще не остывших радиаторов, молчаливые мужики вокруг…

Парень лишь первые секунды рыдал в голос, но потом, все еще тяжело всхлипывая, стал утихать.

Было страшно, хоть все и знали об отце Яна. Остальное было непонятно…

— Ну-ну, хорош… Прекращай. Знаю, что хреново тебе сейчас, но не надо же так-то уж…

Ян отвернулся, вытирая глаза.

Капитан Глеб приложил палец к губам, останавливая этим жестом лишние вопросы и жалостливые порывы всех остальных.

Сидя в стороне от толпы Макгуайер покачивал на весу правую руку. Верх его легкой фиолетовой майки пропитался темной кровью.

— Что такое?

Живое — живым.

Капитан Глеб двинулся в сторону яхтсмена.

— Так, пустяки, царапина… Плохо только, что испачкался сильно в этом проклятом болоте.

Морщась, Макгуайер начал осторожно приподнимать грязный рукав.

— Стой, не торопись. Борисыч, где наша аптечка?

Пожимая плечами, маленький нерадивый разгильдяй стремительно старался стать еще и незаметным.

— Я… я… В нашей техничке, в машине, в той, в большой…, я все собрал и там… вот, я думал… Там все осталось.

— Ты думал не головой.

Глеб сверкнул потемневшими глазами на Бориску и опять повернулся к раненому англичанину.

— Расстегивай штаны. И держи вот, чистый платок.

— А зачем штаны? У меня же рука?..

— Не спорь! Вставай, штаны вниз, а теперь…

— Не-ет! Я при всех не буду!

— Отвернись и намочи весь платок. Держи его сам, я обещаю тоже не подсматривать. Готов?

Под хохот столпившихся вокруг него однополчан Макгуайер некоторое время пыхтел, потом блаженно завздыхал, орошая белоснежную тряпочку.

— Вот. Получилось. А это для чего, для анализов?

В ответ Глеб Никитин одарил яхтсмена неприличным английским словцом и белозубой улыбкой.

— Бери платок и аккуратно, от центра раны, протирай все это дерьмо. Главное — это убрать сейчас грязь с твоей руки, а кровь мы потом как-нибудь уж остановим. Понятно?

Макгуайер все равно недоумевал, морщась и совершая рекомендованную процедуру.

— Нет. Зачем нужно было штаны расстегивать и все прочее?..

— Профессор, быстро объясни тяжелобольному, для чего мы заставили его мочиться в присутствии всего коллектива.

Бадди важно выступил на середину круга, потирая подбородок.

— Значит, так… Ничего личного — только наука. Аммиак, обеззараживающее вещество…

Дальше капитан Глеб не слушал ни профессора, ни выкриков гогочущей толпы. Он опять повернулся к Яну.

— Доедешь?

— Да.

Ян уже вытер лицо низом рубашки и стоял, напряженно рассматривая ближайшие деревья.

— Точно?

— Не сомневайся. Ты езжай, я сам машины вытащу…

— Давай, буду ждать вас на финишной поляне, нужно предупредить лесниковых людей, что вы тут немного задержитесь.

И опять, без всякого умысла, по привычке замечать детали, капитан Глеб мгновенным взглядом окинул всех остальных бойцов, разнообразно толпившихся вокруг накрененных машин, рядом с Макгуайером и смешным профессором.

Был только один острый встречный взгляд.

Судя по нему, красивый бельгиец Тиади знал о причинах этого досадного дорожного происшествия гораздо больше, чем он, капитан Глеб Никитин.

Усманцев-младший действительно его не подвел.

Через полчаса после их дурацкого и абсолютно не азартного финиша, на поляну также лениво приползли по очереди молчаливые машины «Ромео» и «Виски».

Дальше ехали в таком же траурном безмолвии. Тучи в низком небе надулись темной влагой, опустились почти до верхушек самых высоких сосен. Воздух очень заметно и пронзительно посвежел.

На окраине поселка суровый дошкольник в длинной, не по его росту, теплой спортивной куртке отгонял гусей от дороги. Птицы не гоготали, не нервничали, а очень спокойно топали в опасной близости от колес медленно тянущихся по проселку машин.

— Стой!

Хлопнув аварийной дверцей, Глеб одним движением выпрыгнул из своей машины, движением руки показал, чтобы остановились и другие.

— Бориска, ко мне. Остальным оставаться на нагретых местах.

Бориска рысцой приблизился к командиру за порцией справедливых указаний.

— Так, амиго, садись за руль вместо меня, и двигайтесь всей колонной, потихоньку, в лагерь. Ставьте палатки — дождь надвигается.

— А я же…

— Тихо, без паники. Не шуми.

Отвернув за плечи Бориску от любопытствующих иностранных граждан, Глеб дошептал тому инструкции уже конспиративным голосом.

— Никому не говори, что ты только учишься на права сдавать. Будь уверенней, приятель. Где руль знаешь? Педаль тормоза от сцепления сумеешь отличить?

— А…

— Бэ. Через десять минут я буду на месте. Вперед, помощник!

Действительно, двигатель у краснолицего младшего командира заглох всего только раз, потом он совсем не по инструкции свирепо скрежанул передачами и машина двинулась. За ним дисциплинированно потянулись и остальные.

Тиади, обернувшись через плечо, очень пристально и внимательно рассмотрел, как капитан Глеб, оставшись на дороге позади их колонны, о чем-то расспрашивал маленького сопливого погонщика гусей.

Распластанные по горизонту молнии высоко блестели над всем пространством залива, часто, но на мгновения серебрили темную воду и потом где-то над дальним берегом узкими фотографическими вспышками вонзались в безразличную пелену леса.

Грозовой ветер стих и сумасшедше летящие поначалу к земле струи дождя превратились в просто падающие, обыденные капли. Дождь помолодел, стал называться по-детски дождиком и тревожил уже только листья, а не ветки и кроны деревьев, как это было в самом начале грозы.

Палатки начали дружно намокать с углов, что представлялось не очень серьезным, но, все равно, неприятным явлением.

«Вискари» ставили свой дом перед дождем с легкомысленными смешками, с небрежностью, не прочувствовав важность момента, и поэтому их большая палатка первой начала протекать еще и с провисшего верха.

Через некоторое время тоскливого ожидания всем стало ясно, что очередное мероприятие срывается — резвиться в развалинах старинного форта в такую погоду мог только безумец.

Конечно, приятней было бы коротать свой туристический век в чистом сосновом лесу, среди достойных великанских деревьев, но на поляне вокруг них в этот раз кривилась черными стволами только многочисленная мелкая ольха.

Скука и грусть, по большому счету даже хандра, поселились в сердцах путешественников. Странные и нервные события последнего дня заставляли длительно размышлять даже самых мужественных из них. Чавкая глиной, перебежал к землякам, из одной палатки в другую, толсто неуклюжий немец. Бородатый «вискарь» Везниц заунывно продолжал играть на губной гармошке, накрывшись в своем спальном мешке серым солдатским одеялом.

Бориска морщился, страдая от вынужденной неподвижности и от тихой недовольной ругани отдельных несознательных иностранцев.

В очередной раз покинув палатку с целью рекогносцировки местности и обсервации хмурого неба, Глеб Никитин вернулся в жилище неудовлетворенным результатами, вытащил из своего рюкзака три нераспечатанные колоды игральных карт и, по очереди обойдя стремительно намокающие армейские брезентовые вигвамы, кинул внутрь каждого из них по комплекту развлечений.

С той же укоризной посмотрев на командира, Бориска опять шумно вздохнул.

— Не порти атмосферу своим настроением. Топай сюда.

Глеб махнул ему рукой, приглашая к выходу из палатки.

Потеряв игровой тонус, юноша слабо попытался сопротивляться командирской агрессии.

— Зачем?

— Затем. Смотри. Что это за облака висят на западе, над тем лесом? Знаешь, а?

— Тучи какие-то дождливые, противные…

— И все? Мальчуган, вы крайне ленивы и в своей праздной лености нелюбопытны. А зря.

С прищуром рассматривая грустное небо, капитан Глеб продолжил, не обращая особого внимания на неприличную зевоту Бориски.

— Это у нас там расположились слоисто-кучевые облака. Стратокумулюс, если без дураков говорить, строго по-научному. Чем на ваш просвещенный взгляд, коллега, это обстоятельство может нам грозить? Ну-с, предполагайте!

— Половина иностранцев завтра в соплях будет ходить, а остальные нам все уши о заплаченных за игру деньгах прожужжат.

— Паникеров — к стенке. Продолжим про климат. Так вот, слоисто-кучевые облака — это низкие, учтите коллега, низкие облака в виде серых или белых неволокнистых слоев или гряд из круглых крупных глыб. Их вертикальная мощность, смешной мой дружище Бориска, невелика. И, по этой достаточно скучной причине, данные облака лишь редко дают продолжительные осадки, находясь в такой ветреной приморской местности, как наша. Вник?

— Не-а. Поясни.

— Не ной, что все пропало, не разлагай мне сплоченный боевой коллектив! Наука говорит, что этому дождику скоро кранты. И вообще, запомни хорошенько — все преходяще, только музыка вечна.

Улыбнувшись, Глеб по-доброму шлепнул Бориску по взъерошенному затылку.

— Скучай дальше — я пошел за грибами.

Нужно было немного поразмышлять. Его бойцы нуждались в серьезной встряске.

И Николас, и бременский Крейцер проводили Глеба из палатки угрюмым, но сочувственным молчанием.

В отдельно лежащем в кузове их машины «технической помощи» брезентовом мешке с амуницией Глеб еще в крепости заметил несколько стареньких офицерских плащей. Один из них пришелся ему как раз впору.

«Мы выходили под дождь, и пили из луж…»

С надежной накидкой и с уютным капюшоном на голове было приятно бродить даже по таким, безнадежно мокрым зарослям.

За мелким осиновым лесочком метрах в ста от палаток уходил вниз, к большому серьезному лесу, незначительный овражек.

Зигзагом поднимаясь и спускаясь по его склонам Глеб через десять минут нашел в засыпанной желтыми листьями траве семейку крепеньких подосиновиков: трех одинаковых круглоголовых подростков, одного раскрывшегося мужичка и одного с уродливой, объеденной белкой оранжевой шляпкой. Первые грибы скользко холодили руки и быстро темнели под ножом.

«С почином!»

Бабушка всегда так говорила им, своим многочисленным внучатам, когда выводила их звонкую ораву в ближний лес…

На гребне оврага, под нависшей с самого краю небольшой елкой, Глеб, скользко поднимаясь снизу, заметил коричневато-зеленый блеск шляпки белого гриба. С упругой еловой хвои на лицо сыпались мелкие холодные брызги и, чтобы сорвать богатую добычу, пришлось встать на колени, подгибая под себя полы плаща.

Шагалось хорошо, мешало только то, что не захватил с собой из лагеря никакой подходящей емкости — грибы не умещались в руках. Уже на обратном пути Глеб, опять усмехнувшись своим внезапным детским ощущениям, аккуратно срезал в мелком мху с десяток упругих лисичек, а почти у самого лагеря чуть не наступил на серого с белым крупного подберезовика.

Настроение потихоньку начинало появляться.

У них в палатке гостил О'Салливан.

Мокрые черные кудри по-леонардовски струились вдоль щек намокшего итальянца.

— Как там Макгуайер?

Не проходя дальше в палатку, капитан Глеб снял с плеч волглый плащ, отряхнул его от капель и аккуратно повесил на стойку.

— Спит. Состояние его нормальное — я дал нужных таблеток. А это что у тебя такое?

О'Салливан брезгливо дотронулся мизинцем до подосиновиков.

— Грибы! Гляди, какие красивые?! В овражке неподалеку отсюда нашел.

— А зачем они тебе?

Гость искренне недоумевал, поочередно переводя взгляд немигающих совиных глаз с Глеба на его добычу.

— Проголодаемся — есть будем.

— Фу! Гадость какая! Насобирал под ногами всяких грязных, непроверенных лишайников и хочешь их употреблять в пищу! На природе уж лучше охотиться, чем это…

И опять О'Салливан с презрением сморщился в сторону добычи Глеба.

— Ты говоришь про убийство зверей и птиц?

— Я люблю стрелять и стреляю хорошо. Дикие звери и существуют только для того, чтобы мужчины могли цивилизованно удовлетворять свой охотничий инстинкт!

— Убитые тобой зайцы явно с этим не согласились бы…

— А что тут неправильного? Я плачу за лицензию, делаю регулярные взносы в моем стрелковом клубе, делаю пожертвования в различные фонды спасения редких животных.

— А не очень редких зверюшек ты и твои заботливые друзья просто убиваете. Ради своей прихоти.

В полумраке палатки капитан Глеб и итальянец стояли друг против друга, не обращая внимания на раскрытую пачку медового печенья, которую им заботливо протягивал профессор.

— Небось, и рыбу ты также ловишь, ради тонуса? Да?

— Правильно. У моего приятеля, под Бари, есть два рыболовных озера, он часто приглашает меня туда на соревнования.

Тщательный Бориска заметил, как у Глеба начали подрагивать скулы.

— И вы с дружком, конечно, ловите в этих теплых лужах исключительно толстых карпов?!

О'Салливан не успел согласиться. От распахнутого палаточного входа Глеб Никитин пошел на него в атаку.

— Стульчики у вас еще там есть такие разноцветные, зонтики, рогатки фирменные, чтобы кашу на прикормку в реку забрасывать, правда же?! И карпов этих сонных, жирных, из которых, чуть нажмешь — и каша из пуза размазанная прет, вы каждые пять минут дисциплинированно вынимаете из воды, подводите под видеокамеру, под свои фотоаппараты, красуетесь с рыбиной и отпускаете ее опять в воду. Так, милый О'Салливан?

Все так, не смущайся, я вашего брата знаю! Не рыбалка это, О'Салливан, не рыбалка! Онанизм это, а не рыбная ловля! Не так нужно о своих первобытных навыках заботиться, не на стульчике. Ты жрать захотел — лови рыбу, убивай зверя! А больше, чем сожрать можешь, зачем ловить и губить кого-то?!

И на охоте…, — Глеб повернулся к раскрытому Борискиному рту. — И на охоте у них тоже — камуфляжные штаны из специального материала, с байковым начесом, очочки понтовые темные, карабин многозарядный с ночной оптикой, а с ножом на волчару один на один слабо выйти?! Зверя загнать на лыжах им собственное пузо мешает!

Глеб отвернулся, глядя на темные тучи.

— Так и с женщинами они… Купить тупую телку в кабаке или где-нибудь они еще могут, а очаровать, покорить случайную умницу… Слабаки. Рукоблудство, одним словом, неприличное занятие…

— Глеб, может мы с тобой в шахматы?

С материнской заботой в теплом взоре к возбужденному Глебу Никитину двинулся из угла палатки чрезвычайно стесненный помещением Николас.

— Только не на компьютере! Ни-за-что!

— Почему?

Колька искренне изумился такой категоричности.

Не обращая уже внимания на пристыженного итальянца, Глеб продолжал ораторствовать.

— Не люблю! Скучно! Компьютеры, фонограммы разные, генная инженерия… Очень скучные вещи. Я люблю настоящее.

— Как это?

— В лес и на рыбалку я не беру с собой никого, иду один, на несколько дней. Из припасов с собой только нож, хлеб и соль. Если ничего не поймал — голодный. Поймал — сожрал. Вот тогда инстинкты и просыпаются…

Одинаково задумчивые взгляды европейских людей давали понять, что так рискованно голодать они ни сейчас, ни в будущем не намерены.

Но наживку Глеба, ведущую их к очередному воинскому подвигу, они проглотили простодушно, не заметив никакого подвоха. Как тот дрессированный карп, что за порцию сладкой каши дает себя поймать раз двадцать за день…

— Не верите?! Собирайтесь! Сейчас развлечемся по-настоящему! Бориска, играй подъем для всех! Уважаемый О'Салливан, передай своим, чтобы готовились к выходу. Если Макгуайеру нездоровится, то пусть полежит. Остальным — в строй.

— А что мы будем сейчас делать?

Недавний школьник Бориска явно не хотел посещать этот факультатив.

— Пойдем грабить окрестные села.

— А…

— Ладно, сиди уж лучше здесь. Посмотри в интернете прогноз погоды на побережье, приглядывай за раненым. Держи. — Капитан Глеб кинул Бориске свой рюкзак с ноутбуком. Тот охотно завозился, раскрывая умный прибор на коленках.

— Ты знаешь, Глеб, мой папа никогда сразу не выбрасывает газеты. На следующей неделе он всегда проверяет, как сбылись напечатанные там прогнозы погоды и гороскопы. И почти всегда ругается на журналистов.

— Не критикуй родителя. Радуйся, что он сердится не на тебя. Я пошел.

Опять облачившись в спасительный, тяжелый от предыдущей воды плащ, Глеб по-сторожевому гулко начал обходить лагерь.

— Эй, слушай, поглядывай!

Неуверенно иностранцы начали высовываться наружу и поодиночке выползать на природу. Скоро на ольховой поляне их собралось достаточное для оглашения информации количество.

Жестом доброго и мудрого вождя капитан Глеб Никитин поднял вверх правую руку, высвободив ее из-под накидки.

— Друзья. Произошло трагическое событие. У нас нет еды.

Соблазн посмотреть на реакцию О'Салливана был велик, но Глеб сдержался.

— Как?! А в машине?

Прожорливый голландский человек Колька рванулся было к «скорой технической», но, не обнаружив ее на краю поляны, застыл в недоумении.

— Да, отчасти в этом виноват и я, ваш командир. Проводник неправильно понял мой приказ и уехал со всеми припасами к следующему пункту игры, где и будет ждать нас до самого вечера, даже до ночи… Связи с ним нет.

Говорить о том, что он сам, нарочно, возвращаясь в лагерь с грибами, отослал водителя «технички» и лесниковых ребят на УАЗиках в поселок, капитан Глеб не стал.

— Мы все обедали три часа назад… Теперь, даже если мы прямо сейчас поднимемся и понесем наши палатки и имущество на своих плечах в крепость, то доберемся до нее по такой погоде к полуночи. Это если изредка бежать…

Коллектив начал угрожающе роптать.

«Прав юный Борисыч…»

Глеб почувствовал себя одновременно и Спартаком, и Любовью Яровой.

— Тише! Тише вы! Есть выход!

Николас облизнулся.

— Мы сейчас добудем пищу сами, поужинаем, а потом, я уверен, связь восстановится и за нами придет транспорт. Нам не нужно будет отсюда идти в неизвестность! Только придется немного проявить свои охотничьи инстинкты.

Тут уж сдерживаться было невозможно.

Скаля в усмешке зубы, из-за спин соплеменников О'Салливан молча показывал Глебу одобрительный большой палец. Ну, конечно, пришлось улыбнуться в ответ догадливому парню…

— Господа! Прошу всех вас помнить о том, что мы не сторонники разбоя. Оказавшись в тяжелом положении, посреди леса, без воды и почти без пищи… — Глеб поискал взглядом профессора Бадди, ловко выхватил из его рук начатую пачку печенья и зашвырнул ее далеко в мокрый овраг. — Оставшись совсем без пищи, мы всего лишь вынуждены искать в здешних местах себе пропитание. Ну, разумеется, и немного приключений…

Край темно-синих туч приподнялся над заливом.

Племя, внимательно слушая своего предводителя, этого еще не заметило, но Глеб уже уверенно знал, что желтоватая и слабая полоска у горизонта скоро превратится в хорошее вечернее солнце.

Во внутреннем кармане куртки завозился телефон. Еще раз скомандовав всем голодающим общее построение, Глеб быстро нырнул в свою палатку.

— Привет, па, как там у тебя дела? Мы? Мы скучаем. И у нас дождь. Работать плохо. Сегодня хотели пробно ставить такелаж, но до ливня мало что успели. Сняли пару планов для экзотики — я мокрый, штаны мокрые, получилось классно, но больше сегодня не будем. Мы с Мишаней в морской бой на двух компьютерах играем. Я у него в тридцать второй раз выигрываю… А ты-то сам как?

Капитан Глеб зажал трубку у рта, показывая знаками Бориске, чтобы тот ни о чем его пока не спрашивал.

— Я — ничего… Сейчас поднимаю банду на криминальное действие. Похоже, им это нравится. Будем добывать себе еду в местной Гримпенской трясине. Не, ты что! Не беспокойся — все продумано! Вот что еще… — Глеб оглянулся на вход в палатку и заговорил еще тише. — Не позабудь, в субботу приезжай с утра в Город, в гостиницу. Заберешь у меня все, что я тут нафотографирую, до отъезда сделаешь мужикам альбомы… Да, формат и объем как договаривались. Все, пока, до связи, за мной шпионят голодные типы…

У крайней палатки, на траве, лежал заранее приготовленный Глебом тюк.

— Разбирайте плащи, накидки… Для выполняющих особо опасное задание потребуется и это.

Поочередно доставая из большого брезентового свертка солдатские каски, Глеб напялил их на профессора Бадди, на Николаса и на случайно попавшего под его щедрую руку маленького Стивена Дьюара.

И Николас, и профессор сразу же начали гордиться своей миссией. Ирландский же ботаник не мог даже взглянуть на остальных бойцов, потому что зеленая каска закрыла его глаза вместе с ушами и носом.

— Строиться!

Потенциальные мародеры выглядели внушительно. В маскировочных плащах, в заляпанных грязью башмаках, некоторые в касках, они очень хотели есть. Два немца с целью добычи пищи успели выломать себе неподалеку по хорошему березовому дрыну. В арсенале других из оружия присутствовала только злость.

Мерфи на всякий случай поднял из-под ног большой острый камень.

— Ян, веди отряд к деревне.

Встретив недоуменный взгляд, Глеб махнул рукой нетерпеливо и легкомысленно.

— Объясню все потом! Уводи их отсюда! Я догоню вас на повороте.

В относительном уюте их палатки Бориска уже начал забавляться игрой в компьютерные карты. Увидев неожиданно Глеба, он вскочил, краснея, и начал докладывать:

— На вечер, после 20.00, обещают прекращение осадков, слабый ветер с юго-запада, ночью туман, температура 18–20 градусов выше нуля, утром — солнце… Все!

Юноша осекся, увидев горящие глаза Глеба.

— Не тарахти! Слушай меня внимательно. Через десять минут после того, как мы отсюда уйдем, сходи, проведай Макгуайера. Если он спит — не буди. Обязательно убедись, что он не наблюдает за тобой… Понял? Это важно.

— Да, да… Это понятно.

Ничего еще не осознав, Бориска уже начал нервничать.

— Возьми из той палатки рюкзак Тиади…

— А как я узнаю?..

— Ты же сам их подписывал!

— Принеси рюкзак сюда, аккуратно перебери вещи бельгийца и подробно запомни все, что у него там есть. Все, все мелочи, до последней нитки! Понял?!

Ужас посетил лицо младшего командира.

На Бориску было больно смотреть. Глеб понимал, что мальчишка растерян и ошеломлен таким гадким приказом — рыться без спросу в чужих вещах!

— Так надо, пойми. Очень надо. Я не прошу тебя ничего у него брать. Просто посмотри и точно запомни. До мелочей… Хорошо? Лады? И не паникуй. Держи постоянно свой телефон наготове. Когда будем возвращаться — звякну.

Прекратив шептать, Глеб Никитин добавил уже нормальным голосом.

— Потом смотайся на ферму, за молоком. Деньги у меня в рюкзаке. А мы пока пойдем, поразбойничаем немного…

К деревне отряд подошел без единого выстрела.

Молчали ленивые крестьянские собаки, не пели во влажной тишине свирепые дозорные петухи.

До первых изб было еще далеко, когда Глеб таинственными жестами приказал своим людям разделиться и двигаться к западной околице с двух сторон, охватывая колхозный машинный двор в крепкие надежные клещи.

Пять красно-ржавых комбайнов, два разобранных «Кировца», тракторные прицепы без колес, косилки и худосочно-неубедительные сеялки выстроились в густой траве в два ряда, квадратно загороженные на краю леса серыми, провисшими жердями.

— Ян, веди своих с тыла, с той стороны. Не шумите там особенно.

— Тиади… Где бельгиец? Ладно, тогда ты, уважаемый О'Салливан, со своей командой заходишь во двор прямо отсюда и не спеша продвигаешься навстречу команде «Виски». Цель — не выпустить из кольца никакую живность, которая попадется вам на пути. Ясно?

Заинтригованный О'Салливан коротко кивнул, изготовив к бою симпатичный ивовый меч.

Николас был готов всем своим телом броситься на любую встречную еду.

Существа, вышедшие в этот ненастный день на машинный двор поклевать случайных зернышек, были обречены.

Тишина, ни вздоха, ни биения отчаянного пульса…

Только последние, и оттого очень крупные, капли дождя грохотали, как им всем казалось, по гнутым жестянкам сельскохозяйственных механизмов.

Первые минуты шли вслепую, не видя никаких полезных в смысле пропитания объектов.

Но Глеб свято верил в порядочность и честное слово местных аграриев.

Гуси возникли из лопухового небытия внезапно.

Профессор, заметивший их первым, опять ойкнул и, выпучив глаза, крупно замахал руками, привлекая внимание командира.

Одобряя такую бдительность, Глеб молча кивнул своему впередсмотрящему.

Две плотные колонны неисправных агрегатов не давали стае вкусных гусей ни малейших шансов удрать по сторонам: в лес или в направлении хозяйских подворий. С тыльной части на врага наступали «Ромео», с фронта птицу поджимал отряд товарища О'Салливана.

Гусь, как известно, птица важная и рассудительная.

Но, то ли в этот раз погода их подвела, то ли меланхолия ненужная посетила пернатых в данные мгновения…

Гусиный командир робко гоготнул, предчувствуя нехорошее. Семь очень правильно откормленных домашних птиц по очереди рванулись в одну, потом в другую сторону. Не фарт…

И люди, и гуси хорошо понимали, что ждет в случае удачи любую из сторон. С каждым шагом жизненное пространство и время белоснежных испуганных птиц сокращалось. Немцы скалились как в советском кино, шведы одинаково самурайски сузили глаза. Ирландец Стивен в пылу битвы звонко стукнулся своей железной головой о невысокую тракторную железяку. Это была катастрофа!

Резкий звук стал сигналом. Гуси решились на теоретически невероятный рывок вверх и дружно выполнили его, захлопав жесткими крыльями и оранжевыми лапами по плечам и ушам нападавших. Они были великолепны! Все, кроме одного. Крупный, наверно, самый откормленный в стае гусак схитрил. Воспользовавшись суматохой, он начал протискиваться меж ржавых колес какой-то веялки на сторону и это ему почти удалось…

С неожиданным и страшным свистом опустилась на длинно вытянутую вдоль травы гусиную шею гибкая ольховая ветка.

Потом еще раз раздался свистящий удар, когда гусь пытался вскочить, и еще, еще…

Несколько шагов, которые отделяли его от оглушенной жертвы, Тиади, самостоятельно прятавшийся до этого момента за комбайнами, преодолел одним широким прыжком и схватил птицу руками под самое горло.

— Есть! Я взял его!

По лицам людей было видно, что они все здесь действительно охотились, выслеживали добычу и не играли, но никто из них не представлял такого практического финала.

Все молчали.

Высоко подняв перед собой трепыхавшегося сильного гуся, Тиади, мгновенно перебрав руками по его длинной шее, сделал скрещивающее движение.

Хруста костей никто из них слышать не мог, но все его представили…

Борьба за жизнь, хлопанье крыльев, сдавленный гогот разом закончились. Как ком выжатого мокрого белья гусь повис на вытянутых руках бельгийца: голова в одну сторону, все остальное — в другую.

Стивен блевал в мокрую траву, не снимая большой зеленой каски.

Моментально побледневший Хиггинс отвернулся. И от гуся, и от ирландца.

— Ну, кто-нибудь! Сфотографируйте меня с добычей! Как я его! Вы же все видели?! Правда, здорово?

— Зачем ты его так?! Ведь мог же просто ножом?

Хулио тоже не вполне приятно хмурился, пытаясь понять непонятное.

— Брось, приятель! Нож мне ни к чему, я такими вещами не пользуюсь!

Охотник ухмыльнулся, окинув гордым взором смущенных его удачей товарищей…

До самых палаток Тиади нес гуся на плече, ухватив его за шею и удобно перекинув тушку за спину.

Ржали, обнявшись, шведы, облизывался украдкой на ходу Крейцер-обыкновенный, совсем родом не из Бремена. Топая позади молчаливого Николаса, внимательно рассматривал в грязи под ногами что-то интересное пухленький профессор.

Немедленно попробовать добытого гуся потребовало подавляющее большинство присутствующих.

Не поднимая глаз, капитан Глеб пробурчал:

— Костер — за мной. Остальное все делайте сами.

В этот момент ему было крайне необходимо отвлечься, сосредоточиться на простых, даже примитивных, привычных действиях.

Трудно разжечь хороший костер в лесу, особенно после прошедшего накануне многочасового дождя, но Глеб решил начать именно так, как всегда: с одной спички.

Самые голодные люди несли изо всех палаток к нему ненужные бумажки.

Не так громко, как раньше, в крепости, но все же опять съехидничал Бадди.

— Думаешь, и сейчас так ловко получится? Советую не рисковать.

Криво посмотрев на профессора, капитан Глеб Никитин поднялся с колен.

— Не смей без моего разрешения совать сюда бумагу. Понял?

Правильный и угрюмый приказ поняли все суетящиеся вокруг доброхоты.

До старых берез, расположение которых Глеб запомнил еще с утра, он дошагал не спеша. Также спокойно нащипал под большими сучьями сухих пленочек бересты, потом спустился в знакомый овражек к высоким елкам, собрал весь серебряный мох в нижних пазухах тяжелых шершавых веток…

Мешал ветер. И пристальные молчаливые взгляды.

Он потер в руках мелкую бересту, собрал ее в комок. Снял со спичечного коробка рубашку и затолкал в ее пустоту шуршащие березовые полоски. Закрыв на мгновение спиной ветер, чиркнул спичку и низко, но уверенно поднес робкий огонек к заготовленной конструкции. Тут же накрыл ее кусочками сухого мха и мелкими еловыми ветками, достав их из кармана.

— Тащите дрова! Ну, чего уставились?!

И опять понеслись радостные крики через всю поляну…

Шведы дружной парой бросились ломать погибшие в прошлые годы корявые ольховые сучья.

Глеба тронул за плечо чернявый итальянец.

— Ты ведь не такую охоту имел в виду когда мы с тобой сегодня спорили?

— Нет, конечно… Извини, я немного погорячился с этим мероприятием. Думал, что все будет совсем не так. Просто хотел вас отвлечь от грустных мыслей.

— Понимаю.

О'Салливан хорошо улыбнулся.

Перед маленьким пока еще костерком быстро росла куча разнообразного топлива. С гиканьем и неприличными возгласами иностранные граждане участвовали в общей работе. Погреться и обсохнуть у жаркого костра хотели все.

— Молоко в палатке.

Бориска еле разжимал губы, не глядя в глаза старшему товарищу.

Он уже наслушался восторженных рассказов очевидцев об удачной охоте, выдержал хвастливый натиск восторженного и гордого Тиади, даже зачем-то подошел ненадолго к мертвому гусю.

Жизнь продолжала в этот день жестоко разочаровывать Бориску.

— Глеб, а ведь это нехорошо — воровать.

— Ах ты, праведник ты мой! Конечно, нехорошо. В этом я с тобой весьма согласен и поэтому не спорю.

— …А если нехорошо, — продолжал гнуть свою справедливую линию Бориска, — то почему ты сознательно совершил такой поступок и показал плохой пример другим людям?

— Ты переживаешь?

Глеб Никитин с усмешкой посмотрел на своего юного друга. Честь и совесть отряда сильно и одновременно покраснели.

— Опять правильно делаешь. Не к лицу мелкоуголовные наклонности современному российскому человеку!

— Ладно. Для ясности. Для твоего душевного равновесия.

Покручивая в пальцах мелкую еловую веточку, Глеб загляделся на вырастающий костер.

— Пацана с гусями в поселке видел?

— Ну…

— Рапортуйте разборчиво, юнга! Не ковыряйте в носу и не жуйте добытые там прелести. Заметил, как я разговаривал с тем мальчишкой?

— Да-а.

Борискино презрение почему-то начало слабо таять.

— Ну, так вот, гражданин общественный прокурор, и выскочил-то я тогда из машины, чтобы с мамашей этой пастушка провести переговоры.

— А зачем тебе с ней было говорить?

— Думай, Борисыч, думай, включай свою неразработанную голову на полную мощность!

Командовать собственной одинокой головой было еще трудней, чем многочисленным отрядом «Ромео», и поэтому Бориска напряженно морщился.

— Я купил у нее одного гуся, живого, на корню, и договорился, чтобы в нужное время он и его собратья были оставлены пастись на машинном дворе.

— Ты заплатил за этого… за которого Тиади? Значит, мы не украли убитого гуся?!

— Нет. Как ты мог такое про меня подумать?!

И Бориска заимел в свою коллекцию еще один ласково-укоризненный командирский подзатыльник.

Проголодавшийся больше всех Николас вытащил в толпу молоко. В продолжение разговора с юным правдолюбцем Глеб Никитин встречно уколол его:

— Надеюсь, ты не обманным путем приобрел это прекрасное эмалированное ведро?

И получил солидный Борискин ответ.

— Прекрати, командир! Я обещал с возвратом. Доярки мне поверили!

Пока они беседовали о нравственности, остальные мужики с хохотом пили молоко. Сильный голландец держал ведро на весу, а остальные страждущие по очереди приникали к нему, как к большому доброму молоковозу.

Глеб усмехнулся, когда к источнику жадно приник О'Салливан и лишние белоснежные струйки побежали по его подбородку.

«Гигиена, брезгливость… Нормальный ведь парень, когда проголодается».

— Докладывай. Спокойно, без эмоций и подробно. Готов?

— Да, я все записал. Никто меня не заметил.

Своевременное облегчение совести сильно отразилось на взаимоотношениях отцов-командиров. Бориска опять нечеловечески уважал Глеба. И поэтому затараторил.

— Полотенце синее, маленькое, два мешочка полиэтиленовых с новыми носками, жвачка, две пачки, ментоловые, мыло в мыльнице, зубная паста, почти полная с зубной щеткой… Ой, пропустил! Еще была одна зубная паста, целая, в другом пакетике, вместе со станками бритвенными, одноразовыми. Станков — шесть, «Жиллет», с полоской. Так, дальше… Фотоаппарат еще был, ну, ты же его сам видел! Тиади же его и на катере, и в лесу вытаскивал!

Глеб невнимательно кивнул, подтверждая.

— Что еще?

— Еще книга была, небольшая такая, вроде как про путешествия, я обложку посмотрел, дальше не стал читать, трусы, двое, ну, такие обыкновенные, гражданские… Фотография женская в рамочке маленькой, пластмассовой, как зеркальце; чехол, ну, ножны такие старые, рваные, майка «Рибок» без рукавов…

— Стой!

Они оба одновременно оглянулись.

Выкрик, которым капитан Глеб остановил Бориску, сильно выделялся на фоне их тихого шепота, но коллеги были заняты дегустацией молока, и поэтому никто не обратил на это досадное недоразумение никакого внимания.

Глеб взял мальчишку за плечи.

— Еще раз, какой чехол?

— Для ножика, ну, ножны такие обыкновенные, коричневые, из кожи. С заклепочками.

— Пустые?

— Ну да… Правда, извини, я внутрь их глубоко не лазил, может быть, что-нибудь такое мелкое там и было… Но ведь ты же и не предупреждал, чтобы так подробно-то, а?!

— Без ножа? Главное — ножны были без ножа?

— Да, одни, легкие такие.

— И в рюкзаке нож не валялся?

— Нет, я все проверил! Там еще в пакетиках были…

— Все!

Решительным жестом Глеб Никитин остановил дальнейшее перечисление.

— Спасибо, малыш! Ты очень хорошо сегодня поработал!

— А?..

— Оставь меня на секунду, пожалуйста! Иди, попей молочка!

— Я уже напробовался, когда вас не было.

— Теперь сделай то же самое, но в компании. Прошу тебя…

Глеб был почему-то настойчив. Бориска прочувствовал его интонации и в глубокой задумчивости направился к остальным людям.

Знал бы он, о чем мыслил сейчас его проницательный командир!

«Так, неужели!.. Но почему?! И куда он рвался из лагеря все эти дни? К женщине? Допустим. А все эти гадости… Мстить мне за то, что я его постоянно торможу, к русской подруге не отпускаю, красотуля Тиади мог, но он же все время был рядом со мной, а казусы эти совершали люди со стороны! Нет, тут что-то не то…

Почему в аэропорту, когда мы с ним случайно встретились, бельгиец уже знал, что группу поведу я? А про смерть боцмана он не знал… Или сделал вид? Та-ак… он приехал раньше сюда всей группы. Это факт. На сколько дней раньше? Впрочем, это пока не очень важно. Стрелять в меня и в себя в лесу он не мог. И с этим не поспоришь. Кошка, тухлая рыба… Пустые ножны…»

Перед глазами Глеба почему-то мелькнула недавняя торжествующая ухмылка Тиади: «Нет, приятель, нож мне ни к чему, я такими вещами не пользуюсь!»

«Если не пользуется ножом, то где он нашел пустые ножны и зачем таскает этот странный предмет в личных вещах?..»

Яркие картинки загадочных случаев на маршруте, какие-то собственные смутные догадки и наблюдения густо смешивались в размышлениях Глеба.

«Может попозже?.. Да, конечно, через некоторое время информации обязательно станет больше… Должно быть больше! Для этого мне нужно…

Что нужно? Так! Во-первых, прекратить дуться на прелестного парня Тиади! Он же не виноват, что наша персона такая сентиментальная! К тому же командир, то есть я, собственноручно, сам организовал эту дурацкую охоту, и сам же благословил его на такое дикое гусиное убийство! Нет, Тиади славный человечище и нужно срочно ознакомить его с таким моим мнением! Пусть красавец думает, что я горжусь им! Пусть думает… Пусть подавится этим гусем».

— Эй! Кто сегодня у нас ответственный за костер?! Придется вас, милые мои, наказывать за разгильдяйство! Что же вы, судари, за огнем-то не следите?!

С роскошной улыбкой и с руками, готовыми объять все человечество, капитан Глеб широким шагом направился к коллективу.

— Так, Николас, бери вот ту жердь и отодвигай прогоревшие угли и ветки в сторону! Да, примерно на метр, ну, можно чуть больше… Так, правильно!

— Ян! Где наш Ян?! Вот ты где, прекрасно! Сбегай-ка, дружище, в ольшаник, там у дороги хмель растет… Ты хмель знаешь, с шишечками такой?..

— Знаю, не беспокойся.

Не подходя близко, Ян ответил, покусывая травинку.

— Прекрасно! Притащи десятка два листьев хмеля, желательно покрупнее и не рваных, целых! Ага?

— Теперь ты, Тиади!

Капитан Глеб лучился доброжелательностью.

— Кто у нас тут самый лучший охотник?! Кто должен ощипывать свою добычу, а? Держи мой нож и занимайся птицей, доверяю ее только тебе. Справишься? Ну, конечно же, о чем я спрашиваю! Кстати, даю тебе О'Салливана в помощь, он тоже умеет потрошить животных.

Бельгиец с улыбкой триумфатора застенчиво реагировал на похвалы и улыбки соплеменников. Снисходительно подошел ближе к Глебу.

— Мы с тобой приготовим сейчас здесь моего гуся? А как?

— Будет фешенебельно, даже не сомневайся!

— А зачем ты послал Яна туда… за листьями?

— Дружок! — Глеб был предельно искренен. — Мы же должны сделать твою добычу вкусной? Я знаю шикарный рецепт!

Видя, как внезапно оживился Глеб, повеселел и остальной бродячий народ.

Большой голландец освободил от углей и непрогоревших головешек землю под костром. Немного почадив, потревоженные дрова продолжали гореть и на расстоянии от первоначального места.

— Так. Николас, обстрогай эту палку, только не остро, а поплоше, как лопатку… Топор лежит у крайней палатки, где колышки они последние забивали. Ага, там!

Плоской копалкой Глеб Никитин сноровисто выкопал ямку на горячем месте, где только что горел костер.

— В нашем отряде есть специалисты по керамике?

Вопрос был предельно непонятен, но ясен.

Из напряженно облизывающейся толпы выступили двое: молчаливый сильный швед Густаффсон, и какой-то совершенно неприметный немец.

Швед доложил тихо:

— Я работаю в лаборатории специальных керамических пластин, их используют в бронежилетах.

— А я, — петушком перебил его резвый немчик, — я руковожу отделом римской керамики третьего — четвертого веков…

Дальше слушать знатоков было совсем неинтересно.

— Замечательно! Вы, двое, берите вот этот кусок брезента и притащите на нем из оврага, из-под откоса, килограммов десять глины. Да почище, пожирней, без песка старайтесь, впрочем, что мне вам, профессионалам, лишнее-то объяснять…

И снова голос капитана Глеба звучал над поляной жестко, командно, но, все равно, с доброй насмешкой.

Как-то знакомо тронул его за плечо. Тиади. Парень тоже был улыбчив и уверен.

— Слушай, Глеб, мы же тут совсем без транспорта остались? Правильно я тебя понял? Давай, я схожу в поселок за своей машиной, а?! Пригодится она, если за нами никто сегодня не приедет. Не идти же нам в крепость пешком! Ты же говорил, что эта история затянется… Да не беспокойся, я ненадолго, на час, пока вы тут готовите моего гуся!

Кроме всего прочего бельгиец в этот момент был и убедителен.

Пришлось ответить щедро и улыбчиво.

— Конечно, ты это отлично придумал, приятель! Оплата расходов за транспорт будет, как мы с тобой и говорили, я все помню, не сомневайся!

Тиади начал было в удивлении открывать рот, но Глеб совсем по-свойски хлопнул его по плечу.

— Только не опаздывай! Гусь один, а нас, голодных парней, здесь много! Можешь не успеть, не попробовать!

Бельгиец засуетился, кусая пухлые губы.

— Я быстро, быстро… не сомневайся, я ненадолго…

Даже не заглянув в свою палатку, Тиади быстрым шагом и низко наклоняя голову, скрылся за поворотом раскисшей от дождя лесной дороги…

Глеб Никитин достал из внутреннего кармана куртки телефон.

— Вы где? Все нормально, приезжайте. Нет, УАЗики мне уже здесь не нужны, только «техничка»… Жду. Вали все на меня, мол, неправильный приказ был… да, все, как и договаривались… Да, еще! Связи все это время не было, только сейчас восстановили, понял? К бане подъедем попозже, да, обстоятельства…

Глина действительно была хорошая. И Ян подошел с листьями вовремя.

Глеб колдовал у костра с удовольствием.

Очищенного и чисто выпотрошенного гусака он тщательно, переворачивая на брезенте, обертывал широкими листьями хмеля и тут же, не давая зелени упасть с обширных боков, залеплял шершавую зелень пластинами глины. И с другого бока так же, и со спины, потом прижал длинную гусиную шею к распоротому брюху, тоже шлепнул на нее щедро глины поверх разлапистого листа. По очереди подогнул к не совсем замурованному телу уже аппетитные окорочка и последним решительным движением превратил покойника в большой глиняный шар.

— Николас, подсоби.

В четыре руки они с голландцем опустили тяжеленное грязно-мокрое произведение в заранее приготовленную ямку с углями. Капитан Глеб сам засыпал ее и разровнял над горячей могилой землю.

— Теперь в обратном порядке — перекидывайте весь костер на это место. Следи за огнем. И за Колькой — чтобы не сожрал раньше времени вашу птицу.

Отряхнув с рук подсохшую глину, Глеб подмигнул профессору.

— Солить будем потом. Бориска знает, где соль лежит, в нашей палатке.

Глуша аппетит работой, большой голландский человек начал ожесточенно рубить топором наваленные у костра разнокалиберные коряги.

Бадди, немцы, оба шведа, даже заспанный Макгуайер, выползший на свет из палатки, дружно подбрасывали приготовленные дрова в костер.

Все было хорошо и правильно…

Тучи, как он и предполагал, плавно уходили в нужную сторону от солнечного еще горизонта, и на поляне оттого стало заметно светлее. Все шло по графику, они должны были сегодня успеть все, что было намечено. А он, Глеб Никитин, обязан был успеть то, что загадал на этот день лично для себя…

Мужской визг в два голоса — редкое явление.

Ирландский ботаник Стивен орал тонко, но от испуга, а лесоруб Колька — от боли и непонятной обиды.

В кирзовом носке правого Колькиного ботинка торчал, чуть отклонившись от вертикали и нервно подрагивая, топор. Тот самый, которым голодный богатырь так страстно приближал момент долгожданного ужина.

Стивен Дьюар заткнулся первым.

Воздуха в нем было значительно меньше.

Голландец истерически гудел еще несколько секунд, потом, плавно закатив глазки, Николас пошатнулся, повел в стороны слабыми руками, сделал «ах!» и брякнулся в глубоком обмороке навзничь на спину. Жестокий топор, естественно, при этом выпал из его организма.

Декорации были те же, но ролями актеры поменялись. Всего полчаса назад, когда весь коллектив на поляне веселился, капитан Глеб был грустен и задумчив, а вот в эти славные минуты он был единственным, кто в порыве искреннего хохота валялся по мокрой траве. Остолбенело молчали вокруг него и рядом с изувеченным Николасом остальные путешественники.

На душе было легко и прозрачно. Он ведь знал, что и как из важных дел он будет делать сегодня, а это… цирк, шапито!

Глеб Никитин отсмеялся, всхлипывая, протер глаза. Упруго вскочил на ноги.

— Без паники. У него на ремне фляжка — там должно еще остаться немного волшебного лекарства. Дай, я волью ему в глотку пару глотков этого бальзама…

Не открывая глаз, Николас поперхнулся и в кашле выдул из себя целое облако блестящих капелек, почему-то страшно воняющих коньяком. Затем все-таки посмотрел на жестокий мир и, отводя взор от своей практически отрубленной ноги, жалко попросил:

— Не ругай меня, Глеб…

— Не буду. Эй, гутен морген, Карл Иванович! Присаживайся, хватит валяться, промокнешь, соплями ведь завтра весь изойдешь.

Сноровисто Глеб подсунул под зад голландцу мятый брезент, на котором только что упаковывал в глину гуся. Поручив О'Салливану придерживать раненого за плечи, стянул с его ноги пробитый грубый башмак.

— Царапина в полдюйма.

С официальными разъяснениями выступил младший командир.

— Ботинки-то военные, не гнутся, вот и не отрубил он себе ничего до конца-то.

Бойцы одобрительно и облегченно зароптали.

Впервые за все время их общения Николас не верил Глебу. Он знал, что добрый начальник его утешает и хочет сэкономить на причитающихся в таких случаях костылях.

— Встать на одну ногу сможешь? Вставай, не притворяйся! Макгуайер, научи его, как нужно обрабатывать раны в походных условиях. Да не так, что ты!

Возмущенным жестом Глеб остановил принявшегося было расстегивать собственные штаны Макгуайера.

— Покажи ему! Просто покажи как, а дальше, я думаю, наш железный дровосек сам справится. Главный-то механизм он сам себе не рубанул… Держи его, О'Салливан, на всякий случай, я пошел, поищу подорожник.

Со стороны раненый богатырь и группа его поддержки выглядели гораздо забавней.

Глебу потребовалось всего несколько минут, чтобы на лесной тропе нарвать пригоршню молодой зелени.

Одним листом он протер кровь с крохотной голландской раны, потом приложил к ней еще несколько подорожников.

— Погоди, не трепыхайся.

Придерживая Николаса, Глеб развязал свой высокий ботинок и, стянув с собственной ноги носок, ловко натянул его на раненую лапу бледного голландца.

— Чтобы все было в комплекте… А теперь вы, добрые и уважаемые члены немецкой диаспоры, отнесите богатыря в лазарет. Да, да, все шестеро. Чтобы не надорваться. Впрочем, стой! Я должен это сфотографировать. Пригодится для самоучителя юного лесоруба.

До сих пор не расставшийся с железной зеленой каской на голове Стивен Дьюар прыснул.

— Молчи, неучтивый!

Разбить звонкую глиняную сокровищницу доверили Тиади.

Порывались, конечно, раньше времени выкопать гуся из огненного плена и другие отчаянные люди, но капитан Глеб велел всем ждать.

Бельгиец влетел на палаточную поляну стремительно, выскочил из кабины ловко, даже не хлопая в спешке дверцей своего микроавтобуса, и бросился на доклад к командиру.

— Я успел! Все вовремя, а ты так волновался!

— Ну-у! Горжусь, горжусь тобой! Действительно, как и договаривались…

«Хорошая машина у Тиади. И цвет приятный, как правильно-то его назвать — вишневый металлик? Вишневый?! Стоп! Кто и когда говорил мне про темнокрасную машинку? И по какому поводу?..»

Птица была хороша.

Тиади ритуально стукнул обушком топора по закаменевшему глиняному шару, потом еще раз, посильнее, затем, встав на колени перед разворошенным и слабым уже костром, стал снимать сколотые верхние черепки.

Густой аромат горячего влажного мяса хлынул на поляну. Ряды едоков сомкнулись еще более, кто-то услужливо подсунул под руки Тиади все тот же кусок брезента.

— На нем чисти, в траве-то запачкается…

Бельгиец поднял сияющий взгляд на Глеба.

— Черт побери, как все хорошо у нас получается!

— Погоди ты, вот, возьми еще соль у Бориски!

Обожженная до красноты и черных фрагментов угольковой пригорелости, твердая глина была осторожно скинута с вершины несуразного шара, и в результате образовалось большое, грубое керамическое блюдо с едой внутри.

— Бери ножку, тебе ножка положена! Макни в соль. Ну как?

Не в силах оторваться от горячего бельгиец замычал от удовольствия и поднял к толпе большой палец.

— Есть! Теперь все остальные. Стоп! Женщины и дети кушают в первую очередь. Начинаем с самых маленьких. Стивен, давай, отламывай самое вкусное! Ну, чего медлишь?

— Я не хочу.

Крохотный ботаник надвинул себе каску еще больше на глаза и тихо отошел в сторону.

— Ну, знаешь ли…

Капитан Глеб и сам был «знаешь ли», но сегодняшняя роль требовала от него бойкого куража и щедрости.

— Профессор, к барьеру! Вам причитается вторая ножка!

Бадди тоже как-то нехотя протянул руку за угощением.

— Я отнесу Николасу.

— О, как славно! Вот это друг! Настоящий дружище! Налетай, давай, остальные!

Минут сорок потребовалось мужчинам на то, чтобы обглодать убиенного гуся и запить его оставшимся молоком.

Постепенно вечерело.

Густым становилось совсем недавно освободившееся от пелены дождливых туч небо, в лесу с оптимизмом зачирикали какие-то смелые птицы.

Часть боевого отряда устроилась у восстановленного, жаркого костра. Кое-кто из хозяйственных мужичков сновал между огнем и палатками с мокрыми личными вещами в руках. Макгуайер задумчиво прогуливался по кромке оврага.

— Глеб, они здесь! Бандиты… Те самые, «Красная рука»!

Даже по голосу было заметно, что Тиади очень сильно встревожен.

— Что ты? О чем? Какие еще бандиты!..?

— Пойдем, сам увидишь.

Придерживая Глеба под локоть и суетливо посматривая по сторонам, Тиади двинулся к ближним кустам, на окраину лагеря, где был припаркован его микроавтобус.

— Смотри. Колеса пробиты.

Также осторожно оглянувшись на свет костра, Глеб Никитин опустился перед машиной на колено.

Действительно, вишневый «микрик» стоял в высокой траве как-то неуклюже, сильно осунувшись носом вниз. Оба передних колеса топорщились слабой, без воздуха, резиной. На правом очень заметно зиял свежий, сантиметра в два-три, разрез.

— А если не бандиты это сделали, то кто же тогда?

Растерянность Тиади была значительна, по ситуации.

— Из наших-то мужиков кому это надо? И зачем? Мяса, что ли, кому-то не хватило? Да нет, смешно…

Продолжая бережно поддерживать Глеба под локоток и рассуждая, бельгийский парнишка опять ловко и настойчиво повлек его к костру.

— Нет. Это совсем не наши, не иностранцы! Может, кто-то из русских мужчин, которые в поселке живут, сюда пробрался и отомстил мне, ну, сам понимаешь, из-за этой местной девушки?.. А, как ты думаешь? Они же здесь такие… провинциальные, как правильно еще сказать, отсталые. Они не хотят, чтобы я к ней ездил! И чтобы она со мной встречалась! А мы так любим друг друга! Вот уже два года…

Свободной рукой Тиади прикрыл свои печальные глаза.

— Или, может, колеса у машины испортил ее родственник, вроде кузен, как моя девушка его называла? Он тоже живет рядом, нервный парень такой, мне он уже два раза угрожал, даже Яна нашего ругал очень, грозился тоже убить из-за своей сестры! Эти грубые крестьяне всегда хотят ущерб обеспеченным людям сделать…

Шагов за десять до высокого кострового огня они остановились. Тиади последним окончательным жестом вытер глаза.

— Как будем теперь поступать, ведь у меня только одно запасное колесо имеется? Никуда мы сейчас и не сможем поехать. Получается, Глеб, я опять тебя подвел…

— Ничего, ничего… Не расстраивайся ты особо. Мне наконец-то удалось дозвониться — сюда уже едет наша «техничка». Так что…

Совсем не грубо капитан Глеб снял со своего плеча слабую бельгийскую ладошку.

— Ну, ладно, Тиади, не грусти. Сейчас у лесника раздобудем тебе еще одну запаску, все потихоньку устроится. Выше нос, приятель, мы справимся и с этими неприятностями!

— На свертывание лагеря у нас полчаса!

Все вещи грузим в «скорую техническую помощь», сами размещаемся в кузове! Несите Николаса в кабину, за раненым англичанином я присмотрю сам.

— А куда мы сейчас направляемся? В баню?

Тщательный Стивен Дьюар, посверкивая очочками, держал в руках смятую бумажку с перечнем мероприятий «RED-SPETZNAZ».

— У нас ведь не было сегодня тактической игры, значит по времени нам положена сейчас баня. Правильно?

— Не правильно. Вы гуся съели? Съели. Было вкусно?

— Вкусно. Но мало.

— Вот и я об этом же говорю. Одного блюда маловато будет. Не могу же я вас, таких замечательных, без десерта оставить! Поэтому сейчас мы едем пить кофе!

— Может, лучше начнем сразу с водки?

Это из-за плеча Глеба в их милую беседу встрял значительный ростом Николас.

— А вот контуженым людям — сегодня только простокваша! Йогурт, то есть, извиняюсь, сэр.

— Глеб, подожди немного! Не уезжайте никуда без меня! Я сейчас, я быстренько!

Пока большинство путешественников, соблюдая уже ставшую привычной процедуру разборки палаток, переругивались, пересмеивались и носили в машину вещи, Бориска, звеня пустой эмалированной посудой, умчался по тропинке в направлении фермы.

К костру, с другой стороны поляны, от больших деревьев подъехал скромный отечественный автомобиль с военными номерами. Водитель, молодой матрос в синей рабочей форме и в бескозырке, остался за рулем, а к Глебу, ловко выпрыгнув из кабины на траву, подошел знакомый капитан-лейтенант.

— Товарищ контр-адмирал приказал передать вам… — Офицер достал из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо лист бумаги.

Глеб протянул руку к записке.

— Приказано передать на словах.

Лицо капитан-лейтенанта и в этот вечер было доброжелательным, не более. Посмотрев по сторонам и убедившись, что рядом с ними никто не стоит, он начал негромко, но внятно читать.

— «…По запросу относительно твоего раненого иностранца, получена любопытная информация. Прошу быть срочно у меня. В субботу, как только выведешь группу из леса».

Глеб Никитин присвистнул, задумчиво провел рукой по коротким волосам.

— Что-нибудь еще?

— Никак нет. Разрешите идти?

Машина плавно покачивалась, скользя иногда по мягкой лесной грязи. С веток на них падали редкие холодные капли, остатки прошедшего дождя.

Хотелось пока молчать.

— Представляешь, они меня ведь ждали, сказали, что сразу же тогда поверили мне! Я же им обещал! Они меня еще картошкой печеной угостили… — Бориска несколько замедлил свое хвастовство. — И вина выпить предлагали, то есть водки, совсем немного… Но я отказался.

А они такие добрые! Там тетя Шура такая была, она все про меня хорошее говорила, рассказывала мне все новости. Она потом меня еще немного до леса проводила, показала, где доярку с их фермы убили, прямо так и показала пальцем на бугорок у дороги, где ее нашли…

А еще, представляешь, Глеб, на этой ферме другие женщины говорили, что у пенсионерки одной в большом поселке исчезла вдруг козочка маленькая, посреди бела дня, на чистом лугу, как вознеслась, говорят… Через день она вернулась, ну, козочка-то эта, вся такая чистая, как благодать на нее снизошла, тетя Шура говорит, что красная лента у козы была повязана на шею, и копытца стали такие чистенькие, лакированные, с золотыми блестками…

Немного качаясь в такт завываниям «технички» и подремывая на ходу, капитан Глеб невнимательно слушал болтовню своего «младшего». Улыбнулся, не открывая глаз. Представил Ализе, ласкающую беленькую козу, а где-то, очень рядом с француженкой, — ее богато укомплектованную косметичку.

— Вот так, славный мой Бориска, в свое время и возникали легенды, а также мифы Древней Греции…

Когда-нибудь какой-нибудь поэт подробно опишет поведение стаи породистых кошаков, случайно оказавшихся на берегу океана, целиком состоящего из валерьянки.

Глебу же оставалось только хохотать. Иногда громко, вслух, реже — сдерживая свои искренние порывы.

Его иностранные граждане, который день уже скучающие по привычной цивилизации и, судя по их частым, но негромким разговорам, сильно тоскующие по своим фрау и миссисам, были в полном составе доставлены в «Собаку Павлова».

Открытые рты, слабые улыбки и нехорошо блестящие глаза перемещались по ухоженным тропинкам ресторанного дворика.

Одним взглядом всего данного великолепия было не охватить.

Стивен Дьюар, ничуть не заботясь о своей дальнейшей жизни и об оставшемся здоровьице, душевно обнял за лохматую шею ту самую, только слегка постаревшую, среднеазиатскую овчарку и кормил ее из своей каски чем-то вкусным.

В углу двора, среди ромашек, профессор Бадди упруго и упрямо подпрыгивал вверх, к веткам сливового дерева, изредка, счастливо пыхтя, добывал по одной крупной, желто-зеленой ягодине и, обтерев ее о рукав, потчевал ею изувеченного голландского человека, лениво возлежащего неподалеку, в тени других, менее вкусных слив.

О'Салливан значительно, подобно античному философу, прогуливался по аккуратной цветочной аллее.

Немцы дружно тормошили то ржавые остатки какого-то пулемета, то мерились личной упитанностью на гигантских плечевых весах, тоже ржавых, скрипучих и для чего-то приспособленных на столбе около голубенького с белым сарайчика.

Рожи всех счастливых путешественников, небритых и чудовищно грязных после утреннего дождя и полдневного печеного гусика, были полны неги и релакса.

Почему-то настороженным выглядел только Тиади.

Несколько раз они пересекались взглядами и в каждый такой момент Глебу казалось, что симпатичный бельгиец ожидает от него какой-то пакости или просто элементарного подвоха.

Впрочем… необходимо было соблюсти торжественный церемониал.

Капитан Глеб Никитин начал по очереди знакомить джентльменов с хозяйкой. Первым делом он, конечно, преподнес Инге букет васильков, нарванных в поле, за последним поворотом дороги, ведущей к ресторану.

Больше всех волновалась и смущалась именно она.

— Как же я с ними объясняться-то буду? Я же ведь не знаю никакого иностранного языка!

Глеб был ласков и учтив.

— А зачем прогуливала английский в школе?

Будучи первым допущенным к ручке дамы, Стивен простодушно галантно поинтересовался у капитана Глеба.

— Это твоя женщина?

Инга, конечно, его не поняла, подарив маленькому ученому красивую и недоуменную улыбку…

Покраснев и смутившись вместо любопытного ирландца, Николас дернул его за козырек военной кепки. Головной убор снова повис на ушах нахала.

Тиади холодно поцеловал руку Инги.

— Рад познакомиться.

Мужчины, почувствовав, что солнце вот-вот окончательно высушит остатки глинистой почвы на задах их камуфляжных штанов, были раскованы и разговорчивы.

Все. Кроме одного.

Бориска торчал в дверях как столб. Милый, лохматый, розовый, но… столб.

С первых же минут церемонии взгляд его был направлен на девушку, которая стояла на крыльце рядом с Ингой и улыбалась, украдкой вытирая пальчики беленьким передником.

Он видел только ее грудь и ресницы.

Грудь… И ресницы. Фея!

— Это моя Алюня. Аллочка — городская студентка, второе лето уже приезжает ко мне сюда помогать.

Не отрываясь взглядом от гостей, Инга шептала новости Глебу и щекотала при этом его шею завитком пушистых волос.

Послы иностранных держав с глупыми улыбками толпились в прихожей.

— Проходите, уважаемые гости! Присаживайтесь!

После певучего голоса Инги только командирский рык капитана Глеба заставил чумазых дипломатов рысью пробежаться вдоль накрытых столов и быстренько занять свои места.

— Позвольте…

Махнув рукой, Глеб Никитин умоляющим взглядом остановил Ингу.

— Давай-ка лучше для начала я скажу пару слов, милая хозяйка. Согласна?

— Ой, и вправду! Тебя-то ведь они быстрее поймут!

Глеб откашлялся, поправил на шее воображаемый галстук, поднял стакан.

— Сегодня, в этот знаменательный день…

Никто и ни о чем пока не догадывался.

«Тем лучше…»

— Короче, господа! Сегодня у нашего Бориски день рождения! Девятнадцать лет парню стукнуло! По вашим западным меркам он сегодня стал почти взрослым!

Построение английских фраз было вполне качественным, слова — простыми и обыкновенными, но в первые секунды после его объявления мужики как-то странно продолжали молчать. Но как же они потом заорали!

Невзирая на страшные раны, первым до Бориски добрался Николас, схватил его на руки и принялся единолично подбрасывать в воздух. Потом разрешил точно также покувыркать именинника и всем остальным желающим.

Сентиментальный Хиггинс прослезился после общих криков, не находя в себе даже сил, чтобы выбраться из-за стола для персональных поздравлений.

Какой-то очень бравурный и громкий гимн извлек из-под своей бороды и из собственной губной гармошки немец Везниц.

После нескольких мгновений радостной и искренней суматохи капитан Глеб получил возможность закончить фразу.

— …Так что предлагаю за это дело хорошенько выпить!

Инга опять зашептала ему на ухо.

— Я ром мальчишке в подарок, как ты просил, купила, в Город за ним ездила. Посмотри, подойдет?

Глеб подкинул бутылку в руках.

— Ямайский?! Красота! Внимание, коллеги! В день рождения нашего самого главного «Ромео» хозяйка заведения дарит ему настоящий ямайский ром! Цени, Бориска! Будь таким же крепким и надежным!

Сраженный наповал двумя ошеломительными сюрпризами, юноша молча дышал, не смея поднять глаз на первую неожиданность, которая звонко и юно хохотала у входа на кухню, размахивая в его честь белым фартучком…

Выпили по первой как-то лихорадочно, словно боясь, что мираж растает.

Принялись блуждать недоверчивыми взглядами по изобильному столу, сдвигать к себе различные деликатесы и вкусности, хватать не очень чистыми лапами накрахмаленные салфетки и блестящие вилки.

Закинув себе в рот что-то незначительное, к Бориске из-за дальнего стола все-таки продвинулся взволнованный Хиггинс.

— Друзья!

Звон ножей и стук челюстей ничуть не смолк.

— Друзья! Я хочу поздравить моего нового друга, которого…

Чтобы привести в чувство невнимательных и нечутких обжор, капитан Глеб слегка приподнялся вместе со своим дубовым стулом и тут же грохнул его всеми ножками о каменный пол.

Инга испуганно вздрогнула, икнул Стивен Дьюар. Прекратили жевать остальные.

— …Я понял, что есть люди на свете, в далеких и незнакомых краях, которые не испорчены алчностью и злостью нашего мира, которые свежи и искренни…

Крупное лицо Джона Хиггинса жалко скривилось в слезах умиления. Он бурно задышал, прервавшись. Вилки и ножи продолжали быть вознесенными над едой.

— В знак нашей дружбы и твоего вступления во взрослую жизнь я дарю тебе вот это.

На глазах у всех присутствующих Джон, заграничный парикмахер, да и просто отличный мужик, стянул с собственного пальца и протянул Бориске перстень. Острый луч большого драгоценного камня разом упал на множество хрустальных фужеров в прозрачном настенном шкафчике.

Бориска зажмурился. Хиггинс продолжал:

— Он мне дорог, это приз из Милана, награда европейского конкурса стилистов, я выиграл его пять лет назад…

Юбиляр очнулся, вытаращил свои прекрасные глаза и заговорил, отрицающе размахивая руками.

— Я не могу его взять… Нет, Джон, нет! Честное слово, не могу… Это же, наверно, так дорого… И мама моя ничего об этом не знает.

— Ну, если не можешь принять мой подарок навсегда, то возьми его хотя бы на время! Носи его целый год в память обо мне, а потом я снова приеду сюда, в гости к тебе, к капитану Глебу, к милым дамам, мы опять будем бегать в лесу!.. И ты вернешь его, если захочешь! Умоляю, прими мой подарок!

Требуя срочной помощи и совета, Бориска растерянно уставился через стол на Глеба.

Пришлось подмигнуть и согласно прикрыть на секунду глаза.

— На-ливай!

Пулеметной очередью вновь застучали по обширным тарелкам ножи и вилки.

После второй начали разговаривать.

Одарить Бориску в той или иной степени желали многие.

Ботанический Стивен даже хотел вручить ему свои запасные очки, но был вовремя остановлен разумными товарищами.

— Они же у меня совсем новые и очень качественные, тебе подойдут по диоптриям! Я заказывал их в Цюрихе!

Вдоволь насмеявшись и грациозно покачиваясь на каблучках, к замершему от сладкого ужаса мальчишке приблизилась Алюня.

— Это от меня.

Чтобы правильно возложить на Борискину голову пушистый, очень белый и свежий венок из ромашек ей пришлось еще приподняться и на цыпочки.

— Это тоже тебе.

Девушка обняла и тихо поцеловала счастливца в чумазую щеку.

— За Бориса! За нашего взрослого командира! У-ра-а!

Инга, до этого внимательно и деловито сновавшая из зала в кухню, незаметно присела к Глебу, счастливо вздохнула, украдкой рассматривая шумных гостей.

— А ты почему не закусываешь? Невкусно?

— Это не мое слово. И не здесь его мне произносить. Ты готовишь божественно. А так… Ты же знаешь, что я ем все.

— Не наговаривай на себя — ты умеешь выбирать и ценить.

— Не-а. Мы, путешественники, люди грубые. Стальной желудок, железные нервы, прямой ум…

— Врешь ты все!

Глеб улыбнулся.

— Ну, допустим, насчет своего желудка я верно говорю, гарантирую.

Они сидели рядом.

Глеб приобнял Ингу за плечи, улыбался, смешно щурясь на ее прозрачные золотистые волосы. И она, наклонив к нему голову, с легкой улыбкой наблюдала за людьми, сегодня так странно посетившими ее дом.

— Этих-то своих гавриков ты всех любишь, ясно… А есть вообще в мире те, кого ты ненавидишь?

— Ненавижу? Употребление семечек прилюдно и переход улицы в неположенном месте. Я ненавижу эти действия.

— Действия? А людей, которые так поступают? Ненавидишь?

— Те, кто грызет грязные семечки и с выпученными глазами лезет под колеса машин, они… они просто примитивные. Поэтому неинтересны мне. Скучно ненавидеть их убогость.

Инга промолчала. Уютно шевельнулась в объятиях Глеба.

— А ведь этот мужчина, справа, в углу который, иностранец, и приезжал тогда ко мне со Светланкой-то… Помнишь, я тебе говорила про медсестру из нашего поселка? Что она еще замуж за немца какого-то собирается? Вот он и есть, он и привозил ее сюда на своей машине. Только какой-то он сегодня молчаливый, невежливый, даже и виду не подает, что нас с ним уже знакомили… И еще…

Она нахмурилась.

— Я в городе его недавно мельком видела. Вот с этим пареньком, с местным, сыном Усманцева, они разговаривали у кафе. Мужчина руками размахивал… Я тогда еще не знала про то, что отца-то этого парнишки убили, внимания особого на них не обратила.

— Не ошибаешься?

— Ну, что ты?! Прямо около остановки кафе, я только-только в автобус села, у окна, а они совсем рядом стояли. Сейчас увидела этого немца и сразу же вспомнила.

— А почему ты его все время немцем называешь, он же ведь бельгиец?

— Светка так мне говорит всегда, когда разговариваем про ее перспективы: «…вот немец мой приедет», «когда с немцем поженимся…». Это серьезно? Ну, что я их видела-то? Скажи?

Взглянув в напряженное лицо Инги, Глеб Никитин с прозрачной васильковой иронией ответил ей честным взглядом.

— Слова твои необычайной красоты, но я нисколько не встревожен! Что будешь пить? Твой любимый газированный напиток «Колокольчик» по-прежнему присутствует на праздничном столе?

— Опять ты все помнишь! Хороший ты мой…

И, грустно вздохнув, Инга поднялась, аккуратно оправляя передничек.

— Пора подавать мужикам горячее.

Увидев, что капитан Глеб остался один, к нему подошел Тиади.

— Послушай, этого ужина нет в нашей программе! Кто будет за него платить?! Я отказываюсь!

Глеб покосился на красавчика.

— Не беспокойся, приятель. Это всего лишь бонус от организаторов игры. За ваше примерное поведение.

Конечно, Тиади не поверил, но отчалил в сторону быстро и молча.

Не успевшей уйти на свои кухонные просторы Инге довелось услышать их нервный разговор.

— Что ты как бешеный-то? Зачем бросаешься на людей? Что ты ему так грубо сейчас ответил?!

— Вот и ты — такая же.

— Какая?!

Инга вспыхнула, подбоченилась.

Глеб захохотал.

— Не гневайся, госпожа! Это матушка предупреждала меня, неразумного, в детстве: «Намаешься в жизни со своим норовом-то, весь в батю…» А теперь и ты брови также хмуришь. Может, давай лучше я тебя, во искупление своей публичной грубости, поцелую, а?

— Да ну тебя, придумаешь тоже!..

Планируя этот партизанский налет на «Собаку Павлова», капитан Глеб специально предупредил Ингу, чтобы выпивка присутствовала на торжестве в умеренных количествах.

Свой ром Борис дважды успешно вырывал из лап мародеров, и поэтому время деликатесов наступило достаточно быстро и трезво.

Под руководством разрумянившейся хозяйки Аллочка вынесла к столам очередное вкусное блюдо.

Едоки, получив из рук изящного поваренка справедливые, хотя и не очень большие, порции, шумно завздыхали.

— Манифик! Изысканно!

Прикрыв глаза, пытался определиться в ястве знаток специй и ароматов Хулио, пристально опустил к своей тарелке близорукий взгляд Бориска.

Глеб Никитин опять поднялся над толпой.

— Кто угадает, из каких продуктов ЭТО приготовлено, тому специальный приз от повара!

Вскинул руку молчаливый обычно швед.

— Цветная капуста с мидиями, сильно прожаренная в оливковом масле?!

— Нет.

Коварно усмехаясь, Глеб отрицательно покачал головой.

— Кальмары? С соевыми тефтелями?

Глеб отверг и это вариант.

Тоном и жестами потомственного гурмана О'Салливан начал объяснять черни их кулинарное счастье.

— О, да! Этот нежный вкус! Я узнал его! Я уверен, что нам подали тушеные каплуньи гузки, в спаржевом соусе! Правда же?!

Не понимая сложных иностранных слов, Инга растерянно молчала, повернувшись лицом к Глебу.

Тот успокоил ее.

— Все в порядке. Твою еду постоянно хвалят.

Претенденты на приз и, главным образом, искушенный в изысках О'Салливан ждали от Глеба точного ответа.

— Это грибы в мясной подливке.

Под руку ему шепнула и Инга.

— Скажи им, что я немного еще сухих белых добавила. Для густоты.

С очень, очень лукавой улыбкой капитан Глеб хлопнул утонченного О'Салливана по плечу.

— Ну, вот видишь как все здорово! А ты хотел мои подосиновики в канаву выбросить!

Итальянец поперхнулся, побледнел и отшвырнул вилку далеко по столу.

— Торт! «Наполеон»!

Бурлил уже густым огнем и жаром за толстой стеклянной дверцей камин, горели при выключенном верхнем электричестве праздничные свечи.

Даже сквозь слабые слезы радости и признания Борис (теперь он имел полное право именоваться именно так!) продолжал допрашивать капитана Глеба.

— А как ты про мой день рождения-то узнал? Ведь я тебе точно про него ничего не говорил?!

Деликатно прожевав и промокнув салфеткой губы, Глеб начал не спеша.

— Знаешь ли, Борис… В тех бумагах, в Доме быта, было очень много любопытного.

— И ты смог все это за один вечер прочитать и запомнить?

— Самые важные новости обычно печатаются в газетах очень мелким шрифтом.

— Знаете, нет, вы знаете, какой он?! — Повернувшись к Инге, Борис начал доказывать ей преимущества капитана Глеба Никитина перед всеми остальными людьми. — Он замечательный! Он умный! Он сильный!

— …Не боится тараканов и не храпит.

Несколько небрежно Глеб завершил речь юбиляра и вновь поднял руку, требуя всеобщего внимания.

— Друзья! Давайте я вас всех сейчас сообща сфотографирую! Здесь, в такой торжественной обстановке! В атмосфере женской ласки и в запахах чудесных соусов!

Призыв командира услышали все подчиненные. Толпа быстро сконцентрировалась в центре зала, высокие особи при этом безропотно уступали места на переднем плане маленьким и нахальным. Взвизгнул, прикоснувшись задом к раскаленной каминной железяке Стивен, чересчур шустро претендующий на козырную фотографическую позицию.

— Инга! Инга! Сюда!

Все хотели с Ингой.

А вот Борис хотел, — степенный возраст обязывает! — просто желал быть с другой.

— Глеб, а как же ты? Мы все должны фотографироваться обязательно с тобой! Ведь мы же один отряд!

Возникла некоторая техническая заминка. Даже капитан Глеб растерянно вертел в руках общественную фотокамеру, не видя приемлемых вариантов.

— Давай я вас сниму.

Небрежно Тиади вырвал у него аппаратуру.

— Вставай к ним, командир, я сделаю все как надо. Для меня, собственно, это и не очень важно.

Свободно заняв местечко между Глебом и Бориской (она еще не была совсем уверена, что его нужно называть Борисом), официантка Аллочка с удивлением попеняла старшему из них.

— Вы ведете ужасное существование! Лес, грязь, грубая пища… В таком режиме жить нельзя! Вы же ведь на самом деле-то не такой?!

— Да, дитя мое! — вздохнул в ответ капитан Глеб. — Заметьте: никто, никто в мире не знает, что я — великий обманщик, и мне многие годы приходится хитрить, скрываться и всячески дурачить людей. А вы знаете, это нелегкое занятие — морочить головы людям. И, к несчастью, это всегда раскрывается. Вот вы разоблачили меня, и, по правде сказать, — Глеб Никитин вздохнул. — Я рад этому!

Борис сильно изумился.

— Спасибо за помощь, товарищ…

Протягивая руку за фотокамерой, Глеб совсем не ожидал, что Тиади заупрямится, даже спрячет ее за спину.

— Чего тебе с незнакомой аппаратурой возиться, давай я и дальше буду всех вас вместе с тобой снимать?

Но капитану Глебу почему-то именно сейчас захотелось быть настойчивым. Он с усилием разжал пальцы Тиади на фотокамере.

— Ничего, скоро научусь.

— Ну, ясноглазый ты мой, давай в очередной раз прощаться. Желаю, чтобы все, что задумаешь в жизни, реализовалось…

Глеб остановил Ингу поцелуем.

— Не так. Я не хочу, чтобы мои мечты «реализовывались». Пожелай лучше, чтобы они сбывались.

И еще — никогда не порти твою волшебную яичницу презренным мерзким кетчупом. Гораздо лучше с утра — холодная сметана с крупной солью.

Она молча согласилась. Посмотрела только на него жалкими мокрыми глазами, всхлипнула тихонько.

— … А какой подвиг у тебя запланирован на сегодня?

Через сорок минут после прощания с «Собакой Павлова» зануда Стивен Дьюар получил причитающиеся ему по игровому прейскуранту банные услуги.

…Рассмотреть подробно старые кирпичные стены снаружи никому из любопытных иностранцев так тогда и не удалось — темнота летнего вечера упала с деревьев вниз, на траву и кустарники, очень уж внезапно.

Дом лесника, как и было ему определено собственным жизненным жребием, спрятался от лукавых людских взглядов именно в лесу.

Огромные гранитные валуны составляли фундамент и могучий цоколь незаметной и не очень значительной, на первый взгляд, постройки. Позеленевшая за долгие годы черепичная крыша скрывала в сумраке своих неровных кромок крохотные деревянные окна. Крыльцо же дома, напротив, было массивным, составленным из серых тесаных камней.

— У тебя в бригаде кто-нибудь послабже здоровьем имеется? Давай в первую очередь их запустим, по слабому-то пару, а за ними уже и мы двинемся, отрегулируем себе баньку потом по характеру. Человек по семь как раз у меня там, на полках-то, зараз и уместится…

Лесник гудел в ухо капитану Алексу неторопливо, обстоятельно, по-доброму рассматривая разночинно галдящее под его хозяйскими ногами нашествие.

— Сейчас, отсортирую.

Открывать банную эпопею вызвалась команда отважных германских экстремалов во главе со шведским профессором. Со счастливой суетой перемещаясь среди толпы, толстенький краснощекий Бадди возбужденно сиял большой лысиной и размахивал двойником знаменитого розового полотенца.

— Какая экзотика! Какие нам сейчас предстоят впечатления!

— Ага, помоемся…

Примкнул к группе первопроходцев и честно сомневающийся в своих парно-банных способностях Стивен. С керосиновой лампой провожать их до места пошел лесник.

— Покажу иноземцам где и как… Это чтобы ненароком себе ничего там не ошпарили с непривычки-то. Тебе, командир, конечно, придется подождать, но ничего, они там недолго, шебаршиться-то несильно будут, выскочат через четверть часика.

Лесникова жена снабдила немцев дубовыми вениками прошлогоднего урожая.

Из любопытства, а также с целью контроля ситуации, с первой группой, длинно растянувшейся в своем пути меж огородных картофельных грядок, пошагал к баньке и капитан Глеб.

Он-то успел подробно обойти окрестности лесничества еще до наступления полной темноты. Тогда еще и усмехнулся — покосившаяся до совершенного неприличия банька была очень похожа на все известные книжные изображения избушек на курьих ножках. Показалось даже, что пожилое бревенчатое создание от старушечьей усталости подобрало под себя жилистые когтистые лапы и отдыхает на травянистом обрывчике, прикрыв ставнями жалкие слепые глаза.

В лучшие времена, в дни своей молодости, угадавшей прийтись на самый расцвет крепостного права, банька наверняка тоже числилась солидным и основательным строением, ровесницей, а, может быть, и погодком основного хозяйского дома. Она явно была выстрогана в минуты досуга какими-то былинными лесными добрынями из почти метровых в поперечнике сосновых бревен.

— Ладно, не потей тут зазря-то, вечера на улице сейчас холодные. Не переживай за своих клиентов, я же с ними бережно управляться буду, никого веником не перешибу…

Ростом примерно с Николаса и такой могучий же в плечах, пожилой лесник озорно подмигнул Глебу из густых, никак не разделенных с бородой, бровастых зарослей.

— Иди, иди в дом… Не беспокойся. Что я, не понимаю, что ли, важности момента? Не впервой же мне супостатов по задницам-то хлестать!

Ожидающие банной очереди посвятили себя самостоятельной экскурсии по внутренностям просторного лесного здания.

На стенах сумрачных комнат были развешаны многочисленные охотничьи трофеи, давнишние, слепые от времени фотографии, кинжалы, карабины и почетные грамоты. В другом помещении, оклеенном до потолка старинными обоями с колечками Олимпиады-80, размещалась вся рыболовная гордость лесника. Челюсти огромных щук и судаков торчали из стен, приколоченные на коричневые, накрепко отлакированные в прошлом еще веке, фанерки. Коридор-гостиная пугал прохожих лохматой кабаньей шкурой на полу и чучелом совы, угрожающе нависшим над головами гостей при входе в спальный отсек.

Шикарные оленьи рога примерили на себя, фотографируясь, все посетители. Кроме суеверного Крейцера. Очевидно, в их далеком Бремене народ сильно верил в нехорошие бытовые приметы…

Торопливо перебирая по ступенькам маленькими войлочными башмачками, мимо них не в первый уже раз прошустрила из кухни в погреб по каким-то своим продовольственным делам лесникова жена. Улыбнулась на ходу Глебу, заметив, как внимательно слушают его пояснения иностранцы. Капитан Глеб галантно отвлекся.

— Вам помочь?

— Ой, нет, что вы! Вы отдыхайте, отдыхайте, я сама тут управлюсь, мы к гостям ведь привычные…

Довольный уютным и чистым покоем Хиггинс тоже покосился на примерную домохозяйку, тихо спросив при этом Глеба:

— А как звать эту лесную леди?

— Леди звать Люся, а вот если ледин муж хоть раз увидит, что ты ей пошло улыбаешься, то съест тебя без соли.

По выражению обширного лица парикмахера было понятно, что рецепт такого кушанья ему явно не по душе.

Отирая со лба пот, в дом с улицы вошел лесник. На вопросительный взгляд Глеба ответил с улыбкой.

— Нормально, плещутся.

Немного потоптавшись в прихожей и коротко заглянув на кухню, лесник предложил разомлевшему к концу длинного трудового дня сообществу размяться.

— По рюмочке, а? Что-то вы вроде как заскучали у нас тут?

Мгновенно выпорхнула на просторы большой комнаты миниатюрная Люся, с гостеприимной привычкой держа в руках широкий расписной поднос.

— Отведайте домашнего напитка, гости дорогие! Не обессудьте, если кому что не по вкусу придется, — мы люди простые, за границами не бывали, кушаем сами и угощаем нашим всем, домашним!

— Не кудахтай ты особо-то, мать. Лучше принеси еще нам рюмок, вон, смотри, одному буржуину посудины не хватило.

Обездоленный Мерфи щедро улыбнулся, почувствовав внимание к собственной персоне, раскланялся было перед дамой, даже попробовал промычать что-то вроде «мерси».

— Самогон у нас весь свой, вот этот — березовый, из сока. Должен быть нормальный… Ты пробуй, пробуй, не стесняйся!

Глеб Никитин попробовал, пригубил.

И тут же понял, что перемрут его дегустаторы молодыми и чистыми, — самодельный природный напиток поражал воображение смертельными градусами.

— Х-хе, ха, ххе!..

Первым начал погибать Хулио, опрометчиво хлестанувший свою рюмку вслед за осторожно предусмотрительным Глебом.

— Ч-то, что эт-то такое?!

— Запей компотиком.

Лесник протянул согнутому в припадке кашля оружейнику деревянную резную баклажку.

— И не спеши особо-то — у меня этого добра много приготовлено, и на зерне есть, и на облепихе, зверобой домашний с прошлого года тоже еще остался. Не жадничай.

Через внимательного Глеба пораженный итальянец обещал леснику впредь не жадничать.

— …А там, за перегородкой, у меня вроде как контора. Делами лесничества там занимаюсь, рабочим наряды выписываю, ну, иногда с начальством, если наедет изредка кто из городских, посидим за бумагами, чайком побалуемся. Да вы закусывайте, господа хорошие, не брезгуйте, все натуральное, свое, из магазинного-то у нас только хлеб, а остальное сами готовим, хозяйка-то моя чистюля, никто еще на ее готовку не обижался!

До того, как под ногами распаренного Стивена лениво скрипнули входные домашние ступеньки, Люся успела вынести к гостям и второй подносище с рюмками, и третий.

— Я жить не могу…

Коленки маленького ирландца подогнулись, и он плавно опустился на косматую кабанью шкуру, расстеленную на полу гостевого помещения.

— Это был ад!

Но было заметно, что с изнеможением жалуясь своим товарищам, Стивен сильно лукавил. Притворно закатывая в пережитом ужасе масляные глазки, ирландец испытывал неимоверное блаженство.

— Жарко? Может, компотику?

Огромный лохматый лесник был милосерден ко всем, без исключения. Стивен сначала согласился на компот, но быстро передумал.

— А что это у вас такое в рюмках? Что вы тут без нас пьете?! Я тоже такое хочу!

Делать людям искусственное дыхание капитан Глеб умел, поэтому милостиво кивнул леснику.

— Наливай, откачаем, ежели что, неразумного…

Профессор Бадди перешагивал входной порог долго.

Фирменный дубовый веник и коварный первый пар лишили ученого привычной живости характера. Поросята и зайчики на профессорском полотенце тоже, казалось, повысовывали языки, сильно притомившись в жаркой тесноте русской бани.

— По этому-то мужичку я по первому успел пройтись, для примера им всем…

С пристальным вниманием лесник подробно осмотрел своего розового пациента.

— Компот будешь?

Его ловко опередил Стивен. Подсунувшись под медленную лесникову руку, он протянул Бадди рюмку.

— Рекомендую, коллега! Вкус имбирного пива! Только не умирай так сразу…

Было поздно. Профессор рухнул на шкуру рядом с ирландским провокатором. Он тяжко дышал, глаза его были закрыты, но дрожащая рука с пустой рюмкой требовательно продолжала тянуться вверх.

— Еще… И закусить мне дайте, чего-нибудь солененького…

Грандиозность гостевого подноса была очевидна. Хозяйка летала с ним по маршруту «кухня — гостиная» беспрерывно, свято соблюдая законы незнакомого ей слова «фуршет».

Ирландец вместе с толстым датчанином так и продолжали валяться в обнимку на кабаньей шкуре в центре комнаты, изредка попискивая тонким смехом и принимая к себе, на нижний гостевой уровень, очередные наполненные рюмки.

Влажные немцы гурьбой, с фотоаппаратами и с огурцами в руках шли по стопам предшественников, подробно рассматривая рога и рыбьи челюсти на стенах. Многочисленные белоснежные простыни на мужских фигурах напоминали об их недавней банной капитуляции.

— Ну что, ты готов, командир?

Лесник вышел из спальни обнаженный по пояс и уже в смешной банной шапке. Капитан Глеб кивнул.

— Пошли тогда, что ли. Пусть ребята немного отдохнут перед ужином-то… Кого с собой берешь?

Глеб оглядел команду.

— Хулио, ты как?

Быстроглазый оружейник, торопливо дожевав небольшой бутерброд, показал руками, что он согласен.

— И я тоже.

Сверкнув темным взглядом, со стула в углу комнаты поднялся О'Салливан.

«Ого! Человек-гигиена идет в общую баню! Прогресс, однако…»

Заодно взяли с собой и раненых. Получив персональное приглашение, Николас прекратил прихрамывать, а Макгуайер решительно сорвал со своей руки несвежую повязку.

…После жиденького электрического света темнота всерьез наступившего летнего вечера казалась густой, как дорогая сметана. Природная тишина, так внезапно сменившая гогот и резкий смех подвыпившего коллектива, тоже смазала в шорохи все громкие звуки вокруг. Слышно было только, как внизу, в темноте оврага, журчал по камушкам невеликий ручеек.

Избушка к этому времени ожила, выпукло выставив к лесу три желтых блестящих глаза.

Сразу же за подгнившим порожком тесаные половицы дружно и косо сбегали к дальнему углу. Банька действительно страдала от своего небывалого возраста, накренившись всем туловищем в сторону ручья.

— Да чего ее ремонтировать-то… Нам с матерью и такой хватит, а дети-то наши давно уже в городе живут, в ваннах дрыбаются… Редко когда приезжают сюда с семьями-то.

По скользкому темному полу от дальнего окна тянуло холодком. Поверху, от раскаленных кирпичей каменки прямо им в лица шел сухой жар.

— Чем это пахнет так интересно?

— Дак у меня там к печке второй отсек пристроен, грибы сушатся помаленьку. Как только баньку по летнему сезону собираемся топить, так перед этим за грибками обязательно сходим, зараз чтобы со всем справиться, лишек дрова зря не расходовать… А что, сильно грибами-то оттуда, что ли, несет, а то ведь я не особо чую, привычный?

— Да, славно! Как в детстве, из-за бабушкиной печки, только березовым листом еще немного отсюда перебивает.

— Ну, так баня это все-таки, чего ты хочешь! Какие веники твоим господам-то подать? Они, небось, в них ничего и не понимают? Переведи им про веники, а то ведь у меня есть еще и крапивные, и из можжухи могу с чердака достать, кто выдержит… Ладно, чего там рассуждать-то лишнего, заходите, там посмотрим. Дверь плотней прикрывай, обормот! Выстудишь ведь все запросто!

Итальянский «обормот» вежливо улыбался, посверкивая в жарком полумраке хитрыми глазенками. Видно было, что Хулио выдержит многое. Обводя пристальным взглядом черные деревянные стены парной, О'Салливан требовал от капитана Глеба подробностей.

— А какая здесь сейчас температура? А влажность?

С солидностью профессионала, пользуясь переводом Глеба, лесник толково отвечал на все тщательные вопросы О'Салливана.

Одежды в предбаннике скинули с себя быстро. Кожу на плечах и спине сразу же защипало от горячего грязного пота.

— Держи мед, мажь своих, пусть попробуют…

Лесник поднял со скамьи литровую банку с прозрачным медом и передал ее Николасу. Тот, словно мгновенно обжегшись о стекло, перебросил колдовское снадобье в руки капитану Глебу.

И нормальный, вроде, неизбалованный мужик МакГуайер тоже брезгливо поморщился, очевидно, представив себя всего таким липким, измазанным в тягучем лакомстве. Оружейник, наоборот, с любопытством исследователя подставился под сладкую руку Глеба.

— Смелей пусть растираются! И нечего тут носами-то по воздуху водить, через пяток минут запищат все от удовольствия, спасибо еще говорить тебе будут…

Никто не ушел от сладкой пытки.

Глеб шлепнул каждому на спину по пригоршне меда, а лесник жестами показал заинтригованным иностранцам, как надо правильно растирать все это богатство по себе.

«Восемь с половиной недель… О'Салливан явно вспоминает эту тему!»

Итальянцы пробовали было почирикать, посмеиваясь, немного по-своему, но Глеб нахмурил брови и сказал, что у хозяина от их непонятных слов изжога. Заговорщики понимающе закивали головами. Вдогонку еще и справедливый Николас показал Хулио свой убедительный кулак.

— Правильно, парень, нам такая разнообразная балагурил здесь ни к чему. И ты, наверняка, всех-то языков за жизнь не изучил? Непорядок это. Кто их знает, нерусских-то этих, что у них на уме… Может, они сейчас договариваются кипятком меня насмерть ошпарить, а?

Помешивая ковшиком воду в большом деревянном чане, лесник посмеивался в бороду, тонко реагируя на лингвистические изыски своих банных товарищей.

— Ну, как медок? Потек уже? Во, говорил же я, что сейчас приятно будет!

Действительно, дикая жара парной почти мгновенно растопила густой и неприятно липкий поначалу мед, и он растекся жидкой пленкой по их грязным спинам, плечам и физиономиям.

— Терпите, пропотеть нужно сейчас вам по-настоящему.

Хулио терпел, пристально глядя на каменное лицо раненого голландца, английский яхтсмен Макгуайер все еще продолжал болезненно морщиться, по выражению же лица О'Салливана было видно, что итальянец старается подробно запоминать эти экзотические ощущения.

Лесник занимался наладкой главного действия. Он то замачивал веники в бадье, то тщательно отряхивал их под потолком и подносил потом поочередно к шипящим камням, то, смахивая со лба потные капли, поднимался на верхний полок, проверяя готовность объекта.

— Теперь обмойтесь… Там, за дверями, душик у меня есть. Вода будет сначала идти теплая от печки, потом похолодней польется, но вы не ждите холодной-то, быстрей бегите сюда…

Коллектив в этот заход подобрался качественный.

Лесник со значением подмигивал Глебу, когда и Хулио, и Макгуайер, и О'Салливан упрямо, из раза в раз, заходили в парную вслед за ними. В азарте преодоления О'Салливан даже ничуть не брезговал хлестаться чужим веником.

— Крепкие парни у тебя! Как они мой пар терпят, удивляюсь… Финны, что ли?

— Южане. Но, действительно, крепкие сегодня попались!

Англичанин первым запросил какой-нибудь прохладной жидкости, и хозяин притащил из предбанника приготовленную заранее банку. Это был не противный липкий мед, и поэтому Николас буквально вырвал из рук лесника запотевшее слегка питье.

— Компотик, грушевый. Немного черноплодки еще моя для аромата в него добавила. В самый раз сейчас, после первых-то паров, компотика такого полезного употребить…

И лесник строго сказал в общее пространство, пресекая посторонние дурные мысли.

— А вот пива в бане никакого не люблю — баловство!

…Через минут пятьдесят, определив правильный момент, капитан Глеб шепнул леснику, чтобы тот не зверствовал, не доводил иностранных мужиков до конфуза. Смельчаки терпели пятый заход уже из последних сил, краснели и пыхтели, не покидая парилку только из-за личного бандитского форсу, и нужно было их обязательно поощрить, организовав совместный триумфальный выход на свободу.

В демонических бороде и бровях опять блеснули лукавые лесные глазки.

— Правильно говоришь! Этих твоих я уважаю! Скажи им еще, что я сам больше уже не могу выдерживать, ну, типа, мол, что сдаюсь. И что прошу у них согласия на выход.

Иностранцы, одинаково багровея мокрыми лицами, важными кивками выразили свое «добро».

Первым бросился к тяжелой влажной двери Хулио. Всем своим невозмутимым видом и неторопливой походкой О'Салливан показывал, что еще часик такой приятной и легкой процедуры ему бы не помешал. Но все-таки при этом покачнулся и вцепился в плечо Макгуайера. Англичанин застонал сквозь зубы, но не выругался. Не было сил. Николас шел к спасительному выходу на автопилоте, закатывая в беспамятстве крупные честные глаза. Банными прелестями он не проникся.

…Внизу, за грядками, почти рядом с ручьем, в лунном свете блестела крупная черная лужа. На порожке бани абсолютно голый лесник широко и щедро развел перед ними большими руками.

— Это мой пруд. Днем здесь красиво, рядом вот, сейчас-то вы не увидите, красные буки растут, целая роща, когда-то давно в научных целях они были посажены. Желающие могут нырнуть.

Вместе с ним в студеную чистую глубину с удовольствием плюхнулся только капитан Глеб Никитин.

— А ты чего? Собирайся.

С пренебрежением Тиади махнул рукой.

— Грязно там у него…

Направив на помывку последний отряд, состоящий из слабаков и явных трусов, лесник, растираясь полотенцем, поинтересовался у них скорее уже по инерции.

— Без меня справитесь?

И пояснил.

— Напитками нужно немного заняться, пока вы там с вениками баловаться будете.

В доме за последнее время заметно повеселело, прибыли и новые люди.

Какой-то местный мужик, черный, кудлатый, в тельняшке, схватив свое бельишко и полотенце в охапку, бросился по банной тропинке догонять ушедших.

— Это у тебя еще кто?

— Не боись, командир. Это поп наш, местный, поселковый… По пятницам всегда у меня баньку посещает. Спокойный батюшка, не буянит особо. Да и кушает напитки не очень значительно, хоть и много глупостей иногда при этом говорит. Ладно, с попом-то…

Лесник по-хозяйски задумался.

— Спать-то вы где всей шайкой будете? На чердаке у меня места много, только спускаться неловко, лесенка узкая, шеи твои фюреры себе по нетрезвости переломают. Некурящих могу пустить на сеновал.

— Отлично. Дождя сегодня не обещают, а воздух здесь чудесный. Вставать завтра рано, так что особо нежиться сегодня ночью нам и не придется.

— Палатки ставить будете?

— Зачем?! Кто где упадет — так интересней. Помниться такое будет дольше.

Маленькая Люся вовсю командовала иностранными гостями.

И немцы, сменившие простыни на легкое исподнее (хозяйка разрешила!), и Хиггинс, и О'Салливан, подчиняясь ее писклявому голосочку, расставив в гостиной длинный гостевой стол, таскали к нему из подвала деревянные скамейки и табуретки.

Лесник, весь в белом, — в старорежимной советской нательной рубахе и в солдатских кальсонах — босиком передвигался вокруг стола.

— Вот, смотри, у меня здесь лосось малосольный, сегодня только утром, до дождика, сходил сети проверил, а к вечеру он уже у меня готов! Это вот рыжики соленые, жена по осени всегда две кадушки, как минимум, в подпол прячет. А вот это… Ни за что не угадаешь! Понюхай! Нюхай давай, попробуй капельку на язык! На спор не угадаешь, что это за напиток такой!

Капитан Глеб признался, что не угадает.

— Это мой самый главный продукт — самогон, на лепестках розы настоянный! Ну, в лесу же видал, шиповник такой крупный растет, мы его тут все дикой розой называем. Жена с племянницами цветы эти обрывают, корзинами домой приносят, а я, вот, потом с ними экспериментирую! Ну, как? Вкуснятина?!

Действительно, из крупнокалиберной бутыли темного стекла вовсю несло качественным парфюмом. Пришлось поверить лесовику на слово, так как иного варианта, кроме лепестков внутри, Глеб себе даже и представлять не хотел.

За хлопотами как-то незаметно дождались из бани и своих последних. Вперемешку, розовые, распаренные, в полотенцах, простынях, и уже остывшие, степенные, граждане со смехом и гиканьем уселись за богатый стол.

Николас опять стал сильным и, совершенно случайно услышав смачный перевод Глеба, пожелал себе на вилку большой кусок копченой кабанятины.

Ирландский ботаник Дьюар кропотливо занялся составлением для себя салата из пяти сортов квашеной капусты. Моченым яблочком увенчав этот сугубо растительный натюрморт, маленький Стивен сразу же загордился и поднял в готовности свою рюмку. Немцы зверски терзали домашние свиные колбасы, запивая их сладкой брагой, а О'Салливан — о чудо! — отгоняя от своей тарелки горячий картофельный пар, потребовал лично для себя в качестве закуски симпатичных грибов-рыжиков, да побольше!

Обезвоженные в парилке организмы требовали жидкостей. Мощный аромат розового масла разносился по комнатам гостеприимного дома.

— Ты не отвлекайся на деликатесы-то особо, сейчас самая бдительность нам нужна. Помни, что мы все еще ответственны за наших пациентов. Ешь больше картошки, мажь масло…

— Зачем?

Все опасности казались смешному Бориске уже в прошедшем времени.

— Ты и сегодня мне нужен живым. Выпить немного можешь, если уж очень насядут коллеги с уважением, но только из рук Хиггинса — ему я теперь тебя доверяю.

Единогласно путешественники решили провести совместную фотосессию. Заподнимали стаканы и кружки, заобнимались, сверкая зарубежными улыбками. Капитан Глеб тоже сделал несколько кадров на свой аппарат. Выпили за хорошие ракурсы и за постоянную резкость объективов. Приятно закусили.

Энтузиазм чистых и разнежившихся в тепле мужчин сказывался на всеобщем поведении. Все прекрасно понимали, что эта волшебная ночь последняя в их настоящей походной жизни. Мелкие обиды, допущенные кем-то за эти дни, тут же, под каждый тост, прощались, исторические и национальные проблемы казались уже незначительными. Доброта укрыла изобильный лесной стол хорошим теплым покрывалом. Темными точками на белоснежности идеального блаженства выделялись только трое.

Справа от капитана Глеба, через двоих немцев, съежился на скамейке Тиади. Хмурый и бледный, бельгиец не пил вместе со всеми, только механически жевал ломоть вяленой рыбы и молчал.

Ян Усманцев не парился ни в первом заходе, ни со слабаками. Парень, хоть и сидел совсем рядом с Бадди, но на профессорские шутки и забавы реагировал вяло, уставившись тусклым взглядом в одну точку на стене. Глеб успел мельком заметить, как Ян приготовился вроде бы нервным рывком махануть стакан водки, но потом подержал его над столом, пропустил в нерешительности один тост и… поставил не выпитый стакан перед собой.

Бориска тоже расположился на широкой деревянной скамье как-то неуверенно, теребя обеими руками бахрому толстой скатерти.

— А ты чего в помывочную не ходил?

— Я потом, дома…

Тихий голосок и даже некоторый румянец свидетельствовали, что совершеннолетний парень Бориска все еще стесняется посещать общественные бани.

Общий разговорный гам стал постепенно распадаться на диалоги по интересам.

Лесник оказался азартным парнем и схватился в жестоком научном споре со Стивеном, ирландским ботаником. Их обоих, оказывается, давно уже беспокоил и, иногда, в периоды осенней бессонницы, даже мучил, вопрос значения папоротников не только для данного леса, но и для всех прочих континентов нашей планеты. Увлекшись острой дискуссией, лесник сбегал рысцой в дальнюю комнату, принес из конторы красно-синий карандаш и кипу старых ведомостей, для черновиков. Общая тема была для обоих хмельных оппонентов ясна и прозрачна, но иногда они все-таки просили Глеба уточнить некоторые формулировки.

Итальянцы дружной парой дорвались до телевизора в гостиной. Дети цивилизации неделю не видели говорящего ящика и страдали без привычных эмоций.

По «Евроспорту» в этот вечер давали футбол, и Хулио, пользуясь долгожданным случаем, жестоко тратился в процессе просмотра на эмоции и крепкие бранные слова. Судя по всему, О'Салливан предпочитал симпатизировать другой играющей команде и поэтому комментировал происходящее на экране тихо и рассудительно, постепенно доводя оружейника до белого каления. Футбол был спутниковый, телевизионный аппарат — древним, но худощавый итальянец орал на своего земляка как на самом настоящем стадионе.

Покушав по полной программе, богатырь Николас стал искать для себя более значимого занятия. Взгляд его блуждал по людям, населявшим большую комнату, недолго.

— Ничего личного — ты выиграл этот спор.

И с этими словами голландский здоровяк двумя пальцами поднял из-за стола и отнес на диван Стивена Дьюара.

Лесник было нахмурился, не понимая происходящего, но тут же расплылся в добродушной улыбке, когда Николас присел рядом и предложил ему мериться руками.

— Только будем на щелбаны тягаться!

Голландец все понял и принял эти суровые, практически убийственные для всех обыкновенных людей, условия.

К Глебу же плотно прилип кудлатый поп.

— А почему ты без креста? Где твой нательный крест, я тебя спрашиваю?! Или нехристем будешь, как и все эти твои иноверцы?

— Отстаньте, дражайший…

Спорить ни о чем и ни с кем не хотелось. Какая-то смутная тревога окутывала в эти минуты капитана Глеба, голова просила некоторого одиночества, возможности спокойно и ясно поразмышлять.

— Нет, ты мне ответь! Я требую!

Оценка лесником алкогольных способностей священнослужителя была явно занижена.

— Не хочу.

— Чего — не хочу?! Отвечать «не хочу» или крест носить «не хочу», а?!

Капитан Глеб попробовал применить старый, проверенный способ сделать нудного собеседника молчаливым.

— Предлагаю выпить! За мирное сосуществование представителей всех конфессий!

— Выпить — буду! А с тем, кто не приемлет религии, — не буду!

Раздражение Глеба, вызванное видом многочисленных пьяных рож вокруг, грозило попику неминуемой выволочкой. Но начал Глеб Никитин все-таки смиренно.

— Вера и религия — это разное… Во мне, думаю, веры больше, чем у любого персонажа с кадилом.

— Ты мне православную религию не трожь! Устои не ты придумал, не тебе их и обсуждать!

— Православие — не трогать, да?! А что можно с вашего благословения обсуждать? Если я, допустим, сейчас на полном серьезе скажу, что буддизм — неправильная религия, и что там, в Тибете, они все подряд козлы, вы, уважаемый меня похвалите?

— Демагогия! Не принимаю!

Точным профессиональным движением поп метнул в рот пригоршню сочной квашеной капусты.

— Ты мне про себя давай объясняй, а не про чукчей разных! Почему без креста?! Русский?

— Да.

— Верующий?

— Да.

— Ну, вот видишь! А креста, как положено, на тебе нет! Почему, спрашиваю?!

Терпение Глеба кончилось.

В обстановке всеобщего шума и гама ему вдруг захотелось поорать и самому. Изначально вежливое обращение на «вы» к туповатому собеседнику уже казалось ему лишним. Выпивкой бородатого нейтрализовать не удалось, поэтому оставалось отвязаться от попа при помощи его же оружия. Даже младенцы засыпают от множества непонятных, но ласковых материнских слов.

— Нет, долгогривый, все не так… Я верующий, но верю не в тебя, не в ваши блестящие побрякушки и нафталиновые завывания!

Капитан Глеб Никитин уверенно контролировал свою легкую и прозрачную ярость, вызванную накопившейся за все эти дни усталостью.

— Я понимаю, когда человек верит в тепло отношений, в солнце, в детскую нежность… Но верить в каких-то придуманных идолов?! Нет, это не для меня! На каком-то краю Земли одни умные люди исходят слюной в крике, что их истукан правильный, другие, не менее просвещенные, убеждают своих ближних, что только они знают правду о высших силах и требуют у них за это денег, одновременно грозя карами небесными тем, кто крестится в молитвах, оказывается, чуть-чуть не так! Вера — она всегда со мной, а религий мне никаких при этом и не надо…

Священник с трудом посмотрел Глебу прямо в глаза.

— Ты зачем так говоришь?

— Потому что в последнее время нет желания увлекаться фокусами, секрет которых мне известен.

— Ты, наверно, все-таки богохульник… Полная засада работать с такими, как ты! И в чудесные дела ты тоже вообще не веришь?!

— Чудеса? Почему бы и нет. Такие вещи в нашей жизни и могут быть, и бывают. Я сам люблю хорошие чудеса. Но какое отношение к ним имеете вы, сегодняшние кормильцы от слабостей людских? Вы же все обыкновенные, земные! Два уха, нос, геморрой иногда бывает у вас, и почти у всех ожирение. Среди вас, священнослужителей любых религий, ровно столько же дураков и тупцов, сколько в остальном мире, среди любого народа и нации, в точно такой же пропорции; в ваших командах есть и жулики, и прохвосты, и воры, и извращенцы встречаются, и обжоры, и казнокрады. Да и ты вот, милейший, вижу, большой любитель пошалить в свободное от основной работы время!

Глеб Никитин свободно вздохнул, просияв голубыми глазами.

— И еще, на закуску. О чудесах. Представь себе, приятель, некоторое абстрактное самовозгорание.

— Как это?

Поп уже вспотел от неожиданного натиска Глеба, но еще не протрезвел окончательно. Оставив на время в стороне свои подносы, к ним на диванчик подсела и внимательная Люся.

— Ну, не было ничего такого опасного и вдруг — огонь! Как вы назовете такое явление?

Провокация была явной и лохматый, насколько мог, насторожился.

— Огонь на Пасху, что ли ты ввиду имеешь, да? Так это чудо. Железно, чудо! Даже и не дергайся, не по твоему разуму эту благость объяснять!

— Нет, что ты! Где уж мне о таком явлении собственное мнение иметь?! Я тебе про пожар толкую, на чердаке в пятиэтажке в вашем городе недавно случился, вчера в местных газетах много чего о нем было понаписано. Не читал? Вот это тайна! Даже чудо! Ни с того ни с его полыхнуло, никаких веских причин и показаний для пожара в элитном доме и не было, а вот вдруг — бац! И возгорание! Три пожарных расчета прибыли на место происшествия в течение семи минут! Пять тонн воды вылили, чтобы чудо загасить! Ого!

Священнослужитель сильно раскрыл рот.

— А с чего ты пожар-то сюда приплел? Мы же о религии сейчас спорим?! А ты мне зачем-то про пожарников…

— Ты прав — разговор наш о чудесах. Вопросик возник небольшой. Ответишь — и я с тобой с превеликим удовольствием выпью на брудершафт. Ну, так вот — почему одно из таинственных возгораний, крайне необходимое для личной сытой жизни многочисленных людей, — я о том самом иерусалимском огне — все они называют чудом, а совсем ненужный для вас, попов, но такой же необъяснимый, самопроизвольный пожар на чердаке обычного дома — по вашему же мнению просто чей-то поджог, катастрофа?

Выдохнув, Глеб отвернулся.

— Думаю, что сегодня мы с тобой пить в частном порядке не будем.

Балагуря с нудным попом, капитан Глеб не забывал оглядывать и остальных забавных персонажей, веселившихся в просторной комнате.

После многочисленных подходов и трудного совместного пыхтенья лесник и Николас добились только почетной спортивной ничьей. Правой рукой был явно силен голландец, а левой, безо всяких шансов для Николаса, постоянно выигрывал отечественный богатырь. В эти же самые минуты футбольный мачт в телевизоре благополучно закончился и в угол к силачам направился жилистый О'Салливан. Подошел, улыбнулся, лениво зевнул и за несколько мгновений «сделал» обоих.

Бородатого лесника левой рукой, растерянного Николаса — правой.

Не обращая особого внимания на обиженных им ребятишек, скучающий О'Салливан опять сел в продавленное кресло перед музыкальным на этот раз телевизором.

— Ну, милок, чего ты свою хлеборезку-то открыл?! Притомился я за день, не в форме сегодня.

Лесник попутно рявкнул на изумленного их поражением Стивена и, тяжко вздыхая, тоже присоединился к беседе Глеба с местным священнослужителем. Лицо тяжелого человека было хмуро, бицепсы все еще играли под закатанными рукавами клетчатой рубашки.

«Хотелось бы нейтрального поведения с его стороны…»

— Ну, брат, ты загнул!

Это после пяти минут напряженных размышлений из ступора выпал поп.

— И не брат ты мне вовсе, обжора!

— Ну, не брат, ладно… Но батюшкой-то ты меня должен по-любому называть!

— И не отец! Ты ведь младше меня по паспорту, хоть и зарос, дражайший, длинным волосом с целью напускания на граждан идеологического туману. В жизни-то я видал куда больше, чем ты, поэтому и понимаю ее лучше тебя! А ты что видел и что знаешь?!

— Я по духовному закону тебе батюшка!

— Моей душе никакие придуманные родственники не нужны!

Еще один русскоговорящий человек присоединился к их развеселой компании. Бориска с гордостью принялся наблюдать за очередным логическим триумфом своего командира.

— Ну, и как же я тебя должен называть при совместном общении?! Ты ведь чадо мое, раб божий, как и вся моя паства…

— Раб божий?! Я — раб?! Ну, это ты явно погорячился!

В веселом изумлении капитан Глеб Никитин еще раз внимательно посмотрел на собеседника.

— Я — раб?

Бориска тоже подхихикнул по этому поводу, качая из стороны в сторону перед лицом попа не совсем чистым указательным пальцем.

— Из нашего капитана Глеба раба захотел сделать?! Ну, батюшка, ты даешь!

Соперник был утомлен аргументами.

— Не буду я с тобой больше спорить… Ни-когда! Ты меня не уважаешь, православных всех не уважаешь! Ты ведь, милок, совершенно не владеешь предметом… Современная вера, она основана… она ведь стоит… понимаешь, стоит на основах…

Слова трудно и длинно путались в кучерявой поповской бороде.

Понимая, что поступает невежливо, Глеб все же не стерпел таких издевательств над простым русским словом.

— Позвольте, кто на ком стоит?

Экзекуция закончилась сама по себе, без некрасивого бытового кровопролития. Когда Глеб Никитин в разговорной паузе в очередной раз отвлекся на профилактический осмотр своих гвардейцев, поп устало упал на черный тулуп, валявшийся около него на полу. Черная лохматая борода и растрепанные длинные волосы мгновенно слились с прочей нечеловеческой шерстью.

— И тут у него открылись чакры…

Занятый собственной головной болью, Глеб пробурчал это скорее с целью логического завершения неинтересной трепотни, нежели отмечая собственный демагогический триумф. Дым старой баньки, действительно, и был причиной его дурного настроения.

— Развалинами Рейхстага удовлетворен.

— Послушай, я на короток отъеду, у ветеринара сегодня лекарства нужно для коровы срочно забрать. — Лесник тронул Глеба за плечо. — Ненадолго крутнусь до поселка, справишься тут без меня-то?

Пришлось взмахом руки отпустить в путь забывчивого хозяина вместе с его выносливым велосипедом.

Вечерняя ночь продолжала по инерции быть теплой.

Палатки не ставили, потому что уже не могли.

Столы по команде хозяйки Люси вынесли из дома во двор, там же, на специально выложенной из камней широкой прямоугольной площадке, разожгли костер. Шведы с удовольствием таскали из аккуратных поленниц к огню охапки коротких березовых дров, немцы опять пели печальные песни, Стивен был задумчив, из последних нетрезвых сил рассматривая замечательное звездное небо.

Отсветы костра отражались на многочисленных потных лицах, мерцающие блики и тени придавали высокому собранию некий папуасский колорит.

— Последняя наша ночь в лесу…

С грустью опустив крохотный носик меж могучих щек, сверкнул в теплых огнях спутанной рыжей шевелюрой Мерфи.

— Так, коллеги, быстренько отгадайте, кто был четвертым чемпионом мира по шахматам? На раздумья — шесть секунд. Все, вы не отгадали! Констатирую — никто из вас в этой древней и мудрой игре не силен, поэтому переходим к водным процедурам — будем сейчас играть в шашки…

Первоначальный застольный хмель понемногу стал на свежем воздухе покидать организмы путешественников, и они как-то все сразу, оптом, загрустили.

— Это не наш метод! Бориска, тащи-ка сюда из костра угольков попрохладней!

Капитан Глеб специально тарахтел на пределе собственных ораторских возможностей, не давая никаких шансов малодушным выражать личное недоумение.

— Так, рисуй!

— Чего рисовать?! Я не умею!

— Не верю! Не-ве-рю! Все могут мои чудо-богатыри! Все! Нужно будет Чертов мост собственными кальсонами перевязать — перевяжут, преодолеют! И не чихнут при этом ни разу от мерзкого запаха!

Пользуясь небольшой ровной дощечкой как линейкой Глеб начал расчерчивать ближний, крытый фанерой, обеденный стол угольком на квадратики.

— Посвети-ка немного мне какой головешечкой!

Бориска что-то вроде начал понимать и выхватил из костра длинную сосновую ветку.

— О! Сияние!

Через пару минут стол превратился в не совсем аккуратную шахматную доску.

— Напоминаю — играем в шашки! Тащи, славный мой Бориска, все пустые рюмки с того стола сюда! Расставляй!

На жиденький радостный смех Бориски к забаве начали подтягиваться от костра иностранцы.

— Разливать буду я сам, а ты готовь претендентов на шашечную корону.

«Черными» стали рюмки, наполненные густым брусничным самогоном, а в «белых» блестело традиционно прозрачное хлебное вино.

— Кто знает правила сей игры?

К столу шагнул еще более молчаливый, чем обычно, швед.

— Извини, все время позабываю, как тебя зовут. Как?

— Густаффсон.

— Поехали.

Случилось так, что за три минуты с момента стартового свистка изумленный Густаффсон вчистую обыграл Глеба. Он съел, то есть выпил, почти все его шашки-рюмки и стоял у стола в позе триумфатора.

Глеб же сокрушался, хватаясь за голову.

— Ах, как же так! Ах, это же надо же!.. Меня, такого знатока, и вдруг…

И подмигнул заметно только для одного Бориски.

— Я опечален! Не быть мне сегодня чемпионом! Кто хочет отомстить, кто способен разбить коварного шведа?

И снова, расставив рюмки по правильным клеточкам, наполнил их разноцветными напитками до краев.

Желающие не стали драться за право, но с гоготом и бодрым смехом выстроились в очередь.

Командиры удалились от ристалища в темноту якобы в страшном огорчении.

— А когда ты придумал-то это, а?!

— Самый лучший экспромт — это заранее подготовленный экспромт. Так, тащи-ка сюда, Борисыч, следующую порцию наших мужиков.

Для тех, кто никак не рассчитывал на собственные шашечные победы, Глеб Никитин приобрел в Люсином погребе (с ее согласия, разумеется!) три большие бутыли без опознавательных знаков и несколько граненых стаканов.

— Конкурс номер два! Определение органолептических свойств лесного самогона!

— Что нужно с этим делать? Бросать их в длину?

— Фу! Отставить культ грубой физической силы! Дружище Николас, здесь нужно поработать головой, точнее собственной глоткой.

— Я готов!

Опять опередив нерасторопного голландского великана, перед капитаном Глебом вытянулся по струнке озорной оружейник Хулио.

— Давай для начала ты. Смотри, наливаю в маленькие рюмки по глотку из каждой бутылки. Самогон в них везде одинаковый, лимонный, но разных годов выдержки. Ты пробуешь все три напитка и запоминаешь их вкус. Потом отворачиваешься от стола и я опять наливаю в чистые стаканы из всех трех бутылок. Ты должен выпить и угадать, в каком из стаканов, какой самогон: прошлогодний, трехлетний или этого урожая. Понятно?

Хулио азартно облизнулся.

— Ага! Наливай!

— Тут есть еще одно маленькое правило…

Словно что-то вспомнив, капитан Глеб потер лоб и продолжил.

— Тот, кто не определит правильно все три напитка, на собственной спине тащит вокруг костра человека, занявшего за ним очередь на участие в этом конкурсе. Идет?

Оружейник опасливо покосился на громадного Николаса, которого он так опрометчиво оттеснил в сторонку всего минуту назад.

— А, ладно… Наливай!

Оставив Бориску справедливо руководить и этой забавой, Глеб сходил к их «техничке».

Принес оттуда к костру три обычные бутылки водки и одну пятилитровую, подарочного «Флагмана». Поставил все это богатство на свободный стол. В таком же темпе, чуть вразвалочку, притащил из поленниц несколько охапок звонких поленьев, по очереди подкинул все их в костры.

Огненного свету на полянке стало значительно больше. Смешных нетрезвых мужиков тоже хватало.

Швед Густаффсон так и не смог стать абсолютным чемпионом. Несколько успешно выигранных и выпитых им партий подкосили его амбиции, и молчаливый скандинавский тихоня аккуратно прилег в травку под шашечным столом.

Озаряемый всполохами новых березовых дров Хулио второй уже круг тащил на себе гикающего Николаса. Немцы толпились около них в нетерпеливой очереди, умоляя Бориску наливать экзаменационные стаканы полнее.

— Приглашаются господа с хорошим зрением и с удивительной памятью!

На зычный голос капитана Глеба приплелся, еле поднявшись с расстеленных в темноте палаточных полотнищ, самый востроглазый в мире Стивен Дьюар. Пришлось помочь парню и, лаская заботой, протереть тому запотевшие очки.

— Что ты видишь, друже?

— Большую бутылку…

— А эти сосуды, которые поменьше?

— Нет. Их не вижу…

Сразу же после этой трогательной речи упавший в ночную траву, маленький ботаник был немедленно перенесен Хиггинсом и Бориской в опочивальню, на сеновал.

Конкурсанты активно менялись конкурсами. В славные ряды любителей шашек хаотично вклинивались азартные дегустаторы самогона, и тут же все случалось наоборот.

— Кто-нибудь действительно зоркий в нашем отряде имеется?! Это — приз победителю!

Подняв над головой, совсем как хоккейный «Кубок Стенли», огромную водочную бутылку, Глеб Никитин стал в свете костра пристально пересчитывать фигуры, все еще державшиеся на ногах.

«Один, два, три…»

— Жаль. Получается, что на пьедестал-то последних героев у нас хватит, но конкуренции им уже не предвидится…

— А что ты еще придумал?

— Внеклассное чтение. Самый сложный конкурс. Подбрось-ка еще дровишек — здесь требуется хорошее освещение.

Прочитать тексты на водочных этикетках и на память записать их вызвались очень уверенный в себе О'Салливан, профессор Бадди и Крейцер из Бремена.

— Люся, прошу, просто умоляю, освежите нас немного, а то все мужчины ужасно утомились, взопрели, в игры-то такие сложные играючи…

Люся хихикнула и практически мгновенно притащила к костру очередной поднос с наполненными стаканами и миской квашеной капусты.

О'Салливан подал товарищам пример, в три глотка осушив свой стакашек. Бадди пример удержать не смог, допил его только до половины и, сквозь слезы закидывая в себя сочную капустку, бочком-бочком двинулся куда-то в сторону темных кустов.

Чрезвычайно внимательно рассмотрев информацию о градусах, о производителях и о страшном вреде винно-водочной продукции для беременных женщин бременский Крейцер очень приятно утомился. Карандаш он держать после этого не мог, только криво улыбался Алексу, гукал какие-то короткие немецкие слова и из последних сил пытался складывать два своих пальца в главную букву «V».

Кремень-парень О'Салливан исчеркал нерусским словом «vodka» целую тетрадную страницу. Ничего другого из написанных на красивых водочных этикетках слов он вспомнить даже не мог. Но единогласно был признан победителем конкурса экстремального чтения.

Как подлые и бесшумные вражеские выстрелы, на праздничной поляне иногда сверкали вспышки фотоаппаратов.

— Молодец, Глеб, что ты сегодня с ними много-то не пил!

— Ты считаешь?

Не успел Глеб обрисовать Бориске перспективы, как их внезапно разлучили.

Толпа в количестве четырех человек невежливо схватила своего главного командира и попыталась водрузить его на шашечный стол.

— Фотографироваться! Все хотят с тобой сфотографироваться!

Капитан Глеб был даже немного смущен, но все-таки покорился воле своего симпатичного народа.

— Хорошо, уговорили, противные! Где мой персональный фотограф? А подать мне сюда фотографа! Кто-нибудь видел мальчугана Тиади? Сердце мое, Борисыч, ты здесь бдительнее всех нас, не заметил, куда пропал наш бельгиец?

— Нет, я же все время с тобой рядом был. Не знаю…

— А дьявол с ним, с этим малохольным! Давай-ка, Бориска, выпускай свою птичку!

Немного покуражились, потаращили глаза в объектив по Борискиным командам.

Дружным восторженным ревом встретили возвратившегося домой лесника.

Лохматый лесной скиталец был на велосипеде не один.

На его транспортной раме мощно сидела здоровенная женщина в платочке, аккуратно повязанном назад, поверх густых русых волос.

— Это же та, с фермы, доярка! Ну, я ж тебе рассказывал, помнишь?!

Бориска с восторгом выдохнул, теребя Глеба сзади за рукав куртки.

Лесник торжественно и церемонно познакомил даму с иностранцами.

Она сразу же наотрез отказалась участвовать в их безобразных конкурсах, а уж тем более играть в незнакомые ей шашки, выпила пару стакашков брусничного алкогольного напитка, подробно осмотрела контингент, взяла решительно под ручку совсем уж застенчивого и бессловесного О'Салливана и увела его к себе на ферму. Свой поступок всем присутствующим доярка пояснила легко и свободно.

— Мне ведь еще целую ночь дежурить.

Такие дисциплинированные женщины в наше время редкость. Лесник со вздохом согласился с ней в данном вопросе.

Профессор Бадди мирно заснул на плече у парикмахера Хиггинса.

Командиры обходили поле битвы. Везде в беспорядке валялись знакомые им тела.

— Такой кабак мы с вами, уважаемый Борис, тут понаделали…

Глеб неприятно поморщился.

— Слушай, мне нужно срочно чуток подремать. Башка страшно трещит после этого атеизма.

— Может, ты немного того… а? — Бориска был робок в своих предположениях. — Самогон, может, у лесника-то сегодня был не очень качественный?

— Отстань, зануда! Еще и ты на мою несчастную голову!

Последние слова капитан Глеб жалобно заревел уже во всю глотку.

— Все! Ты — дежурный. Отвечаешь за иноземцев. Кудахтай над каждым из них, как над цыплятами, считай каждые пять минут по головам! Понял? Я вздремну, через полчасика толкнешь. И чтобы никакие попы, ксендзы и брамины ко мне не смели сейчас приближаться! Уши оторву! Тебе.

На свой спальный мешок, заблаговременно расстеленный на брезенте в самой середине старого сада, Глеб опустился с наслаждением.

Человеческих звуков с близкой поляны уже почти не было слышно. На низкой ноте разговаривал о чем-то со своей любезной Люсей хозяин, да падали иногда в ночную траву тяжелые невидимые яблоки…

Спал капитан Глеб Никитин глубоко и сильно.

Вся эта глупая суета, жалкие вынужденные ужимки и абсолютно ненужные ему обязанности остались где-то там, далеко, внизу…

А приснилась ему через некоторое время большая зубастая рыба, по всем статям вроде как ерш, но очень уж гигантская и злая! Набросилась рыба на него безо всякой причины, воняла при этом круглоглазая тварь ужасно, плевалась во все стороны черной кровью. Не успел он испугаться ни сильно, ни слабо — оказался внезапно в густом лесу, в чужой машине. Руль автомобиля крутил голый по пояс лесник, кричал что-то непонятное, а рядом — медсестра, в халатике, как ей по службе и положено, нежно трогает раны, которые ему, Глебу, злобная рыбина нанесла. Видно, что переживает по поводу повреждений медсестра сильно, заботится, чтобы он выжил. Приборы разные в машине пробует включать медицинские, плачет навзрыд. То, что его так душевно жалеют, Глебу даже понравилось, решил он еще немного за сестричкой понаблюдать, как там она себя поведет, на что еще ради него решится-то… Но скоро, судя по ее крикам, стал он совсем плох! Кричала девушка сильно, требовала от него, от командира, чтобы он очнулся, не покидал ее, такую хорошую, в незнакомом лесу… Так прямо, в голос, и кричала: «Командир, командир!»

— Глеб! Командир! Просыпайся быстрей! Быстрей!

Темное лицо над ним оставалось в ночи пока неразличимо, но голос был явно Борискин.

Глеб Никитин резко вскочил на колени, протирая глаза.

— Чего орешь?! Водка, что ли, у мужиков кончилась?

— Нет, нет…

Бориска задыхался.

— Ян, ну, Яник наш…, он в лес побежал!!!

— А чего ты меня пугаешь, может, ему чего-то в кустиках сделать захотелось? Быстренько оформит там свое черное дело и вернется.

Глеб пытался шутить, успокаивая тем самым Бориску. Тот бился в истерике.

— Захотелось, захотелось… Он же нож взял, большой, на кухне! И в лес сразу же побежал! Я видел его, с ножом-то!..

— Он пил после того, как я уснул?

— Да, в одиночку. Два раза к столу подходил со своим стаканом.

— Подержи.

Капитан Глеб вытащил в изголовье рюкзак и бросил его оторопевшему Бориске. Широко провел руками по холодной росистой траве, протер мокрыми ладонями лицо. Нагнулся, быстро, споро и крепко перешнуровал ботинки, заправил в широкие камуфляжные брюки черную майку, одним движением подтянул ремень.

— А куртку?

— Пока не надо. Так просторней. И быстрей.

О том, что Глеб еще минуту назад дремал, напоминала только уютная теплая ложбинка на его спальном мешке.

— Паси по-прежнему иностранцев. Никакой паники, никому из них ни слова. Если кто-то начнет вести себя неправильно — зови лесника, он поможет.

— Ты, Глеб, в лесу-то поосторожней. Там же опасно…

— Но я же не собираюсь умирать. Мне это неинтересно. В какую сторону Ян двинул?

Бориска все еще таращился в непроглядную мглу ночного мелколесья, а Глеб уже мчался прочь от догорающих костров по натоптанной лесной тропинке.

То, что произошло и происходило, он примерно уже понимал, но не был до конца уверен в деталях. Главным сейчас было перехватить глупого мальчишку, а там…

Ноги чуть ниже колен быстро повлажнели, но легкие горные ботинки не успели за несколько минут бега промокнуть и потяжелеть.

Луна, если и была, то где-то далеко, за спиной, за высокими соснами.

Светлый песок тропинки достаточно очерчивал траекторию движения, чтобы бежать на пределе, не опасаясь неприятных препятствий на своем пути. Хлестали, правда, иногда по телу, по его лицу слабые холодные ветки придорожных кустарников, да пару раз как-то случилось не очень сильно споткнуться о невысокие и жесткие сосновые корни.

Глеб бежал расчетливо, предполагая, что силы ему в ближайшее время могут понадобиться не только на то, чтобы резво перебирать ногами.

«Ш-ша-х!»

Не останавливаясь и не изменяя направления движения, он сознательно сильно наклонил вперед плечо, с размаха упал на песок тропинки и несколько раз по инерции перевернулся.

Впереди, в нескольких шагах от него, с невысокого черного дерева с шумом и треском жестких перьев слетела какая-то большая ночная птица.

«Филин? Нет, тот плавно в лесу перемещается… Глухарь или, может, кто из хищников».

Отряхиваться особо капитан Глеб не стал, только еще раз по привычке начисто вытер ладони о траву.

«Ч-черт! Зря не взял куртку! Ближе к поселку телефон мог бы и пригодиться!»

Тройную развилку небольших лесных дорожек он миновал без сомнения. Песка под ногами становилось все больше.

«Ближе к жилью люди здесь чаще ходят…»

Впереди кто-то слабо крикнул. Не птица. Не знакомый зверек. И не скрип сломанного дерева…

Насторожившись, Глеб перешел на шаг, но, все равно, почти бежал. Это немного помогло, когда он неожиданно споткнулся так сильно, что не удержал равновесия и упал.

У его ног на лесной тропе лицом вниз лежал человек.

Глеб тоже не стал подниматься.

Нескольких секунд ему хватило, чтобы приглушить хрип собственного дыхания и медленно оглядеться вокруг. Тихо. Тише не бывает.

Сердце все равно колотилось как бешеное. Черный человек молчал.

Избегая резких движений, Глеб плавно осмотрелся через одно плечо, через другое и привстал на колено, напряженно всматриваясь в темноту впереди себя, но уже не ожидая нападения сзади.

Наклонился.

Чужое дыхание было очень тихим и неровным. Человек не спал.

Все еще с тревогой опираясь о землю, как спринтер на старте, коленом и ладонями, Глеб попробовал посмотреть в лицо незнакомца. Не удалось. Он привстал и одной рукой повернул человека за плечо к себе. Со слабым стоном тот перевалился на спину.

Ян.

Лицо младшего Усманцева было залито густой темной кровью.

Ничем иным…

Запах свежей крови капитан Глеб знал, к сожалению, очень хорошо.

— Ян! Ян! Ты меня слышишь?! Скажи что-нибудь! Слышишь меня?..

Уже без всякой настороженности Глеб начал подробно осматривать парня.

Голова Яна была разбита. На каждое прикосновение к его лицу, к шее, к ложбинками за ушами он отвечал коротким хриплым стоном.

Капитан Глеб стянул с себя майку и, скомкав, бережно подложил ее Яну под затылок.

— Терпи, браток… Теперь тебе только терпеть и остается. Сейчас я все придумаю как надо, только ты подожди немного, лады?

Он так бы и не заметил ничего в невысокой ночной траве, но очень уж правильное светлое пятнышко рядом с тропинкой привлекло внимание Глеба.

Короткая сосновая палка.

Не случайный сухой сук, который упал из кроны придорожного дерева вниз, дождавшись своего пожилого времени или сурового порыва ветра.

Прямая, около метра в длину, толщиной, примерно, как небольшая бутылка пива. Торцы, оба, на ощупь, опилены мелкой ножовкой, но сама палка не ошкурена, в свежей, молодой коре. Каждый из сучков на боках зачищен одним уверенным ударом топора.

«Знакомая какая-то палочка…»

И опять кровь.

Привычка опытного грибника — обнаружив что-то стоящее, не бежать от добычи, не вскакивать азартно, теряя глазом случайные ориентиры, а методично, вкруговую, осмотреться по низам, проверить первым делом небольшую территорию рядом со счастливой находкой.

«И это правильно…»

Ян — дубинка — две смятые бумажные салфетки.

И они в крови. Кто-то вытер руки после того, как швырнул в сторону страшное оружие.

Опять опустившись на колено, Глеб аккуратно, каждую за уголок, поднял гигиенические бумажки и, тоже медленно, вывернув сначала наружу задний карман своих камуфляжных брюк, опустил туда неприятные салфетки и застегнул тугую пуговицу на кармане. Чего не делал никогда раньше.

Поднял за середину дубинку.

Когда Ян еще раз простонал, не пошевелившись, Глеб просто не успел внимательно наклониться к нему.

Страх и ожидание чужой смерти всегда делает человека безрассудней, чем собственные страдания.

Хруст песка под быстрыми ногами капитан Глеб Никитин услышал слишком поздно.

— Получай!

Пинок под ребра получился отменным.

Темнота не дала удару быть предельно точным, и он только отшвырнул капитана Глеба в сторону, пронзив его тело страшной болью. Оставаться рядом с Яном, таким же, как и он, бесчувственным и окровавленным, не хотелось. Голова была пока цела и соображала прилично.

Поднимаясь на ноги, Глеб вставал нарочно медленно, пряча тело, насколько это было возможным пока, за тонкой сосной.

— Это т-ты?

Голос человека, который только что со страшной силой ударил его, казался растерянным.

— Как видишь…

— Ну, и зачем ты так…

— Где бельгиец?

— Тебе сейчас нужен именно он?

Разговоры пора было прекращать.

Глеб Никитин сполна воспользовался коротким замешательством противника, несколько раз глубоко вздохнул, коротко качнулся из стороны в сторону. Все, вроде, в нем было цело.

И все же первый удар в лицо Костяну ему не удался.

Блеснуло в мокрой темноте лезвие короткого ножа.

Рыбный старшина был, очевидно, на нерве еще задолго до их встречи, поэтому одной рукой легко перехватил кулак Глеба, а ножом, зажатым в своей левой, резко ткнул его в плечо.

— Ну вот, ваше высочество, ты и допрыгался!

Опять было больно и еще, на этот раз, чрезвычайно обидно.

Рука действовала, только теплая кровь противно размазывалась по коже и хлюпала на сгибе локтя.

«Не совсем, малыш, нет, не все еще со мной кончено…»

По-бойцовски отскочив друг от друга, они стояли на тропинке по обе стороны от лежащего Яна. Дыхания каждого доносились и до Глеба, и до Костяна, но следующие движения соперника в темноте им было трудно угадать.

Одной рукой капитан Глеб незаметно расстегнул свой ремень, мелкими скользящими рывками вытащил его из тесных шлевок. Совсем как в юности, по-курсантски, коротким движением намотал грубую плетеную полосу на кулак, оставив полметра ремня с тяжелой бляхой качаться на свободе.

Рыбак шагнул навстречу первым. Движение у него было то же самое — ударить противника ногой в живот.

На этот раз Глеб Никитин был готов гораздо лучше.

Свистнула в темноте кованая пряжка его походного ремня и Костян Серяков, ойкнув и внезапно охромев, упал перед ним на колени.

— Это тебе за пустые угрозы.

Теперь уже выбирал не Глеб.

Костян тоже не хотел умирать в темном осеннем лесу. Он зарычал от боли и снова, припадая на рассеченную ногу и выставив перед собой нож, бросился вперед.

Еще раз Глеб точно и сильно взмахнул ремнем. Противник заорал, прижимая к груди повисшую, с растопыренными пальцами, руку. Его нож выпал вниз, на одежду Яна.

— За тухлую рыбу. Мне было невкусно.

Глеб прыгнул и ударил Костяна ногой в бедро.

Пытаясь удержаться, тот судорожно сделал два шага назад, ухватился за тонкие и скользкие ветки бузины, но это ему не очень помогло. Костян рухнул на землю.

Бить руками и ногами лежачего — неприлично, но наказывать урода даже в такой позе — полезно, прежде всего, для него самого.

А еще Глеб очень хотел его убить.

Удары смертельного ремня сыпались на голову, на плечи, на пальцы скулящего Костяна, который все-таки пытался защищаться.

— Это ты получаешь за глупую стрельбу в завале. Держи!

— Это — за подставу маленького Бориски с патронами!

При каждом шмякающем звуке Костик уже только повизгивал, извиваясь и безнадежно стремясь куда-нибудь спрятаться. Мокрая кожа его штанов по-змеиному неприятно поблескивала…

Понимая, что пора уже остановиться, капитан Глеб Никитин приготовил свой самый жестокий удар и размахнулся со всего плеча.

— А это тебе, сволочь, за Никифорыча!

Отняв руки от лица, Костян из последних сил заорал, кривя окровавленный рот.

— Это не я! Я его не убивал! Честно, не убивал!

— Вот теперь можно спокойно побеседовать.

Чувствуя, что и сам ослаб предостаточно, Глеб навалился на Костяна всем телом и придушил того кривой сосновой веткой.

— Говори. Что тебе сделал боцман? За что ты его? За что проломил голову Яну?

Рыбак Костик хрипел, таращил глаза и очень хотел освободиться.

Глеб слегка разжал хватку.

— Яна… же не… я. Боц… боц-мана тоже не… я.

Кашель, сопли и слезы душили кожаного парня.

— Это же ты…, сам… Яна здесь грохнул! Ты же его дубиной сам здесь добивал! Я все видел!

Глеб встал, выпрямился.

«А ведь, действительно, этот хвостатый за мной сюда прибежал, с развилки, не мог же он так быстро от Яна умчаться и снова вернуться… Я бы его точно тогда заметил… И в кустах ему незачем было прятаться посреди ночного леса — меня он тоже не мог слышать…».

— Тогда почему ты здесь?!

— Мне Тиади… он мне сказал… чтобы я, чтобы… Он же встречу назначил мне здесь! Сказал, чтобы я его обязательно здесь дождался! Он денег мне сегодня должен был дать… За все, как договаривались…

— Какие деньги?

Почувствовав, что сегодня обязательно останется в живых, Костян привстал, сел прямо на песчаную тропинку и принялся подолом рубахи вытирать лицо.

— Он еще в самом начале, на второй, кажется, день, когда вы с ним погавкались, обещал мне заплатить, если я тебя напугаю, и ты уберешься с маршрута. Мешался ты чего-то ему, не разрешал никуда ездить…

— Ты стрелял в меня в лесу?

— Да-а. Поверху…

— Капкан твой тогда был?

— Мой.

На это раз голос Костика прозвучал глуше — он пальцами доставал изо рта осколки зубов.

— А котенка-то зачем?!

— С кошкой это Тиади все придумал, сам ее и прирезал в поселке на огородах. Потом мне отдал.

Глеб Никитин тоже присел, наклонившись к самому лицу рыбного старшины.

— Колеса бельгийцу ты днем пропорол?

— Не-ет! Что ты! Я сегодня точно из дома никуда не вылезал! Честно! Говорю же — ждал звонка от него про встречу, а позвонил он мне только что, минут сорок назад! Вот я и прибежал, а тут ты…

«Вот так умненький Тиади по какой-то причине захотел подставить Костяна. Назначил ему встречу именно у того места, где планировал немного подраться с маленьким разозленным Яником. Зачем? И почему?»

— Знаешь, мне тут как-то по старой дружбе Тиади сказал, что ты при всех грозился убить Яна из-за своей сестры. Это правда?

— Вот ведь скотина немецкая! Не так же все было! Ян до него тоже со Светкой путался, ну, я, вроде как брат, и сказанул ему в баре, что прибью за сеструху, ежели обидит ее, ну, типа, как в кино это показывают… И все! Ян тогда даже и не обиделся на меня, посмеялся только. А этот, рожа буржуйская, накапал!..

— Знаешь, где он сейчас?

— Нет!

— Тогда получается, что он тебя сильно, очень сильно не любит. И не денег он тебе на этом самом месте хотел отвалить ошеломляющее количество…

— А чего?

Капитан Глеб ткнул пальцем себе за плечо, в темноту тропинки, где лежал Ян.

— Утром здесь нашли бы тело и твои следы, ведь ты в предчувствии большого гонорара волновался бы, много курил около развилки, ходить пришлось бы взад-вперед в ожидании… И совершенно необязательно, что тебе удалось заметить лежащего рядом, в темноте, Яна.

— А-а-а!!!

Все-таки он был жилист, этот рыбный старшина, и поразительно живуч.

Вскочив на ноги с удивительной ловкостью и, меряя тропинку широкими прыжками, Костян мгновенно скрылся за едва различимым лесным поворотом.

«И это правильно…»

Отряхнув свою майку, капитан Глеб туго и аккуратно обвязал ей голову Яна. Тот только постанывал, но глаза при этом не открывал и ничего разумного не говорил.

С ношей осторожный шаг был не тот, напряженных минут двадцать Глеб двигался по тропинке, размеренно и тяжело дыша. Парень был хоть и высок ростом, но худощав и поэтому не очень увесист. На пути до лесниковского порога Глеб ни разу не остановился, лишь изредка поправлял на своих плечах беспомощное тело.

— Чего там у тебя работает? Рация или телефон? Вызывай «скорую».

Лесник охнул и наклонился вниз, осторожно рассматривая залитое кровью лицо Яна.

Уже в халате и с распущенными волосами Люся заголосила, но тоже быстро стихла под серьезным мужниным взглядом.

— Тащи бинты. Я в баню, за горячей водой.

На выходе из комнаты, в коридоре, лесник придержал капитана Глеба за плечо.

— Это кто же его так? За что?!

— Не знаю, но нашего паренька вот этой штукой в лесу оприходовали…

В электрическом свете слабой лампочки над дверью ровно опиленный кусок сосновой жерди выглядел совсем безобидным, разве что немного запачканным.

— Ого!

Бородач искренне удивился.

— Так это же с моего двора! Я же таким тонкомером городил картошку нынче от коров. Вон, в том углу жерди-то пилил в прошлые выходные, не успел даже и прибраться-то, как следует… Это же значит, что… — нахмурившись, лесник не решался сказать до конца. — Значит, что это кто-то из наших, ну, то есть, из твоих бандюганов… Кто вечером был здесь, вместе со всеми.

— То-то и оно. Но кто именно? Пока по головам их всех не пересчитаем, не разберемся. Или пока Ян не заговорит.

— Не скоро ему после всего такого говорить-то придется…

— Давай-ка, мы его не на диван будем укладывать… Я сейчас.

Лесник исчез за перегородкой и вышел из своей конторы через несколько минут, с темно-зелеными брезентовыми носилками в руках.

— Эту штуку мне по правилам полагается здесь держать. Вроде как для чрезвычайных ситуаций, по технике безопасности. Давай парня на них устроим, хозяйка сейчас половичок какой помягче под него постелет. Чтоб потом зря лишний раз голову-то ему не тревожить, да и нам все удобней будет переносить носилки-то в транспорт…

Рана запеклась начерно, трогать ее близко не стали, Люся только обмыла вокруг, да протерла от крови мокрой марлечкой бледное лицо Яна. Укрыли его сверху одеялом.

— Не могу… Слушать, как он хрипит, не могу — муторно сразу становится. Пошли на воздух, покурим. Сейчас я чайку покрепче поставлю, и потом подышим немного, пока то да се…

Закричал где-то по мокрому прозрачному воздуху далекий петух.

Звезды были уже не такими пронзительными, как в первые ночные часы. Все вокруг было тихим и спокойным. Большое разгульное кострище во дворе дымилось робкими угольками. Из сада донеслось неразличимое по словам человеческое бормотанье. С почти спущенными штанами прошатался около них и забрел за угол пожилой немец…

Откуда-то со стороны банного овражка с топором в руке показался медленный сторожевик Бориска.

— Догнал Яна?

— Да.

— А где он? Чего убегал-то?

— Здесь, отдыхает.

Лесник молча покурил на крыльце, Бориска позевал, пользуясь темнотой. Все вместе пошли в дом пить чай.

Топор сам собой тюкнулся из ослабевших рук Бориски об пол, когда в середине большой комнаты, на полу, он заметил перебинтованного, с закрытыми глазами Яна.

— Это ты его, Глеб…? Он сопротивлялся? Почему?!

— Кто-то до меня успел с ним поговорить. С подробностями Яник никого из нас не знакомил.

Бориска так и не прикоснулся к тяжелой глиняной кружке.

Капитан Глеб сделал себе полстакана очень крепкого чая, лесник задумчиво прихлебывал, изредка хрупая зубами зажатый меж пальцев маленький кусок крепкого белого сахара.

Шума машины они не услышали — сначала только свет фар пробежал с улицы по цветным занавескам.

— Пойду, отодвину ворота.

Пухленькая черноволосая женщина, с квадратным пластмассовым чемоданом в руках, в синей куртке поверх халата еще только входила в дверь впереди лесника, а Глеб уже догадался, как ее зовут.

Вытирая руки о подол, к врачу бросилась растрепанная Люся.

— Беда-то какая у нас, Светочка! Парня-то как избили, изверги! До смерти прямо, голова вся у него в крови…!

— А где все остальные ваши, ну, туристы иностранные… С другими-то ничего не случилось?

Привычными движениями Светлана снимала куртку, оправляла волосы в прическе, раскрывала свой чемоданчик. И очень тревожилась.

— Раненый один? Или и вы тоже?

— Несущественно. Занимайтесь им.

А взглядом медсестра искала другого, беспокоилась не только об этом, который рядом, с головой в крови…

Расторопно измерила раненому пульс, посветила тоненьким фонариком в глаз, ловко приподняв неподвижное веко. Отчего-то нахмурилась. Еще раз задрала Яну рубашку, пощупала ребра, провела пальцами под сердцем. Вытерла свои слезы.

Неслышно ступая по половикам, к Глебу сзади подошла лесничиха.

— Видишь, как беспокоится о своем-то. Ведь у нее же парень есть здесь, ну, мужик, мужчина молодой… Иностранец, да, к Светке приезжает, подарки всегда привозит, ухаживает! В ваших этих пьяных войнушках он не первый раз уже участвует, здесь они со Светой-то и познакомились… Видно переживает, что и с ним чего-нибудь такое же приключилось.

Люся пригорюнилась, глядя уже на Яна.

— Жалко-то как, прямо сил нет! Парнишка вроде тихий такой, приветливый, интеллигентный.

Медсестра подошла к тем, кто был ближе.

— Больной все еще без сознания, нуждается в серьезном осмотре и срочной госпитализации. Везти его в город на нашей «таблетке» категорически нельзя! Я сейчас вызову врача и специальную машину. Немного придется подождать.

Светлана устало присела на деревянную крашеную табуретку. Лесник и Бориска с напряжением наблюдали за их разговором, не приближаясь.

— Милицию будем вызывать?

Посмотрев молодой женщине прямо в глаза, капитан Глеб отрицательно покачал головой.

— Зачем служивых ночью беспокоить? Раненого нашел я, место происшествия могу показать тоже только я. Завтра с утра буду в городе, обязательно заеду в отдел. Все подробно там и доложу.

— Вам виднее.

Медсестра обвела взглядом комнату.

— Людмила Михайловна, не угостите меня вашим чайком-то?

— Ой, Светочка! Конечно, конечно! Сейчас… И чайку горяченького, и вареньица! И поговорим мы с тобой сейчас обо всем, пока доктор-то ваш подъедет…

Одним коротким взглядом Люся приказала мужу убираться из комнаты. Лесник также молча пожал плечами и, пропустив вперед себя непонятливого Бориску и Глеба, захлопнул за собой входную дверь.

Курил свои вонючие сигареты только лесник.

Глеб Никитин ходил взад-вперед перед крыльцом, Бориска сидел неподвижно на перевернутом пластмассовом ведре.

— Кто же мог его так-то?

Бориска встрепенулся, рассчитывая на подробный ответ Глеба.

— Поживем — увидим…

Не сразу, не резко, но рассветало.

Большой лес с восточной стороны не показывал еще сквозь себя посветлевшее небо, но звезды у них над головой уже помельчали.

Лесник поднял голову, внимательно прислушиваясь.

— Доктор?

Действительно, со стороны поселковой дороги тихонько зажужжал автомобильный мотор. Хрустнув тяжелыми коленями, лесник поднялся по ступенькам и направился в дом.

— Помоги.

— Чего?

— Помоги ему там, а я встречу врача.

Глеб шагнул к раскрытым уже воротам. Машина, бодро влетевшая на просторный двор, была не специальная, и даже не «скорая помощь».

Хорошенький, новенький, темно-вишневый микроавтобус.

Из кабины с бодрой уверенной улыбкой выпрыгнул на траву Тиади.

— Привет, Глеб! А ты чего не спишь?! Никто же, обычно, в это время здесь на ногах уже не стоит! Замечательная эта штука — Vodka party, но выдерживают ее редкие наши гости!

«Этот персонаж в полном порядке. Жив, здоров. На какого тогда подозрительно раненного иностранца намекал в записке мой адмирал?»

— Ты где был?

Бельгиец щедро улыбнулся.

— Вы тут начали вечером сильно пить, а у меня были другие планы. Я добежал до поселка, посмотрел еще раз внимательно мою машину. Проколото было, действительно, одно колесо, второе просто спустило. Накачал я его, наверно, плохо. Не заметил. Так что я справился сам, без твоей помощи. Заодно был у моей женщины. Только что с ней расстался, сразу же приехал сюда. И вот я снова с вами!

Тиади издевательски похлопал Глеба по плечу.

— В этот раз я даже и не спрашивал у тебя разрешения, а как славно все получилось! А?!

С разворота капитан Глеб схватил красавчика за плечи. Прохрипел.

— Где ты был, сучонок?

Со злой и возбужденной ухмылкой бельгиец ловко вывернулся из крепких объятий.

— Ты опять ездил к своей женщине, и я тоже — моя подруга может это подтвердить. Говорю же тебе — я возвращаюсь сейчас от нее, никуда и ни к кому больше не заезжал! Что тебе еще от меня нужно?!

— Ее звать Светлана?

На секунду Тиади застыл, словно споткнулся.

— Да, да, Светлана! И она всегда подтвердит, что я говорю! Завтра она тебе все сама расскажет…

Дверь скрипнула.

На крыльцо, услышав знакомый голос, под свет лампочки в толстом стеклянном плафоне, наполовину заполненном водой и дохлыми комарами, вышла Светлана.

— Ой, Тимка, ты здесь! Как хорошо, а то я волнуюсь, где ты, тут такое творится!

Маленькая медсестра пыталась некоторые слова произносить по-немецки, что-то у нее слегка получалось на школьном английском, но, все-таки, больше всего она тарахтела на русском.

— Я переживаю за тебя, столько не виделись! Три дня уже, все никак у тебя чего-то не получается! Проголодался, небось? Я сейчас, сейчас, вот освобожусь с больным, передам его врачу и поедем ко мне?! Поедем?!

Сложив ладони у подбородка, Светланка вопросительно замолчала.

Бельгиец, наоборот, отошел от шока и начал раздельно чеканить простые слова, как, наверно, они и общались раньше, когда он хотел, чтобы она его понимала.

— Какой больной здесь? Ты что здесь делаешь?! Зачем ты сюда приехала? Зачем ты преследуешь меня?! Ты толстая сентиментальная дура! Глупая корова!

Последние русские слова Тиади произнес очень громко, четко и с видимым удовольствием.

— Я занимаюсь важным делом! Очень важным для меня! Ты этого не знаешь и не понимаешь! Осталось совсем немного, а ты, дура, все испортила! Все, все! Могла иметь большие деньги, виллу, богатство! И не гнить в этой вонючей деревне, вместе со своим грязным братцем! Дура!

На этот-то раз капитан Глеб Никитин не промахнулся. Светлана испуганно ойкнула, из незакрытой двери к ним одновременно одинаково бросились и лесник, и Бориска.

Не поднимаясь на ноги, Тиади продолжал орать из глинистой лужи от пустой собачьей будки, но уже не в сторону ревущей медсестры.

Внимательно слушая его слова, Глеб вытирал кулак и улыбался. Обнаженный по пояс и окровавленный, этот голубоглазый человек был в эти минуты страшен для всех.

— И сейчас, если захочу, я опять уеду! Что ты мне сделаешь?! Я всем расскажу, что ты не занимаешься твоей игрой, что к бабе своей под юбку все время залезаешь, что покупаешь у военных имущество… Я уезжаю! Сегодня днем — рейс моего парома в Германию! Я разрываю контракт! Я уезжаю! Ты не выполнил всех условий!

Слюна брызгала из пухлых красных губ.

«И вовсе он и не красавец… Как же я с самого начала этого не разглядел?!»

Даже не вытерев своих мокрых штанов, Тиади вскочил за руль.

Блестящий красно-вишневый микроавтобус взял с места резко, скользнув юзом по траве.

Не пытаясь освободиться из дружеского захвата лесника, Глеб зло посмотрел вслед бельгийцу.

«Лес, просека, автоматные очереди, толстый артист с булкой: «Темная машина такая, вишневая… Один в черных штанах…»

Взвизгивая в истерике, гулко затопала ногами по доскам крыльца Светланка.

— Остановись, не уезжай! Да остановите же его кто-нибудь…

И Бориска тут же взволновался за плечом капитана Глеба.

— Действительно, Глеб, почему ты его не задерживаешь?! Он же про тебя такого тут наговорил!

— Он сам придет к тем, кто его сейчас очень ищет…

Стараясь не задевать свежих бинтов на руке, Глеб Никитин натянул куртку.

Бориска молча наблюдал, как его командир ходил по траве, как он поправлял спальный мешок и брезент под ним, как нагнул две маленькие колючие акации в изголовье и связал их в дугу.

— Зачем это?

— Не люблю неожиданностей.

Еще раз поправив рюкзак под своей головой, Глеб, уже лежа, улыбнулся в прозрачной утренней темноте.

— Давай-ка, брат Бориска, подремлем счастливо еще некоторое время…

День 7. Суббота.

Десять процентов отцовской крови

На завтрак они пили кофе и пиво.

Перед этим нестройной очередью умывались на улице перед колодцем, некоторые, смущенно, переодевали в сторонке свои весьма заблеванные одежды. Всей бандой дружно хохотали над изумленной физиономией растерзанного О'Салливана, которого на рассвете привез с фермы заботливый лесник.

Морпеховские грузовики пришли под командованием уже знакомого им картавого майора.

Хиггинс принялся было трогательно, длинно и непонятно извиняться перед Люсей, но сбился с похмельной мысли, смутился и убежал в огород. Николас крепко, по-мужски прощался с лесником. Безо всякого на то злого умысла богатыри гулко шлепали друг друга по обширным плечам. Протягивая к коллегам трясущуюся ладошку, Бадди жалобно просил у всех аспирин. Такого лекарства ни у кого из присутствующих не нашлось, и поэтому свеженький озорник Хулио притащил из кухни две маленькие рюмашки. Профессор горестно всплеснул ручками и употребил то, что было в рюмке, внутрь. Оружейник захохотал и точно также оперативно опохмелился.

Бородатый немец двадцатый раз фотографировался с местной, хозяйской собачкой. Остальные его земляки одобрительно щупали мощный, вековой, фундамент лесничества.

— О! Я, я! Натюрлих!..

…Подробности хулиганского рейда, которым они затем промчались из леса до своей гостиницы, расположенной в самом центре славного и красивого города, наверняка войдут в устные предания местных краеведов.

Сотни, да что там, тысячи горожан, ранним субботним утром собравшиеся прогуляться на рынок, в хлебобулочные магазины, в свои школы и университеты, стали свидетелями этого разнузданного нетрезвого марша!

Различные песни, военные и не очень, лились из грубых мужских глоток.

Асфальт, приятно щекочущий через армейский грузовик их истерзанные лесными корягами задницы, был удивительно ласков и бархатист! Вокруг было много красивых женщин и все они, без исключения, мило и призывно улыбались славным воинам!

Пива им в машины Глеб Никитин не дал специально. Одичавшие за неделю европейцы могли в экстазе начать бросаться в прохожих и в витрины пустыми бутылками.

С гоготом и, иногда очень неприлично жестикулируя, мужчины спускались, слезали и спрыгивали с бортов высоких грузовиков, остановившихся прямо перед парадным гостиничным входом. Жадные и опытные в таких делах таксисты не могли даже так сразу и определить, насколько же могут быть для них интересны эти чумазые камуфляжные карманы!

Администратор морщился, почувствовав на своей стерильной территории запах костровой гари, пролитой на штаны давнишней водки и жирного лесного мяса.

Чернота под ногтями приличных вроде иностранных граждан и их закопченные лица тоже не вдохновляли прислугу приближаться к дорогим гостям, даже имея ввиду и шикарные чаевые…

При виде огромных старинных часов в холле крохотному Стивену Дьюару вздумалось сфотографироваться группой. Он принялся метаться между мужиками, цапал их за руки, за рукава, подтаскивал к центру зала, уговаривал непокорных.

Капитан Глеб смеялся от души.

— Слушай, Борисыч, убирай быстрей отсюда этих гопников, пока международный гигиенический скандал не случился…

Команда застыла на фоне бронзовых украшений.

Смешной Мерфи во втором ряду чихнул, но тут же извинился. Капитан Глеб ласково напутствовал своих бандитов:

— Прежде чем предаться утехам и забавам, рекомендую всем вам помыться, побриться, переодеться! Ваша гражданская одежда уже доставлена в гостиницу, горничные ее заботливо выгладили и разложили в ваших номерах! Вонючие вы мне уже не нужны! Не забывайте, что встречаемся вечером здесь, в казино, на «Ужине Боевого Братства»!

Со всего размаха, не снимая грубых башмаков, Глеб плюхнулся на шикарную двуспальную кровать, заправленную атласным покрывалом.

— Счастье, Борисыч, пришло в твой дом!

— А ты чего так, не расслабляешься-то?

— Не обращай на мою нежную грусть никакого внимания. Это я в рабочем порядке, для поддержания собственного боевого настроя. В общем, так…

Капитан Глеб выпрямился, сел.

— И ты тоже брейся, делай себе маникюры разные, педикюры… Я поехал в милицию и еще в одно заведение. До обеда постараюсь вернуться. Слышишь?

— Ага.

— Ты невнимателен к моим наставлениям — и я этим очень опечален. После водных процедур дозвонись до поселкового медпункта и поинтересуйся у Светланы, почему она своего ненаглядного Тиади все время немцем называет? Потактичней так спроси, не испугай девушку, объясни, что, мол, ищем ее дружка изо всех сил, беспокоимся. Понял?

— Ладно, ладно, запомнил!

— Рекомендую записать.

Заметно было, как Бориске не терпелось залезть под горячий гостиничный душ.

Он то суетливо распахивал свой замученный дождями рюкзак, вытаскивая зачем-то оттуда начатый кусок мыла в смятой бумажке, то заворачивался прямо в камуфляжных боевых штанах в роскошное банное полотенце, то вытаскивал из холодильника и сразу же ставил туда обратно запотевшую бутылку пива. Младший командир на глазах у изумленной публики терял походную концентрацию.

Грязноватые, но одновременно и загорелые тонкие плечи, сбитые кое-где костяшки больших мосластых кулаков, совсем уже и не пухлые, не мальчишеские щеки…

Глеб мягко улыбнулся, припоминая, с каким усердием в эти дни его юный напарник таскал дрова, толкал машины, греб тяжеленным веслом.

— Ладно, наслаждайся своей цивилизацией! Я скоро.

Поскольку Ян Усманцев не являлся трупом, а имел всего лишь «тяжелые раны черепа, нанесенные ему неизвестным лицом или лицами с помощью тупого предмета», из милицейских дверей капитан Глеб Никитин выскочил раньше, чем рассчитывал.

Контр-адмирал, ожидая его, попивал негустой чаек с тоненьким лимончиком.

— Извини, что выдернул тебя в выходной… До вчерашнего вечера нам самим ничего не было ясно. Чай будешь?

— Кофе. И ты уж извини, что я не при галстуке — думал сначала со всем разобраться.

— Правильно! Конструктивный подход!

Скуластенький, невысокий, с блестящими черными волосами, контр-адмирал Шилов был быстр и маневренен. Разговаривая с Глебом, он успевал между фразами сбегать от стола к широкому окну, от окна — к настенной карте, потом опять к столу и по пути у него получалось еще коснуться ладошкой высокого книжного шкафа.

— Любопытных ты нам тут делишек подкинул… Смотри.

Адмирал все-таки присел за стол напротив Глеба.

— После твоего первого визита ребята из нашего особого отдела начали работать поначалу самостоятельно. Все-таки речь шла об иностранных гражданах, пусть и временно, организованно, с целью отдыха, но все-таки пребывающих на территории российской военно-морской базы. Потом пришли новости от наших гражданских коллег. По линии МИДа в начале недели к ним поступил запрос из Бельгии о возможном нахождении на нашей земле их бельгийского подданного Тиади Грейпстювера.

Шилов опять скакнул к окну, повернулся оттуда лицом к Глебу.

— Бельгийцы просили уточнить, действительно ли это вышеозначенный товарищ прибыл в указанные сроки к нам, каковы его действия в настоящее время и планы гражданина на убытие домой.

— Зачем эта скотина их так подробно заинтересовала?

— Во-от! Самое интересное!

— Бельгийская криминальная полиция, опять же через их и наш МИД, просила предельно тщательно проконтролировать все перемещения Тиади Грейпстювера и заблаговременно предупредить их о времени и способе, каким он будет покидать Россию. Моим ребятам показалось важным совпадение такого внимания полиции к личности Тиади там, в Бельгии, с последними нехорошими событиями здесь, у нас. Стесняться политически в наше время уже особо не принято и поэтому мы поинтересовались у зарубежных коллег: а что же натворил там перед своим отъездом на лесной отдых гражданин Грейпстювер?!

— Ну, и что?

— Ты не поверишь!

Военный опять упал на стул и, радостно улыбаясь, уставился прямо в глаза Глеба.

— Помнишь, ты говорил, что один земляк этого Тиади заплатил вам за участие в мероприятии деньги, но не смог приехать?

— Да, конечно… мне еще об этом боцман рассказывал, накануне. Заболел или травмировался этот парень, не помню уже точно. Проблемы еще у Никифорыча были нравственные по возврату неиспользованных денег… Ну, и что же с этим бельгийским земляком приключилось?

— Во-первых, — Шилов торжественно поднял указательный палец вверх. — Этот самый земляк, кроме всего прочего, еще являлся и родным братом Тиади Грейпстювера! Понимаешь?! А во-вторых, он умер в тот же день, когда Тиади выехал сюда, к нам, с целью путешествовать, пить водку и жрать на нашей природе шашлыки!

В этот четверг гражданские коллеги из Москвы сообщили мне подробно про всю эту историю. Брата его, Йоста, нашли в городке, где живет вся их семейка, на берегу канала. Он упал головой на камни, но раны при этом были одновременно и на его затылке и на лице. Поначалу был без сознания… Ну, упал и упал, вроде, на первый взгляд, ничего особенного — вечером перед этим он долго пил пиво в местной забегаловке. Но рядом с Йостом нашли кусок облицовочного гранита, а ведь парень-то работал каменотесом в муниципальной похоронной мастерской!

Зачем Йост прихватил с собой на прогулку камень с места работы?! А, может, и не он…

Бельгийцы стали проверять отпечатки, сначала долго не могли определиться с ними по своей криминальной базе, а потом какой-то их деятель догадался проверить отпечатки семейства Грейпстюверов. Быстренько нашли на каком-то домашнем зеркале точные отпечатки родного брата убитого — Тиади, вот тогда и забеспокоились насчет перспектив его личности! Обратились к нам.

Мне эти международные сложности были уже ни к чему — не моя епархия, но ведь братишка Тиади все еще бродил на моей территории и, между прочим, вместе с тобой! Я не мог быть равнодушным…

— Спасибо, друг!

Улыбнувшись, капитан Глеб откашлялся после долгого молчания.

— Не иронизируй! Я действительно волновался за тебя! Знаю ведь, что ты любишь иногда принимать жесткие решения! Вот…

— Скажи лучше — ты этого ублюдка поймал?

Прерванный на очень интересном месте своего повествования, контр-адмирал Шилов недовольно поморщился.

В отместку Глебу он задумчиво помолчал, несколько раз подряд глотнув остывающий чай. Не выдержав, заулыбался.

— Конечно — где служим! Так вот…

Удовлетворенный таким кратким ответом Глеб Никитин тоже сверкнул на адмирала своей знаменитой улыбкой, сильно и с удовольствием вздохнул во всю грудь.

— Пока он молчит. Пока. Та сторона сообщила еще, что наш Грейпстювер с детства психически болен, что у него что-то такое сложное со здоровьем, но внешне болезнь никак не проявляется, по их европейским законам этот парень ни с какой стороны не опасен для окружающих. Периодически, раз в два, в три года родственники устраивают его в клинику, на профилактику. Работает он в крупном банке, находится там на хорошем счету. Занимается спортом.

Ну, так вот, слушай другое! Чем дальше — тем интересней, фактически.

Ребята из нашего регионального Управления ФСБ поинтересовались и получили от бельгийцев отпечатки пальцев этого незаметного психа. И, знаешь ведь, не поверишь — в самую точку! Нож, который милиция около Никифорыча нашла, оказывается, последним держал в руках твой этот самый любитель приключений, Тиади Грейпстювер! Ну, теперь-то ты понимаешь?!

— Понимаю.

Капитан Глеб Никитин почему-то в эти мгновения совсем не радовался и не подпрыгивал на стуле, как маленький адмирал. Он просто молча смотрел на Шилова глубокими синими глазами. Тому тоже вроде как стало неудобно…

— А понимаю я то, что своей дурацкой и абсолютно непонятной запиской ты уберег меня от совершения убийства.

Адмирал встревожился, слушая такие нехорошие слова Глеба.

Они были ровесниками, когда-то вместе поступали в гражданскую мореходку и даже успели сходить один учебный рейс в океан на паруснике, но потом практичный паренек Шилов предпочел перевестись в военно-морское училище и затем выбрать свой, особенный, путь. Но и Глеб сохранял, на правах старого знакомца, возможность разговаривать с ним так, как считал нужным. Иногда даже не выбирая выражений.

— Если бы я вчера знал все то, что ты мне сейчас говоришь, то поганая душонка Тиади сегодня уже витала бы где-нибудь над этими тополями. А удалось только один раз по зубам…

— Да брось ты! Хорошо, что еще, действительно, по горячке не придушил иностранца! Было бы у меня еще и с тобой делов-то! Ладно, слушай дальше.

Почему-то они оба — и адмирал, и Глеб — напряженно беседуя, шагая по кабинетным коврам, неожиданно и одновременно оказались не за столом, а около незыблемого, тяжелодверного книжного шкафа.

— И на ведре, на молочном, оцинкованном, которое нашли около убитой доярки в Крепостном поселке, тоже остались свежие пальчики Тиади! То ли он ее с психу задушил, может рецидив какой болезненный у него в это время случился, или же бедная тетка его с девчонкой местной засекла, что-нибудь такое, по-своему, по-деревенски, хлесткое сказала. Ну, он ее и… Не знаю. Ты-то как думаешь? Ничего подозрительного за ним в эти дни не замечал?

Адмиральский взгляд был невинен, но, одновременно, и хитер.

Глебу пришлось ответить почти откровенно.

— Нервничал он немного, да, это видно было. Но, я же был уверен, что это все из-за подруги его ненаглядной. Не отпускал я к ней бельгийца слишком-то часто. Как чувствовал, что этот урод просто использует добрую и нетребовательную врачиху!

— Вот-вот! Скорее всего, именно по этой причине он доярку и задушил. Пошел вразнос после того, как с Усманцевым-старшим подрался, да еще и с ножом…

— Ну, и как он в твоих застенках-то? Уже признался?

— Говорю же, молчит пока, шкура-гад! Под обыкновенного психа пытается пристроиться. Ничего, в наших-то больницах скоро заговорит! Консулу мы о случившемся сообщили, но время на то, чтобы поработать с пациентом, у нас еще есть.

— Я вот что думаю, — контр-адмирал Шилов вновь задумчиво озаботился, щуря на Глеба Никитина внимательные пронзительные глазки. — Он же и с боцманом-то нашим какие-то предварительные неприятные разговоры тоже имел, уверен. Именно по этому поводу Никифорыч и хотел меня насчет бельгийца предупредить, когда за несколько дней до своей смерти адъютанту-то моему звонил. Жаль, что не успел, бедолага…

Большой и громоздкий главврач не пустил, конечно, Глеба в палату к тяжелобольному. Сказал только, что парень в сознание пришел лишь однажды, буквально на несколько мгновений и успел произнести только: «Это он… скорее…» Потом Ян в истерике заплакал и опять отключился в беспамятстве.

— Так что будем надеяться на лучшее. Приходи, приятель попозже. Думаю, что он все-таки у нас выкарабкается.

До ужина они успели интеллигентно и организованно посетить Морской музей на набережной и опять же вдоволь там нафотографироваться.

И даже в строгой музейной тишине немного хмельной коллектив продолжал потихоньку, в свое удовольствие, посмеиваться над ночными приключениями О'Салливана.

— Никто из вас не может ничем подобным похвастаться — вот вы и пытаетесь меня унизить!

Итальянец изо всех сил пытался быть первоначально гордым и надменным, но и ему, на глазах у всех прошедшему горнило деревенского российского секса, такое внимание мужского коллектива явно нравилось.

— А ты в это время пьяный рядом с поросятами лежал!

По щедрому смущению Хиггинса было понятно, что примерно так все той ночью с ним и происходило.

— Послушайте, а где же наш Тиади?! Он тоже что-то долго задерживается у своей русской красавицы! Не отпускает она его! Ревнует, наверно, к Николасу!

Заметив постоянное внимание в разговорах и неподдельный интерес к определенной теме, капитан Глеб не стал сдерживать низменных инстинктов своих подопечных. Наоборот, посчитал необходимым даже поощрить их.

— Что вы только пытаетесь обсуждать своих товарищей?! Им надо не завидовать, а действовать! Вокруг вас полно красивых и молодых женщин! Отдаю вам весь город на разграбление. Неужели не понятно, что вас здесь любят! Вы достойны и красивы! Вы — воины! Жирных хлюпиков вокруг вас полно — но вы-то уже не такие!

Они всей толпой, хохоча, возвращались к близкой гостинице.

Перед входными дверями, чуть сбоку, у ступенек лестницы накренился знакомый красно-белый мотоцикл. Капитан Глеб быстро осмотрелся по сторонам.

— Эй, я здесь!

За столиком уличного кафе сидел его Сашка.

В черной кожаной куртке, загорелый и худой, он выглядел немного старше, чем привык его представлять себе в эти дни Глеб.

Сашка поднял с соседнего стула сумку с компьютером.

— Посмотри, мы тут с Мишаней смонтировали все, что ты раньше мне дал. У тебя еще есть что-нибудь, из нового-то?

— Сейчас, не гони, я поднимусь в номер за фотокамерой, потом все обсудим.

Испытывая блаженство и от чистой, правильно выглаженной рубашки, и от хорошего разговора, Глеб внимательно улыбался, глядя в глаза сына.

— Как у вас дела с «Робинзоном»?

Скромный, очень скромный и исполнительный мальчуган потупил глазки и сложил ручки на коленках.

— Все по плану, папа. Завтра к обеду снимаем меня уже на воде.

— Неужели и паруса уже все успел наладить?!

— А то…

— Ну, ты даешь! Горжусь! Дождись меня, я обязательно к спуску подъеду. Как там Ализе?

— На печальной французской земле все еще идет дождь…

Спустившись вниз, на улицу, с фотокамерой, капитан Глеб рассеянно заметил, что до этого момента мороженое перед Сашкой было шоколадное. За те несколько минут, которые ему потребовались, чтобы добраться до своего номера на третьем этаже и вернуться, мальчишка уже успел съесть половину другой, ореховой порции.

— Не простудись.

Сашка немного смутился.

— Это я себя так вознаграждаю. За беззаветную преданность классической приключенческой литературе.

— Держи, адепт…

С рабочей сноровкой наладив компьютер и подсоединив фотокамеру, сын повернул экран удобнее для Глеба.

— Дирижируй ты, тебе виднее, что нужно выбирать.

— Как правильно стартовать?

— Сейчас ты в середине. Если хочешь просмотреть начальные кадры, то жми сюда, если нужно вернуться назад — то вот так.

— О'кей.

Первые домашние снимки, которые делал еще Ян, Глеб быстро пропустил. Остановился только тогда, когда на экране появилось смеющееся лицо Никифорыча около резной калитки его дома…

Потом опять десятка два кадров не относились к теме.

Машина, Ян, девчонки, огни какой-то дискотеки, парни с Яном пьют пиво, они же на улице, у какой-то яркой вывески. Глеб хотел быстрее найти свои первые снимки в аэропорту. Что-то вдруг царапнуло его глаз…

— Как возвратиться назад?

— Вот эта кнопка. Да, правильно.

На экране очень хорошо и отчетливо появилось дружелюбное лицо Тиади. Широкая улыбка, раскинутые в стороны руки, пиво, много людей вокруг… Еще он же, с двумя молодыми девчонками, за столиком ресторана… Ян что-то говорит им, все вокруг хлопают, смеются. Дата и время в углу экрана! Вот это да!

— Посмотри-ка точно, эти установки правильные?

Сашка прокрутил кадры дальше.

— Не могу ручаться, возможно, что дату или время съемки недавно меняли, но ты сам лучше взгляни — твои-то снимки к этому времени походят?

Хронометраж сцен пира в «Собаке Павлова» совпадали с точностью до минуты. Капитан Глеб Никитин помнил события того вечера до мелочей.

— Ну, тогда, вполне вероятно, что и ранние фотографии сделаны в фиксированное время.

— Хорошо…

Получалось, что Ян в тот вечер был в казино не только с двумя знакомыми девчонками из своего поселка, но и с Тиади!

Именно в тот день, спустя всего два часа после того, как ударом ножа в горло был ранен его отец…

Смеясь, Ян делал ставки и обнимал девок в те самые минуты, когда его батя умирал на ночном берегу!

Даже если больной и не пребывал бы в данное время в сознании, принципиальный врач все равно был бы вынужден пропустить к нему настойчивого посетителя.

— Ладно, только ненадолго. И не забудьте про халат…

— Говори. Подробно говори. Мне нужно знать все.

Взгляд Яна из черных глазниц, утонувших в белом чехле тугой головной повязки, был ужасен.

— Хорошо…

Он слабо, тягуче хлюпнул носом.

— С чего начинать?..

— С отца.

Глаза также медленно закрылись, исчезнув в глубокой болезненной темноте. С правой стороны на щеку покатилась мелкая одинокая слезинка.

— Я был там… Я слышал все. Мы с Тиади договорились тогда ехать вечером в казино… Поехали на моей машине. Он велел остановиться у дома… у нашего дома. Сказал мне, что ему нужно поговорить с отцом… Чтобы я подождал. Я его не послушал… Хотел узнать, какие он там дела без меня с отцом крутит. Потихоньку пошел за ними, к берегу…

Ни взглядом, ни голосом, ни движением капитан Глеб Никитин не торопил Яна. Тот редко сглатывал слюну, тяжело после этого дышал.

— Они стояли рядом, батя говорил спокойно, а… этот, он что-то кричал про свои дела здесь. Батя все говорил, что у него могут быть неприятности, что маршрут утвержден в органах и, что… у него какие-то обязательства перед тобой. Тиади стал обещать ему деньги, евро вытаскивал из кармана, говорил, что у него с собой три тысячи, а батя смеялся…. Сразу же после денег Тиади и запсиховал, стал угрожать отцу…

Молчание затянулось. Ян не мог или не хотел открывать глаза.

На странную тишину в дверь с тревогой заглянула пожилая медсестра, но Глеб нетерпеливым жестом попросил ее уйти.

— Отец говорил еще… говорил тогда, что Тиади лучше уехать отсюда. Что, если до завтрашнего дня Тиади не придумает уважительную причину, по которой он срочно уезжает, то батя… он сказал, что сообщит куда надо… Обещал все деньги, которые Тиади заплатил нам за участие в игре, ему вернуть, реально, за весь маршрут… чтобы тот по этому поводу не волновался…

Потом я хотел подойти поближе, стал обходить кусты… Заметил только, как Тиади ударил отца, толкнул… Я побежал назад, еле успел сесть в машину… Тиади вышел к дороге сердитый, рука у него еще была немного в крови. Он говорил тогда мне, что они немного подрались, что отец пьяный, что завтра он проспится и все будет хорошо.

Первый раз за время их разговора Ян поднял взгляд на Глеба.

— Я поверил ему. Ведь я же знал, что вы вечером с отцом квасить на берег ездили, уху варили… Думал, что он, в самом деле, там, ночью, был поддатый…

— И сразу же после этого вы вдвоем поехали в казино?

— Да, две девчонки еще с нами были…

Обессилев, Ян застонал, зашевелился на широкой больничной кровати, стремясь не только не смотреть в глаза капитана Глеба, но и отвернуться лицом от него.

— Если бы я знал, что так все случилось, что батя там, в крови, умирает, я бы помог ему, обязательно, честно…

И опять они оба тяжело помолчали.

— …В понедельник, рано утром, очень рано, я спал еще, Тиади мне позвонил, вызвал на улицу, сказал, что нам нужно срочно поговорить. Сразу же сказал, что это он случайно ранил отца, чтобы я молчал… Угрожал всем рассказать, что я все про их драку знал, что я сам участвовал и нарочно, из-за денег, из-за фирмы отцу не помог, не позвал никого к нему на помощь. Я испугался…

Тиади тогда, ну, утром, очень психованный был, все повторял, чтобы я не никому ни одного слова…, что скоро все закончится, что он последний раз здесь, что больше его никто не увидит, и вообще, никакой правды никогда не узнают…

— Он тебя так сильно напугал или ты чем-то был обязан этому уроду?

— В прошлом году Тиади дал мне в долг денег в Германии, у меня тогда не очень много с собой было, когда мы с ним там машину-то мне выбирали… Говорил, чтобы я брал сразу же хорошую, дорогую, что если буду работать вместе с ним, то смогу быстро все ему вернуть!

Потом, весной, в казино в Питере… я проиграл двенадцать тысяч… евро… ну, после снял со счета нашей фирмы, батя мне всегда доверял, всеми финансами последний год только я и занимался… Он не знал про это, а то прибил бы меня, точно… Тиади и в тот раз помог мне выкрутиться. Только требовал, чтобы я включал его во все группы обязательно. И чтобы прикрывал, когда он к Светке своей каждый раз ездил. Или не к ней — не знаю…

— Не из-за Светки это все…

Ян глухо закашлялся, не открывая пересохшего рта.

Капитан Глеб сделал вид, что не заметил, как парню хочется пить.

— Он сам мне утром сказал, что они с отцом поссорились из-за того, что Тиади, вроде, стал требовать, чтобы я вел именно этот маршрут. Тиади вообще хотел все эти дни не участвовать в игре, поэтому и психовал, чтобы я был главным и изменял маршрут, когда ему будет нужно… Я на самом деле сам слыхал, что батя не соглашался, говорил впрямую, что подозревает Тиади, и что «пикалку» видел у него…

— Что?

— Металлоискатель. Это я так, чтобы короче…

— В этот раз Тиади поэтому и приехал не со всеми остальными, не на самолете из Копенгагена, а на пароме, чтобы провезти в своей машине этот металлоискатель… Когда в понедельник утром он запсиховал, то стал мне все начистую, подробно рассказывать… Глаза были у него какие-то страшные, мутные, пена на губах… Я подумал, что он обкуренный чем-то непонятным, или лекарства какие пил…

Говорил мне, что в нашем лесу какие-то старые сокровища есть, большие ценности, за руки меня все дергал, визжал…

Потом утих, нормально стал говорить, я-то все равно ничего тогда не понимал, ошарашенный… Сказал, чтобы я максимум через два дня уже был на маршруте, после всего этого, с батей-то произошло… и потом, чтобы другие места для поездок с мужиками выбрал, куда ему надо. Обещал мне десять процентов дать… Если сокровища свои выроет.

— Еще потом, на похоронах, и Костя, ну, этот, рыбак-то наш, мне похвастался, что денег много скоро заработает… Что мне поможет, уберет какого-то залетного из моего бизнеса, это он так про тебя выражался… Не выдержал он потом, еще шепнул, что Тиади ему заплатить обещал, что на оружие денег дал… Вроде как попугать тебя. Я как узнал про автомат, так сразу и поехал в лес, к вам, чтобы не допустить…

— Вот, собственно, и все…

Краем глаза Ян наблюдал, как капитан Глеб размеренно шагал по палате, от стены к стене.

— Батя знал, что ты травкой на маршруте приторговываешь?

Казалось, что парня ничем испугать больше было нельзя, но все же…

— Кто привозил тебе марихуану? Он? Тиади?!

— Нет, нет! Он только посоветовал где брать… в ноябре приходил сюда, к нам, в гавань, военный бельгийский фрегат с визитом дружбы, там был его знакомый, матрос… Или старшина какой-то… Не помню. Вот он и вынес мне на причал, к машине, вечером… Целую коробку из-под макарон.

Глеб снова опустился на стул рядом с койкой. Пристально наклонился к самым глазам Яна.

— Я опечален. Не совсем хорошее имя тебе придумали, малыш. Но, в целом, судьба тебя все равно правильно угадала. Ян. Усманцев. Фамилию бы такую не тебе носить. Янус. Двуличный ты, скользкий, а-а…

От двери, не оборачиваясь, капитан Глеб Никитин приказал:

— Молчи обо всем. Как только башка заживет — сдашь все дела Бориске. Деньги от фирмы я буду твоей матери передавать. Живи спокойно, как только сможешь. От меня никто и ничего не узнает про отца… Про то, как ты с ним обошелся.

Ресторанное заведение уже гудело на полных оборотах.

Итоговое мероприятие или, как его всегда с азартом называли участники, «Ужин Боевого Братства», был в разгаре.

Странно и забавно было видеть милые, умытые, знакомые физиономии в приличной обстановке, в цивильных одеждах. Все вчерашние герои были с женщинами. У некоторых бойцов на коленях их умещалось даже по двое, трое. Профессиональные прелестницы в этот вечер трудились ударно.

— Ты не сердишься?

Сияя новеньким перламутровым галстуком, перед капитаном Глебом нарисовался торжественный и радостный Бориска.

— Кто-то из наших успел взорвать местный газетный киоск или уже изнасиловал швейцара?!

— Не-ет! Ты что?! Я пригласил сюда Аллу… Ты же не против?

Быть сегодня противником природы не входило в планы Глеба, тем более что из-за почти могучей спины младшего командира уже выглядывала смешливая девичья мордочка.

— Привет! А почему Инга не приехала? Неужели ты не взяла ее с собой?

Хорошенькая помощница засмущалась.

— Она знает про это ваше мероприятие, я ей говорила… Меня она отпустила, но самой ей, понимаете, совершенно некогда! Важные гости приезжают, какие-то иностранные представители по проекту ТАСИС захотели сегодня вечером у нас в ресторане поужинать. Вот она и не смогла… Тем более что я очень у нее отпрашивалась!

— Привет она мне передавала?

— Нет, вроде…

Почувствовав что-то неправильное, Алюня еще больше растерялась.

— Ладно! Береги моего лучшего бойца, не отдавай его никому.

По тому, как сморщилась от боли девчушка, неловко высвобождая свою ладонь из ручищи Бориски, украшенной зеленым перстнем, было видно, что юный командир никому другому в этот вечер отдаваться и не собирался.

Без особого внимания и не спеша, просто так, капитан Глеб Никитин прошелся по казино и снова вернулся в шумный ресторан.

Хлопнул сзади по плечу Крейцера, пожал руку другому немцу, бородатому. Тут же, разглядев знакомое лицо между колонн, к нему бросились оба итальянца. О'Салливан был более нетрезв и растрепан, чем его земляк, востроглазый оружейник Хулио.

— Глеб, давай к нам! Мы познакомим тебя с приличными дамами!

Из-за самого углового столика радостной ухмылкой приглашал его к себе Николас, другой рукой при этом наливая что-то из графина в стакан профессора Бадди.

Кричал ему от самой сцены, весьма неразборчиво из-за громкой музыки, и тоже улыбался Макгуайер.

«Станьте, дети, станьте в круг!..»

Глеб Никитин внимательно остановился.

Сквозь стеклянную дверь ресторана ему было удобно наблюдать, как в холле разговаривала по мобильному телефону экскурсовод Лиана.

— А где Денис?

— Ой! Я уже и не ожидала вас здесь увидеть…

Девушки не могут так прелестно краснеть и смущаться в корыстных целях.

— Денис уже уехал, досидел до начала и уехал. Вы же сами сказали нам, что после того, как все иностранцы соберутся в ресторане, мы можем быть свободны…

— Абсолютно правильно. А вы свободны?

— Это как?

— Я могу пригласить вас поужинать не в рамках вашей служебной деятельности? Или вы ждали здесь кого-то другого?

— Нет, что вы! Ой!..

Стройная брюнетка Лиана не овладела еще коварным искусством правильно задавать вопросы и, тем более, удобно для себя на них отвечать.

— Прошу!

Незаметно улыбаясь, капитан Глеб Никитин подал даме руку.

— А я вот еще нигде далеко за границей не была, только два раза в студенческом лагере под Бонном. И с иностранцами только на практике разговаривала, ну, еще немного и по работе.

— Для начала неплохо. Потом, я уверен, вас ждет значительное будущее.

Позвякивая подтаявшими кубиками льда в своем стакане, Глеб невнимательно рассматривал зал. Джин был хорош, может быть еще и оттого, что к ним на столик по его просьбе принесли целую, неоткрытую, бутылку.

Лиана попросила себе розового мартини.

— Земля разных стран не так хороша и интересна, как живущие там люди…

— А у вас много знакомых за границей?

— Мои лучшие впечатления произошли не только и не столько от иностранцев. Например, у меня есть чудесный знакомый сантехник, отважный и смышленый мужичок, фамилия его Маршак, а живет он всего лишь в небольшом городке на Волге.

А что касается заграницы…

Глеб Никитин взял в свою ладонь дрожащие пальцы девушки.

— Конечно, и там я встречал достойных людей.

— Вы, Глеб… вы были в тропиках?

— О! Как вам удалось так быстро угадать мою главную слабость?!

Улыбка капитана Глеба была уже далека от этого ресторанного зала, от нетрезвых криков и жесткого шума невежливой музыки. Он говорил медленно, глядя только в темное окно и задумчиво сминая в руке белоснежную салфетку.

— …Когда океанские ветры приносят в те, густые от зноя воды, вольную свежесть и, когда успокоенная холодным туманом, затихает круговерть недолгих злых волн, из далеких просторов вместе с гигантскими неправильными полосами зыби приходят они — свободные альбакоро.

Ночной туман, распластавшись на воде, крепко еще держится за край океана, пытается умертвить, успокоить следы нездешнего, крамольного буйства, но солнце, мощное южное солнце яростным жаром уже рвет бессильную серую пелену. Лучи его, по-утреннему уверенные, обжигают длинные гребни и туман распадается на лохмотья, вспоротый снизу горячими клинками волн. Поднимаются огромные валы, освободившиеся движением липкого воздуха от мелких случайных всплесков, устремляется навстречу солнцу медленная зеленая тишина, принимает в себя чистый теплый свет и оживает, оживает стремительными тенями, резко пронзающими громады мертвой зыби. Черные — в разверзающейся глубине, серебристые — сквозь мгновения прозрачных гребней, мчатся по мерно шагающему океану альбакоро — большие рыбы со скорбно сжатыми ртами.

— Вы только представьте себе… — Лиана вздрогнула, подняв на него очень внимательные глаза. — Представьте, океан застыл в штиле. Шелест воды скрадывает другие малейшие шумы. Все вокруг настолько равномерно и медленно, что любой посторонний звук или черточка на лице океана невольно привлекают внимание. В тени берега изредка кувыркаются маленькие квадратные скаты, изредка проплывет неподалеку от вас изумрудный клочок поверхностных водорослей, рассыплет цепочку капель и звонко упадет в воду случайная летучая рыбка…

— И вы там были?! Все это видели…?

— Неоднократно.

Немного нахмурившись на свои какие-то несвоевременные мысли, капитан Глеб Никитин опять улыбнулся девушке прозрачными голубыми глазами.

Они так и не успели хорошо помолчать вдвоем.

Перед их столиком внезапно и криво возник нескромный, хоть и в дорогих ученых очках, Стивен Дьюар. Маленький ирландец был уже не готов произносить что-либо мудрое, неразборчиво мычал и взмахами крошечных рук приглашал Глеба следовать за собой.

— Лиана, хотите посмотреть, что там такое? Не боитесь?

— С вами — нет.

Движения Стивена напоминали волшебные пассы классического крысолова. Он таинственно улыбался Глебу, манил его к себе ручонками, а сам, очень удивительным образом сохраняя равновесие, пятился к выходу из ресторана.

Первый раз тугая стеклянная дверь пинком отвергла совершенно пьяного ирландского соблазнителя, со второй же попытки он очень удачно выпал сквозь нее на улицу. И тут же вскочил на ноги, отряхивая почему-то при этом только свой тощий живот. За отважным парнем нужно было последовать хотя бы из гуманных соображений.

Держа Глеба под руку, Лиана неуверенно улыбалась ему.

— Ну, что ты?! Обещала же ведь со мной ничего не бояться!

Так они и сделали свой последний, роковой шаг навстречу судьбе в лице нетрезвого иностранного ботаника.

— О-а-а-х!

Мгновенный вкус на губах был мерзок, а запах вокруг — еще поганей!

С бетонного козырька, что мощно возвышался над парадным гостиничным входом, на Глеба внезапно пролилось ошеломляющее количество противной, но очень знакомо пахнущей жидкости…

«Джин! Откуда?!»

Только мгновенье он стоял на ступеньках, ничего не понимая в происходящем, но потом…

Для начала он поднял голову, вытирая волосы и лоб от холодных струек настоящего, ароматного джина.

На фоне ночного неба с козырька на него уставились две хохочущие физиономии.

— Привет, командир! Ты начал грустить, и мы решили устроить тебе бодрящий душ! На память! От всего сердца и от экипажа команды «Джин»!

Перевернутые рожи Николаса и профессора Бадди кругло светились на темной бетонной кромке. Потом профессор по-разгильдяйски швырнул вниз ненужное уже им пластмассовое ведро.

— А ирландец тебя к нам заманивал! Не ругай его, командир!

Народу на входе в гостиницу было немного, но раскрыли рты практически все.

— Ведро джина! Это же долларов на двести потянет!

Мордастый таксист даже позабыл вертеть на пальце блестящий брелок. Длинная девица, докурив, затоптала бычок на асфальте и шлепнула водилу пальцем снизу по губе.

— И костюм у красавчика баксов за семьсот имелся…

— Вот так… — Капитан Глеб Никитин, извиняясь, посмотрел на Лиану. — Вот так, малышка, обычно и начинаются мои приключения. Я поднимусь к себе в номер переодеться.

— А я?..

— Что ты?

— А как же я?

Мокрая девушка тоже дрожала, едва сдерживая слезы.

— Я тоже… с вами…

— Пошли.

И, провожая их взглядом из близких небесных пространств, чуткий голландский человек понимающе приложил палец к губам, удерживая своего приятеля-профессора от неуместных в эти мгновения пошлых и ехидных слов…

День 8. Воскресенье.

Новый сержант, хитрый адмирал и литр кефира на прощанье

Уже горячее утреннее солнце сквозь пронзительную осеннюю прохладу — не может быть погоды лучше для прощания.

Они еще не входили в новое здание аэропорта, составили свои вещи в отдельное каре на асфальте и, по-разному смеясь, разговаривали, фотографировались, пили пиво. Самым удивительным образом все знакомые ему люди за столь короткое время, за вечер, за ночь, утро, опять превратились в клерков, врачей, бизнесменов, в торговцев. Классные пиджаки, наглаженные рубашки, кейсы, кожаные чемоданы на колесиках, белые манжеты, розовые и голубые галстуки, роскошные сигареты…

Многие явно удивлялись, не подавая вида, тому, что из всех присутствующих только один капитан Глеб был одет по-лесному, как и два дня назад. Опять его горные ботинки, чистые камуфляжные брюки, белая майка на тугих мускулистых плечах.

…Строители заканчивали монтаж роскошного фасада, половина его больших стекол по всей высоте была уже вымыта и отполирована. Воскресный день задержал все текущие работы, и техника оттого простаивала. С точки зрения Глеба — зря.

Прощание как-то смущенно затягивалось, громоздкие вещи отправились в багаж, регистрация пассажиров была произведена вовремя и без замечаний, а из внутренностей аэровокзала голос диктора уже умолял их всех пройти на посадку на почти одновременные рейсы: в Копенгаген и до Варшавы.

Одним движением Глеб Никитин перемахнул через поручни монтажной люльки, тихо приткнувшейся на земле почти у самого входа в здание, взял в руки черную пластмассовую коробку управления, немного пощелкал ею и…

Влекомый приятным электрическим жужжанием, к ужасу и восторгу толпы, он взмыл на десяток метров вверх, вдоль блестящих фасадных стекол, откуда и обратился с речью к своему непокорному народу.

— До свиданья, друзья мои!

Раздались многочисленные иностранные крики «Ура!» и вверх полетело несколько мятых военных шапок.

— Мы несколько непростых дней жили в мире и согласии, и мне больно сейчас расставаться с вами… — Глеб Никитин вытер воображаемую слезу, и в толпе послышались вздохи. — Но мой друг солнце настоятельно зовет меня, и я повинуюсь: ведь солнце более могущественный волшебник, чем я! Вспоминайте обо мне, но не слишком грустите: грусть вредит пищеварению. Соблюдайте мои законы! Запомните меня таким!

Милиционер внизу еще только набирал в себя воздуха, чтобы грубо закричать, а Глеб уже спустился. Обнял на земле притихшего Стивена.

— Не грусти старина — лихие времена проходят, а лихие парни остаются!

Раздавались редкие щелчки фотоаппаратов…

По очереди однополчане подходили к капитану Глебу и оставляли свои автографы на его бело-маечной груди.

Улыбнулся Хулио.

— Пока! Я обязательно приеду еще!

Обниматься и целоваться полез по-свойски Николас.

— Будешь у нас, в Голландии, заезжай в гости!

— Уж лучше вы к нам! Услышишь крик жаворонка — ты среди друзей!

Нетерпеливо завывая, на полупустую утреннюю стоянку влетел мотоцикл.

Резко остановился между рядов ожидающих автомобилей, щелкнула подножка, закачался на руле большой черный шлем.

Прыгая через две ступеньки, к Глебу и его друзьям подскочил сын.

— Успел!

Не отдышавшись, как следует, и, получив в ответ молчаливую улыбку отца, Сашка стал раздавать участникам игры диски с памятными фотографиями.

Молодой швед поинтересовался у Глеба:

— А на следующий год кто будет вести наш маршрут?

Словно давно ожидая этого тихого вопроса, замерли все.

— Вот ваш новый сержант… Он готов, он умеет и сможет.

Глеб Никитин уважительно подтолкнул вперед Бориску.

Бледный сквозь румянец загара, в новеньком пиджаке и смятом галстуке, Бориска терзал свои неловкие ладошки, сложенные за спиной.

— Держи, Борис…

Капитан Глеб при всех, тщательно и солидно, пожал взволнованному парню руку.

— Во флотском особом отделе я уже договорился.

Кто-то аккуратно кашлянул за его плечом.

«Ого! Не успеешь помянуть…»

Опять в форме и опять капитан-лейтенант.

— Вас просит прибыть в VIP-зал контр-адмирал. Как только вы освободитесь.

Настроение было соответствующим. Хотелось шуток, забав, кроссвордов и несложных ребусов.

— Привет, служивый! Не спится?

— Да вот, московского коллегу из штаба провожаю…

— Ой, ли? А не меня ты тут, случаем, контролируешь?

— Нужен ты мне, без коньяка-то…

Напитки появились по-военному быстро.

Они встали с кресел и, с бокалами в руках, подошли к большим, в пол, окнам, открывавшим взорам важных персон почти все взлетные полосы небольшого аэропорта. В отдельном зале людей было немного, и поэтому разговор они вели неспешно, почти не стесняясь ни чьего внимания. Только какой-то тихий пассажир, пожилой мужик с геморроидальным выражением лица, взялся, было, пристально рассматривать, как коротенький контр-адмирал торопливо что-то докладывал крепкому человеку в белой спортивной майке. Спокойные и уверенные глаза второго собеседника давали тихому пассажиру шанс с замиранием сердца отгадывать его возможно высочайшее звание.

— Какой у тебя бравый паренек!

— Это ты о моем Бориске? Точно, бравый! А представь, что еще с ним будет через годик, другой?!

— Ну, ну…

Коньяк был хорош и без слов, но умница-адмирал первым заговорил на серьезную тему.

— Я ведь тебе не сказал в прошлый раз, что бельгийца-то мы разыскали в его машине на окраине поселка? Объект был страшно избит, особенно лицу досталось, симпатичным он явно уже никогда не будет. Микроавтобус кто-то полностью облил бензином, но обошлось без пожара, очевидно, что у его лучших друзей спички не вовремя отсырели.

— Следы какие-нибудь остались?

— Какие следы?! О чем ты говоришь?! Да там еще до нас к этому микроавтобусу половина поселка утром сбежалось! Затоптали все, как мамонты.

Адмирал стряхнул что-то незначительное со своего блестящего погона, продолжил.

— Бельгиец Тиади Грейпстювер — немец по родителям. Вся их семья, с бабками и даже с каким-то своим прадедом, перебралась в конце войны из Пруссии в Бельгию. Думаю, что они с потенциальным помощником, с братцем его родным, на нашей территории что-то криминальное замышляли, вместе готовились, а за день-два до поездки, очевидно, не договорились насчет будущих барышей, поссорились до крови…

Городок есть такой на границе Бельгии и Люксембурга — Арлон. Вот они там и в настоящее время проживают… Точнее, проживали. Как, ну и что?! На ручке ножа, которым боцмана нашего на берегу гробили, буква «А» вырезана, фабричным способом, хоть и давно, нож-то старый очень. Отправим фотографии орудия убийства на опознание, в этот самый исторический Арлон, может он там, где-нибудь, на какой фабричке потомственной и был изготовлен.

— Любопытно вот еще что, — по выражению лица контр-адмирала Шилова было заметно, что он приготовился сообщить Глебу действительно стоящую информацию. — Контрабанду серьезную к нам твой Тиади привозил! Когда его автобус отмыли от бензина и подробно осмотрели, то обнаружили в нем тайник. Пол машины переварен, подвеска усилена, не серийная. Наши спецы прикинули — килограммов триста, четыреста туда войдет свободно. Тайник чистый, даже еще кое-где в углах шлак от сварки остался. Практичный супостат к нам в этот раз пожаловал — чтобы не вхолостую с тобой в военные игрушки играть, он на машинке туда-сюда еще чего-то незаконное приспособился возить! Наркотиков никаких там, правда, не было, тайник в этом плане чистый — собачка нюхала. Вот я и не пойму, что за груз у него был?! Где выгружался, кому сбывал? Машина уже пустая, только канистры две запасные, но они-то без фокусов, проверено, да пара лопат огородных. Хорошие лопаты, удобные… Ты, случаем, не замечал у твоего подопечного особых наклонностей к копанию земли, а?

Капитан Глеб Никитин рассеянно смотрел сквозь стекло на залитые солнечными лучами аэродромные полосы, продолжая слушать ровную речь адмирала. Бело-голубой SAS-овский борт уже туго и уверенно выруливал на взлетку.

«…Тиади хотел что-то сюда ввозить? Не уверен. Ян был прав — копать местную землю бельгиец собирался серьезно. Металлоискатель тоже не случайно с собой сюда захватил. Может, действительно, чего ценного в конце войны его немецко-польские родичи здесь припрятали, не знаю… Наверно, он в прошлый раз, в начале этого лета почти нашел здесь то, что так долго искал. Потом тщательно подготовился к вывозу. Бешеное, по его мнению, богатство было так близко, но взять его одному, без сообщников, было очень и очень сложно… Поэтому парень и сломался, надорвал свои и без того неправильные мозги… Если раньше, несколько лет подряд, он действовал терпеливо, приезжал на каждую игру к боцману, урывками сбегал от общей группы в лес, искал методично, не вызывая подозрений, то после того как реально прикоснулся к своему волшебному кладу, пошел вразнос, стал действовать в прямом смысле сломя голову. Наверно и с братом своим по этой же психической причине не захотел делиться, смертельно поссорился. И доярка его за какими-нибудь окончательными раскопками утром в лесу застукала. Да и Никифорыч чего-то нехорошее по этой гнилой теме почувствовал, серьезный разговор у них там, на берегу-то, поэтому и произошел…

Хороший расклад получается, таинственный и богатый! Но ведь и адмирал — профессионал редкий, опыта у него в таких делах хватает. Всего, что думает или знает, он по долгу службы мне никогда не расскажет. И это правильно. Тайна останется тайной.

Ян о своих деловых разговорах с убийцей отца распространяться не будет, а сам Тиади…

Эти маньяки такие забавники и молчуны. Сыновьям еще нашим достанется его загадку разгадывать. Может, они-то этими секретами через некоторое время и займутся.

Так что, дорогой мой адмирал, вопрос не в том, что Тиади в нашу страну хотел ввезти, а что он хотел отсюда вывезти…»

Рассматривая роскошные самолеты, Шилов смаковал последний глоток коньяка. Не поворачиваясь к Глебу и не глядя на него, через погонистое золотое плечо бросил вполголоса.

— Может и вывозить этот поганец от нас чего собрался. Товары, какие дорогие, или что из электроники секретной, военной… Разбираться с этим нужно тщательно. Вполне вероятно, что сообщники твоего Тиади скоро сюда пожалуют, если он им как-то обо всей этой истории даст знать… Так что теперь будем проверять твоих туристов гораздо тщательней, ты уж извини!

— Исключено. Он жадный. И глупый. Никому ничего своего не доверит.

— Тогда лет через тридцать сам, лично, опять к нам поиграть соберется…

Внизу, в центре большого, гулкого, внезапно опустевшего зала ожидания капитана Глеба жаждал видеть только верный и любопытный Бориска.

— Все, наши уже улетели.

— Баба с возу…

— Скажи, а как ты этого контр-адмирала называешь? На «вы» и по званию?

— Дурашка ты, Борис. И не так, и не так.

— А как?

— Отстань, потом… Давай-ка, лучше, кофейку хорошего примем по паре порций. Присядем.

Младший командир с удовольствием подчинился и, элегантно поддернув брюки, опустился в кресло. Заострив любопытный нос, наклонился ближе к Глебу.

— А ты когда понял, что это натворил Тиади?

— Ночью, у лесника.

— До того, как он приехал? После Яна?

— Да, мысли уже складывались, когда Яна тащил из леса.

— А тогда почему ты, если все вовремя понял, сразу же не набил ему там сильно морду?

— Кто доказывает грубо — тот не доказывает ничего. Да и вряд ли было бы красиво, если ни в чем не виноватой медсестре Светланке мои жестокости пришлось бы увидеть… Ей же сейчас и без этого очень скверно…

Больше времени у них занял вопрос продолжения бизнеса.

Бориска притащил из кафе бутерброды.

— Не суди людей быстро и с корыстью. Вот, например, наш голландец Николас — страх ходячий, громила. Замашки уголовника, внешность дикаря. А ведь он там, у себя на родине, служит директором дома для детей-сирот. И, говорят, хороший директор, добрый. Его все там любят.

— И все-таки, Глеб, как ты умудряешься так успешно разговаривать с людьми? Они же все разные, невозможно же о каждом все знать или постоянно правильно угадывать?

— Старайся. Пробуй. Ошибайся. Никогда не ленись и не стесняйся извиниться, если не прав.

Капитан Глеб счастливо пошевелил плечами, откинулся на спинку стула.

— Не будь жадным. Не жалей никогда денег. Вряд ли ты знаешь, что наш Никифорыч купил и подарил оборудование для целого спортзала матросам того сторожевика, на котором мы выходили в море? Еще телевизор он привез в часть мичману, что с нами на стрельбище возился. Без всяких условий, без ненужных корыстных разговоров. Просто привез и отдал. Водилы-контрактники за половину того рабочего дня, когда наших иностранцев в лесу обслуживали, получили от нас свою месячную зарплату. И так для каждого сержанта и прапорщика. Это же наш Никифорыч Яну настрого приказал, чтобы тот местных офицеров на футбол в Германию за полцены с собой брал.

— Ну, у офицеров-то сейчас зарплаты, ого какие!..

— Повторяю — не жадничай. Не заглядывай из глупого интереса в чужой карман. Приличные люди обычно этого стесняются.

Напряжение последних дней растаяло вместе с гулом последнего самолета.

Беседа «просто так» была чрезвычайно приятной и окутывала мягким удовольствием. Капитан Глеб Никитин понимал, что постепенно начинает вспоминать вкус правильного кофе.

— Обращай внимание на мелочи — они помогут тебе жить без ошибок.

— Как это?

— Как? Неиспользованную на маршруте водку всегда оставляй леснику и даже не задумывайся о том, сколько ее ему достанется — одна бутылка или целый ящик. Будь шире. Свое ты всегда будешь иметь. Ты ведь должен уже знать, какие деньги наши подопечные платят за свое участие в этой игре. И еще, прошу, — учите, Шура, матчасть!

— Кстати, поинтересуйся ближе к концу года про внука Егоровны, ну, той старушки, у которой Сашка козу на время позаимствовал…

— А с ним что такое? Ну, с внуком-то?

— Надеюсь, ничего плохо. Знаю, что Никифорыч долго хлопотал, чтобы парнишку вовремя пристроить в мореходку. Вроде у него все получилось, но проверить, как дело будет складываться, необходимо. Не позабудь.

— Ага.

Записная книжка в руках серьезного Бориски выглядела в эти минуты вполне уместно. Он успевал и отмечать в ней что-то, и внимательно поглядывать на Глеба, и даже усердно подчеркивать строчки, если Глеб, по его мнению, сообщал ему особо важные сведения.

Спрашивал он тоже толково. Но через некоторое время все же сорвался.

— А про вяхиря ты не забудешь мне рассказать?

Испуганная неожиданным хохотом Глеба звякнула ведром по полу около их столика незаметная до того момента маленькая уборщица.

— Нет, приятель, сегодня я перед тобой свою самую интимную тайну не раскрою! Не обессудь! Немного позже — обязательно.

— А хочешь, я угадаю, сколько сейчас времени? Ну, как ты тогда на заливе, а?

— Ну, попробуй…

Младший командир явно жаждал реванша.

Часов на руке у Бориски сегодня не было — это капитан Глеб Никитин знал точно. Аэропортовское электронное табло в зале врало на семь минут и, к тому же, последние полчаса оно постоянно находилось за спиной у Бориски. Пока они были вместе, юнец не мог ни у кого не спросить время, ни нечаянно подглядеть.

— Двенадцать часов одна минута.

— Момент! Небольшая проверка вашей гипотезы.

Глеб достал из кармана свой мобильный телефон.

— Ого! Точно! Одна минута первого! Как же ты, мил человек, сподобился так правильно определиться-то, без базового штурманского образования и при полном отсутствии мореходного опыта?!

— Хороший учитель был.

Бориска заважничал, улыбаясь.

— Ладно, брось издеваться. Как? Объясни.

— Ты ведь сейчас на старушку-то, на эту, на уборщицу, сильно отвлекся, да?

— Было дело — обратил на шум внимание. А что? Ты успел меня в это мгновение как-то обмануть?!

— Нет, ты что?! Это же не наш метод!

С таинственным взглядом Бориска наклонился над столом.

— Ты просто гудок городского судоремонтного завода не расслышал! Далеко, конечно, завод-то… — Триумфатор был щедр и милостив. — А они всегда там гудят, если на обед пора — ровно в двенадцать! Я когда в школу ходил, во вторую смену, мама прибегала с работы, чтобы собрать меня на уроки. Я сразу же после этого гудка должен был быть всегда дома… А через минуту я тебя и спровоцировал.

— Силен, жулик! Горжусь!

Трепаться о жизни было легко и приятно.

К серьезным рассуждениям Бориска был явно еще не готов, и поэтому на все его философические вопросы капитан Глеб отвечал или подходящими афоризмами и цитатами, либо просто смеялся над парнем.

— …Мы ведь целую вечность собираемся жить.

— Ага, как терминаторы!

Глеб Никитин с легкой жалостью взглянул на Бориску.

— Опоздал ты с рождением. Не те герои тебе снились в твоем счастливом детстве…

Как-то между делом они вскользь вспомнили Яна.

— Зеркала приставлены к поступкам.

Бориска не понял и этой фразы Глеба, но откликнулся глубокомысленно.

— Да…

Между делом, помешивая ложечкой в почти пустой чашке, Глеб спросил его, незначительно зевнув.

— Нарисуй-ка мне на листочке, милок, где доярку ту убили. Тебе же местные рассказывали про нее, да? И место то самое показывали? Ты же говорил, что твоя знакомая тетушка Шура с фермы подробно тебе все про тот случай объясняла? Так? Правильно я тебя тогда понял?

— Да, когда я там… ну…

— Гну. Не насилуйте русский язык, корнет. Продолжай.

— Вот, я и говорю…

Парень сильно недоумевал, тщетно силясь понять причину такого неожиданного поворота их легкой беседы.

— Мы же с ней совсем рядом с тем местом по тропинке проходили… Тетя Шура так пальцем прямо и показала… Еще деревья там такие большие вокруг дороги, сосны. Песка много, пни старые справа…

Наморщив лоб и покусывая авторучку, Бориска дисциплинированно вспоминал далекие окрестности. И, сильно заинтригованный зрительными картинками, по инерции добавил.

— Мухи еще там летали, какие-то противные…

— Дай-ка мне этот листочек.

Мягко положив обе ладони на столик перед собой, капитан Глеб Никитин тщательно и глубоко вздохнул, сосредоточившись, выдохнул, посмотрел на своего замечательного собеседника внезапно глубокими голубыми глазами и очень странным, незнакомым для Бориски голосом предложил:

— А не испить ли нам, милый друг, по этому случаю шампанского вина? В приятном обществе, безо всяких злодеев, а?

На что Борис ответил с решительным отвращением.

— Я больше не пью…

— Тогда в молочном по пути возьмем тебе литровочку кефира. По коням!

Внезапное возбуждение командира не прошло незамеченным для его войска. На правах младшего друга и проверенного соратника Бориска поинтересовался.

— А зачем ты все про эту доярку спрашиваешь-то? Она же тебе совсем незнакомая. Ты что, и это убийство берешься еще расследовать?!

— Не совсем так, дружок, не совсем…

Глаза Глеба Никитина горели непривычным огнем.

— Глубокой осенью, когда солнечный морозец будет пощипывать нам носики и ушки, мы с моим Сашкой прилетим в тебе гости, чтобы немного позаниматься в этих краях весьма интересным делом. А потом, если я в этой жизни хоть что-то правильно понимаю, мы все вместе будем строить дом…

— Особняк? Тебе?

— Дом для старых одиноких моряков. Последний причал, тихую гавань для усталых неудачников, для обиженных и больных мореманов. И назовем его «Дом Фиджи»! Нет, лучше «Серебряный дом», точно!

Запутавшись в ощущениях и сменах настроения Глеба, Бориска вякал скорее по инерции.

— Почему серебряный, а не золотой?

— Потому что есть на свете такая замечательная страна — Аргентина… Аргентум. Серебро.

— А деньги где взять на такой дом? Ты, что ли, будешь из своих средств финансировать или опять какую-нибудь программу под этот проект замутишь?

— Своей смертью Виктор Никифорыч Усманцев дал нам возможность самим отыскать средства на его мечту. Он так хотел еще раз побывать в Аргентине…

Капитан Глеб Никитин на секунду замолк и потом внезапно очнулся.

— Все, хорош! Господа мечтальщики на некоторое время объявляют антракт. Нас очень ждут, а мы ведь с тобой джентльмены и не должны никогда опаздывать!

Перед стеклянными полотнищами выхода из аэропорта Глеб притормозил, придержал руками чуть не ткнувшегося носом в прозрачную дверь Бориску.

— Последний сложный вопрос на сегодня, сэр. Успокой мой измученный догадками разум: скажи, пожалуйста, кто все-таки рассказал тебе, что я принял решение вести группу? Как ты узнал, что я буду в тот вечер, перед выходом, заниматься документами в конторе, в Доме быта? Можешь ли ты теперь раскрыть передо мной этот ужасный секрет?

— Теперь можно.

Бориска сокрушенно вздохнул, решаясь на разглашение окончательно.

— В тот понедельник папа стриг одного своего знакомого офицера, из особого отдела, они все время в шахматы с ним играют… Ну того, капитан-лейтенанта, что в бане наши вещи упаковывал и в лес к нам приезжал. Они говорили при мне про Виктора Никифоровича, про его смерть. Этот офицер восхищался твоим поведением, рассказывал папе, как ты милиционеров в отделении сильно ругал. Папа спросил у него, где ты сейчас, ну, тогда, в тот вечер, находишься. Капитан-лейтенант рассказал, а я подслушал… Все просто.

И опять Глеб Никитин захохотал, на этот раз совершенно свободно и счастливо.

— Адмирал Шилов еще не раз вздрогнет, постепенно узнавая о твоих грядущих подвигах!

На выходе к Глебу жадной толпой бросились таксисты.

— Такси! Такси до города! Недорого!

Не останавливаясь, он поначалу буркнул на ходу.

— Вы мне льстите, господа! Но, впрочем… Мы ведь спешим, дорогой?

Первую бутылку «Мартини Асти» Сашка грохнул о киль шлюпки уже ближе к вечеру.

…Сначала была радость встречи и продолжение прерванной работы.

Их с Бориской приняли с улыбками и поцелуями, но радостные крики на просторном пустынном берегу стихли быстро и ребята без лишних слов взялись за привычные дела.

Сашка ловко и уверенно орудовал длинной сосновой жердью как рычагом, постепенно переваливая широкую тушу деревянной шлюпки через последний высокий брус.

Оператор Мишаня с тщательностью управлял видеокамерами, постоянно поглядывая на два монитора под большим зонтиком.

…Сухие бревна перестали ужасно скрипеть.

Славная мальчишеская улыбка Сашки была адресована им всем: отцу, Ализе, толстяку-оператору, Бориске.

Без слов Глеб махнул ему рукой в ответ: «Давай…!»

Всем телом Сашка навалился на рычаг.

Немного неуверенно покачавшись на самом верху громоздкой конструкции, собранной из выброшенных на берег бревен, связанных толстыми веревками жердей и палок, шлюпка рухнула вниз, на деревянные рельсы, ведущие от мокрого песка в глубину, с писком и грохотом коротких чурбаков промчалась до воды и мощным тупым форштевнем врезалась в прозрачный прибой, подняв целую кучу бестолковых брызг…

— Ур-ра!

Теперь уже они орали безо всякой опаски, зная, что Мишаня вовремя выключил всю аппаратуру.

— Тащи вторую бутылку!

Стол в сосновой тени был накрыт заранее. Компания не имела на этот случай каких-то особых предрассудков, отдельные ее представители были даже несколько по-хорошему нагловаты и беззаботны.

Холодное шампанское на солнечном берегу — и ведь он знал, что все обязательно закончится именно этим!

Звонко смеясь, Ализе трогала ложечкой свое мороженое.

Бориска смущался новых друзей, но был при этом чертовски обаятелен и галантен.

— Ну и как вы там, погуляли?

Сашка с интересом посмотрел на отца. Последние дни они видели друг друга считанные минуты, и поэтому Глеб еще не успел рассказать ему обо всем.

— Да так, дебошей особенных себе не позволяли… Давай-ка мы с тобой, уважаемый Робинзон, выпьем коньячку…

Подняв выгоревшие светлые брови, Сашка забавно удивился.

— Когда это мы с тобой коньяк-то в последний раз пили?!

— Когда наш Пэл умер.

— А-а…

Не особо спеша по жаркому песку, капитан Глеб вернулся от палаток со своим рюкзаком.

— Смотри.

На ладони, которую он протягивал к сыну, стояла черная деревянная собачка — фигурка забавного ньюфаундленда.

— Помнишь?

— А то! И ты ее до сих пор с собой везде таскаешь?! Зачем?

Глеб усмехнулся, качнул плечом.

— А чего он у тебя склеен? Упал, что ли? — мальчишка повертел в руках деревянного Пэла.

— Да так, это совсем другая история. Об этом рассказывать долго. Не сейчас, как нибудь потом… в другой раз.

— Тебе больно?

Прохладными пальчиками Ализе тронула его перебинтованное плечо.

— Нет. Сейчас уже нет.

Потом, когда лето уже совсем закончилось и гулкие капли дождя все чаще и чаще тревожили деревянные крыши поселковых домов, капитан Глеб Никитин еще не раз вспоминал славных мальчишек.

Стоя возле утреннего окна, очарованный мягкой и надежной тишиной своего уютного кабинета, он безмолвно повторял и повторял, утешая боль сердца:

— …Только от отцов зависит, какие — смешные или страшные — игры достанутся в жизни их сыновьям.

Александр Вин

Игры для взрослых мальчиков

Возить иностранцев в Россию и развлекать их нашей военной экзотикой оказалось весьма интересным и прибыльным бизнесом.

В тот самый день, когда для участия в военной игре в Россию прибывает очередная туристическая группа, Глеб Никитин становится невольным свидетелем убийства старого боцмана.

Какие тайны скрывают окрестные леса, знакомые Глебу с детства? Почему его старые друзья говорят неправду? Потому что правда — шокирует. Нечто, спрятанное где-то рядом во время войны отступающими гитлеровцами, продолжает убивать, превращая друзей во врагов.

К тому же у клада есть и наследники…

16+

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51, 387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Вин
Игры для взрослых мальчиков

День 1. Воскресенье. Классические летние забавы

День 2. Понедельник. Хмурое, очень хмурое утро

День 3. Вторник. Слишком много иностранного

День 4. Среда. Несколько красных рук. Одна лишняя

День 5. Четверг. Траур, паруса над водой и нежелание мыть грязную посуду

День 6. Пятница. Опять кружевной передник. Счет 9:11:10. Неповиновение

День 7. Суббота. Десять процентов отцовской крови

День 8. Воскресенье. Новый сержант, хитрый адмирал и литр кефира на прощанье