Элиф Шафак

Стамбульский бастард

Elif Shafak

THE BASTARD OF ISTANBUL

Copyright © Elif Shafak, 2007

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved

Перевод с английского Тамар Апакидзе

© Т. Г. Апакидзе, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021 Издательство АЗБУКА®

Глава 1

Корица

Было то или не было… Когда-то давным-давно Божьим созданиям не было числа, как зернам пшеницы, а говорить слишком много считалось грехом…

Присказка турецкой сказки… и армянской

Не хули того, что падает с неба. Что бы это ни было. В том числе дождь. Что бы ни обрушилось сверху, грозовой ливень или мокрый снег, не брани то, что для нас уготовили небеса.

Это знает всякий. В том числе и Зелиха. И тем не менее сегодня, в первую пятницу июля, она несется по тротуару вдоль запруженной транспортом проезжей части, отчаянно опаздывая на прием, и ругается, как сапожник, материт на чем свет стоит и разбитую мостовую, и свои высоченные каблуки, и мужика, что за ней увязался, и водителей, которые все как один ошалело гудят, будто клаксонами могут повлиять на пробку, и Оттоманскую Порту, которая когда-то имела глупость завоевать Константинополь и с тех пор упорствует в былых ошибках, и, конечно, этот проклятый летний дождь.

Дождь здесь просто пытка. В других частях света ливень чаще всего оказывается благом. Ему рады посевы, рады животные и растения, а если добавить немного романтики, то ему рады и влюбленные. Во всем мире, но только не в Стамбуле. Здесь дождь не обязательно означает промокнуть. Или даже испачкаться. Нет, он повод разозлиться. Дождь – это ведь грязь, хаос и ярость, словно нам их и без того мало. И еще дождь – это борьба. Всегда. Десять миллионов человек, как барахтающиеся в воде беспомощные котята, тщетно сражаются с летящими каплями. Не то чтобы мы были совсем одиноки в этой борьбе. Вместе с нами – улицы с их допотопными названиями, нанесенными по трафарету на жестяные таблички, и разбросанные здесь и там гробницы бесчисленных святых, и горы мусора, поджидающие на каждом углу, и пугающе огромные строительные котлованы, которые скоро превратятся в помпезные современные здания. Мы все злимся, когда небеса, разверзшись, плюют нам на голову.

Но потом, когда на землю падают последние капли, а другие повисают на отмытых от пыли листьях, в беззащитное мгновение, когда мы еще не уверены, что дождь прекратился, и дождь тоже в этом не уверен, в светлый промежуток вдруг снисходит умиротворение. На протяжении одной долгой минуты небо будто извиняется за весь учиненный бардак. А мы, с пропитанными влагой волосами и сырыми обшлагами, все еще уныло и опасливо всматриваемся в прояснившееся лазурное небо. Смотрим и невольно улыбаемся в ответ. Мы прощаем небо. Всегда.

Пока, впрочем, дождь лил как из ведра, а Зелиха вовсе не склонялась к прощению, ибо была без зонта. Дело в том, что она зареклась снова покупать очередной дорогущий зонт у очередного уличного торговца – все равно, дура безмозглая, забудет его неизвестно где при первых лучах солнца. А промокнет до нитки – ну и поделом, сама виновата, тем более что теперь слишком поздно, она и так уже хоть выжимай. Этим дождь похож на горе. Ты изо всех сил стараешься уберечься, но, когда оказывается, что усилия тщетны, перестаешь считать капли и всецело отдаешься обрушившемуся на тебя бурному потоку.

Дождь стекал с ее темных кудрей на широкие плечи. В отличие от всех своих родственниц, Зелиха не выпрямляла и не красила черные как вороново крыло курчавые волосы – родовой признак женщин семьи Казанчи.

В ее зеленых, как нефрит, обычно широко распахнутых глазах блестел живой ум, но порой она щурилась, и тогда они превращались в две равнодушные щелочки. Только три категории людей бывают способны на абсолютное безразличие: безнадежно наивные, безнадежно замкнутые и полные безнадежной надежды. Зелиха не попадала ни в одну из категорий, и было непонятно, откуда берется это, пусть и совсем мимолетное, безразличие. Оно то находило, внезапно окутывая душу дурманом апатии, то исчезало, оставляя Зелиху наедине с собой. Так было и в эту первую пятницу июля. Зелиха ничего не чувствовала, как под наркозом. А для такой темпераментной натуры это очень скверно. Не потому ли она даже не пыталась продираться сквозь толпу, да и с дождем тоже смирилась? У этого безразличия был собственный ритм. Оно накатывало и снова отпускало, а с ним и настроение скакало из крайности в крайность, из жара в холод, туда-сюда, как маятник.

Торговавшие зонтиками, дождевиками и пестрыми синтетическими шарфами лоточники изумленно наблюдали за несущейся мимо Зелихой. Она не обращала на них внимания, ей вообще удавалось не замечать голодные взгляды мужчин, вечно пожиравших глазами ее тело. От продавцов не ускользнуло и поблескивавшее у Зелихи в носу кольцо, как если бы проколотый нос объяснял все ее нескромное поведение и тем самым сообщал о ее похотливой природе. Пирсинг был для Зелихи предметом особой гордости: она сделала его себе сама. Было очень больно, зато теперь кольцо стало неотъемлемой частью ее образа, менять который она не собиралась. Пусть мужчины вечно липнут, пусть женщины осуждают, пусть ей не пройти нормально по разбитой мостовой и не запрыгнуть на паром, пусть мама постоянно ворчит – Зелихе все равно. Никакая сила не заставит ее, которая к тому же выше большинства женщин этого города, отказаться от блестящих нейлоновых чулок, ярких мини-юбок, узеньких кофточек, обтягивающих пышную грудь, и от любимых высоченных каблуков.

На беду, Зелиха сделала неосторожный шаг – под расшатанным булыжником оказалась лужица, и грязь брызнула на сиреневую юбку. Тут уж девушка разразилась потоком отборной брани. У них в семье никто так не ругался, да и вообще редкая турчанка умела сквернословить столь безудержно, громогласно и со знанием дела. Вспылив, Зелиха обычно уже не останавливалась, будто старалась за всех остальных женщин. Вот и сейчас она на бегу проклинала городские власти, как ныне действующие, так и прошлые, ведь не припомнить даже с самого раннего детства, чтобы эти булыжники хотя бы раз поправили и закрепили раствором после очередного ливня.

Впрочем, не успев завершить нецензурную тираду, Зелиха вдруг запнулась на полуслове, встрепенулась, будто ее кто-то окликнул, и задрала подбородок, но не стала оглядываться по сторонам, а обиженно надула губы и уставилась в мутное небо. Прищурилась, вздохнула смущенно и снова выматерилась, на этот раз досталось проклятому дождю. А это, согласно нерушимым неписаным правилам ее дорогой бабушки Петит-Ma, было чистой воды святотатство. Можно не любить дождь, ясное дело, его уж точно никто не обязан любить, но никогда нельзя хулить то, что послано с неба, оно ведь не само на нас льется, а по воле Всемогущего Аллаха. Зелиха отлично знала все нерушимые неписаные правила Петит-Ma, но в эту первую пятницу июля она совсем распустилась и попросту на них плюнула. К тому же сказанного не воротишь и сделанного, кстати, тоже, случилось – и прошло. Зелихе некогда было предаваться сожалениям. Она опаздывала к гинекологу. А это дело серьезное, ведь если видишь, что опаздываешь к гинекологу, бывает проще и вовсе не пойти.

Рядом с ней резко затормозило желтое такси со множеством наклеек на бампере. За рулем сидел звероподобный, чернявый и неопрятного вида дядька, с золотыми зубами и огромными висячими усами, такой в свободное от работы время может и маньяком оказаться. Из открытых окон машины на всю катушку орало местное рок-радио, играла песня Мадонны «Like a Virgin». Кондовый облик таксиста совсем не вязался с его смелыми музыкальными пристрастиями.

Он высунул голову из окна, присвистнул и выкрикнул:

– Я бы не отказался!

Зелиха не дала ему продолжить:

– Ты что, больной? Женщине уже и по улице спокойно не пройти?

– Зачем идти? Я могу подвезти, – возразил таксист. – Не жалко такое шикарное тело мочить?

Под вопли заливавшейся Мадонны: «Мой страх быстро тает. Я берегла свою любовь для тебя», Зелиха разразилась новой порцией отборной брани, преступая тем самым еще одно нерушимое неписаное правило, на этот раз не из заповедей Петит-Ma, а из собственных правил женского благоразумия: когда пристают, не огрызайся.

Золотое правило благоразумия стамбульской женщины: когда донимают на улице, не отвечай. Если ответишь или – боже упаси! – огрызнешься, только подольешь масла в огонь и раззадоришь мужика.

Зелиха не понаслышке знала золотое правило и понимала, что нарушать его никак нельзя, но сегодня была особенная пятница. Казалось, с цепи сорвалась еще одна Зелиха – беззаботная, отвязная и яростная. Эта вторая Зелиха целиком завладела ее сознанием, приняла на себя командование и решала за обеих. Вот почему девушка продолжала ругаться во весь голос, заглушая даже Мадонну, а прохожие и продавцы зонтиков стали собираться посмотреть на заварушку. Мужчина, который плелся за ней хвостом, испугался возникшей суматохи и дал деру, решив не связываться с психопаткой. А вот таксисту скандал был нипочем, он явно не отличался здравомыслием, был не из робкого десятка и только одобрительно ухмылялся. Зелиха невольно заметила, какие у него прекрасные белоснежные зубы, – наверное, поставил фарфоровые коронки. Она снова почувствовала, как внутри поднимается волна адреналина, все нарастает, нарастает, так что даже живот сводит, сердце бьется, как бешеное, и, кажется, недолго прикончить кого-нибудь. Уж если у них в роду кому-то суждено стать убийцей, то, очевидно, ей.

Зелихе повезло: в этот самый миг водитель тащившейся за такси «тойоты» потерял терпение и принялся сигналить. Она словно очнулась от страшного сна, осознала происходящее и ужаснулась тому, в какое незавидное положение попала. И, как всегда, испугалась своей склонности к насилию. Она тотчас замолчала, развернулась и попыталась потихоньку выскользнуть из толпы. Но, увы, слишком поспешила, оступилась, и правый каблук застрял под шатким булыжником. Зелиха яростно дернула ногу и высвободила туфлю, но каблук сломался, напомнив об одном правиле, которое ей следовало соблюдать прежде всего.

Серебряное правило благоразумия стамбульской женщины: когда пристают на улице, держи себя в руках. Потеряв самообладание, женщина может слишком бурно отреагировать и только навредит себе.

Таксист захохотал, «тойота» снова засигналила, дождь припустил, а прохожие дружно зацокали языками. Непонятно, правда, что именно они так осуждали. И тут Зелиха заметила радужную наклейку на бампере такси «НЕ НАЗЫВАЙТЕ МЕНЯ ДЕРЬМОМ. У ДЕРЬМА ТОЖЕ ЕСТЬ СЕРДЦЕ». Девушка стояла, тупо уставившись на надпись, и вдруг почувствовала беспредельную усталость и оцепенение, словно это вовсе не будничные проблемы, знакомые каждому стамбульскому жителю. Похоже, в этих буквах был зашифрован некий таинственный код, специально придуманный лично для нее неведомой разумной силой, код, который ей, простой смертной, не дано разгадать за отпущенный короткий срок. Такси и «тойота» наконец уехали, да и столпившиеся вокруг зеваки стали расходиться, а Зелиха так и стояла, сложив руки нежно и печально, словно держала не каблук, а мертвую птичку.

В сумбурном мире Зелихи, пожалуй, могло найтись место мертвым птицам, но никак не печали и нежности. Ей такого добра не надо. Она выпрямилась и по возможности элегантно поковыляла на одном каблуке. Не прошло и минуты, как она уже неслась среди зонтиков, сверкая потрясающими ногами и немного прихрамывая на ходу, выбиваясь из общего ритма, как диссонирующая нота. Непокорной сиреневой нитью вплеталась она в бесконечное серо-коричневое людское полотно. Да, она выбивалась из общей массы, но толпе все же удалось заглотить ее в необъятное чрево, подчинить своему руслу. Толпа эта не была случайным скопищем сотен потных, измученных, тяжело дышащих тел – под дождем мокло одно потное, измученное, тяжело дышащее тело. Не так уж важно, солнце или дождь. Идти по Стамбулу – значит, идти в ногу с толпой.

Вдоль Галатского моста выстроились десятки грубоватого вида рыбаков. Они стояли молча, бок о бок, у каждого в одной руке зонтик, в другой – удочка. Проходя мимо них, Зелиха позавидовала их способности стоять так, не шелохнувшись, и часами выжидать рыбу, которая никогда не клюнет. А если и удастся что-то выловить, то только такую жалкую мелочь, которая разве что сгодится на наживку для рыбы покрупнее, а та уж точно никогда не клюнет, потому что ее тут нет. Удивительная способность делать так много, не делая, по сути, ничего, и в итоге возвращаться домой с пустыми руками, но с чувством глубокого удовлетворения. В этом мире безмятежность была залогом удачи, а удача – источником блаженства. Так предполагала Зелиха. По этому конкретному поводу она могла лишь строить догадки, ведь подобную безмятежность она не знала и вряд ли узнает. По крайней мере, не сегодня. Уж точно не сегодня.

Несмотря на спешку, она завернула на Гранд-базар и замедлила шаг. На покупки времени не было, только взглянуть, убеждала она себя, обозревая витрины. Она закурила, и с первыми же колечками дыма ей стало лучше, почти совсем отпустило. Стамбульцы были невысокого мнения о женщинах, которые курят на улице, ну и плевать. Она и так уже объявила войну этому обществу. Зелиха передернула плечами и направилась в старейшую часть базара.

Многие торговцы знали ее по имени, особенно ювелиры. У Зелихи была неодолимая тяга к блестящим побрякушкам. Хрустальные заколки, брошки со стразами, яркие сережки, жемчужные бутоньерки, шарфы с зебровым узором, атласные сумочки, шифоновые платки, шелковые помпоны и… туфли, всегда на высоченном каблуке. Еще не было случая, чтобы она просто так прошла мимо базара. Оказавшись здесь, она непременно должна заскочить хотя бы в пару лавок, поторговаться с хозяевами и в итоге заплатить куда меньше запрошенной суммы за кучу вещей, которые вовсе и не собиралась покупать. Но сегодня она лишь пробежалась вдоль рядов, мельком глянув на витрины, вот и все.

Зелиха задержалась у лотка, на котором пестрело множество баночек, склянок и бутылочек со всевозможными травами и пряностями. Она вспомнила, что утром одна из сестер, какая именно, напрочь забылось, попросила ее купить корицы. Четыре сестры, среди которых Зелиха была самой младшей, никогда ни в чем не соглашались, но каждая была неизменно убеждена в собственной правоте, а также в том, что остальным есть чему у нее поучиться, а вот ей у них – учиться, конечно, нечему. Это как проиграть в лотерею, поскольку твой билет на одну-единственную цифру отличается от счастливого. Как ни крути, ты всегда оказываешься жертвой непоправимой несправедливости. Зелиха купила корицы, не в порошке, а целые палочки. Торговец пригласил ее попить чая, выкурить сигаретку и немного поболтать. Девушка согласилась на все три предложения. Сидя в лавке, она равнодушно рассматривала полки, и вдруг взгляд ее остановился на наборе чайных стаканчиков. К ним Зелиха питала особую слабость. Разве можно не купить эти стаканчики, все в золотых звездочках, а заодно изящные ложечки и тоненькие блюдца с золотой каемкой? У них дома уже не меньше тридцати подобных сервизов, и все ее приобретения. Но еще один не помешает, ведь они так легко бьются.

– Такие хрупкие, черт возьми… – чуть слышно прошептала Зелиха.

Из всех дам семейства Казанчи только она приходила в ярость, когда чайные стаканчики разбивались. Между тем Петит-Ma, старушка семидесяти семи лет, смотрела на это совсем иначе.

– Вот опять дурной глаз! – восклицала Петит-Ma всякий раз, когда очередной стаканчик давал трещину, а потом разлетался на осколки. – Слышали этот жуткий звук? Кряк! Ох, как в сердце-то отозвался! Не иначе сглазить нас хотят какие-то злобные завистники. Да хранит нас всех Аллах!

Петит-Ma облегченно вздыхала всякий раз, когда разбивался стакан или трескалось зеркало. Уж коли мы не в силах смести с лица земли всех злых людей, пусть уж лучше стекло принимает удар и не дает дурному глазу губить невинные божьи создания, проникая прямо в их души.

Двадцать минут спустя Зелиха, со сломанным каблуком в одной руке и чайным сервизом в другой, влетела в шикарный кабинет гинеколога в одном из самых дорогих районов города. В дверях она поняла, что забыла на Гранд-базаре сверток с корицей.

В приемной ожидали три женщины с жуткими волосами и мужчина вовсе без волос. Со свойственным ей цинизмом Зелиха сразу сделала выводы. По позам все уже ясно. Меньше всех из них волновалась самая молодая. Она со скучающим видом просматривала картинки в женском журнале, читать статьи ей было явно лень – наверное, пришла за новым рецептом на противозачаточные таблетки. У окна нервно раскачивалась блондинка с непрокрашенными корнями, лет эдак тридцати с небольшим, – надо думать, явилась на профилактический осмотр и сдать мазок из шейки матки. Третья была в платке, с мужем и переживала больше всех. Уголки рта скорбно опущены, брови нахмурены. Наверное, забеременеть не может. Для кого-то, подумала Зелиха, это причина несчастья, хотя как посмотреть. Лично она не считала бесплодие худшим, что может случиться с женщиной.

– Пррривет!!! – прощебетала секретарша, изображая на лице очередную идиотскую фальшивую улыбку, которая была так хорошо отработана, что не казалась уже ни идиотской, ни фальшивой. – Вы у нас на трррри?

Секретарше, кажется, не давался звук «р», но она всеми силами старалась компенсировать картавость, и всякий раз, когда приходилось произносить злополучную букву, говорила громче и раскатистей и расплывалась во внеочередной улыбке. Желая помочь бедняжке, Зелиха поспешно и, наверное, чересчур радостно закивала.

– И зачем же именно вы к нам пожаловали, Мисс-Три-Часа?

Зелиха предпочла не думать о том, насколько глупым был вопрос. Она слишком хорошо понимала, что сама была напрочь лишена подобной безусловной жизнерадостности, которую многие женщины излучают по любому поводу и при любых обстоятельствах. Иные женщины улыбались всегда, как на посту, улыбались с истинно спартанской выдержкой, будто по велению долга. Это же неестественно, но у секретарши так натурально получается. Интересно, где она только научилась?..

Вопрос этот мучил Зелиху, но она отогнала его и спокойно ответила:

– Аборт.

Слово повисло в воздухе, и все присутствующие будто следили, как оно медленно опускается. Секретарша прищурилась, потом вылупила глаза, с ее лица сошла улыбка. Зелихе невольно стало легче. В конце концов, такая безусловная и всеобъемлющая жизнерадостность пробуждала в ней жажду мести.

– У меня прием назначен, – сказала Зелиха, заправляя за ухо локон, в то время как вся масса ее темных кудрей ниспадала на плечи и обрамляла лицо, словно черное покрывало. Она выпятила подбородок, выставив вперед свой орлиный нос, и повторила на полтона громче, чем собиралась, а может быть, ровно так, как надо. – Я пришла сделать аборт.

Секретарша замерла перед огромным кожаным гроссбухом, не зная, что делать: то ли смерить нахалку осуждающим взглядом, то ли невозмутимо зарегистрировать очередную пациентку. Прошло еще несколько секунд, прежде чем она опомнилась и принялась что-то строчить.

– Простите, что опоздала. – Зелиха взглянула на стенные часы, и у нее потемнело в глазах: она опоздала на сорок шесть минут. – Это все дождь.

Что было не вполне справедливо, потому что опоздание можно было с тем же успехом свалить и на пробку, и на разбитую мостовую, и на городские власти, и на увязавшегося за ней мужика, и на таксиста, не говоря уже об остановке на базаре. Но Зелиха предпочла умолчать обо всех этих обстоятельствах. Да, она нарушила золотое правило благоразумия стамбульской жительницы, она также нарушила и серебряное правило благоразумия стамбульской жительницы, но она верно следовала бронзовому правилу.

Бронзовое правило благоразумия стамбульской жительницы: когда к тебе пристают на улице, уходи и постарайся поскорее забыть всю историю. Потому что весь день вспоминать о таком – только зря переживать.

Зелихе хватало ума понять: если сейчас она расскажет, что к ней приставали на улице, другие женщины не поддержат ее, – напротив, в таких случаях они обычно еще и осуждают жертву оскорбления. Поэтому Зелиха не стала распространяться и свалила все на дождь.

– Сколько вам лет, девушка? – поинтересовалась секретарша.

Опять этот идиотский вопрос, причем совершенно неуместный. Зелиха поглядела на секретаршу прищурившись, словно приноравливаясь к полутьме.

Она вдруг вспомнила про этот печальный факт: свой возраст.

Как и многие женщины, привыкшие держаться старше своих лет, Зелиха очень злилась оттого, что на самом деле была куда моложе, чем хотела.

– Мне девятнадцать, – призналась она и тотчас покраснела, словно все эти люди вдруг увидели ее голой.

– Нам, конечно, необходимо получить согласие вашего мужа. – Секретарша больше не щебетала и незамедлительно задала следующий вопрос, уже догадываясь, какой будет ответ. – Позвольте спросить, вы замужем?

Краем глаза Зелиха заметила, что полная блондинка справа и женщина в платке смущенно заерзали. Под тяжелыми испытующими взглядами всех присутствующих кривившая ее губы усмешка превратилась в блаженную улыбку. Не то чтобы она получала особое удовольствие от неловкости, но затаившееся в глубине души безразличие только что шепнуло, что на мнение других можно плюнуть, в конечном итоге оно ничего не меняет. Она недавно решила изгнать из своего лексикона некоторые слова, так почему же не начать прямо сейчас со слова «стыд»? И все же ей не хватило духа произнести вслух то, что и без того было ясно всем в этой комнате. Не было никакого мужа, некому было давать согласие на аборт. Не было никакого отца. Вместо папы – только пустота. Но Зелихе повезло: с точки зрения формальностей, отсутствие мужа облегчало дело. Судя по всему, ей не требовалось ничье письменное согласие. Бюрократические правила были направлены на спасение младенцев, зачатых в законном браке, а внебрачных детей никто особо не стремился спасать. В Стамбуле ребенок без отца был очередным ублюдком, а ублюдок – это просто очередной расшатавшийся больной зуб, готовый в любой момент выпасть из пасти города.

– Место рождения? – Уныло продолжала секретарша.

– Стамбул!

– Стамбул?

Зелиха передернула плечами, что за вопрос? Где же еще, черт возьми?! Она же часть этого города! Разве у нее на лице не написано? Зелиха считала себя истинной стамбулкой. Словно укоряя секретаршу, не увидевшую столь очевидного, Зелиха развернулась и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась в кресло рядом с женщиной в платке. Только тут она заметила мужа несчастной, который сидел неподвижно, словно оцепенев от смущения. Похоже, он-то как раз не осуждал Зелиху, ему было и без того мучительно неловко быть единственным мужчиной в этом женском царстве. Зелихе даже жалко его стало. Она подумала, не предложить ли ему выйти на балкон покурить – в том, что он курит, она не сомневалась. Но это могли неправильно понять. Незамужняя женщина не делает таких предложений женатым мужчинам, а женатый мужчина в присутствии жены мог проявить враждебность по отношению к другой женщине. И почему так сложно подружиться с мужчинами? Почему это всегда так? Почему нельзя просто выйти на балкон, покурить вместе, переброситься парой слов, а потом снова разойтись? Довольно долго Зелиха сидела неподвижно. И не потому, что смертельно устала, и не потому, что ее достало всеобщее внимание, а просто потому, что ей хотелось посидеть у открытого окна, она соскучилась по звукам улицы. Вот раздался хриплый голос разносчика:

– Апельсины! Свежие, ароматные апельсины!

– Отлично, давай кричи дальше, – пробормотала Зелиха.

Она не любила тишину. Ничего, что люди вечно смотрят на нее на улице, на базаре, в приемной у врача, здесь и там, днем и ночью, ничего, что они пялятся на нее, разглядывают с ног до головы, потом снова лупят глаза, словно впервые видят. Она всегда могла как-то отразить их взгляд. А вот перед их молчанием она была беззащитна.

– Эй, апельсинщик, почем килограмм? – закричала женщина из верхнего окна на другой стороне улицы. Поразительно, как молниеносно, без малейшего усилия, горожане придумывали невероятные названия для самых обыденных профессий. Нужно только прибавить суффикс «-щик» к любому товару на рынке – и вот уже можно включать очередное наименование в бесконечный список городских профессий. Так что в зависимости от предлагаемого товара тебя могли назвать апельсинщиком, зеленщиком, крендельщиком или… абортщиком.

К тому времени Зелиха уже не сомневалась. Но хотя и так знала, для верности сделала тест в новой клинике по соседству. В день торжественного открытия там устроили пышный прием для избранной публики, а снаружи все разукрасили венками и букетами, чтобы и прохожие были в курсе. Зелиха поспешила туда назавтра. Цветы уже поникли, но по-прежнему пестрели флаеры с надписью большими сияющими буквами: «К КАЖДОМУ ТЕСТУ НА САХАР – ТЕСТ НА БЕРЕМЕННОСТЬ БЕСПЛАТНО». Зелиха понятия не имела, как сахар связан с беременностью, но все равно сдала анализ. Оказалось, что сахар в норме. Еще оказалось, что она беременна.

– Заходите, девушка, – позвала стоявшая в дверях секретарша, в который раз за день сражаясь со словом «доктор», опять это несчастное «р». – Доктор ждет.

Зелиха вскочила, в одной руке каблук, в другой – коробка с сервизом. Она почувствовала, как все уставились на нее, следят за каждым шагом, – и не побежала, как обычно, со всех ног. Нет, она двигалась медленно, почти томно. На пороге Зелиха остановилась и, как по команде, обернулась. Будто знала, на кого смотреть. Женщина в платке глядела мрачно, лицо ее исказилось от злости, она беззвучно шевелила губами, проклиная и доктора, и девицу. Почему Аллах послал дитя не ей, а этой вертихвостке?

Доктор, крупный, сильный мужчина, держался уверенно и очень прямо. Не чета секретарше, смотрел без осуждения и не задавал глупых вопросов. Казалось, он радушно приветствует Зелиху. Дал ей подписать какие-то одни бумаги, потом другие, вдруг что-то случится во время или после операции. Рядом с ним Зелиха чувствовала, как теряет самообладание и будто обмякает. И это никуда не годилось, потому что, если потеряешь самообладание и обмякнешь, станешь сразу вся как хрупкий стаканчик для чая, а когда ты как хрупкий стаканчик для чая, то и расплакаться недолго. Этого она терпеть не могла. Зелиха с раннего детства глубоко презирала слезливых баб и поклялась, что, когда вырастет, ни за что не станет такой, как эти плаксы, от которых просто житья нет, вечно ноют, на все жалуются и все вокруг слезами заливают. Она запретила себе плакать. И до сегодняшнего дня вроде держала слово. Если слезы вдруг подступили, надо вдохнуть и вспомнить обет никогда не плакать. Так и сегодня, в первую пятницу июля, она попробовала, как обычно, подавить слезы: глубоко вдохнула и гордо выпятила подбородок, смотрите, мол, какая я сильная. Только вот на этот раз вышла осечка, и на выдохе Зелиха всхлипнула.

Доктора это нисколько не удивило. Он привык. Женщины всегда плачут.

– Ну-ну, будет, – проговорил он, натягивая перчатки, – все обойдется, не бойтесь. Это же просто как подремать. Поспите немного, может, сон вам приснится, только вы его даже досмотреть не успеете, мы вас уже разбудим и домой отправим. Вы и не запомните ничего.

Когда Зелиха плакала, черты ее заострялись, а щеки западали, что сразу подчеркивало самую выразительную и без того самую заметную часть ее лица. Нос. А нос у нее был и правда выдающийся, орлиный. Все сестры унаследовали такой от отца, но у нее он был горбатее и длиннее.

Доктор похлопал Зелиху по плечу и протянул ей бумажный платок, а потом и всю коробку. Он всегда держал на столе запасную упаковку платков. Фармацевтические компании рассылали их бесплатно. Помимо разной ерунды с логотипами, всяких ручек и блокнотов, они выпускали еще и носовые платки для вечно плачущих пациенток.

– Инжир, вкусный инжир, отличный спелый инжир! – донеслось из окна.

Интересно, а покупатели как его называют? Инжирщик? – подумала Зелиха, лежа на столе в до жути стерильной, белоснежной палате.

Этой совершенной белизны она боялась больше, чем всех хирургических инструментов, даже скальпелей. В белом цвете было что-то от тишины, а в них обоих не было жизни.

Пытаясь ускользнуть от этой немой белизны, Зелиха уставилась на какую-то черную точку на потолке. Она смотрела и смотрела, и постепенно точка стала превращаться в черного паука. Сначала паук просто сидел, но потом пополз. Наркоз расходился по венам, а паук все рос и рос. Вот она уже и пальцем пошевелить не может, вся отяжелела. Борясь с забытьем, она вдруг снова всхлипнула.

– Вы уверены? Может, еще подумаете? – Доктор говорил так нежно, словно она была горсточкой праха, скажешь громкое слово, он и разлетится. – Пока не поздно передумать.

Но нет, было поздно. Зелиха знала: это надо сделать сегодня, в первую пятницу июля. Сегодня или никогда.

– Нечего думать, не могу я ее оставить! – неожиданно для самой себя выпалила Зелиха.

Доктор кивнул, и, словно повинуясь его жесту, в комнату хлынули крики муэдзина, призывавшего верующих на пятничную молитву с минарета ближайшей мечети. Тут же откликнулись с другой, и вот уже мечеть за мечетью вступают в хор. Зелиху передернуло, как от боли. Как она это ненавидела! Раньше на молитву призывал живой голос, а теперь превратился в бесчеловечный электрический рев, разносившийся над городом из динамиков и микрофонов. Все громче и громче. Зелиху совсем оглушило. Неужели на всех мечетях сразу взбесились репродукторы? Или у нее что-то с ушами?

– Сейчас пройдет, все хорошо.

Это был доктор. Зелиха поглядела на него озадаченно. Что, так заметно, какого она мнения об этих электромолитвах? Ну и плевать! Из всех женщин семейства Казанчи она одна не скрывала своего безбожия.

В детстве ей нравилось воображать, будто Аллах – ее лучший друг, и все бы хорошо, только еще у нее была лучшая подруга, болтливая конопатая девочка, курившая с восьми лет. Вся в веснушках, вечно тараторила и сигарету из рук не выпускала. Это была дочка уборщицы, толстой усатой курдянки, которая часто забывала побриться. Когда-то она приходила к ним два раза в неделю и всегда брала с собой дочку. Зелиха быстро подружилась с девочкой, они даже пальцы порезали и кровь смешали, чтобы стать кровными сестрами до гроба. После этого еще недели две вынуждены были ходить с повязками, напоминавшими об их сестринстве.

Когда маленькая Зелиха молилась, то всегда думала об окровавленном бинте. Вот бы и Аллах тоже стал ее братом, а лучше – сестрой по крови.

«Ой, прости! – опомнившись, извинялась она. – Прости, прости, прости». У Аллаха ведь всегда надо просить прощения трижды.

Она знала, что это неправильно. Аллаха нельзя представлять себе человеком. Уж если на то пошло, у него и пальцев-то нет, и крови тоже. И конечно, ему, то есть Ему, ни в коем случае нельзя приписывать человеческие свойства. Что непросто, так как любое из его, то есть Его, девяноста девяти имен как раз оказывалось каким-нибудь вполне человеческим свойством. Он мог все видеть, но не имел глаз; все слышал, но не имел ушей. Он мог до всего достать, но не имел рук. Из всего этого восьмилетняя Зелиха заключила, что Аллах на нас похож, а вот мы на него – нет. Или наоборот? В общем, надо его, то есть Его, как-то так себе представлять, чтобы при этом не слишком представить. Скорее всего, Зелихе и дела бы не было до всех этих высоких материй, не заметь она однажды такой же кровавый бинт на указательном пальце старшей сестры Фериде. Похоже на то, что курдяночка с ней тоже посестрилась. Зелиха чувствовала, что ее предали. И только тут до нее дошло, что с Аллахом не получилось не потому, что у него нет крови, а потому, что у него слишком много кровных сестер, так много, что ему до них в конечном счете и дела нет.

Дружба после этого случая продлилась недолго. Огромный ветхий дом и его упрямая сварливая хозяйка вскоре надоели уборщице, она уволилась и забрала дочь. Зелихе было горько остаться без лучшей подруги, дружба с которой, впрочем, оказалась довольно сомнительной. И непонятно, на кого злиться, то ли на уборщицу за то, что ушла от них, то ли на маму, которая ее до этого довела, то ли на двуличную подругу, то ли на старшую сестру, отбившую у нее сестру по крови, то ли на Аллаха. Она остановилась на Аллахе, ведь на остальных что злись, что не злись, проку нет. А выбрав быть неверной в столь юном возрасте, Зелиха не видела смысла меняться сейчас.

Вот еще один муэдзин присоединился к хору мечетей. Эхо расходилось, как круги по воде. Странное дело, но тут, в палате, Зелиха вдруг стала волноваться о том, что опоздает к ужину. Интересно, что сегодня будет на столе и кто из сестер готовил. У каждой было свое фирменное блюдо, и предпочтения Зелихи зависели от того, кто сегодня стоял у плиты. Ей страшно хотелось фаршированных зеленых перцев, а это было особенно мудреное блюдо, ведь все три сестры готовили его на свой манер. Фаршированные… зеленые… перцы… Она дышала все медленнее, а паук начал опускаться. Зелиха старалась не отрывать взгляда от потолка, но чувствовала, как неуклонно удаляется из палаты и от присутствующих в ней людей. Она вступила в царство Морфея.

Все здесь было слишком ярким, почти глянцевым. Медленно и осторожно она шла по мосту, с трудом пробираясь среди потока машин и пешеходов, мимо рыбаков, застывших в неподвижности, которую нарушали лишь извивавшиеся на удочках червяки. Булыжники под ногами шатались, и, содрогнувшись, она поняла, что под ними ничего нет, только пустота. Вскоре она с ужасом осознала, что наверху было то же, что и внизу, и булыжники дождем сыпались с синего неба. С каждым падавшим с неба булыжником другой булыжник исчезал из мостовой. Над небом и под землей была лишь ПУСТОТА. Булыжники падали с неба, и каждый пробивал дыру внизу, дыра становилась все шире и глубже, и Зелиху стала охватывать паника, вдруг ее тоже без следа заглотит голодная бездна. «Нет!» – кричала она падавшим под ноги камням. «Нет!» – приказывала машинам, но те неслись на нее с бешеной скоростью, переезжали ее и неслись дальше. «Нет!» – умоляла она толкавшихся пешеходов. «Нет, пожалуйста!»

Зелиха очнулась в какой-то незнакомой комнате. Она была одна. Ее мутило. Она не знала и не хотела знать, как она здесь оказалась. Она ничего не чувствовала, ни боли, ни горя. Похоже, решила она, победа осталась за безразличием. Выходит, что на белом столе в соседней палате абортировали не только ее ребенка, но и все ее чувства. Быть может, все не так безнадежно. Быть может, теперь и она сможет пойти на рыбалку и часами стоять неподвижно, не досадуя на то, что осталась за бортом, а жизнь промчалась мимо, словно быстроногий заяц, на которого можно смотреть издали, а вот поймать – никогда.

– Ну, вот вы и вернулись наконец-то! – Секретарша стояла в дверях, подбоченившись. – Господи, мы такого страха натерпелись! Ну вы нас и напугали. Да вы хоть представляете, как вы визжали? Это был такой кошмар!

Зелиха лежала неподвижно и даже не мигала.

– Люди на улице, должно быть, подумали, что мы вас тут убиваем… Странно, как это к нам полиция не нагрянула.

Да потому, что это стамбульская полиция, а не брутальные копы из американских фильмов, подумала Зелиха и наконец позволила себе моргнуть. Она так и не поняла, чем достала секретаршу, но уж точно не стремилась злить ее еще больше, и поэтому сказала в свое оправдание первое, что пришло в голову:

– А может быть, я кричала, потому что мне было больно?

Но это, казалось бы, неопровержимое оправдание было разбито в пух и прах.

– Не могло вам быть больно. Это никак невозможно, ведь доктор… доктор не смог провести операцию. Мы вас пальцем не тронули.

– Что вы хотите сказать? То есть? – Зелиха запнулась не столько в ожидании ответа, сколько пытаясь осознать смысл своего же вопроса. – Вы хотите сказать, что вы не…

– Нет, мы ничего не сделали. – Секретарша вздохнула и схватилась за голову, словно чувствовала приближение мигрени. – Вы кричали как резаная. Доктор к вам и подступиться не мог. Вы ведь не отключились, дорогая, ничего подобного. Сначала вы принялись нести всякий бред, а потом стали визжать и материться. Я пятнадцать лет работаю, но ничего подобного не видела. Наверное, на вас морфий в два раза позже подействовал.

Зелиха подумала, что секретарша немного перебарщивает, но спорить не стала. За два часа, проведенные у гинеколога, она поняла, что пациенты тут разговаривают только тогда, когда их о чем-то спрашивают.

– А когда вы наконец отключились, нам все равно не верилось, что вы снова не завизжите, поэтому доктор предложил подождать, пока вы не придете в себя. «Если будет настаивать на аборте – потом сделаем», – так он сказал. Поэтому мы вас перенесли сюда и положили спать. А уж поспали вы на славу…

– То есть вы не сделали… – Сейчас Зелиха не могла произнести это слово, еще недавно столь смело сказанное при посторонних. Она положила руку на живот и посмотрела на секретаршу, словно моля об утешении, на которое та была способна меньше чем кто-либо.

– То есть она все еще там?

– Ну, вы не знаете, он это или она, – заметила между прочим секретарша.

Но Зелиха знала, просто знала.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, казалось, только рассветало. Дождь перестал, а жить стало хорошо и почти легко. К пробкам на улицах прибавилась еще и слякоть, но после дождя пахло такой свежестью, что во всем городе повеяло чем-то волшебным. Там и сям дети топали по лужам, c наслаждением предаваясь этому маленькому греху. Если и было время грешить, то именно сейчас, в эту краткую минуту. В такие мгновения Аллах кажется не только всевидящим, но и заботливым. В такие мгновения Он словно становится ближе.

Зелихе подумалось, что еще немного – и Стамбул превратится в счастливый город, романтический и живописный вроде Парижа. В Париже она, впрочем, никогда не бывала. Мимо пролетела чайка и прокричала какое-то тайное, но почти понятное ей послание. Секунд на тридцать Зелиха решила, что стоит на пороге совсем новой жизни.

– Почему же Ты не дал этого сделать? – прошептала она к собственному удивлению, но тотчас устыдилась сорвавшихся благочестивых слов и принялась в ужасе просить прощения у себя, безбожницы.

Прости, прости, прости.

На небе появилась радуга, а Зелиха ковыляла весь дальний путь до дома, прижимая к себе чайный сервиз и сломанный каблук, а на душе у нее было так хорошо, как давно не было.

Вот так в первую пятницу июля около восьми вечера Зелиха пришла домой, в несколько обветшалый особняк с высокими потолками, построенный еще в османские времена и очень странно смотревшийся между теснившими его высокими многоквартирными домами. Одолев изогнутую полукругом лестницу, она обнаружила, что все дамы семейства Казанчи уже собрались наверху за большим обеденным столом и приступили к трапезе, явно не сочтя нужным дождаться младшую.

– Здравствуй, незнакомка, проходи, займи место за нашим столом! – воскликнула Бану, склоняясь над хрустящим запеченным куриным крылышком. – Пророк Мухаммед велит делиться со странниками.

Губы у нее лоснились, щеки тоже. Лоснились даже ее блестящие оленьи глаза, как будто она специально размазала куриный жир по всему лицу. Она была на двенадцать лет старше и на тридцать фунтов тяжелее Зелихи, так что могла показаться, скорее, ее матерью, а не сестрой. Бану утверждала, что у нее очень странный обмен веществ, поэтому все съеденное тотчас откладывается в теле. В это вполне можно было бы поверить, если бы не утверждение, что, питайся она одной лишь чистой водой, ее организм и это превращал бы в жир, так что она при всем желании никак не может повлиять на свой вес и нет никакого смысла предлагать ей сесть на диету.

– Угадай, что у нас сегодня? – весело продолжила Бану, погрозила Зелихе пальцем и ухватила второе крылышко. – Фаршированные зеленые перцы.

– Похоже, мне повезло! – ответила Зелиха.

Меню сегодня было вполне привычное. Гигантская курица, йогуртовый суп, а еще запеченные баклажаны карныярык (фаршированные мясом баклажаны), пилаки, вчерашние котлетки кадынбуду, соленые огурцы, свежеиспеченный борек, кувшин айрана и, само собой, фаршированные зеленые перцы. Зелиха тотчас придвинула стул. У нее был тяжелый день, а тут еще этот семейный ужин. Но что поделать, слишком уж хотелось есть.

– И где ты шлялась, красавица? – проворчала мать, в прошлой жизни бывшая не иначе как Иваном Грозным.

Она приосанилась, выпятила подбородок, свирепо нахмурила брови и наконец повернулась к Зелихе, как будто, сделав такое страшное лицо, лучше могла читать мысли дочери. Так они и стояли, Гульсум и Зелиха, мать и дочь. Стояли, сурово уставившись друг на друга, и каждая была готова к ссоре, но не хотела начинать первой. Зелиха отвела глаза, прекрасно понимая, что выказывать характер при матери не стоит.

Заставив себя улыбнуться, она уклончиво ответила:

– На базаре были отличные скидки. Я купила набор чайных стаканчиков. Они потрясающие. Все в золотых звездочках, и ложечки такие же.

– Ах, они такие хрупкие, – прошептала вторая по старшинству сестра Севрие, учительница отечественной истории в старших классах одной частной школы. Она всегда придерживалась здорового сбалансированного питания, а волосы укладывала в идеальный низкий узел, из которого не выбивалась ни единая прядь.

– Так ты на базаре была? А почему корицы не купила? Я же с утра тебе сказала, у нас сегодня на десерт рисовый пудинг, а корица вся вышла, нечем посыпать, – нахмурилась было Бану, но только на долю секунды и беззаботно откусила еще кусочек хлеба.

По поводу хлеба у Бану тоже была своя теория, которую она часто повторяла и неизменно претворяла в жизнь. Согласно этой теории, без должного количества хлеба за каждой трапезой ее желудок не поймет, что насытился, и будет требовать еще еды. Чтобы он осознал степень своего насыщения, необходимо все заедать изрядными порциями хлеба. Поэтому Бану все ела с хлебом: картошку, рис, макароны, борек, а если с желудком нужно было объясниться с недвусмысленной определенностью, она ела хлеб с хлебом. Ужинать без хлеба – великий грех. Может, Аллах его и прощал, но Бану – никогда.

Зелиха молча поджала губы, только сейчас вспомнив, какая судьба постигла палочки корицы. Вместо ответа она положила себе на тарелку фаршированный перец. Она всегда без труда могла угадать, кто приготовил перцы: Бану, Севрие или Фериде.

Бану обычно добавляла в перцы то, что больше никто никогда не клал, например арахис, кешью или миндаль. Фериде так набивала перцы рисом, что их было не откусить, сразу лопались. К тому же она обожала пряности, и долма у нее была до отказа наполнена не только рисом, но и всякими специями и травами. В зависимости от того, что именно Фериде намешала, блюдо получалось либо исключительно вкусным, либо просто несъедобным. А вот если стряпала Севрие, перцы всегда были сладковатые. Она в любое блюдо добавляла сахарную пудру, будто хотела подсластить свою постную жизнь. Случилось так, что сегодня долму делала как раз она.

– Я была у врача, – проговорила Зелиха, осторожно снимая с долмы бледно-зеленую шкурку.

– У врача? – поморщилась Фериде и, как указку, высоко подняла вилку, словно перед ней были не домашние, а школьники на уроке географии, которым надо было продемонстрировать на карте какой-то далекий горный хребет.

Фериде было сложно смотреть людям в глаза. Ей было проще разговаривать с неодушевленными предметами, поэтому она обратилась к тарелке Зелихи:

– Ты что, не читала утреннюю газету? Делали операцию девятилетнему ребенку, вырезали аппендицит и забыли внутри ножницы. Представляешь, сколько в стране таких врачей? Да их под суд надо отдать за преступную халатность.

Из всех дам семейства Казанчи Фериде лучше других была знакома со всяческими медицинскими процедурами. За последние шесть лет у нее нашли восемь заболеваний, одно экзотичнее другого. То ли врачи никак не могли решить, что с ней, то ли сама Фериде исправно обзаводилась новыми недугами, этого никто не знал. Со временем это стало не важно.

Душевное здоровье было для нее обетованной землей, земным раем, из которого ее изгнали еще подростком и куда она надеялась когда-нибудь вернуться. А по дороге периодически делала привал на очередной транзитной остановке со странным названием, где снова подвергалась изматывающим лечебным процедурам.

Фериде уже в детстве была со странностями. В школе с ней намучились. Она не интересовалась ничем, кроме физической географии, а на уроках географии – несколькими определенными вопросами, которые все имели отношение к изучению слоев атмосферы. Ее любимыми темами были распад озона в стратосфере и связь между поверхностными океанскими течениями и моделями атмосферной циркуляции. Она собирала всю доступную информацию об атмосферной циркуляции в северных широтах, о характеристиках мезосферы, о долинных ветрах и морских бризах, о солнечных циклах и тропических широтах, о размере и форме Земли. Все, выученное в школе, она залпом выдавала дома, так что любой разговор непременно сдабривался изрядной долей сведений об атмосферных явлениях. Когда Фериде демонстрировала свои обширные познания в физической географии, то всегда говорила с беспримерным энтузиазмом, возносилась в заоблачную высь и прыгала с одного слоя атмосферы на другой.

А потом, где-то через год после окончания школы, Фериде ушла в себя, и у нее стали появляться странности. Она продолжала интересоваться физической географией, но интерес этот постепенно вызвал к жизни новое, всецело захватившее ее увлечение: Фериде стали занимать несчастные случаи и природные бедствия. Каждый день она изучала третью полосу бульварных газет. Автомобильные аварии, серийные убийства, землетрясения, пожары и наводнения, неизлечимые болезни, инфекции и неизвестные науке вирусы… – все это Фериде внимательнейшим образом штудировала. Ее избирательная память впитывала в себя все несчастья, происходившие в городе, стране или в мире, а потом ни с того ни с сего Фериде сообщала о них окружающим. В считаные минуты она могла омрачить любой разговор, ведь с самого рождения имела обыкновение любое происшествие трактовать как несчастье, а если несчастья ну никак не наблюдались, могла и присочинить какое-нибудь горестное событие.

Впрочем, возвещенные ею ужасные новости никогда никого не расстраивали, ведь родные давно перестали ей верить. Они на свой лад приспособились к ее помешательству: безумное просто считали недостаточно правдоподобным.

Сначала у Фериде нашли «язву на почве стресса», но к этому диагнозу никто серьезно не отнесся, ведь модное слово «стресс» уже всем набило оскомину. Став частью турецкой культуры, это слово особенно полюбилось стамбульцам. Они с энтузиазмом приняли его в свой лексикон, и в городе появилось множество пациентов, лечившихся от стресса и его последствий. От одного вызванного стрессом заболевания Фериде сразу переходила к другому и поражалась тому, какой тут простор: казалось, практически все было так или иначе связано со стрессом. После этого ее заносило то в обсессивно-компульсивное расстройство, то в диссоциативную амнезию, то в психотическую депрессию. Однажды она пыталась отравиться, и в медицинском заключении упоминался горько-сладкий паслен. Этот диагноз был особенно мил ее сердцу.

На каждом этапе своего путешествия в страну безумия Фериде меняла прическу и перекрашивала волосы. Тогда врачи, чтобы хоть как-то уследить за переменами в ее душевном состоянии, завели специальную таблицу, в которую вносили данные о ее волосах. Короткие, до плеч, очень длинные, сбритые налысо, поставленные торчком, выпрямленные, уложенные волнами, заплетенные в косички, покрытые тоннами лака, геля, воска или пенки для укладки, украшенные заколками, бижутерией или лентами, обстриженные, как у панка, заколотые в высокий пучок, как у балерины, выкрашенные во все возможные цвета целиком или отдельными прядями… Прически сменяли одна другую, только болезнь оставалась.

После довольно долгого периода «большого депрессивного расстройства» Фериде переместилась в область «пограничного расстройства личности», диагноз, который разные члены семьи толковали весьма произвольно. Мать слово «граница» сразу наводило на мысли о проблемах с полицией, таможенниками, чем-то нелегальным, поэтому Фериде стала представляться ей какой-то беглой преступницей. Она и так не особо доверяла помешанной дочери, а тут уж преисполнилась самых страшных подозрений. Сестры связывали слово «граница» с гранью, а грань заставляла их думать о смертельно опасном обрыве. Довольно долго они дрожали над ней, словно она была лунатиком и могла вот-вот свалиться с высокой стены. А вот Петит-Ma при слове «граница» думала о бордюре решетчатой вышивки и приглядывалась к внучке с глубоким интересом и симпатией.

Недавно Фериде сменила диагноз. Новый даже выговорить было невозможно, а уж толковать его и подавно никто не осмеливался: гебефреническая шизофрения. Этот термин ее удовлетворил, и она оставалась ему верна, наконец получив столь желанное ясное определение своего состояния. Независимо от диагноза, жила она по законам царства фантазии, пределы которого никогда не покидала.

Но сегодня, в первую пятницу июля, Зелиха проигнорировала известную всем нелюбовь сестры к докторам. Приступив к еде, она поняла, как проголодалась за весь день. Почти на автомате съела кусок борека, налила айрана, подцепила вилкой еще одну долму и сообщила распиравшее ее известие:

– Я сегодня была у гинеколога…

– У гинеколога? – тотчас переспросила Фериде, но ничего конкретного говорить не стала.

Гинекологи были единственным видом врачей, с которыми она почти не имела дела.

– Я ходила к гинекологу, чтобы сделать аборт, – договорила Зелиха, ни на кого не глядя.

Бану выронила куриное крылышко и зачем-то уставилась на свои ноги. Севрие плотно сжала губы. Фериде взвизгнула, а потом судорожно захохотала. Мать принялась напряженно тереть лоб, чувствуя приближение страшной мигрени, а Петит-Ma… Ну, Петит-Ma продолжала есть йогуртовый суп. Может быть, она совсем оглохла в последнее время. Может быть, начинала впадать в маразм. А может быть, полагала, что не о чем особо волноваться. Петит-Ma так просто не поймешь.

– Как ты могла убить ребенка? – с ужасом спросила Севрие.

– Это не ребенок! – отмахнулась Зелиха. – На данном этапе это, скорее, можно назвать капелькой. Так будет научнее.

– Научно? Это не научно, это бесчувственно, – расплакалась Севрие. – Ты бессердечная, вот ты кто!

– Ну, тогда у меня хорошие новости. Я это… ее… в общем, называй как хочешь, не убила. – Зелиха спокойно повернулась к сестре. – Но действительно хотела. Я пыталась избавиться от этой капельки, только почему-то не вышло.

– То есть? – спросила Бану.

Зелиха набралась храбрости и постаралась сделать хорошую мину при плохой игре.

– Аллах послал мне знамение свыше, – сказала она безучастным тоном, хотя и понимала, что в ее семье такого говорить не стоит. – Вот лежу я под наркозом, с одной стороны доктор, с другой – сестра. Через минуту должна начаться операция, и все, этого ребенка не будет. Никогда! Но буквально за секунду до того, как отключиться, я слышу призыв на молитву с соседнего минарета… Такие нежные звуки, они, как бархат, окутывают мое тело. А когда все затихает, я слышу, словно кто-то шепчет мне на ухо: «Не убивай это дитя!»

Севрие задрожала, Фериде нервно кашлянула в салфетку, Бану тяжело сглотнула, а Гульсум нахмурилась. Только Петит-Ма пребывала где-то далеко, в лучшей реальности, и, доев суп, покорно ожидала следующего блюда.

– А потом, – продолжала Зелиха, – таинственный голос возвещает: «О Зелиха, о паршивая овца в праведном семействе Казанчи! Не убивай дитя, дай ему жить! Тебе еще неведома его судьба! Этот ребенок будет великим вождем. Он будет монархом!»

– Не может он стать монархом, – вмешалась Севрие, которая никак не могла не блеснуть своим учительским авторитетом. – У нас больше нет монархов, мы современное государство.

– «Услышь, грешница, это дитя будет управлять людьми, – вещала Зелиха, пропустив мимо ушей преподанный урок обществознания. – Имя его услышат не только в этой стране, не только на всем Ближнем Востоке и Балканах, но и во всем мире. Это твое дитя поведет вперед массы и принесет человечеству мир и справедливость». – Она перевела дыхание и закончила: – В любом случае у меня для вас хорошие новости! Ребенок остался во мне! Недалек тот день, когда мы поставим на стол еще одну тарелку.

– Приблуда! – воскликнула Гульсум. – Хочешь принести в подоле внебрачного ребенка, нагульного!

Слово прозвучало как всплеск от брошенного в тихие воды камня.

– Стыд какой! Ты всегда нашу семью позорила, – не унималась мать, и ее лицо исказилось от гнева. – Вы только посмотрите на это кольцо в носу… А вся эта косметика, и эти юбки ужасные, еле зад прикрывают, и каблуки, эти каблуки! Вот что бывает, когда одеваешься… как шлюха! Да тебе надо днем и ночью благодарить Аллаха за то, что в этой семье нет мужчин, а то бы они тебя убили.

Это было не совсем так. То есть про убийство, может быть, и правда, а вот насчет того, что в семье мужчин не было, – не совсем. Мужчины были. Где-то. Но женщин в семействе Казанчи действительно было намного больше, чем мужчин. Казалось, на весь род кто-то наложил проклятие: из поколения в поколение мужчин настигала внезапная и безвременная смерть.

Вот, например, Реза Селим Казанчи, муж Петит-Ma, неожиданно упал замертво в шестьдесят лет, задохнулся. А в следующем поколении Левент Казанчи умер от инфаркта, не дожив до пятьдесят первого дня рождения, пошел по стопам отца и деда. Казалось, в каждом следующем поколении мужчины жили все меньше и меньше.

Был еще двоюродный дедушка, который сбежал с русской проституткой, а она в итоге его ограбила и оставила замерзать где-то в Петербурге. Еще один родственник пытался в пьяном виде перейти автостраду и попал под машину. Многочисленные племянники погибали в двадцать с небольшим: кто-то утонул во время пьяного купания при луне, другого случайно подстрелил бурно праздновавший победу своей команды футбольный фанат, а еще один провалился в четырехметровый котлован, который городские власти прорыли для ремонта канализации. Да и троюродный брат Зия погиб, застрелившись без всякой видимой причины.

И так из поколения в поколение, словно следуя неписаному закону, все мужчины в роду Казанчи умирали молодыми. Представители нынешнего поколения доживали самое большее до сорока одного года. Ни за что не желая разделить их участь, один из двоюродных дедушек проявлял крайнюю осторожность, старался вести исключительно здоровый образ жизни, никогда не переедал, не имел дела с проститутками и хулиганами, не пил и не принимал наркотики – и окончил свои дни раздавленный глыбой бетона, свалившейся ему на голову, когда он шел мимо стройки.

Был у них и дальний родственник Селал. Он внушил Севрие великую любовь, стал ее мужем и вскоре оставил вдовой, погибнув в драке. До сих пор неизвестно, почему Селала обвинили во взяточничестве и посадили на два года. На протяжении всего этого срока Селал присутствовал в форме приходивших из тюрьмы писем, написанных столь расплывчато и сухо, что известие о его гибели для всех, кроме жены, прозвучало как сообщение об утрате третьей руки, которой, собственно, никогда не было. Он ушел из жизни во время драки, но отнюдь не сраженный смертельным ударом. Его убило током высоковольтного кабеля, на который он наступил, пытаясь получше разглядеть дерущихся. Потеряв обожаемого мужа, Севрие продала дом и вернулась под родительский кров. В особняк Казанчи въехала занудная учительница истории, воплощение спартанской дисциплины и самообладания. В школе она ополчилась на списывание и плагиат, а дома с такой же неумолимостью боролась с любыми проявлениями горячности, беспорядка и спонтанности.

Еще был Сабахаттин, мягкосердечный, добродушный и скромный муж Бану. Хотя официально они все еще оставались мужем и женой, а сам Сабахаттин с виду был крепкий здоровяк и не приходился им кровным родственником, Бану толком и не жила с ним, разве что сразу после медового месяца, и бóльшую часть времени проводила в родительском особняке. Особой телесной близости у них не было, что выглядело заметным даже со стороны. И когда Бану вдруг объявила, что в положении и ожидает близнецов мужского пола, все только шутили насчет того, как она вообще умудрилась забеременеть. Увы, злая судьба, уготованная всем мужчинам рода Казанчи, не обошла и близнецов. Детские болезни унесли малышей до того, как они научились толком ходить и говорить. А Бану окончательно переехала к родственникам и впредь лишь изредка навещала мужа. Время от времени она наведывалась узнать, как у него дела, но, скорее, не как любящая жена, а как участливая знакомая.

Еще, конечно, был Мустафа, в этом поколении – единственный сын, драгоценная жемчужина, дарованная Аллахом наряду с четырьмя дочерьми. Левент Казанчи был одержим рождением наследника, так что все четыре сестры росли, словно незваные гости. Сначала родились три девочки подряд. Бану, Севрие и Фериде ощущали себя прологом к чему-то настоящему, результатом промаха в супружеской жизни родителей, твердо настроенных произвести на свет мальчика. Зелиха, пятый ребенок в семье, была зачата в надежде на еще один подарок судьбы. Обретя наконец сына, родители хотели проверить, не повезет ли им еще раз.

С самого рождения над Мустафой тряслись, как над бесценным сокровищем. Был принят целый комплекс мер, чтобы отвести от него злую участь, предначертанную всем мужчинам в роду. Младенцем его заматывали во всяческие обереги и амулеты от сглаза, не выпускали его из поля зрения, как только он стал ползать, и до восьми лет не стригли, словно девочку, чтобы обмануть ангела смерти Азраила. К ребенку обращались только «девочка», «эй, девочка, иди сюда!». Мустафа хорошо учился, но совершенно не умел общаться, и это отравляло ему жизнь в старших классах. Привыкнув быть королем дома, мальчик, казалось, не желал быть одним из многих в классе. Он был настолько нелюдим, что, когда Гульсум захотела отпраздновать с его друзьями окончание школы, оказалось, что ему некого приглашать. Мустафа был крайне высокомерен и неприветлив с посторонними. Дома его единодушно лелеяли, словно царственную особу, а каждый день рождения неумолимо приближал его к роковому концу, постигавшему всех мужчин рода Казанчи. Учитывая все это, было решено, что лучше отправить его за границу. Не прошло и месяца, как необходимую сумму собрали, продав драгоценности Петит-Ma, и восемнадцатилетний отпрыск семейства Казанчи покинул Стамбул и отправился в Аризону. Там он стал изучать инженерные основы сельского хозяйства, агротехнику, а также биотехнологию, и хотелось бы надеяться, что доживет до старости…

В общем, когда Гульсум в первую пятницу июля выговаривала Зелихе и призывала благодарить небо за то, что в семье у них нет мужчин, в словах ее была некоторая доля правды. Зелиха на это ничего не сказала. Вместо ответа она пошла на кухню, где думала найти и покормить единственного самца в доме, серебристого полосатого кота. Кот этот был вечно голоден, странным образом обожал воду и, кроме того, обнаруживал многочисленные симптомы социального стресса, так что мог считаться в лучшем случае обладателем нелюдимого нрава, а в худшем – законченным невротиком. Звали его Паша Третий.

В особняке Казанчи поколения кошек сменяли друг друга, так же как поколения людские. Всех этих кошек любили, а умирали они, в отличие от людей, исключительно от старости. Каждая из них обладала своим особым характером. С одной стороны, это было благородное наследие длинношерстной белоснежной курносой персидской кошки, которую Петит-Ма привезла с собой в конце 1920-х годов, когда новобрачной вступила в дом Казанчи. Видать, кошка – все ее приданое, глумились соседки. C другой стороны, был уличный ген, от некоего неизвестного, но, очевидно, рыжего бродячего кота, с которым белая персидская кошечка сошлась во время одного из своих похождений. Из поколения в поколение эти два генотипа поочередно проявлялись у рожденных под крышей особняка кошек.

Со временем Казанчи уже не давали себе труда подыскивать кошкам какие-то другие имена, а просто исходили из кошачьей генеалогии. Если они видели, что котенок пошел в знатных предков, белый, пушистый и с приплюснутым носом, то его называли соответственно Паша Первый, Паша Второй, Паша Третий. А если в котенке проявлялась дворовая порода, ему давали имя Султан. Этот, еще более высокий титул был знаком особого уважения к уличным котам. Считалось, что они независимые и свободомыслящие существа, которые никогда ни перед кем не заискивают. Пока что эти имена неизменно отражали характер проживавших в доме кошек. Кошки-аристократы были надменные, требовательные и вялые, а стоило их погладить, как они тотчас принимались стирать с себя малейший след человеческих рук и поэтому постоянно себя вылизывали. Кошки-плебеи были куда более бодрые и любознательные и охотно предавались всяким необычным излишествам, например лакомились шоколадом.

Паша Третий был ярким воплощением всех династических черт. Он важно вышагивал, словно ступал по битому стеклу. У него было два излюбленных занятия, которым он предавался при каждом удобном случае: грызть электрические провода и глядеть на птичек и бабочек. Ловить их ему было лень. Первое занятие могло ему надоесть, но второе – никогда. Он так или иначе привел в негодность все провода в доме – они были не раз изжеваны, изгрызены и разодраны в клочья. Пашу Третьего постоянно било током, но это не помешало ему дожить до весьма преклонного возраста.

– Давай, Паша, давай, хороший мальчик, – подбодрила кота Зелиха, протянув ему любимое лакомство, кусочки брынзы.

Она повязала фартук и принялась усердно мыть гору кастрюль, сковородок и тарелок. Перемыв всю посуду и немного успокоившись, она проскользнула обратно к столу, над которым так и висело слово «приблуда», а мать сидела нахмурившись. Они застыли в оцепенении, пока кто-то не вспомнил про десерт. Комната наполнилась сладким нежным ароматом: это Севрие черпала рисовый пудинг из огромного котла и разливала его по маленьким плошечкам. Севрие с привычной ловкостью отмеряла порцию за порцией, а Фериде шла следом и посыпала каждую плошку кокосовой стружкой.

– С корицей было бы намного вкуснее, – вздохнула Бану. – Ну почему ты забыла купить корицу?

Зелиха откинулась на спинку стула, подняла нос… и глубоко вдохнула, словно затянулась невидимой сигаретой. А выдохнув, выпустила из себя всю усталость и почувствовала, что маятник снова качнулся и безразличие отступает. На нее навалился груз всего, что случилось и не случилось за этот адски долгий день, и настроение упало. Она окинула взглядом обеденный стол – все чашки с рисовым пудингом были увенчаны шапкой из кокосовой стружки, и каждая служила ей укором.

Не поднимая глаз, Зелиха проговорила так мягко и нежно, будто не своим голосом:

– Простите меня… простите.

Глава 2

Нут

Супермаркеты – опасное место. Отчаявшихся и сбитых с толку покупателей в них подстерегает множество ловушек – так, по крайней мере, думала Роуз, направляясь к полке со сменными мешками для утилизации подгузников. На этот раз она была полна решимости не покупать ничего, кроме действительно необходимого. К тому же сейчас было не время слоняться по магазину. Она оставила маленькую дочку в машине на парковке, и на душе было неспокойно. Вот всегда так и бывало: сделаешь что-то и сразу пожалеешь, а сделанного уже не воротишь. И честно говоря, за последние месяцы, точнее, за последние три с половиной месяца такое происходило все чаще и не могло не вызывать тревогу. Три адских месяца, пока распадался ее брак, а она сначала сопротивлялась, потом оплакивала потерю, затем умоляла не уходить и наконец смирилась с произошедшим. Может быть, супружество – не более чем мимолетная блажь. Поддавшись ей, ты начинаешь верить, что это навсегда, а потом можешь даже смеяться над тем, как обманулся, но только если сам ушел первый. То обстоятельство, что, прежде чем погибнуть без возврата, брак еще какое-то время агонизирует, давало обманчивую надежду, пока ты не осознавал, что надеяться можно не на то, что все образуется, а на то, что оба в итоге отмучаются и разойдутся, каждый своим путем.

Именно это Роуз и решила теперь делать: идти своим путем. И если этот путь был темным туннелем, по которому Бог заставляет ее ползти, то она выберется из него преображенной, и никто не узнает в ней прежнюю слабую женщину.

В знак своей решимости Роуз попыталась усмехнуться, но смешок застрял в горле. Вместо него вырвался вздох, прозвучавший, пожалуй, слишком озабоченно. И все потому, что она оказалась в отсеке, который предпочла бы обойти стороной: «Сладости и шоколад». Пробегая мимо «Изысканного темного шоколада без сахара со вкусом ванильного крема» фирмы «Carb Watchers», она резко затормозила. Схватила плитку, другую, всего пять. Она покупала продукцию фирмы не потому, что следила за количеством углеводов в диете. Просто ей нравилось название, вернее, нравилась сама мысль о том, чтобы бдительно следить хоть за чем-то. Ее столько раз обвиняли в том, что она никудышная хозяйка и плохая мать, поэтому она жаждала доказать обратное любым доступным способом.

Она резко развернула тележку, но снова оказалась перед полкой с фастфудом. Где же, черт возьми, эти подгузники?! Взгляд упал на лежащие штабелями пачки поджаренного кокосового маршмэллоу, и она глазом моргнуть не успела, как в тележке оказались одна, две… шесть упаковок.

Не надо, Роуз, не надо… Ты сегодня уже слопала целую кварту мороженого «Черри Гарсия»… Посмотри, как растолстела…

Если это был внутренний голос, то, увы, прозвучал он слишком тихо… Ему не удалось ее остановить, он лишь пробудил дремавшее в подсознании чувство вины. Роуз представила свою фигуру, словно на миг заглянула в воображаемое зеркало, хотя и весьма ловко обошла зеркальную стенку за рядами маленьких кочанов биосалата. С замиранием сердца взирала она на свои раздавшиеся бедра и зад, но заставила себя улыбнуться, глядя на высокие скулы, золотистые волосы, голубые глаза с поволокой и безупречной формы уши. Из всех частей тела только на уши можно по-настоящему положиться. Как ни толстей, они останутся прежними, никогда тебя не предадут. К сожалению, об остальном этого не скажешь.

Телесная оболочка Роуз не отличалась верностью. Ее комплекция была такой капризной, что даже не подпадала ни под какие классификации типов телосложения, которые предлагал читательницам журнал «Хелси ливинг мэгэзин». Если бы она, например, имела фигуру «груша», то бедра у нее были бы намного шире плеч, а если «яблоко» – толстела бы в области живота и груди. Роуз сочетала в себе и то и другое и не знала, к какой группе относится, разве что там забыли описать еще один тип фигуры, «манго». Это когда ты толстеешь везде, и особенно – ниже пояса. Черт возьми, подумалось ей, надо сбросить пару фунтов! Вот теперь, когда развод позади, закончится черная полоса, и Роуз преобразится. Точно! Она всегда говорила «точно» вместо «да», а когда надо было сказать «нет», говорила «точно, нет».

Воодушевившись мыслью о том, как бывший муж и вся его многочисленная родня поразятся ее скорому перерождению, Роуз оглядела стеллажи. Руки потянулись к конфетам и тянучкам, она забросила все это в тележку и поспешила прочь, словно за ней кто-то гнался. Но, поддавшись тяге к сладкому, Роуз, очевидно, пробудила свою задремавшую было совесть и почувствовала волну раскаяния. Как она могла оставить крошку в машине? Каждый день в новостях сообщают, что опять какого-то малыша похитили прямо перед домом, а матери инкриминируют, что она опрометчиво подвергла ребенка опасности. Вот на прошлой неделе в округе Тусон женщина устроила пожар, и спавшие в доме дети чуть не сгорели. О, если с ней случится что-то подобное, подумала Роуз, свекровь будет в восторге – всемогущая матриарх Шушан тотчас подаст в суд, чтобы получить право опеки над внучкой.

Эта мрачная перспектива заставила Роуз содрогнуться. Да, в последнее время она немного не в себе, то и дело забывает разные мелочи, но никто, никто, пребывающий в здравом уме, не вправе обвинять ее в том, что она плохая мать. И она им это докажет: и бывшему мужу, и всему его гигантскому армянскому семейству. Его родственники приехали из страны, где у людей были непроизносимые фамилии и недоступные ее пониманию тайны. С первого же дня она ощутила себя изгоем среди них, и к ней прилипло слово «ОТАР» – чужак. Ни на секунду она не переставала его чувствовать.

Какое мучение, когда твои мысли и эмоции все так же привязаны к человеку, с которым ты расстался физически! Когда все улеглось, Роуз осознала, что после продлившегося год и восемь месяцев брака у нее не осталось ничего, только ребенок на руках и глубокая обида в душе.

– Да, все, что у меня есть, – прошептала Роуз.

Обычные издержки развода: застарелая непреходящая горечь, от которой еще и разговариваешь сама с собой. Сколько ни дискутируй с воображаемыми собеседниками, всегда есть что сказать. На протяжении последних нескольких недель Роуз снова и снова препиралась со всеми без исключения членами семейства Чахмахчян, решительно отстаивала свои позиции и каждый раз выходила победительницей. Ее до сих пор грызло, что она столько всего не смогла высказать им во время развода, а сейчас ей удавалось изложить это так свободно и четко.

Наконец вот и они – супервпитывающие подгузники без латекса. Роуз положила их в тележку и заметила, как ей улыбается какой-то господин с эспаньолкой и сединой в волосах. По правде говоря, Роуз нравилось, когда ее видели в амплуа матери. Под взорами восхищенной публики она невольно расплылась в улыбке и со счастливым видом потянулась за огромной коробкой мягко ароматизированных влажных салфеток с алоэ вера и витамином Е. Слава богу, были люди, способные оценить, какая она мать! Ей хотелось еще больше покрасоваться, и она пару раз прошлась туда-сюда вдоль полок с товарами для младенцев. Тут было столько разных вещей! Она вроде и не собиралась это все покупать, но, с другой стороны, почему бы и нет? Три бутылочки антибактериального лосьона от опрелостей, уточка для купания, крякавшая, если вода в ванночке была слишком горячей, набор из шести пластмассовых предохранителей для дверей, чтобы не прищемить пальчики, автомобильный контейнер для мусора в виде Обезьянки Макса и охлаждающий прорезыватель в форме бабочки (залить внутрь воду и поместить в морозилку).

Все это она сложила в тележку. У кого бы язык повернулся сказать, что она безответственная мать? Обвинить ее в том, что она мало печется о нуждах малышки? Разве она не ушла из колледжа, после того как родила? Разве не билась из последних сил, чтобы только сохранить брак? Время от времени Роуз воображала, как ее лучшая версия продолжает учиться в колледже, сохраняет невинность и стройность. Она недавно устроилась работать в университетской столовой, что могло как-то приблизить ее к первой составляющей идеала, хотя с двумя другими дело обстояло сложнее.

Роуз прошла в соседний отдел, и ее аж перекосило. Этнические деликатесы. Она украдкой взглянула на банки с баклажанным пюре и жестянки с солеными виноградными листьями. Никаких больше патлыджанов! Никакой больше сармы! Хватит с нее всей этой непонятной этнической еды! От одного вида мерзкой мясной кавурмы ей делалось дурно. Все, впредь она будет готовить что душе угодно. Да, она намерена кормить дочку настоящей едой, как в Кентукки. Например… Роуз на секунду задумалась: идеальный обед – это… гамбургеры! Она просияла от одной мысли о гамбургерах. Точно! Гамбургеры! Что еще? Яичница, и блинчики, политые кленовым сиропом, и хот-доги с жареным луком, и барбекю из баранины, да, особенно барбекю… И пить они будут яблочный сидр, а не этот противно булькающий соленый напиток из йогурта с водой, от которого ее каждый раз за столом воротило. Да, с сегодняшнего дня их меню составят блюда южной кухни, острый чили, копченый бекон или… или нут. Да, она бы с радостью готовила. Все, что ей нужно, – это чтобы под вечер с ней за стол садился мужчина. Мужчина, который бы ее любил. И ее стряпню тоже. Определенно, именно это ей и нужно: просто мужчина, без всякого национального багажа за плечами, без непроизносимых имен и фамилий, без многочисленной родни; новый мужчина, который отдавал бы дань нуту.

Было время, когда они с Барсамом любили друг друга. Время, когда Барсам едва ли замечал, что она там ставит на стол, и уж точно был рад всему, потому что смотрел-то он не на еду. Он на нее смотрел, упоенный любовью, от ее глаз не мог оторвать взгляда. Роуз зарделась при воспоминании о страстных мгновениях, но тотчас остыла, стоило ей вспомнить, что было дальше. Увы, его жуткая семейка не заставила себя ждать и впредь уже не сходила со сцены. С тех самых пор их любовь стала потихоньку иссякать. Если бы вся эта банда Чахмахчян не совала нос в их семейную жизнь, они бы с мужем сейчас были вместе.

«Почему вы постоянно во все встревали?» – спрашивала она у воображаемой Шушан, которая восседала в кресле и считала петли на вязании – еще одном одеяльце в подарок внучке. Свекровь не отвечала. Роуз злилась и продолжала допытываться.

Это, очевидно, тоже издержки развода, побочный эффект застарелой горечи. Ты не только начинаешь разговаривать с собой, но и перестаешь разговаривать с другими, становишься упертой, как осел, гнешь свою линию до последнего, натягиваешь все пружины до предела.

«Почему вы к нам вечно лезли? Почему вы от нас просто не отстали?» – поочередно вопрошала Роуз трех сестер мужа: тетушку Сурпун, тетушку Зарухи и тетушку Варсениг, бросая свирепые взоры на стоявшие перед ней банки с бабаганушем.

Роуз резко развернулась – прочь из отдела этнической кухни! Она совсем разозлилась и расстроилась и от этого почему-то устремилась к стеллажам с консервами и сушеными бобами, да так решительно, что чуть не врезалась в стоявшего там молодого человека. Он изучал полку с разными сортами турецкого гороха.

«Да его здесь секунду назад еще не было, – удивилась Роуз. – Он что, из воздуха соткался? Или с неба свалился?»

Парень был светлокожий, стройный, ладный, с карими глазами, а немного заостренный нос придавал ему прилежный и серьезный вид. Соболиного цвета волосы коротко подстрижены. Роуз показалось, что она его раньше видела, а вот где и когда – вспомнить не могла.

– Отличная вещь, правда? – обратилась она к нему. – Увы, мало кто знает в этом толк.

Глубоко погруженный в созерцание полок, молодой человек отпрянул и обернулся посмотреть, кто его потревожил. Рядом с ним, словно из-под земли, выросла какая-то розовощекая пухленькая особа с банкой нута в каждой руке. Он покраснел и, застигнутый врасплох, на время утратил приличествующий мужчине строгий вид.

– Простите? – буркнул он и дернул голову вправо.

Это был нервный тик, который Роуз приняла за смущение. Она улыбнулась в знак того, что, конечно, прощает, и уставилась на юношу не мигая, отчего тот еще больше занервничал. Сейчас Роуз глядела на него этаким нежным зайчиком. В ее репертуаре были еще три способа, также заимствованные из мира живой природы, их ей хватало на все случаи общения с противоположным полом. Если надо было показать, что ты целиком и полностью посвящаешь себя человеку, в дело шел преданный собачий взгляд; соблазняя, она принимала вид шаловливой кошечки, а на критику неизменно ощетинивалась койотом.

– О, я вас знаю! – вдруг просияла Роуз и радостно улыбнулась от уха до уха. – Я все голову ломала, пыталась вспомнить, где же я вас видела, а теперь поняла! Вы из университета… Держу пари, вы любите кесадилью с курицей.

Юноша окинул взглядом проход, словно соображал, в какую сторону спасаться бегством.

– Я работаю на полставки в «Кактус-гриле», – пояснила Роуз, очень стараясь, чтобы до него наконец дошло. – Это большой такой ресторан, на втором этаже студенческого клуба. Я обычно за стойкой с горячим стою, ну, знаете, омлеты всякие, кесадильи. Это, конечно, ерунда, подработка, платят мало, но что делать. Это только так, временно. А вообще-то, я очень хочу стать учительницей младших классов.

Теперь юноша внимательно разглядывал лицо Роуз, словно хотел запомнить на будущее все подробности.

– Короче, там я, должно быть, вас и видела. – Роуз прищурилась и облизнула нижнюю губу, переключаясь на кошачий режим. – Я бросила занятия в прошлом году, когда родила, но сейчас стараюсь восстановиться.

– Да? Правда? – пробормотал юноша, но сразу осекся.

Если бы Роуз доводилось раньше хотя бы немножко общаться с иностранцами, она бы сразу поняла, что это рефлекс знакомства, когда ты не решаешься продолжать разговор на иностранном языке, боясь, что в нужный момент не подыщешь нужных слов или не сможешь их правильно произнести. Однако Роуз с ранней юности привыкла трактовать происходящее так, будто все говорило или в ее пользу, или против нее. Соответственно, она решила, что сама виновата в том, что юноша молчит, поскольку не представилась ему должным образом.

Она поспешила исправить ошибку и протянула ему руку:

– Ой, простите, забыла сказать, меня зовут Роуз.

– Мустафа, – назвался юноша и сглотнул так, что у него заходил кадык.

– Откуда вы родом?

– Стамбул, – отрезал он.

Роуз подняла брови c выражением некоторого ужаса. Если бы Мустафе доводилось иметь дело с провинциалами, он бы сразу понял, что это рефлекс недостатка информации, когда человек боится, что не очень хорошо знает географию или всеобщую историю. Роуз пыталась вспомнить, где же находится этот Стамбул. Это что, столица Египта или, может быть, где-то в Индии? В замешательстве она нахмурилась.

Мустафа же с ранней юности боялся двух вещей: утратить контроль над своим временем и перестать нравиться женщинам. Поэтому он решил, что наскучил девушке, не сумев сказать ничего интересного, и, раз уж такая неудача, поспешил завершить разговор.

– Был рад знакомству, Роуз, – произнес он, растягивая гласные, с мягким, но явно слышимым акцентом. – Мне пора…

Он проворно поставил обратно банки с нутом, посмотрел на часы, схватил корзинку и пошел прочь. Удаляясь, пробормотал «пока-пока» и потом еще раз, словно собственное эхо, «пока-пока». И исчез.

Покинутая таинственным собеседником, Роуз вдруг осознала, как долго проболталась в супермаркете. Она взяла пару банок нута, в том числе оставленных Мустафой, и поспешила к кассе. Проходя мимо полок с журналами и книгами, она заметила кое-что очень нужное: «Большой атлас мира» с подзаголовком: «Флаги. Факты. Карты. Незаменимый помощник для родителей, студентов и путешественников по всему миру». Она взяла книгу, нашла в указателе слово «Стамбул», раскрыла на нужной странице и ткнула пальцем в карту.

На парковке под жарким солнцем Аризоны стоял ярко-синий джип «чероки», 1984 года выпуска, в котором сладко спала ее дочка.

– Армануш, дорогая, мамочка вернулась!

Малышка пошевелилась, но глаза так и не открыла, даже когда Роуз осыпала поцелуями все ее личико. Мягкие каштановые волосы девочки были повязаны золотым бантом размером почти с саму голову. В воздушном зеленом костюмчике, с лиловыми пуговицами и тесемками лососевого цвета, она была словно маленькая елочка, которую наряжали в состоянии умопомрачения.

– Проголодалась? Мама тебя сегодня покормит настоящей американской едой! – воскликнула Роуз, складывая пакеты на заднее сиденье.

Упаковку кокосового маршмэллоу она оставила на дорогу. Поправила прическу перед салонным зеркалом, поставила самую любимую на тот момент кассету, прихватила пару зефиринок и завела двигатель.

– Представляешь, парень, с которым я только что познакомилась в супермаркете, оказывается, из Турции, – подмигнула Роуз отражению дочки в зеркале заднего вида.

Все в девочке было практически идеально: носик кнопочкой, пухлые ручки, ножки – все, кроме имени.

Родственники мужа захотели назвать ее в честь прабабушки. Как же Роуз сожалела о том, что не решилась перечить свекрови! Не лучше ли было бы дать ей несколько менее экзотическое имя? Например, Энни, Кэти или Синди. У ребенка должно быть детское имя, а «Армануш» звучало совсем не по-детски. В нем было что-то такое холодное, зрелое. Взрослой женщине оно, вероятно, и подошло бы, но… Неужели придется ждать, пока малышка превратится в сорокалетнюю даму и тогда, может быть, свыкнется со своим именем… Роуз закатила глаза и съела еще одну зефиринку. И тут ее осенило. С сегодняшнего дня она будет называть дочку Эми! В знак крещения малютке был послан воздушный поцелуй.

Они стояли на перекрестке в ожидании зеленого света, и Роуз барабанила по рулю в такт песне Глории Эстефан.

Мне не нужна современная любовь, вся эта суета.

Что сделано, то сделано, настал мой черед веселиться.

Мустафа положил перед кассиршей скромные приобретения: оливки, замороженную пиццу со шпинатом и брынзой, по банке грибного супа, куриного супа-пюре и супа с лапшой. До переезда в Америку он, конечно, никогда не готовил. И всякий раз, пытаясь что-то соорудить на тесной кухоньке квартиры, которую снимал на пару с другим студентом, он чувствовал себя свергнутым с престола королем в изгнании. Увы, минули дни, когда его кормили и обслуживали обожавшие его бабушка, мать и четыре сестры. Теперь на него легло тяжкое бремя: надо было самому мыть посуду, убираться, гладить и, самое страшное, ходить в магазин. Возможно, было бы проще, если бы он только перестал все время думать, что выполняет чужую работу. Мустафа совсем не привык к домашним хлопотам, не больше, чем к одиночеству.

Его сосед, студент последнего курса, был родом из Индонезии. Он мало разговаривал, много работал и каждую ночь засыпал под странные записи типа «Шум горных потоков» или «Пение китов». Мустафа надеялся, что с соседом ему в Аризоне будет не так одиноко, а вышло совсем наоборот. По ночам он лежал в кровати один как перст, за сотни миль от родных, и тщетно боролся со звучавшими в голове голосами. Они обличали его и ставили под сомнение, что он вообще из себя что-то представляет.

Мустафа плохо спал. Ночь за ночью он смотрел старые комедии или сидел в Интернете. Это помогало заглушить мысли. Но днем они возвращались. По дороге в университет, на переменах между лекциями или во время перерыва на ланч Мустафа невольно начинал вспоминать Стамбул. Как бы он хотел забыть его, стереть память, перезапустить программу, удалив навсегда все хранившиеся в ней файлы!

Предполагалось, что в Аризоне Мустафа спасется от злого рока, нависшего над мужчинами рода Казанчи. Но сам он ни во что такое не верил. Он бежал от предрассудков, бусин против сглаза, гаданий на кофейной гуще и прочей принятой в его семье ворожбы, скорее следуя безотчетному импульсу, а не по осознанному выбору. Для него все это относилось к темному и запутанному женскому миру. А женщины были тайной, как ни крути. Странное дело, он вырос, окруженный множеством женщин, но всю жизнь их сторонился.

Мустафа был единственным мальчиком в семье, где мужчины умирали слишком рано и внезапно. У него появлялись сексуальные желания, а рядом были сестры, о которых нельзя было и помыслить, для его фантазий это было табу. И все же иногда он предавался грязным мыслям о женщинах. Сначала он влюблялся в девочек, которые не хотели иметь с ним дела. Испугавшись, что его могут отвергнуть, осмеять и оскорбить, Мустафа стал вожделеть женщин на расстоянии. В этом году он с ненавистью разглядывал фотографии топ-моделей в американских глянцевых журналах, словно упивался мучительным осознанием того, что никогда столь совершенная женщина его не захочет.

Он не мог забыть, как свирепо смотрела на него Зелиха, когда однажды обозвала «драгоценным членом». Его до сих пор обжигало стыдом. Мустафа понимал, что за его нарочитой мужественностью Зелиха видела всю историю детства. Она-то прекрасно знала, как забитая мать баловала его и кормила с ложечки, а тиран-отец порол и унижал.

«Ты просто самовлюбленный, закомплексованный!» – выпалила тогда Зелиха.

Могло ли у них с ней сложиться по-иному? Рядом всегда была толпа сестер и обожавшая его мать, а он почему-то чувствовал себя брошенным и нелюбимым. Зелиха вечно над ним издевалась, а мать постоянно восхищалась. Ему же хотелось быть как все, обычным, хорошим, но со своими слабостями, чтобы ему сопереживали и дали возможность стать лучше.

Все бы изменилось, если бы у него появилась возлюбленная. Мустафа понимал: ему нужно непременно устроиться в Америке, и не потому, что он стремился к лучшему будущему, но потому, что должен был избавиться от прошлого.

– Как дела? – улыбнулась ему молодая женщина за кассой.

К этому он еще не привык. В Америке все спрашивали, как дела, даже совершенно незнакомые люди. Он знал, что это всего лишь приветствие, а не настоящий вопрос, но не научился отвечать столь же непринужденно.

– Хорошо, спасибо, – сказал он. – А у вас?

Девушка улыбнулась:

– Вы откуда?

«Наступит день, – подумал Мустафа, – и я буду разговаривать так, что никто не задаст мне этот оскорбительный вопрос, потому что они даже на секунду не смогут предположить, что беседуют с иностранцем».

Он взял пакет и вышел из магазина.

Мимо неторопливо прошла семья мексиканских эмигрантов: она везла коляску, он вел за руку малыша. Роуз проводила их завистливым взглядом. После развода каждая встреченная ею пара казалась воплощением счастья и гармонии.

– Знаешь что? Жаль, твоя бабушка не видела, как я флиртовала с этим турком. Представляешь, в какой бы ужас она пришла? Даже не придумать большего кошмара для гордого семейства Чахмахчян. Гордого и надутого, гордого и… – Роуз недоговорила, в голову ей пришла совсем уж озорная мысль.

На светофоре загорелся зеленый свет, выстроившиеся перед ней машины рванули вперед, сзади засигналил грузовик. Но Роуз не двигалась с места, оцепенев во власти сладостной фантазии. Она упивалась картинами, одна за другой возникавшими в ее воображении, и при этом метала по сторонам яростные взгляды.

Да, это третий побочный эффект застарелой горечи после развода: ты не просто начинаешь разговаривать сама с собой и становишься упертой в отношениях с другими, ты еще и утрачиваешь адекватность. Для охваченной справедливым негодованием женщины весь мир летит вверх тормашками, а самые безумные идеи начинают казаться в высшей степени разумными.

О сладостная месть! К исцелению еще долго идти, надо немало вложить, чтобы его достичь, и еще не известно, когда все окупится. А вот возмездие – штука быстрая. Роуз порывалась сделать что-то, что угодно, лишь бы только достать бывшую свекровь. А если и было на земле что-то, что могло разозлить женщин из рода Чахмахчян еще больше, чем отар, то это, конечно, турок! Да, было бы интересно пококетничать с самым страшным врагом бывшего мужа.

Только где же найти турка посреди аризонской пустыни? Они же вроде не разводят кактусы?

Роуз и рассмеялась. Лицо ее выражало уже не признательность, а горячую благодарность. Какое чудесное совпадение, что судьба только что свела ее с турком! Или это не совпадение?

Роуз ехала вперед и подпевала кассете. Но вдруг резко вырулила налево, развернулась на сто восемьдесят градусов, заскочив на встречную полосу, и на полной скорости помчалась обратно.

Примитивная любовь, я хочу того, что было.

В два счета синий джип «чероки» оказался на парковке супермаркета «Фрайс». Машина описала дугу и подъехала к главному выходу из магазина. Роуз уже почти отчаялась найти молодого человека, когда вдруг заметила, что тот стоит на остановке с тонким полиэтиленовым пакетом и покорно ждет автобус.

Мне не нужно думать, я уже на грани.

Я прощаюсь со всем, что заставляло плакать.

– Мостафа! – крикнула Роуз, высовываясь из полуоткрытого окна. – Вас подбросить?

– О да, спасибо, – кивнул он и робко попытался поправить ее: – Мустафа, а не Мостафа.

В машине Роуз улыбнулась:

– Мустафа, познакомься с моей дочерью Армануш, но я называю ее Эми. Эми – Мустафа, Мустафа – Эми…

Молодой человек ласково улыбался спящему младенцу, а Роуз тем временем тщетно вглядывалась в его лицо, желая понять, догадался ли он. Явно не догадывался. Она решила дать еще одну подсказку, на этот раз более очевидную.

– Полное имя моей дочери – Эми Чахмахчян.

Если эти слова и пробудили в Мустафе какие-то неприятные чувства, то виду он не показал, поэтому Роуз сочла нужным повторить, на случай если с первого раза неясно:

– Ар-ма-нуш Чах-мах-чян.

Карие глаза юноши вспыхнули, но совсем не так, как ожидала Роуз.

– Чах-мак-ч… – это же звучит как-то по-турецки! – радостно воскликнул он.

– Ну, вообще-то, это армянское имя. – Ей вдруг стало не по себе. – Ее отец, ну, то есть мой бывший муж… – Роуз сглотнула, словно хотела избавиться от неприятного вкуса во рту. – Он был… то есть он есть армянин.

– Да? – спросил парень беззаботно.

«Кажется, не понял, – удивилась Роуз и прикусила губу, а потом вдруг расхохоталась, словно выдохнула долго сдерживаемую икоту. – Но он такой симпатичный, прямо красавчик! Да, он будет моей местью, моей сладкой местью».

– Слушай, не знаю, как ты относишься к мексиканскому искусству, но завтра вечером открывается выставка, – сказала Роуз. – Если у тебя нет других планов, давай сходим, а потом можем перекусить.

– Мексиканское искусство… – задумался Мустафа.

– Те, кто уже где-то его видел, говорят, что это здорово, – заверила Роуз. – Ну что, хочешь пойти со мной?

– Мексиканское искусство, – повторил он смелее. – Конечно, почему бы нет?

– Вот и отлично. Очень рада познакомиться с тобой, Мостафа.

Она снова переврала его имя, но на этот раз он не стал ее поправлять.

Глава 3

Сахар

– Это правда? Умоляю, кто-нибудь скажите, что это неправда! – воскликнул дядюшка Дикран Стамбулян, с грохотом распахивая дверь.

Он влетел в гостиную с выпученными от волнения глазами, надеясь, что найдет там утешителя в лице племянника, племянниц, да хоть кого-нибудь. Его густые усы нависали надо ртом и слегка загибались на кончиках, так что казалось, будто он всегда улыбается, даже если в этот момент он был вне себя от гнева.

– Прошу тебя, дядя, сядь и успокойся, – пробормотала, не глядя на него, тетушка Сурпун, младшая из сестер Чахмахчян.

Из всей семьи только она безоговорочно открыто поддержала Барсама, когда тот решил жениться на Роуз, и теперь чувствовала себя виноватой. А она не привыкла себя корить. Cурпун Чахмахчян, уверенная в себе ученая феминистка, преподавала на факультете гуманитарных наук в Калифорнийском университете в Беркли и была убеждена, что нет проблемы, которую нельзя было бы обсудить в режиме спокойного и разумного диалога. Бывало, что с такими вот воззрениями она чувствовала себя белой вороной среди своих темпераментных родственников.

Жуя кончики усов, Дикран Стамбулян послушно поплелся к свободному стулу. Вся семья собралась за старинным столом из красного дерева. Стол был уставлен едой, но к ней, кажется, никто не прикасался. На диване мирно спали два младенца, близнецы тетушки Варсениг. Еще здесь был их дальний родственник Кеворк Караогланян, прилетевший из Миннеаполиса на встречу, организованную Союзом армянской молодежи. На протяжении последних трех месяцев Кеворк исправно посещал все мероприятия Союза: благотворительный концерт, ежегодный пикник, празднование Рождества, вечеринку «Огни ночной пятницы», ежегодный зимний прием, воскресный бранч и гонки на плотах в поддержку экотуризма в Ереване. Дядя Дикран подозревал, что его красавец-племянник постоянно приезжал в Сан-Франциско не только потому, что жаждал попасть на все эти мероприятия. Кажется, он влюбился в девушку из молодежной группы и пока еще не признался ей в своих чувствах.

Дикран с вожделением посмотрел на накрытый стол и потянулся за кувшином с айраном, в который на американский манер бросили слишком много льда. В расписных глиняных мисках красовались его любимые блюда: пилаки из белой фасоли, котлеты кадынбуду, карныярык, чуреки. Он все еще кипел от ярости, но при виде бастурмы немного смягчился и уж совсем растаял, заметив, что по соседству с бастурмой стоит бурма, его любимый пирог.

Несмотря на то что жена всегда строжайшим образом следила за диетой дяди Дикрана, на его ставшем притчей во языцех животе ежегодно нарастал новый слой жира, как годовое кольцо на дереве. Он был коренастый и дородный мужчина и ни того ни другого нимало не стеснялся. Два года назад ему предложили сняться в рекламе макарон. Он играл развеселого повара, который сохранял отличное настроение, даже когда его бросила невеста, – главное, он оставался хозяином у себя на кухне и мог готовить свои спагетти. Не только в рекламе, но и в реальной жизни дядя Дикран был на редкость благодушным, так что знакомые всегда приводили его в пример в качестве классического веселого толстяка, как нельзя лучше подтверждавшего это расхожее представление. Вот только сегодня дядя Дикран был сам на себя не похож.

– А где Барсам? – спросил он и, протянув руку к горе котлет, взял одну. – Он вообще знает, что его жена затеяла?

– Бывшая жена, – поправила тетушка Зарухи.

Недавно начав работать учительницей младших классов, она целыми днями сражалась с непослушными детьми и теперь невольно поправляла малейшую ошибку.

– Ага, бывшая, только она-то себя бывшей не считает. Я вам говорю, эта женщина спятила. Да она все делает нам в пику. Это так же верно, как то, что меня зовут Дикран. А если я не прав, то тогда я не Дикран!

– Да нет, оставайся уж Дикраном, – успокаивала его Варсениг. – Никто не сомневается в том, что она все специально делает.

– Мы должны спасти Армануш, – вмешалась бабушка Шушан, истинная глава семьи.

Она вышла из-за стола и проследовала к своему креслу. Шушан прекрасно готовила, но сама никогда не отличалась особым аппетитом, а в последнее время, к ужасу дочерей, вообще съедала не больше чайной ложки в день. Эта маленькая, сухонькая женщина с тонкими чертами лица проявляла недюжинную силу воли и находила выход из еще более серьезных ситуаций. От нее так и веяло уверенностью в том, что она знает, что делает. Родственники не уставали поражаться ей. Ни при каких обстоятельствах она не признавала поражения; неослабно верила в то, что жизнь – всегда борьба, а для армянина – трижды борьба; умудрялась склонить на свою сторону всех, с кем ее сталкивала судьба.

– Благополучие ребенка важнее всего, – пробормотала бабушка Шушан, поглаживая серебряный образок святого Антония, который никогда не снимала. Святой покровитель, помогавший найти потерянное, не раз давал ей силы справиться с постигшими утратами.

С этими словами бабушка Шушан села вязать. Со спиц свисали первые фрагменты ярко-синего одеяльца с вывязанными по краю инициалами «А. Ш.». Какое-то время все молча наблюдали за отточенными движениями орудовавших спицами рук. Вязание бабушки Шушан действовало на семью как групповая психотерапия. Они успокаивались, глядя, как равномерно и четко нанизываются петли. Казалось, пока бабушка Шушан вяжет, можно ничего не бояться и верить, что все в конечном итоге будет хорошо.

– Ты права! Бедная малютка Армануш! – воскликнул дядя Дикран, который, как правило, во всех семейных спорах принимал сторону Шушан, понимая, что всесильной матери семейства лучше не перечить. – И что же станется с бедной овечкой? – спросил он упавшим голосом.

Никто не успел ответить. У порога зазвенели ключами и отперли входную дверь. В комнату вошел Барсам. Он был бледен, встревоженно глядел из-за очков в металлической оправе.

– Смотри-ка, кто пришел! – воскликнул дядя Дикран. – Господин Барсам, вашу дочь, похоже, будет воспитывать турок, а вы сидите сложа руки… Amot![1]

– Что же я могу поделать? – сокрушенно посетовал Барсам, поворачиваясь к дяде.

Он уставился на висевшую на стене огромную репродукцию «Натюрморта с масками» Мартироса Сарьяна, словно искал в картине ответ на свой вопрос. Но, похоже, помощи там не нашел и продолжил столь же безутешным тоном:

– Я не имею права вмешиваться. Роуз – ее мать.

– Ой, беда! И это мать? – расхохотался Дикран Стамбулян; для столь крупного мужчины у него был неестественно визгливый смех, обычно он за этим следил и сдерживался, но сейчас слишком волновался. – И что же эта невинная овечка скажет друзьям, когда вырастет? Мой отец – Барсам Чахмахчян, мой двоюродный дедушка – Дикран Стамбулян, его отец – Варвант Истанбулян, меня зовут Армануш Чахмахчян, в моей семье все фамилии заканчивались на «ян», все мои предки пережили геноцид, а всю их родню, как скот, вырезали турки в тысяча девятьсот пятнадцатом году, но мне промыли мозги и научили отрицать геноцид, потому что меня воспитывал некий турок по имени Мустафа. Смешно, да?.. – Дикран Стамбулян замолчал и внимательно посмотрел на племянника, чтобы понять, произвели ли его слова должное действие; Барсам словно окаменел. – Давай, Барсам, – продолжал дядя Дикрам громким голосом, – сегодня же лети в Тусон и останови этот фарс, пока еще не поздно. Поговори с женой.

– Бывшей женой, – поправила его тетушка Зарухи и взяла кусочек бурмы. – Ох, нельзя мне это есть, столько сахара. Столько калорий! Мама, почему бы тебе не попробовать класть искусственные заменители сахара?

– Потому что на моей кухне нет места ничему искусственному, – ответила Шушан Чахмахчян. – Ешь от души, пока молодая, вот состаришься, тогда и будет диабет, всему свое время.

– Да, ты права, я, пожалуй, еще не вышла из сахарного возраста, – подмигнула матери тетушка Зарухи, но решилась съесть только часть, оставив половинку на своей тарелке. Жуя, она обратилась к брату: – А что, вообще, Роуз делает в Аризоне?

– Она нашла там работу, – равнодушным голосом сказал Барсам.

– Да уж, тоже мне работа! – фыркнула тетушка Варсениг и постучала по горбинке своего носа. – Что она себе вообразила! Энчилады начиняет, словно у нее ни гроша нету. Знаете, она это специально. Она хочет выставить нас виноватыми перед всем светом, чтобы думали, будто мы не даем ей денег на ребенка. Доблестная мать-одиночка сражается наперекор всему. Вот роль, которую она пытается играть.

– С Армануш все будет в порядке, – пробормотал Барсам, стараясь, чтобы голос звучал не слишком безнадежно. – Роуз осталась в Аризоне, потому что собирается вернуться в колледж. Работа в студенческом клубе – это так, временная халтура. На самом деле она планирует стать учительницей, быть с детьми. В этом нет ничего плохого. Если она сама в порядке и об Армануш заботится, пускай встречается с кем хочет.

– С одной стороны, ты прав, а с другой – нет, – заговорила тетушка Сурпун, с ногами устроившись на стуле, и в глазах у нее вдруг появилось что-то жесткое и циничное. – Если бы мы жили в идеальном мире, ты мог бы сказать: да, это ее жизнь, нас она никак не касается. Да, если историческая память, наследие предков для тебя – пустой звук. Если ты живешь одним днем, тогда, конечно, можешь утверждать так. Но ты ведь знаешь, что прошлое живет в настоящем, а наши предки – в наших детях. Пока у Роуз остается твоя дочь, ты имеешь полное право вмешиваться в ее жизнь. Особенно, если она заводит роман с турком.

Не будучи искушенной в философских беседах и предпочитая простую житейскую мудрость интеллектуальным доводам, тетушка Варсениг вставила:

– Барсам, милый, ты можешь показать мне какого-нибудь турка, который говорил бы по-армянски? – Вместо ответа он искоса взглянул на старшую сестру, и, кивнув, она продолжила: – А сколько турок когда-либо выучили армянский? Ни одного! Почему наши матери учили их язык, а не наоборот? Разве не ясно, кто над кем доминировал? Из Средней Азии пришла только горстка турок, ведь так? И вдруг в мгновение ока они оказались повсюду. А куда делись миллионы армян, которые там жили раньше? Смешались с завоевателями. Зверски убиты! Осиротели! Депортированы! И ты хочешь отдать свою дочь, свою плоть и кровь тем, из-за кого нас осталось так мало, виновникам наших горестей? Месроп Маштоц[2] в гробу перевернется!

Барсам молча покачал головой.

Понимая, что племяннику несладко, дядя Дикран решил разрядить обстановку и рассказать анекдот:

– Араб приходит к парикмахеру. Парикмахер его стрижет, араб хочет заплатить, а парикмахер не берет деньги. «Никак не могу, – говорит, – это общественно полезная деятельность». Араб приятно удивлен и уходит. Наутро парикмахер отпирает свою лавку и обнаруживает под дверью благодарственную открытку и корзинку фиников… – (Одна из спавших на диване близняшек заерзала, почти захныкала, но так и не проснулась.) – На следующий день к этому же парикмахеру приходит турок. Парикмахер его стрижет, турок хочет заплатить, а парикмахер не берет деньги. «Никак не могу, – говорит, – это общественно полезная деятельность». Турок приятно удивлен и уходит. Наутро парикмахер отпирает свою лавку и обнаруживает под дверью благодарственную открытку и коробку лукума… – (Разбуженная ерзаньем сестры, заплакала вторая близняшка, и тетушка Варсениг бросилась к ней и успокоила одним легким прикосновением.) – На следующий день к этому парикмахеру приходит армянин. Парикмахер его стрижет, армянин хочет заплатить, а парикмахер не берет деньги. «Никак не могу, – говорит, – это общественно полезная деятельность». Армянин приятно удивлен и уходит. Наутро парикмахер отпирает свою лавку, и, как вы думаете, что же он обнаруживает?

– Сверток с бурмой? – предположил Кеворк.

– Нет, дюжину армян, выстроившихся в ожидании бесплатной стрижки.

– Ты намекаешь на то, что мы нация крохоборов? – спросил Кеворк.

– Нет, невежественный юноша, я просто хочу сказать, что мы, армяне, друг о друге заботимся и, если находим что-то хорошее, сразу делимся с родственниками. Именно этот коллективный дух и помог армянскому народу выжить.

– Да, но еще ведь говорят, стоит сойтись двум армянам, как они делятся на три церкви, – не отступал кузен Кеворк.

Дикран Стамбулян что-то проворчал по-армянски. Он всегда переходил на армянский, когда пытался вразумить молодежь, но в этот раз ничего у него не вышло.

Кеворк понимал только разговорный армянский, но никак не литературный язык, поэтому нервно захихикал, может быть, даже слишком нервно, чтобы никто не заметил, что он перевел только первую половину предложения.

– Не зли мальчика, – приподняв одну бровь, сказала бабушка по-турецки, как делала всегда, когда хотела, чтобы ее поняло только старшее поколение.

Услышав ее, дядя Дикран вздохнул, как мальчик, которого отчитала мать, и стал искать утешения в тарелке.

Воцарилась тишина. На улице только что зажегся фонарь, и в его сонном свете комната вдруг наполнилась сиянием. Все словно светилось изнутри, и люди, и вещи: трое мужчин, три поколения женщин, устилавшие пол коврики, старинное серебро в буфете, самовар на серванте, кассета с фильмом «Цвет граната»[3] в видеомагнитофоне, множество картин, икона святой Анны и плакат с изображением горы Арарат, увенчанной снежной шапкой. Казалось, с ними вместе здесь замерли призраки прошлого.

Перед домом остановилась машина. Ее фары, как софитом, прорезали внутреннее пространство комнаты, высветив висевшую на стене табличку в золотой рамке: «ИСТИННО ГОВОРЮ ВАМ: ВСЕ, ЧТО ВЫ СВЯЖЕТЕ НА ЗЕМЛЕ, ТО БУДЕТ СВЯЗАНО НА НЕБЕ, И ЧТО РАЗРЕШИТЕ НА ЗЕМЛЕ, ТО БУДЕТ РАЗРЕШЕНО НА НЕБЕ. МФ, 18: 18».

За окном снова прозвенел трамвай, на котором галдевшие дети и туристы перемещались из района Рашен-Хилл в аквапарк, морской музей и к рыбацкой пристани. Был час пик, шум города хлынул в комнату и заставил всех очнуться от забытья.

– Роуз в душе совсем не плохая, – набрался смелости сказать Барсам. – Ей было непросто к нам привыкнуть. Когда мы познакомились, она была такой робкой девочкой из Кентукки.

– Говорят, дорога в ад вымощена благими намерениями, – бросил дядя Дикран.

Но Барсам пропустил его слова мимо ушей и снова заговорил:

– Вы только подумайте: там даже спиртное не продают. Запрещено! Знаете, какое самое яркое событие в их Элизабеттауне? Это – ежегодный праздник, когда местные жители наряжаются в костюмы отцов-основателей. – Барсам воздел руки, то ли чтобы подтвердить свою правоту, то ли воззвать к Господу с отчаянной мольбой. – А потом они все шествуют в центр города, чтобы встретить там генерала Джорджа Армстронга Кастера.

– Вот именно поэтому тебе и не надо было на ней жениться, – пробормотал дядя Дикран.

Он уже выпустил всю злость и понимал, что не может больше сердиться на любимого племянника.

– Я должен донести до вас, что Роуз была с детства лишена мультикультурной среды, – заметил Барсам. – Единственная дочь типичной пары с Юга, державшей скобяную лавку, она выросла в маленьком городке, а потом вдруг – раз! – и оказалась посреди многочисленного дружного семейства армян-католиков, живущих диаспорой. Огромная семья, обремененная историческими травмами. Немудрено, что ей было трудно.

– Ну, нам тоже было нелегко… – возразила тетушка Варсениг, нацелив на брата зубья вилки, а потом вонзила их в котлетку.

Не в пример матери, она отличалась отменным аппетитом, но непостижимым образом умудрялась оставаться очень худой, хотя ежедневно поглощала огромное количество еды и к тому же совсем недавно произвела на свет близнецов.

– Да и вообще, она и готовить-то ничего не умела, кроме кошмарного барбекю из баранины с булочкой. Всякий раз, когда мы приезжали к вам в гости, она напяливала грязный фартук и жарила баранину.

Все, кроме Барсама, засмеялись.

– Но, надо отдать ей должное, – продолжила тетушка Варсениг, довольная, что все оценили ее сарказм, – она время от времени меняла соус. Бывало, нам подавали барбекю из баранины с острым соусом «Тeкс-мекс», а в другой раз – барбекю из баранины с соусом «Ранч». Кухня твоей жены была просто чудом разнообразия.

– Бывшей жены, – снова поправила ее тетушка Зарухи.

– Но вы ей тоже спуску не давали, – сказал Барсам, стараясь не глядеть ни на кого конкретно, словно обращаясь ко всем сразу. – Позвольте вам напомнить, что первое армянское слово, которое она узнала, было «отар».

– Но она и есть отар, – хлопнул племянника по спине дядюшка Дикран. – Если она чужая, почему бы ее так не называть?

Ошарашенный хлопком больше, чем вопросом, Барсам решился добавить:

– Кое-кто в этой семье даже называл ее колючкой.

– И что такого? – доедая чурек, обиженно возразила тетушка Варсениг, принявшая это замечание на свой счет. – Эта женщина должна была бы сменить имя с Розы на Колючку. Имя Роза ей совсем не подходит. Такое нежное для такой злючки. Если бы ее мама с папой хотя бы на секунду могли представить, какая она вырастет, они бы точно окрестили ее Колючкой, ты уж мне поверь, брат!

– Пошутили – и хватит! – велела Шушан Чахмахчян.

В ее словах не было ни упрека, ни угрозы, но на всех присутствующих они оказали именно такое действие. Сумерки сгустились, и в комнате стало почти темно. Бабушка Шушан встала и зажгла хрустальную люстру.

– Мы должны уберечь Армануш от беды, это единственное, что имеет значение, – сказала Шушан Чахмахчян тихим голосом; сетка морщин на ее лице и тонкие багровые вены на руках были словно высвечены ярким электрическим светом. – Мы нужны бедной овечке так же, как она нам. – Она медленно покачала головой, выражение непреклонной решимости сошло с ее лица, уступило место смирению. – Надо быть армянином, чтобы понять, каково это, когда вас становится все меньше и меньше. Мы как дерево, которому отрубили ветки. Пускай Роуз встречается с кем хочет, пускай выходит за него замуж, но ее дочь – армянка, и воспитать ее надо как армянку. – Шушан наклонилась к старшей дочери и сказала ей с улыбкой: – Дай-ка мне твою половину пирога. Диабет, не диабет, разве можно отказаться от бурмы?

Глава 4

Жареный фундук

Асия Казанчи никогда не понимала, почему некоторые люди так любят свой день рождения. Лично она его ненавидела. Всегда ненавидела. Может быть, дело в том, что с самого детства каждый день рождения ее заставляли есть один и тот же именинный торт: ужасно приторный трехслойный карамельно-яблочный бисквит, покрытый ужасно кислым кремом из взбитых сливок с лимоном. Непонятно, как это тетки вновь и вновь рассчитывали на то, что этот торт ее порадует, хотя она каждый раз отчаянно протестовала. Наверное, они забывали. Должно быть, все воспоминания о прошлогоднем дне рождения попросту стирались из их сознания. Такое возможно. В семействе Казанчи всегда помнили чужие истории, а вот собственные напрочь забывали.

В общем, каждый свой день рождения Асия ела все тот же торт и при этом понимала про себя что-то новое. Так, в три года она обнаружила, что можно добиться практически всего, если только закатить истерику. А три года спустя, в шестой день рождения, поняла, что с истериками пора завязывать, потому что взрослые хотя и выполняли ее желания, но продолжали относиться к ней как к маленькой. К восьми годам она осознала то, о чем прежде лишь смутно догадывалась: она незаконнорожденная. Теперь-то она понимала, что это открытие было вовсе не ее собственной заслугой, и она бы еще долго ничего не узнала, если бы не бабушка Гульсум.

Как-то раз волею случая бабушка и внучка остались вдвоем в гостиной. Они с головой ушли каждая в свое занятие: одна поливала цветы, другая раскрашивала клоуна в детском альбоме.

– А почему ты разговариваешь с растениями? – полюбопытствовала Асия.

– Потому что от этого они расцветают.

– Правда? – улыбнулась во весь рот девочка.

– Конечно! Надо им сказать, что земля – их мать, а вода – отец, и тогда они сразу воспрянут и расцветут.

Асия больше вопросов не задавала и снова принялась за клоуна. Костюм его она сделала оранжевым, зубы – зелеными и хотела уже раскрасить ботинки ярко-красным, но вдруг прервалась и стала подражать бабушке: «Ты моя милочка, ты моя лапочка, земля – твоя мамочка, водичка – твой папочка». Гульсум не подала виду, что слышит. И Асия – как это на нее не обращают внимания? – совсем раскуражилась, затянула громче одно и то же.

Гульсум собиралась поливать свою любимицу – африканскую фиалку.

– Как поживаешь, милая? – ворковала она с цветком.

Асия передразнила ее:

– Как поживаешь, милая?

Бабушка нахмурилась и прикусила губу, но все же не замолчала:

– Какая же ты красивая, такая пурпурная.

– Какая же ты красивая, такая пурпурная, – кривлялась Асия.

И тут Гульсум жестко сжала рот и тихо выдавила из себя:

– Приблудная.

Она произнесла это так спокойно, что Асия сначала даже не поняла, что слово адресовано ей, а не цветку.

Что это значит, Асия узнала только через год, ближе к девятому дню рождения, когда ее обозвали… в школе. Потом, в десять лет, до нее вдруг дошло, что, в отличие от одноклассниц, у нее дома нет ни одного мужчины. Еще три года ушло на то, чтобы осознать все последствия этого факта. В четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый дни рождения она сделала еще по открытию. Первое: другие семьи не похожи на ее семью, иногда они даже нормальные. Второе: у нее в роду как-то слишком много женщин, а с мужчинами связано как-то слишком много секретов, а еще они куда-то исчезали, как-то слишком рано и слишком уж странным образом. И наконец, третье. Она может хоть из кожи вон лезть, но никогда не станет красивой. К семнадцати годам Асия поняла еще, что ее связь со Стамбулом не глубже, чем у временно выставленных городскими властями знаков «РЕМОНТ ДОРОГИ» или «ВЕДЕТСЯ РЕСТАВРАЦИЯ» или чем у тумана, нависавшего над городом в ненастные ночи лишь для того, чтобы бесследно рассеяться на рассвете.

Уже на следующий год, за два дня до восемнадцатилетия, Асия ограбила домашнюю аптечку и проглотила все найденные таблетки. Она очнулась в постели, над ней стояли четыре тетки и обе бабушки – Гульсум и Петит-Ма. Сначала они заставили ее вытошнить все до последней капли, а потом отпаивали какими-то мутными вонючими травяными отварами. В восемнадцатый год своей жизни Асия вступила с осознанием, увенчавшим все ее прежние открытия: в этом дурацком мире право на самоубийство было редкой роскошью, и ты точно не войдешь в число счастливых обладателей этого права, если живешь в такой семейке, как у нее.

Не совсем понятно, было ли это умозаключение как-то связано с последующими событиями, но именно тогда началось ее страстное увлечение музыкой. Это была не абстрактная всеядная любовь к музыке вообще и даже не одержимость определенными жанрами, нет. Это была настоящая фиксация на одном-единственном певце – Джонни Кэше[4]. Она подробнейшим образом изучила и знала все, что его касалось: перемещения от Арканзаса до Мемфиса, взлеты и падения, собутыльников и жен, все фотографии, привычки и, конечно, тексты песен. В восемнадцать лет она избрала слова песни «Thirteen» девизом на всю оставшуюся жизнь и решила, что и ей на роду написано всюду приносить беду.

Сегодня ей исполнилось девятнадцать, то есть ровно столько, сколько было матери в момент ее рождения. Отметив это обстоятельство, Асия сразу почувствовала себя куда более взрослой, но еще не вполне понимала, что делать с этим открытием. Одно она знала наверняка: отныне никто не смеет обращаться с ней как с ребенком, и она фыркнула:

– Предупреждаю! В этом году никакого торта!

Она расправила плечи и подбоченилась, забыв на секунду, что так выпячивает огромную грудь, иначе сгорбилась бы снова. Асия ненавидела свой пышный бюст и тяготилась этим материнским наследством.

Иногда она сравнивала себя с упоминавшимся в Коране таинственным существом по имени Даббат аль-ард, чудовищным великаном, который явится в Судный день. Подобно этому фантастическому гибриду, состоящему из разных реальных животных, она унаследовала от родственниц отдельные части тела, кои странным образом в ней сочетались. Асия была очень высокая, гораздо выше большинства стамбульских женщин, этим она пошла в мать Зелиху, которую, кстати, тоже называла тетушкой. У нее были костлявые, в тонких жилках пальцы тетушки Севрие, дурацкий острый подбородок тетушки Фериде и слоновьи уши тетушки Бану. А нос у нее был до того горбатый, что даже неприлично. Такой нос имел лишь два аналога в истории: у султана Мехмеда Завоевателя и у тетушки Зелихи. Султан Мехмед покорил Константинополь; относиться к этому можно как угодно, но историческое значение данного факта поневоле заставляло забыть о форме носа. А у тетушки Зелихи была такая харизма и столь пленительное тело, что взиравшие на нее не видели никакого изъяна и все в ней, даже нос, считали совершенством. Но Асия не могла похвастать великодержавными победами и была начисто лишена природного очарования, поэтому просто не знала, как жить с таким носом.

Конечно, она унаследовала от родственниц и кое-что хорошее, хотя бы волосы. Они у нее были черные как смоль и вились буйными кудрями. По идее, такие волосы были у всех женщин в семье, а на деле – только у тетушки Зелихи. Строгая учительница Севрие, например, закалывала их в тугой пучок, а тетушка Бану вообще в счет не шла, потому что практически не снимала платка. Тетушка Фериде неистово меняла прически и цвет волос по настроению. Бабушка Гульсум считала, что старухе неприлично закрашивать седину, и ее голова напоминала ватный шарик. А Петит-Ma была ярой поклонницей рыжего цвета. Прогрессировавший «альцгеймер» приводил к тому, что она забывала множество вещей, включая имена родных, но еще ни разу не забыла покрасить волосы хной.

В списке положительных наследственных черт были также миндалевидные газельи глаза (от тетушки Бану), высокий лоб (от тетушки Севрие) и взрывной темперамент, который странным образом давал ей силы жить (от тетушки Фериде). И все же ей было тошно видеть, как она с каждым годом становится все больше похожа на них. Во всем, кроме одного – их склонности к безрассудству. Все женщины семейства Казанчи были совершенно непредсказуемы. Не желая им уподобляться, Асия какое-то время назад поклялась никогда не сворачивать с пути рационального аналитического мышления.

К девятнадцати годам страстное стремление отстоять свою индивидуальность придало Асии невиданные силы, чтобы бунтовать по самым необычным поводам. У нее действительно были серьезные основания гневаться, поэтому она запротестовала еще отчаяннее и яростнее:

– Больше никаких идиотских тортов!

– Поздно, милочка, он уже готов. – Тетушка Бану сверкнула на нее очами поверх только что перевернутой карты «Восьмерки пентаклей». Разложенная на столе колода Таро не предвещала ничего хорошего, разве что следующие три карты окажутся особенно счастливыми. – Только не подавай виду, что знаешь, а то твоя бедная мама расстроится, мы же хотели сделать тебе сюрприз.

– Сюрприз… Я думала, сюрприз – это что-то менее предсказуемое, – проворчала Асия.

Она уже успела понять, что быть членом семьи Казанчи значило, что ты, помимо всего прочего, должна уверовать в магическую силу абсурда и постоянно находить какую-то логику в самых несуразных вещах, логику, которая будет убеждать окружающих и, если немного постараться, даже тебя.

– В этом доме я отвечаю за предсказания и пророчества, – подмигнула тетушка Бану.

И в ее словах была известная доля правды. Тетушка Бану годами упражнялась и разрабатывала свои способности к ясновидению, а потом начала принимать посетителей и брать с них деньги. В одночасье гадалка стала стамбульской знаменитостью. Это вопрос везения: надо только удачно погадать кому-нибудь, а там не успеешь оглянуться – и это уже твоя главная клиентка. А с ее подачи ветер и чайки разнесут весть о тебе по всему городу, так что не пройдет и недели, как у крыльца выстроится целая шеренга клиентов. Таким образом, тетушка Бану окончательно посвятила себя искусству гадания и начала триумфальное восхождение по профессиональной лестнице, причем с каждой ступенью слава ее росла. Со всего города к ней спешили девицы и вдовы, юные девушки и беззубые старухи, бедные и богатые, каждая со своими тревогами. Всем им не терпелось узнать, что же уготовила им Фортуна, эта легкомысленная и непостоянная богиня. Они приходили с уймой вопросов и уходили домой с новыми вопросами. Иные щедро платили в надежде подкупить Фортуну, другие не давали ни гроша. Они были очень разные, но их объединяло главное: это были женщины. Официально объявив себя гадалкой, тетушка Бану зареклась принимать мужчин.

Между тем c самой тетушкой Бану произошли решительные перемены, и в первую очередь они коснулись ее внешности. Только вступив на поприще гадалки, она стала живописно драпироваться в ярко-алые пышно расшитые шали. Вскоре их сменили кашемировые платки, платки – пашминовые палантины, палантины – небрежно повязанные шелковые тюрбаны, причем все красных оттенков. Затем тетушка Бану вдруг сообщила, что решилась исполнить свое давнишнее тайное желание: отречься от всего земного и без остатка посвятить себя служению Всевышнему. Она торжественно объявила, что на пути к этой высокой цели намерена предаться покаянию и отрешиться от мирской суеты подобно дервишам и аскетам былых времен.

– Но ты не дервиш!

Ехидные сестры были как одна полны решимости отговорить ее от такого неслыханного во всей истории семейства Казанчи святотатства. И все три принялись перечислять аргументы против, причем каждая старалась говорить самым дружелюбным тоном.

– Ты только подумай, – ужаснулась самая чувствительная из сестер, тетушка Севрие, – дервиши носили жесткую дерюгу или рубище из грубой шерсти, а вовсе не кашемировые шали.

Тетушка Бану смущенно сглотнула, ей было явно не по себе, как-то неловко в собственной одежде и теле.

– А еще дервиши спали на соломе, а вовсе не на огромных пуховых перинах, – подхватила тетушка Фериде, главная чудачка.

Тетушка Бану стояла неподвижно, как на допросе, уставившись в противоположный угол комнаты и не смея поднять глаз на своих мучительниц. Разве она виновата, что у нее так ужасно болит спина и ей непременно нужно спать на особом матрасе?

– К тому же у дервишей не было эго. А у тебя? Ты только посмотри на себя! – заявила тетушка Зелиха, самая нетривиальная.

Но тетушка Бану решила защищаться и перешла в контрнаступление:

– У меня тоже нет эго. Больше нет. С этим покончено. – И добавила каким-то новым просветленным голосом: – Я вступлю в битву с моим эго, и я его одолею.

Если кто-нибудь из членов семейства Казанчи решался затеять что-то необычное, остальные всегда реагировали одинаково: они продолжали жить, как раньше, словно говорили: «Валяй, нам-то что, думаешь, нам это интересно?» Слова тетушки Бану тоже не восприняли всерьез. Убедившись во всеобщем скепсисе, она бросилась в свою комнату, со стуком захлопнула дверь и не открывала ее на протяжении следующих сорока дней, не считая коротких вылазок в туалет и на кухню. Еще она однажды приоткрыла дверь, чтобы повесить на нее картонный плакатик с надписью: «ОТРЕКИСЬ ОТ СЕБЯ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ».

Поначалу Бану думала взять к себе доживавшего последние дни Пашу Третьего. Наверное, надеялась обрести в нем товарища во время покаянного затворничества, хотя, вообще-то, дервиши не держали домашних животных. Но Паша Третий, пусть и бывал временами крайне необщительным, не осилил отшельнической жизни. Он был слишком привязан к мирским удовольствиям, взять хотя бы брынзу или электрические провода. Проведя в келье Бану не больше часа, Паша Третий истошно замяукал и принялся так отчаянно скрестись в дверь, что его немедленно выпустили. Лишившись единственного товарища, тетушка Бану целиком отдалась тоске и одиночеству, погрузилась в полное молчание, словно оглохла и онемела. Она перестала принимать душ, причесываться и даже не смотрела свою любимую мыльную оперу «Проклятие плюща любовной страсти», бразильский сериал про добросердечную красавицу-модель, которую постоянно предают самые дорогие ее сердцу люди.

Настоящим потрясением для всех стало то, что тетушка Бану, всегда отличавшаяся невероятным аппетитом, стала питаться лишь хлебом и водой. Конечно, она и раньше славилась любовью к углеводным продуктам, особенно к хлебу, но никто и представить себе не мог, что хлеб станет ее единственной пищей. Сестры всячески искушали ее, надеясь, что она уступит своей главной слабости, и постоянно что-то готовили, наполняя дом ароматами десертов, жаренной во фритюре рыбы, запеченного мяса, которое для пущего запаха щедро поливали топленым маслом.

Но тетушка Бану не дрогнула, напротив, она еще тверже хранила верность благочестивым упражнениям и сухарям. Сорок дней она оставалась полностью недоступна для домашних, хотя и продолжала жить с ними под одной крышей. Все эти обычные бытовые дела: мытье посуды, стирка, просмотр телевизора и болтовня с соседями – стали для нее источником скверны, и она не желала иметь к ним никакого касательства. Время от времени сестры приходили ее проведать и всегда видели одно и то же: Бану сидела и громко читала Коран. Она так глубоко погрузилась в бездну благодати, что стала совсем чужой тем, с кем прожила всю жизнь.

И вот наступило утро сорок первого дня. Все сидели за столом и завтракали яичницей и жаренными на гриле колбасками, когда Бану выплыла наконец из своей комнаты. Лицо ее светилось лучезарной улыбкой, глаза таинственно сверкали, а голову украшал шарф вишневого цвета.

– Что это за унылая тряпка у тебя на голове?! – воскликнула бабушка Гульсум, которая за все эти годы ни капли не смягчилась и все так же смахивала на Ивана Грозного.

– Я теперь буду покрывать голову, как велит моя вера.

– Что еще за бред! – нахмурилась бабушка. – Турецкие женщины уже девяносто лет как сняли платки. Ни одна из моих дочерей не поступится правами, которые великий генерал Ататюрк даровал женщинам этой страны.

– Конечно, – поддакнула тетушка Севрие, – в тысяча девятьсот тридцать четвертом году женщины получили избирательные права. На всякий случай напоминаю, что история движется вперед, а не назад, так что немедленно сними.

Но тетушка Бану не послушалась. Она продолжала ходить в платке и, пройдя испытание тремя «П»: Покаяние, Поклоны и Пост, – с полным правом объявила себя гадалкой. На протяжении этого духовного пути менялась не только внешность Бану, но и то, как она предсказывала будущее. Сначала она гадала исключительно на кофейной гуще, но с течением времени стала прибегать к новым и весьма оригинальным способам, таким как гадание на картах Таро, сушеных бобах, серебряных монетах, четках, дверных звонках, искусственном и настоящем жемчуге, морской гальке – на всем, что могло помочь связаться с иным миром. Иногда она вступала в оживленную беседу с собственными плечами, на которых, как она утверждала, сидели, болтая ножками, два невидимых джинна. На правом плече – добрый джинн, а на левом – злой. Она знала их имена, но не хотела произносить вслух и называла их просто мадам Милашка и мсье Стервец.

Однажды Асия спросила тетку:

– А почему ты не сбросишь с плеча злого джинна?

И получила ответ:

– Иногда и зло бывает нам полезно.

Асия попробовала было нахмуриться и закатить глаза, но это придало ее лицу совсем детское выражение. Она принялась насвистывать мотив из песни Джонни Кэша, которую часто вспоминала, когда имела дело с тетками: «Почему я, боже, что я такого сделал?..»

– Что ты там свистишь? – недоверчиво спросила тетушка Бану, совсем не знавшая английского и с подозрением относившаяся к непонятным языкам.

– Песню, в которой говорится, что ты, самая старшая из моих теток, должна бы подавать пример, учить меня отличать добро и зло, а ты рассказываешь мне о необходимости зла.

– Послушай-ка, – начала тетушка Бану, пристально глядя на племянницу, – в этом мире есть столь ужасные вещи, что добросердечные люди, благослови их Аллах, даже представить себе не могут. Но так, скажу я тебе, и должно быть. Правильно, что они живут в неведении, это только подтверждает, какие они хорошие. В противном случае, знай они об этих вещах, они бы уже не смогли оставаться такими хорошими.

Асии ничего не оставалось, кроме как кивнуть. К тому же она чувствовала, что Джонни Кэш согласился бы с этим.

– Но если ты вдруг попадешь в ловушку злых козней, то обратишься за помощью вовсе не к этим добрым людям.

– И ты думаешь, я попрошу помощи у злых джиннов! – воскликнула Асия.

– Может быть, и да, дорогая, – покачала головой тетушка Бану. – Но будем надеяться, тебе не придется.

Вот и все. Впредь они никогда не говорили больше о том, что добро не всемогуще и иногда не обойтись без злых сил.

Примерно в это же время тетушка Бану модернизировала гадательные техники и перешла на лесные орешки, как правило, жареные. Домашние подозревали, что источником этого нововведения послужила, как это часто бывало, обычная случайность. Скорее всего, какая-то клиентка застигла тетушку Бану врасплох, когда та поедала фундук, и ворожея вышла из положения, заявив, что собирается по нему гадать. Так полагали члены семьи. А все прочие думали иначе. По Стамбулу ходили слухи, что, как истинная праведница, Бану не брала денег с бедных посетительниц и просила их принести горсть фундука. Так фундук стал символом ее доброго сердца. Так или иначе, необычный способ гадания только приумножил ее и без того раздутую славу. Ее стали называть «матушка Фундук» или даже «шейх Фундук», забывая о том, что женщины из-за своей ограниченности не могут удостоиться столь высокого звания.

Злые джинны, жареный фундук… Конечно, Асия Казанчи со временем привыкла к этим и многим другим чудачествам тетки, но с одним она ну никак не могла смириться: с этим ее прозвищем. Невозможно было спокойно относиться к тому, что тетушка Бану превратилась в шейха Фундук. Вот почему, когда та принимала клиентов или раскладывала карты Таро, Асия старалась держаться подальше. Поэтому она и притворилась, что не слышала теткиных слов, и осталась бы в блаженном неведении, не войди в этот самый миг тетушка Фериде. Она несла огромное блюдо, на котором переливался глазурью именинный торт.

– А ты что здесь делаешь? – нахмурившись, спросила она. – У тебя же сейчас балет!

Ах да, еще одно звено сковывавших ее цепей. Турецкие матери из буржуазных семей часто жаждали, чтобы их дети добились блестящих успехов в занятиях, подобающих, по их убеждению, детям аристократов. Эта семья принадлежала к верхней прослойке среднего класса, так что Асию тоже заставляли заниматься вещами, которые ее совершенно не интересовали.

– Дурдом какой-то, – пробормотала Асия; эту фразу она постоянно твердила, как мантру. – Не волнуйся, я уже убегаю, – сказала она погромче.

– И какой от него теперь прок? – резко спросила Фериде, указывая на торт. – Это же должен был быть сюрприз!

– В этом году она не хочет никакого торта, – заметила из своего угла тетушка Бану и открыла первую из оставшихся трех карт.

Это была «Верховная жрица». Символ интуитивного осознания, открытого для воображения и тайных дарований, но также и для всего неведомого. Поджав губы, гадалка открыла следующую карту: «Башня». Символ бурных перемен, эмоциональных встрясок и внезапного краха. Тетушка Бану призадумалась, потом открыла третью карту. Похоже на то, что надо ждать гостя, совершенно неожиданного заморского гостя.

– Как это не хочет торт? У нее же день рождения, во имя всего святого! – воскликнула тетушка Фериде, сморщив губы и гневно сверкая глазами.

Но потом ее, похоже, осенило, она прищурилась и обернулась к Асии:

– Ты что, боишься, что торт отравлен?

Асия уставилась на нее в недоумении. За все эти годы, имея за плечами огромный опыт, она так и не научилась сохранять спокойствие и невозмутимость, когда у Фериде случались подобные вспышки. Фериде годами сохраняла верность диагнозу «гебефреническая шизофрения», но недавно переключилась на паранойю. Все их попытки как-то вернуть ее к действительности только усиливали ее паранойю и подозрительность.

– Боится, что торт отравлен? Конечно нет, ну ты и чудачка!

Все повернулись к дверям. На пороге стояла тетушка Зелиха; на плечи наброшена вельветовая куртка, на ногах – туфли на высоком каблуке, а на лице – легкая насмешка. Она была так хороша, что дух захватывало. Должно быть, она незаметно проскользнула в комнату и молча слушала разговор, а может быть, научилась материализовываться по собственному усмотрению.

С годами ее юбки не стали длиннее, а каблуки – ниже. Этим Зелиха отличалась от большинства турчанок, которые позволяли себе такое разве что в юности. Одевалась она так же экстравагантно. Прожитые годы только прибавили к ее красоте, тогда как для сестер они не прошли бесследно. Казалось, Зелиха прекрасно осознавала всю силу своего очарования, поэтому она осталась в дверях и принялась разглядывать холеные ногти. Она очень трепетно относилась к своим рукам, ведь она ими работала. С одной стороны, в душе у Зелихи было много агрессии и гнева, а с другой – она не выносила бюрократию и субординацию. Этим и определился ее выбор профессии: она довольно рано поняла, что ей подойдет такое занятие, при котором она сможет ни от кого не зависеть, проявлять выдумку и, желательно, иногда делать клиентам больно.

Десять лет назад тетушка Зелиха открыла салон татуировок и стала постепенно собирать коллекцию авторских рисунков. Наряду с классикой жанра: алыми розами, радужными бабочками, пронзенными сердцами и обычным набором мохнатых насекомых, свирепых львов и гигантских пауков, она придумала собственные мотивы, неизменно построенные на сочетании противоположностей. Это были полумужские, полуженские лица, тела наполовину человеческие, наполовину звериные, деревья наполовину высохшие, наполовину покрытые цветами.

Однако ее эскизы не пользовались успехом. Клиенты делали татуировки, чтобы заявить о себе, а не для того, чтобы внести еще большую двусмысленность в свою и без того непонятную жизнь. Татуировка должна выражать простое и понятное чувство, а не какую-то абстрактную идею. Зелиха сделала выводы, разработала новую серию эскизов, собрание разных мотивов, под общим названием: «Избавление от неугасимой сердечной боли».

Каждая татуировка из этой особой коллекции была посвящена одному человеку – бывшему возлюбленному. Покинутые и отчаявшиеся, оскорбленные и негодующие приносили фотографию бывшего возлюбленного, которого хотели навсегда вычеркнуть из своей жизни, но почему-то никак не могли разлюбить. Зелиха внимательно вглядывалась в фотографию и старалась сообразить, на какое животное похож изображенный на ней человек. Дело оставалось за малым. Она рисовала животное и наносила рисунок на тело покинутого. Все это следовало древней шаманской традиции, обучающей одновременно переживать свои тотемы изнутри и облекать их во внешнюю форму. Чтобы обрести силы перед лицом врага, было необходимо встретить его, принять и преобразить. Они впитывали бывшего возлюбленного в себя, впрыскивали в собственное тело и одновременно выносили его за пределы тела, на поверхность кожи. После того как ловко превращенный в животное бывший возлюбленный оказывался на границе внутреннего и внешнего, менялась расстановка сил между покинутым и покинувшим. Теперь татуированный клиент чувствовал свое превосходство, словно завладел ключиком к душе бывшего возлюбленного. На этой стадии бывший предмет терял свое очарование, и страдавшие от неугасимой сердечной боли наконец освобождались от наваждения, ведь любовь любит власть. Вот почему мы сами смертельно влюбляемся, но почти никогда не отвечаем взаимностью тем, кто смертельно влюблен в нас.

Стамбул был городом разбитых сердец, и тетушка Зелиха быстро раскрутилась и сделалась особенно знаменита в богемных кругах.

Асия отвела глаза, чтобы больше не смотреть на мать, которую она, кстати, никогда не называла мамой, но только тетей, словно не желала подпускать к себе слишком близко. Ей вдруг стало очень жалко себя. Аллах ужасно несправедлив. Почему он сделал так, что дочь настолько уступает в красоте собственной матери?

– Вы что, не понимаете, почему Асия в этом году отказывается от торта? – спросила тетушка Зелиха, придирчиво рассмотрев свой маникюр. – Она боится растолстеть.

Асия знала, что нет большей ошибки, чем демонстрировать матери свой вспыльчивый нрав, но все же в ярости воскликнула:

– Неправда!

Только тогда она обратила внимание на поднос в руках у тетушки Фериде. На нем лежали два больших шара: из скатанного теста и из мясного фарша. Это значило, что на ужин будут манты.

– Сколько раз вам надо повторять, что я не люблю манты! – взвыла Асия. – Вы же знаете, я больше не ем мясо.

Собственный голос показался ей каким-то хриплым и чужим.

– Я же говорю, боится потолстеть, – покачала головой тетушка Зелиха и откинула упавшую на лицо смоляную прядь.

– А слово «вегетарианка» ты никогда не слышала? – Асия тоже тряхнула головой, но прядь волос откидывать не стала, удержалась, не хотела подражать материнским повадкам.

– Слышала, конечно, – сказала Зелиха и расправила плечи. – Но не забывай, дорогая, – продолжила она мягче, понимая, что так звучит убедительнее, – ты Казанчи, а не вегетарианка… – (У Асии вдруг пересохло во рту, она с усилием сглотнула.) – А мы, Казанчи, обожаем красное мясо, чем краснее, тем лучше. Не веришь? Спроси Султана Пятого. Правда ведь, а, Султан? – Зелиха кивнула жирному коту, лежавшему на бархатной подушке у балконной двери.

Он повернул к ней голову и посмотрел затуманенным взглядом прищуренных глаз, словно хотел сказать, что все понял и полностью с ней согласен.

Тетушка Бану перетасовала колоду Таро и проворчала из угла:

– В этой стране есть бедняки, которые прозябают в такой нищете, что даже и не узнали бы никогда, каково красное мясо на вкус, если бы добрые мусульмане не одаряли их милостыней в праздник жертвоприношения. Им только тогда и удается нормально поесть. Ты пойди к этим несчастным и спроси у них про вегетарианство. Должно благодарить Всевышнего за каждый кусочек мяса на твоей тарелке, ведь он символизирует богатство и изобилие.

– Дурдом! Мы тут все чокнутые, все до единой. – Асия повторила свою мантру упавшим голосом. – Все, дорогие дамы, я ухожу. Вы можете есть и пить что хотите, а я опаздываю на балет.

Никто не заметил, что слово «балет» она фыркнула, словно выплюнула мокроту, которую и в себе держать невозможно, и сплевывать противно.

Глава 5

Ваниль

Маленькое кафе под названием «Кундера» располагалось на узкой извилистой улочке в европейской части Стамбула и было единственным в городе, где посетители не утруждали себя лишними разговорами, а официанты получали чаевые за хамство. Никто не знал, как и почему кафе назвали в честь знаменитого писателя, тем более что в самом заведении ничто, буквально ничто не напоминало ни о Милане Кундере, ни о его сочинениях.

Все стены были увешаны сотнями рамок всех возможных форм и размеров. В них были вставлены мириады фотографий, картинок и рисунков, так что посетители начинали сомневаться, есть ли под ними стены. Казалось, все здание было построено из рамок, а не из кирпичей. Все до единой рамки заключали в себе изображения дорог со всего света. Широкие американские магистрали, бесконечные австралийские автострады, забитые машинами немецкие автобаны, роскошные парижские бульвары, тесные римские улочки, узкие тропы в Мачу-Пикчу, заброшенные караванные пути в Северной Африке и карты древних торговых маршрутов вдоль Великого шелкового пути, по которым некогда путешествовал Марко Поло. Посетители ничего не имели против такого убранства. Им казалось, что это полезная замена бесполезного и бесцельного трепа. Если надоело болтать, можно выбрать какую-нибудь рамку, в зависимости от того, где стоит столик и на чем именно сегодня хочется остановить взгляд. Выбрав картинку, люди вперяли в нее затуманенный взор и постепенно удалялись в далекие края. Они всей душой стремились оказаться где-то там, где угодно, только не здесь. А на следующий день можно было отправиться куда-нибудь еще.

Любая из картин и фотографий могла увести вас сколь угодно далеко, но одно можно было сказать наверняка: они не имели никакого отношения к Милану Кундере. Согласно одной из гипотез, вскоре после того, как кафе открылось, знаменитого писателя занесло в Стамбул, он шел по каким-то делам и случайно заскочил сюда выпить капучино. Кофе никуда не годился, прилагавшееся к нему ванильное печенье и вовсе показалось писателю гадким, но он все-таки заказал еще чашку и, никем не узнанный, даже умудрился немного поработать. С этого дня кафе и получило свое название.

Другая теория гласила, что владелец кафе запоем читал Кундеру. Он проглотил все его книги, причем на каждой был автограф мастера, и в итоге решил посвятить любимому писателю свое заведение. Эту точку зрения можно было бы считать более правдоподобной, не будь хозяином кафе некий певец и музыкант средних лет, неизменно подтянутый и загорелый. Он на дух не переносил печатное слово, настолько, что даже не читал слова песен, которые его группа исполняла на пятничных концертах.

Противники такой теории приводили другой аргумент: они утверждали, что кафе – лишь плод больного воображения. Оно было фикцией, и фикцией были его постоянные посетители. Какое-то время назад Кундера задумал очередную книгу и начал писать об этом кафе, вдохнув в него таким образом беспорядочную жизнь. Но вскоре его отвлекли куда более важные дела: приглашения, симпозиумы, вручения литературных премий, и во всей этой лихорадочной суете он напрочь забыл о жалкой стамбульской дыре, которая ему одному была обязана самим фактом своего существования. С тех пор посетители и официанты кафе «Кундера» изо всех сил пытаются преодолеть чувство пустоты, пережевывая мрачные футурологические прогнозы, кривятся, похлебывая турецкий кофе из чашечек для эспрессо, надеются обрести смысл жизни, сыграв главную роль в какой-нибудь высокоинтеллектуальной драме.

Из всех теорий, объяснявших название кафе, именно эта пользовалась наибольшим успехом. И все же время от времени какой-нибудь новичок, желая привлечь к себе внимание, выдвигал очередную гипотезу, а остальные ненадолго подпадали под ее очарование, позволяли себя убедить и какое-то время носились с новой теорией. Но потом им это надоедало, и они снова погружались в свою мрачную трясину.

Сегодня Карикатурист-Пьяница тоже решил ради развлечения предложить собственное объяснение названия кафе, а его друзья и даже жена считали своим долгом слушать его со всем возможным вниманием. Они хотели поддержать его долгожданный почин: Карикатурист-Пьяница наконец решился внять их давнишним мольбам и вступить в ряды анонимных алкоголиков.

Но это была не единственная причина, заставлявшая его спутников относиться к нему с особым сочувствием. Дело в том, что сегодня его уже во второй раз привлекли за оскорбляющие премьер-министра карикатуры, и в случае обвинительного приговора ему грозило до трех лет тюрьмы. Карикатурист-Пьяница прославился серией политических шаржей, в которой изобразил кабинет министров в виде отары овец, а премьера – как волка в овечьей шкуре. Теперь эти рисунки попали под запрет, и он собирался нарисовать кабинет министров в виде волчьей стаи, а премьера – как шакала в волчьей шкуре. Если и это не пройдет, он придумал беспроигрышный выход: пингвины. Точно, парламент в полном составе в виде пингвинов в смокингах.

– Слушайте, вот моя новая гипотеза! – заявил Карикатурист-Пьяница.

Он не подозревал, что его все жалеют, и был немного удивлен тем, что приятели и даже жена слушают его с таким интересом.

Это был крупный мужчина c аристократическим профилем, высокими скулами, пронзительными синими глазами и горькой складкой у рта. Скорбь и тоска были его привычным состоянием, но недавно его обычное уныние удвоилось от безнадежной любви.

Глядя на него, сложно было поверить, что этот человек зарабатывает на жизнь остроумием, и еще сложнее представить, что в этой скорбно опущенной голове рождались невероятно смешные шутки. Он всегда много пил, но в последнее время совсем слетел с катушек. Периодически он просыпался в каких-то сомнительных, совершенно незнакомых местах. Последней каплей стало пробуждение на плоском камне для омовения усопших во дворе какой-то мечети. Очевидно, он отрубился, репетируя собственные похороны. Продрав глаза на рассвете, он увидел над собой перепуганного молодого имама. Юноша шел на утреннюю молитву и с ужасом обнаружил, что на предназначенном для мертвецов камне кто-то громко храпит. После этого происшествия друзья и даже жена Карикатуриста-Пьяницы страшно переполошились и погнали его к специалистам – пора, мол, обратиться за профессиональной помощью, а не то совсем свою жизнь загубит.

И вот сегодня он сходил на собрание анонимных алкоголиков и торжественно обещал завязать с выпивкой. По этому случаю вся сидевшая за столиком компания, включая даже его жену, вежливо откинулась на спинки стульев, всем видом показывая, что с интересом выслушает любую его гипотезу.

– Кафе так называется потому, что слово «Кундера» – это некий секретный пароль. И вообще, суть не в том, как место называется, а в том, о чем это название говорит.

– И о чем же? – спросил Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов.

Он был маленького роста и худощав, а с некоторых пор понял, что молоденькие женщины предпочитают зрелых мужчин, и стал красить бороду под седину. Он был автором идеи и сценария популярнейшего телесериала «Тимур Львиное Сердце» – фильма, в котором брутальный и мощный национальный герой с легкостью превращал полчища врагов в кровавую кашу. Когда с ним заговаривали обо всех этих низкопробных шоу и сериалах, он уверял, что националист лишь по профессии, а в душе – истинный нигилист. Сегодня он привел очередную подружку, миловидную и эффектную, но довольно поверхностную девицу. Мужчины между собой называли таких особ «закусками» – сыт не будешь, но почему бы не перекусить.

Он заглотил горсть кешью из стоявшей на столе миски, обнял подружку и с грубым хохотом спросил:

– Ну, валяй, что за пароль такой?

– Скука, – ответил Карикатурист-Пьяница, затягиваясь сигаретой.

Завсегдатаи кафе дымили, как паровозы, и из всех углов поднимались клубы сигаретного дыма. Легкое облачко лениво поплыло и слилось с нависавшей над столом серой тучей.

Только один человек за их столиком не курил. Это был Публицист Тайный Гей. Он ненавидел запах сигаретного дыма и, приходя домой, сразу переодевался, только бы избавиться от стоявшего в кафе «Кундера» зловония. Но он никогда не мешал другим курить. И продолжал ходить в кафе. Он постоянно бывал здесь по двум причинам: ему нравилось быть частью этой разношерстной компании, а еще он был неравнодушен к Карикатуристу-Пьянице.

О телесной близости с Карикатуристом-Пьяницей Публицист Тайный Гей даже и не мечтал. Его трясти начинало при одной мысли о том, каков тот без одежды. Нет, дело совсем не в сексе, заверял он сам себя, дело в родстве душ. К тому же на его пути было два серьезных препятствия. Во-первых, Карикатурист-Пьяница любил только женщин и явно не собирался менять свои вкусы. Во-вторых, он по уши втюрился в эту унылую, мрачную Асию. Это уже давно было ясно всем, кроме самой девицы. Так что Публицист Тайный Гей не надеялся завести роман с Карикатуристом-Пьяницей. Он просто хотел быть рядом. Его то и дело пробирала дрожь, когда Карикатурист-Пьяница, потянувшись за стаканом или пепельницей, случайно касался его руки или плеча. При этом вел он себя с приятелем нарочито сухо и ни с того ни с сего разносил в пух и прах все его высказывания, чтобы никто ненароком не подумал, что его как-то особенно интересует Карикатурист-Пьяница и вообще мужчины. Все было очень запутанно.

– Скука, – заметил Карикатурист-Пьяница, выпив залпом латте, – одним этим словом можно описать всю нашу жизнь. День за днем мы погрязаем в тоске. Спрашивается: почему? Потому что забились в эту нору и боимся высунуть из нее нос, чтобы не столкнуться с нашей собственной культурой. Западные политики говорят о глубоком культурном разрыве между западной и восточной цивилизацией. Увы, все сложнее. Настоящий разрыв – посреди нашего общества, между одними турками и другими. Мы с вами лишь кучка образованных горожан в окружении жлобов и деревенщины. Они заполонили весь город. – Он покосился на окно, словно боялся, что его вот-вот проломит разъяренная толпа, ворвется в кафе, разнесет все дубинами и расстреляет из пушек. – Им принадлежат улицы, им принадлежат рынки, им принадлежат паромы. Да им теперь принадлежит всякое открытое пространство. Еще через пару лет это кафе может стать нашим единственным приютом. Последним оплотом нашей свободы. Каждый день мы бежим сюда, чтобы найти прибежище от них. О да, от них. Боже, спаси нас от нашего народа!

– Это все поэзия, – сказал Исключительно Бездарный Поэт; будучи исключительно бездарным, он имел обыкновение во всем видеть поэзию. – Мы застряли. Мы застряли между Востоком и Западом. Между прошлым и будущим. С одной стороны, светские модернисты, которые так гордятся установленным режимом, что не дают и слова поперек сказать. На их стороне армия и половина страны. С другой – обычные традиционалисты, которые тоже не дают слова поперек сказать, потому что одержимы прошлым Великой Порты. Их поддерживает широкая общественность и другая половина страны. А нам что остается? – Он снова вложил сигарету в бледные запекшиеся губы, и там она и осталась. – Модернисты гонят нас вперед, но мы в их прогресс не верим. Традиционалисты гонят назад, но к их идеальному порядку мы тоже не хотим возвращаться. И вот так мы и оказались зажаты между двумя крайностями, делаем шаг вперед и два шага назад, как военный оркестр в оттоманской армии. Но мы даже играть ни на чем не умеем. И куда нам бежать? Нас даже меньшинством назвать нельзя. Эх, были бы мы каким-нибудь национальным меньшинством или коренным народом под охраной Хартии ООН! Тогда у нас бы были основные права. Но нигилистов, анархистов и пессимистов никто меньшинством не считает или хотя бы исчезающим видом. Нас меньше и меньше с каждым днем. Как скоро мы вымрем?

Вопрос повис где-то под облаком сигаретного дыма. Жена Карикатуриста-Пьяницы, женщина, которая тоже была художницей, более талантливой, но менее известной, чем муж, не знала, что сделать: то ли, как ей очень хотелось, в очередной раз клюнуть мужа, что она привыкла делать за двенадцать лет брака, то ли поддержать любую его придурь, как полагается образцовой жене. Они на дух друг друга не переносили. И тем не менее продолжали цепляться за свой брак, она – из мстительных соображений, а он – в надежде на то, что станет получше. Они уже и разговаривали, и жестикулировали одинаково. Даже карикатуры у них получались похожие. Оба рисовали депрессивных уродцев, которые обменивались странно закрученными репликами и попадали в грустные и абсурдные ситуации.

– Знаете, кто мы? Мы отребье этой страны, какое-то жалко булькающее болото. Все остальные только и думают о том, чтобы вступить в Евросоюз, заключить сделку повыгоднее, купить акции и подороже продать машины и подружек.

Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов нервно заерзал на стуле.

– И тут на сцену выходит Кундера, – продолжил Карикатурист-Пьяница, даже не заметив собственной бестактности. – Наша жизнь проникнута этой его легкостью, только в виде бессмысленной пустоты. Все наше существование – какой-то кич, красивая ложь, отрицание реальности, только чтобы забыть о том, что смерть есть и мы все умрем. Именно это…

Его выступление оборвал звон колокольчиков. Дверь распахнулась, и в кафе вошла девушка, имевшая не по возрасту усталый и озлобленный вид.

– О, Асия! – воскликнул Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, словно она была долгожданным спасителем, который положит конец их идиотскому разговору. – Давай сюда, мы тут.

Асия Казанчи ответила полуулыбкой и одновременно слегка нахмурилась, словно хотела сказать: «Ну ладно, ребята, посижу с вами немного, мне без разницы, жизнь все равно отстой». Она медленно подошла к столу, словно тащила на спине невидимый груз, безучастно поздоровалась со всеми, села и принялась вертеть самокрутку.

– А что ты вообще здесь делаешь? У тебя же сейчас балет? – спросил Карикатурист-Пьяница, совсем забыв, что только что толкал речь.

Все, кроме жены, заметили, с каким блеском в глазах и как внимательно он на нее смотрел.

– Именно там я и нахожусь, в балетном классе. – Асия набивала скрученную бумажку табаком. – И в данный момент как раз исполняю кабриоль, один из самых сложных прыжков, при котором в воздухе подбиваю одну ногу другой под углом сорок пять и девяносто градусов…

– Ого! – улыбнулся Карикатурист-Пьяница.

– Потом я делаю прыжок с поворотом, – продолжила Асия, – правую ногу вперед, полуплие, прыжок! – Она подняла в воздух кожаный кисет для табака. – Поворот на сто восемьдесят градусов. – (Из раскрученного кисета крошки табака просыпались на стол.) – Приземляемся на левую ногу! – (Кисет лег рядом с мисочкой с кешью.) – А потом повторяем все еще раз и возвращаемся в исходную позицию.

– Балет – это поэзия тела, – пробормотал Исключительно Бездарный Поэт.

На всех нашло какое-то угрюмое оцепенение. Где-то вдалеке шумел город, сирены «скорой помощи», гудки автомобилей, возгласы и смех мешались с криками чаек. В кафе заходили новые посетители, кто-то, наоборот, уходил. Официант споткнулся и уронил поднос со стаканами. Другой принес швабру и принялся подметать осколки, посетители равнодушно наблюдали. Официанты здесь не задерживались. Смены были долгие, платили мало. Но ни один официант не ушел сам, до сих пор они просто делали все для того, чтобы их уволили. Это было такое свойство кафе «Кундера». Стоило раз в него войти – и все, ты застревал, пока оно само тебя не выплевывало.

Прошло еще полчаса. Кто-то из сидевших за их столиком заказал кофе, другие попросили пива. А потом первые заказали пиво, а вторые – кофе. Так и пошло. Только Карикатурист-Пьяница продолжал пить латте и грызть ванильное печенье, теперь уже с видимым отвращением. В любом случае все делалось как-то вразнобой, но именно в этом разладе был свой особый ритм. За это Асия и любила кафе: за сонное оцепенение и абсурдную дисгармонию. Оно как будто находилось где-то вне времени и пространства. Стамбул был вечно охвачен спешкой, а в кафе «Кундера» царила апатия. Люди снаружи цеплялись друг за друга; чтобы скрыть свое одиночество, они притворялись, будто ближе друг к другу, чем на самом деле. А здесь все было наоборот, здесь все притворялись намного более отстраненными, чем в действительности. Это место словно отрицало существование всего города.

Асия затянулась сигаретой и наслаждалась бездельем, всецело предалась ничегонеделанию, пока Карикатурист-Пьяница не обратился к ней, поглядев на часы:

– Уже семь сорок, дорогая, твой балет закончился.

– Тебе что, пора уходить? У тебя такая старомодная семья? – ляпнула подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов. – И почему они заставляют тебя заниматься балетом, если это тебе не по душе?

Это была общая беда сменявших друг друга девушек Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов: они так хотели подружиться со всей компанией, что начинали задавать слишком много личных вопросов, делали слишком много бестактных замечаний и, увы, терпели полное фиаско: им было невдомек, что приятелей сплачивало именно отсутствие серьезного и непритворного интереса к частной жизни другого.

– И как ты можешь жить со всеми этими тетушками? – продолжила подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов, не замечая, как у Асии вытягивается лицо. – Боже правый, столько женщин под одной крышей, и все пытаются выступать в роли мамочки!.. Да я бы и минуты не выдержала.

Это было слишком. Даже в такой разношерстной компании имелись свои неписаные законы, и никому не позволялось их нарушать. Асия чихнула. Она терпеть не могла женщин, но, на беду, сама принадлежала к их числу. Стоило ей познакомиться с женщиной, она или сразу начинала ее ненавидеть, или ждала, что вот-вот возненавидит.

– А у меня нет нормальной семьи в привычном смысле этого слова. – Асия свысока посмотрела на нее, надеясь остановить дальнейшее словоизвержение.

И тут она приметила, что над правым плечом собеседницы поблескивает серебряная рамка. Это была фотография дороги, ведущей к Красной лагуне в Боливии. Эх, ехать бы сейчас по этой дороге!

Она допила кофе, погасила сигарету и принялась скручивать следующую.

– Мы всего лишь стая самок, которым приходится жить под одной крышей. Вряд ли это можно назвать семьей.

– Но это и есть семья, – возразил Исключительно Бездарный Поэт.

В такие минуты он вспоминал, что он самый старший в компании и не только прожил дольше, но и совершил куда больше ошибок, чем все остальные. Он три раза был женат и три раза разводился, а потом еще был вынужден наблюдать, как бывшие жены одна за другой сбегают из Стамбула, лишь бы оказаться подальше от него. От всех трех браков у него были дети, которых он посещал очень редко, но всегда гордо заявлял о своих отцовских правах.

– Вспомни, – наставительно погрозил он Асии пальцем, – все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

– Толстому было легко нести такой бред, – пожала плечами жена Карикатуриста-Пьяницы. – У него была жена, которая за всем смотрела, вырастила дюжину детей и работала в поте лица, чтобы его сиятельство великий писатель Толстой мог спокойно творить.

– Зачем ты это говоришь? – спросил Карикатурист-Пьяница.

– Чтобы вы это признали. Вот я чего добиваюсь. Чтобы весь мир признал, что, будь у нее такая возможность, жена Толстого могла бы писать лучше, чем он.

– Почему? Просто потому, что она была женщиной?

– Потому что она была очень талантливой женщиной, которую подмял под себя очень талантливый мужчина, – огрызнулась жена Карикатуриста-Пьяницы.

– Ох, – вздохнул он и так разволновался, что подозвал официанта и, ко всеобщему огорчению, заказал пиво.

Ему, видимо, стало как-то совестно, он резко сменил тему разговора и завел речь о благотворном действии алкоголя.

– Своей свободой наша страна обязана этой бутылочке, которая легко помещается в мою ладонь. – Карикатурист-Пьяница заговорил громче, стараясь заглушить ревевшую на улице сирену «скорой помощи». – Нас освободили не социальные реформы и не политические установления. Даже не война за независимость. Вот эта самая бутылка и является тем, что отличает Турцию от других мусульманских стран. Эта бутылка пива, – он поднял руку, будто собирался произнести тост, – и есть символ свободы и гражданского общества.

– Да ну, хватит трепаться. С каких это пор жалкий алкаш стал воплощением свободы? – резко заметил ему Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов.

Остальные промолчали. Вместо того чтобы попусту тратить силы на препирательства, они выбрали по рамке и уставились каждый в свою картинку.

– С того самого времени, когда на мусульманском Ближнем Востоке алкоголь был запрещен и предан поношению, с начала времен, – проворчал Карикатурист-Пьяница. – Вы только вспомните историю Османской империи! Все эти таверны, эти закуски к каждому стакану… Похоже, ребята умели повеселиться. Мы, как нация, любим выпить, почему бы этого не признать? Весь народ пьянствует одиннадцать месяцев в году, потом вдруг спохватывается, кается и постится в Рамадан, и все для того, чтобы по окончании священного месяца снова начать выпивать. Знаете, если в этой стране никогда не было шариата, если здесь фундаменталистам не удалось прийти к власти, как в других странах Ближнего Востока, то, поверьте, этим мы обязаны нашей нелепой традиции. Только благодаря алкоголю у нас в Турции есть нечто, отдаленно напоминающее демократию.

– Так давайте же выпьем по этому случаю, – заметила жена Карикатуриста-Пьяницы с усталой улыбкой. – А разве есть лучший повод выпить, чем помянуть Господина на цыпочках, как его там, Че-че?

– Чекетти, – поправила Асия, которая до сих пор не могла без раскаяния вспоминать день, когда выпила лишнего и прочитала всей компании небольшую лекцию по истории балета и, между прочим, упомянула этого самого Чекетти. Они его почему-то полюбили. И с тех пор кто-нибудь нет-нет да и предлагал выпить за этого танцора, который первый ввел пуанты.

– То есть получается, что, если бы не он, балерины не умели бы ходить на пальцах? – каждый раз приговаривал кто-нибудь, хихикая.

– И что он себе думал? – продолжал обычно еще кто-кто, и все дружно хохотали.

Каждый день они встречались в кафе «Кундера»: Исключительно Бездарный Поэт, Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, его очередная подружка, Карикатурист-Пьяница, жена Карикатуриста-Пьяницы, Публицист Тайный Гей и Асия Казанчи. Было между ними какое-то подспудное напряжение; казалось, недалек день, когда оно наконец выйдет на поверхность. Но пока все шло гладко. Иногда они еще кого-нибудь с собой приводили – друзей, сотрудников или каких-нибудь незнакомцев, а бывало, приходили одни. Их компания представляла собой некий саморегулирующийся организм, в котором различия между частями проявлялись, но никогда не брали верх, как если бы этот коллективный организм обладал собственной жизнью, помимо составлявших его личностей.

Среди них Асия Казанчи обретала душевный покой. Кафе «Кундера» было ее прибежищем. Дома, в особняке Казанчи, ей вечно надо было что-то в себе переделывать, стремиться к какому-то непостижимому совершенству, тогда как тут, в этом кафе, никто не заставлял тебя меняться, потому что все были убеждены: род человеческий по сути своей несовершенен и не подлежит исправлению.

Конечно, тетушки бы выбрали не таких друзей, далеких от идеала. Многие годились Асии в отцы и матери. Она была моложе всех, и именно поэтому ей так нравилось видеть, что они совсем дети. Это, в общем, даже как-то обнадеживало. Получается, с годами ничего особо не меняется: был унылым подростком – станешь унылым взрослым. Алгоритм один. Конечно, мрачноватая получалась перспектива, но, с другой стороны, утешала себя Асия, хотя бы не надо становиться кем-то другим, не надо совершенствоваться, как день и ночь твердили ей тетки. Раз все будет по-прежнему и от уныния никуда не денешься, можно оставаться собой, какая есть унылая.

– А у меня сегодня день рождения! – вдруг объявила Асия к собственному удивлению, ведь совершенно не собиралась этого говорить.

– Да ну? – переспросил кто-то.

– Какое совпадение, сегодня и у моей младшей дочери тоже день рождения! – воскликнул Исключительно Бездарный Поэт.

– Да что вы? – переспросила в свою очередь Асия.

– Выходит, ты родилась в один день с моей дочкой! Близнецы! – Исключительно Бездарный Поэт с деланым восторгом покачал лохматой головой.

– Рыбы, – поправила его Асия.

Этим все и ограничилось. Никто не бросился ее обнимать, никто не душил поцелуями, никому и в голову не пришло заказывать торт. Поэт прочитал в ее честь ужаснейшее стихотворение, Карикатурист-Пьяница выпил за ее здоровье три бутылки пива, а его жена нарисовала на салфетке шарж: суровая девушка с дыбом стоящими волосами, огромной грудью, орлиным носом и пронзительными, умными глазами.

Остальные угостили ее кофе и заплатили за нее по счету. Вот так просто. И нельзя сказать, что они несерьезно отнеслись к ее дню рождения. Наоборот, они отнеслись к нему настолько серьезно, что вскоре принялись громко рассуждать о таких понятиях, как время, смерть и загробная жизнь. Общий вывод был такой: «Загробная жизнь есть, и там будет еще хуже, так что старайся получше провести отпущенный срок». Некоторые совсем углубились в эти размышления, другие остановились на полуслове и снова погрузились в созерцание картинок с изображением дороги. Они никуда не спешили, словно за стенами кафе их никто не ждал, словно за стенами кафе вообще ничего не было. Искаженные лица постепенно осветились блаженными и отрешенными улыбками. У этих людей не было ни сил, ни страсти, ни даже потребности продолжать разговор, и они все глубже погружались в мутные воды душевной апатии и время от времени спрашивали себя, c какой радости это заведение называлось кафе «Кундера».

Вечером того же дня, в девять часов, после обильной трапезы, в полумраке, под пение и хлопанье в ладоши Асия Казанчи задула свечки на ужасно приторном трехслойном карамельно-яблочном торте, покрытом ужасно кислым кремом из взбитых сливок с лимоном. Она осилила только треть свечек. Остальные, дружно дуя со всех сторон, погасили ее тетки, бабушка и Петит-Ma.

– Как прошел балет? – спросила Фериде, снова зажигая свет.

– Хорошо, – улыбнулась Асия. – Спина немного побаливает, преподавательница все время заставляет делать растяжки, но все равно грех жаловаться. Выучила пару новых па.

– Да ты что? – Полный сомнения голос принадлежал тетушке Зелихе. – Какие, например?

– Ну, – начала Асия и наконец съела крошечный кусочек торта, – значит, так. Я выучила петит джет, это маленький прыжок, пируэт и глиссе.

– Да мы сразу двух зайцев убиваем, – заметила тетушка Фериде, – платим за уроки балета, а она заодно и французский учит. Какая экономия!

Все закивали, кроме тетушки Зелихи. В глубине ее нефритово-зеленых глаз вспыхнул скептический огонек.

Она нагнулась совсем близко к дочери и почти неслышно сказала:

– А ну, покажи!

– Ты в своем уме? – отпрянула Асия. – Не могу я это все выделывать посреди гостиной. Чтобы танцевать, мне надо быть в классе, с преподавателем. Мы сначала разминаемся, растягиваемся, настраиваемся на правильный лад. И потом, мы всегда танцуем под музыку. Да и вообще, если ты не в курсе, «глиссе» значит скользить. Как я, по-твоему, должна скользить на этом ковре? Никто так с бухты-барахты балет не танцует.

Тетушка Зелиха мрачно улыбнулась и пробежала пальцами по своим черным волосам. Она ничего больше не сказала и сделала вид, что торт занимает ее куда больше, чем дальнейшие препирательства с дочерью. Но этой улыбки было достаточно, чтобы вывести Асию из себя. Она оттолкнула тарелку, отодвинула стул и встала.

В пятнадцать минут десятого в гостиной некогда роскошно и модно обставленного, но уже давно обветшалого и старомодного стамбульского особняка Асия Казанчи танцевала балет прямо на турецком ковре, с благородным и романтическим выражением лица, вытянув руки, изящно округлив кисти, так что средний и большой палец слегка соприкасались. А в душе у нее все клокотало от гнева и возмущения.

Глава 6

Фисташки

Армануш Чахмахчян смотрела на продавца, который, пока обрабатывались данные кредитной карточки, складывал в холщовый рюкзак только что купленные ею двенадцать романов. Получив чек, она расписалась, стараясь не смотреть на сумму. Вот и снова она потратила на книги все свои месячные сбережения. Она была самым настоящим книжным червем, и это не сулило ничего хорошего, ведь мальчиков такая любовь к литературе нисколько не привлекала, что очень расстраивало маму, которая напрасно надеялась подыскать ей богатого мужа.

Вот и сегодня утром по телефону пришлось обещать маме, что вечером она и не заикнется о книгах. У Армануш аж живот свело от страха при мысли о предстоящем свидании. Она уже год ни с кем не встречалась. В свои двадцать один она вообще не имела никаких настоящих романов, а только изредка неудачные попытки свиданий. И все же сегодня Армануш Чахмахчян решилась снова рискнуть.

Страсть к чтению была, конечно, одной из главных причин того, что Армануш никак не удавалось завести нормальные отношения с противоположным полом. Но были еще два обстоятельства, которые только подливали масла в огонь. Прежде всего, Армануш была слишком красива. Она была прекрасно сложена, с тонкими чертами, темно-русыми локонами, большущими серо-голубыми глазами, с носом с легкой горбинкой, которая у другой девушки могла бы показаться изъяном, но ей только придавала достоинства. Такая исключительная красота в сочетании с умом отпугивала молодых людей. И не потому, что они предпочитали уродин или дур. Но они не знали, к какой категории ее отнести: в разряд милашек, то есть девушек, с которыми они мечтали переспать, своих парней, с которыми можно поболтать и, если что, посоветоваться, или потенциальных невест, на которых в один прекрасный день можно будет жениться. Армануш была настолько совершенна, что могла бы играть все три роли одновременно и в результате не получала ни одной.

Второе препятствие было еще более серьезное, и с ним она тоже ничего не могла поделать. Это были родственники. Семейство Чахмахчян в Сан-Франциско и ее мать в Аризоне придерживались диаметрально противоположных взглядов на то, каким должен быть избранник Армануш. С раннего детства она бывала в Сан-Франциско почти по пять месяцев в году – проводила тут летние и весенние каникулы и очень часто приезжала на выходные. Она хорошо усвоила, чего от нее ожидали родственники с отцовской и материнской стороны, и на собственной шкуре испытала, насколько несовместимы эти ожидания. Если что-то радовало одних, то других это приводило в ужас. Чтобы никого не расстраивать, Армануш попробовала было встречаться с армянскими мальчиками в Сан-Франциско и со всеми остальными – в Аризоне. Но, похоже, судьба над ней издевалась, потому что в Сан-Франциско ей нравились исключительно не армяне, а в Аризоне, к великому разочарованию матери, она влюблялась только в юношей армянского происхождения.

Под свист и жуткие завывания ветра она пересекла площадь Оперы, обремененная страхами и тяжеленным рюкзаком. Она мельком заметила, что в оперном кафе «У Макса» сидит какая-то юная парочка. Вид у них был весьма разочарованный, то ли возвышавшимися перед ними многослойными сэндвичами с солониной, то ли друг другом; похоже, они только что поругались.

«Слава богу, я пока свободна!» – усмехнулась про себя Армануш, заворачивая на Турк-стрит.

Много лет назад, когда Армануш была подростком, она водила по городу одну приехавшую из Нью-Йорка девочку армянского происхождения. Когда они дошли до этой самой улицы, девушка поморщилась:

– Турк-стрит? Господи, они что, повсюду?

Армануш помнила, как ее поразила реакция девушки. Она попробовала было объяснить, что улица названа в честь Фрэнка Турка, адвоката, служившего вице-мэром и сыгравшего очень важную роль в истории города.

Но подруга, которую история города интересовала мало, ее перебила:

– Не важно, все равно они повсюду.

Да уж, точно, повсюду, один даже женат на ее маме. Но об этом обстоятельстве Армануш предпочитала не распространяться. Она старалась не упоминать об отчиме, когда разговаривала с армянскими друзьями. И неармянским друзьям она тоже о нем не рассказывала. Даже тем, кому было дело лишь до собственной жизни, кто плевать хотел на историю армяно-турецкого противостояния. Не важно. Она знала, что часто секреты разносятся по миру со скоростью ветра, и хранила молчание. Еще ребенком она поняла, что, если не рассказывать людям про всякие странности, они будут исходить из того, что все нормально. Поскольку ее мать считали чужаком, то ей сам бог велел выйти замуж за такого же чужака. Большинство ее друзей думали, что отчим Армануш – американец, скорее всего, со Среднего Запада.

Вместе с разношерстной толпой прохожих она пошла по Турк-стрит мимо ЛГБТ мини-отеля, магазина ближневосточных продуктов и маленького тайского супермаркета и наконец села в направлявшийся на Рашен-Хилл трамвай.

Прислонив лоб к пыльному окну, она глядела, как над горизонтом поднимаются клочки тумана; и размышляла о «другом Я» в «Лабиринтах» Борхеса. У Армануш тоже второе Я, которое она обычно не выпускала. Ей нравилось в этом городе, она чувствовала, как в ее теле бьется его напор и энергия. Еще совсем маленькой девочкой она обожала приезжать сюда к папе и бабушке Шушан. В отличие от мамы, отец больше не женился. Армануш знала, что раньше у него бывали какие-то подружки, но он ее с ними никогда не знакомил: то ли интрижки были совсем не серьезные, то ли отец боялся ее чем-то расстроить. Скорее всего, дело именно в последнем. Это больше похоже на Барсама Чахмахчяна. Армануш была уверена, что отец – самый бескорыстный и самый бесполый мужчина на свете, и по сей день не понимала, как это он умудрился связаться с такой эгоцентричной женщиной, как Роуз.

Не то чтобы Армануш не любила мать, а все-таки временами она просто задыхалась от ее удушающей, вечно неудовлетворенной любви. Тогда она сбегала в Сан-Франциско в объятия семейства Чахмахчян, где ее ожидала любовь удовлетворенная, но не менее требовательная.

Она вышла из трамвая и поняла, что надо спешить. Мэтт Хэссинджер зайдет за ней в семь тридцать. У нее оставалось меньше полутора часов на то, чтобы привести себя в порядок, то есть, по сути дела, принять душ и надеть платье – пожалуй, бирюзовое, все говорят, оно ей так идет. И все. Никакой косметики, никаких украшений. Она не собиралась особенно прихорашиваться по случаю этого свидания и уж точно ничего особенного от него не ожидала. Получится – хорошо. Но она готова и к тому, что не получится.

Пробравшись среди окутавшего город тумана, Армануш в десять минут седьмого была у бабушкиного кондоминиума в Рашен-Хилл, симпатичном районе на склоне одного из самых крутых холмов Сан-Франциско.

– Привет, дорогая, добро пожаловать домой!

Как ни странно, дверь открыла не бабушка, а тетушка Сурпун.

– Я скучала по тебе. Чем занималась? Как прошел день? – нежно щебетала она.

– Все хорошо, – невозмутимо ответила Армануш, удивляясь про себя, почему ее младшая тетя явилась сюда во вторник вечером.

Тетушка Сурпун жила в Беркли, где уже целую вечность преподавала. По крайней мере, с тех пор, когда Армануш была совсем маленькой. Тетя часто приезжала в Сан-Франциско на выходные, но почти никогда не появлялась в течение рабочей недели. Но этот вопрос перестал занимать Армануш, как только она принялась рассказывать о событиях прошедшего дня.

– Я купила новые книги! – сообщила она с сияющим видом.

– Книги? Что она сказала? Снова книги? – прокричал из глубины квартиры знакомый голос.

Похоже, это тетушка Варсениг. Армануш повесила плащ, пригладила растрепанные ветром волосы, а сама недоумевала, почему тетушка Варсениг тоже тут. Сегодня вечером ее близняшки возвращались из Лос-Анджелеса, где участвовали в баскетбольном матче. Тетушка Варсениг так волновалась из-за этого соревнования, что последние три дня даже спать толком не могла и беспрерывно созванивалась то с дочерьми, то с их тренером. И вот сегодня, когда команда прибывала домой, она, вместо того чтобы, по своему обыкновению, поехать в аэропорт за несколько часов до прилета, сидела тут, за столом у бабушки.

– Да, книги, именно это я и сказала, – ответила Армануш, перекинула через плечо холщовый рюкзак и прошла в просторную гостиную.

– Не слушай ты это старческое брюзжание, – прощебетала сзади проследовавшая за ней тетушка Сурпун. – Мы все так гордимся тобой!

– Да, мы ею гордимся, но надо вести себя сообразно возрасту. – Тетушка Варсениг пожала плечами, поставила на стол последнюю тарелку и приобняла племянницу. – Девушки твоего возраста обычно заняты тем, что наводят красоту. Тебе это, конечно, не нужно. Но если все время читать и читать, то к чему это приведет?

– Видишь ли, книжки этим и отличаются от фильмов: никто не пишет большими буквами слово «конец». Дочитав книгу, я совсем не чувствую, будто что-то закончила, поэтому принимаюсь за новую, – подмигнула ей Армануш, и не подозревая, какая она хорошенькая в лучах заходящего солнца.

Она положила рюкзак на бабушкино кресло и тут же все из него вытряхнула, словно ребенок, которому не терпится посмотреть на новые игрушки. Посыпались книги: «Алеф и другие истории», «Сговор остолопов», «Последний акт», «Справиться со скорбью», собрание сочинений Борхеса, «Нарцисс и Златоуст», «Короли мамбо играют песню любви», «Пейзаж, нарисованный чаем», «Желтая Женщина и красота духа» и еще две Милана Кундеры, ее любимого писателя, – «Книга смеха и забвения» и «Жизнь не здесь». Некоторые были ей пока незнакомы, другие она читала много лет тому назад, а сейчас хотела перечитать.

Армануш понимала не столько умом, сколько благодаря интуиции, что за высказанным тетушками неодобрением стояли какие-то основательные и мрачные причины, и дело было не в том, что семейство Чахмахчян хотело поставить ей на вид, чем пристало заниматься молодой девушке. Ей нельзя было читать запоем не только потому, что она была женщиной, но, самое главное, потому, что она была армянкой. Армануш чувствовала, что тетушка Варсениг вечно имела что-то против чтения из-за некоего глубоко укорененного, можно сказать, первобытного страха, для нее это был вопрос выживания. Она не хотела, чтобы Армануш была слишком яркой, слишком выделялась из общей массы. В последние годы существования Османской империи правительство первым делом уничтожило именно их: писателей, поэтов, художников, интеллектуалов. Сначала избавились от «мозгов», а потом перешли к ликвидации простого народа. Увы, этим семейство Чахмахчян походило на многие армянские семьи в диаспоре: вроде в целости и сохранности, а все равно не расслабиться. Вот почему они и ликовали, и огорчались одновременно, когда кто-то из их детей слишком много читал, слишком много думал и вообще оказывался выше среднего.

Навредить могли любые книги, но особую опасность таили в себе романы. Художественный вымысел мог легко увести тебя в мир фантастических историй, где все было так изменчиво, сумасбродно и полно неожиданностей, как безлунная ночь в пустыне. Сам того не заметив, увлечешься так, что утратишь связь с действительностью, с беспощадной и твердой реальностью и потеряешь бдительность. А это совсем не годится, если ты представитель меньшинства и должен всегда быть наготове, вдруг подуют враждебные ветры и настанут тяжелые времена.

И уж, конечно, будет только хуже, если наивно надеяться на то, что самое страшное не случится. Потому что оно всегда случается. Магия воображения таила опасные ловушки для тех, кого жизнь вынуждает быть реалистом, а слова могли стать ядом для обреченных на молчание. Если ты рожден в семье выживших и все-таки хочешь читать и предаваться раздумьям, то делай это в тишине, боязливо, обратив взор вовнутрь, и никогда не кричи о прочитанном во всеуслышание. А если ты все равно надеешься на лучшую долю, то пусть это будут простые желания, не слишком страстные и дерзновенные, как если бы тебя обесточили и впредь хватало только на то, чтобы быть посредственностью. Родившись в такой семье, обреченная на такую участь, Армануш волей-неволей научилась приглушать свои дарования и никогда не блистать слишком ярко…

От грез Армануш очнулась, учуяв доносившийся из кухни резкий пряный запах.

– Ага! – воскликнула она, обернувшись к самой болтливой из своих тетушек. – Ты, значит, остаешься ужинать?

– Ой, совсем на секундочку, дорогая, – пролепетала тетушка Варсениг. – Мне скоро в аэропорт, близняшки сегодня возвращаются. Я просто заскочила занести вам домашние манты, а еще… – тетушка Варсениг аж просияла от гордости, – у нас бастурма из Еревана.

– Господи! Манты я есть не буду и к бастурме уж точно не притронусь, – поморщилась Армануш. – Мне сегодня нельзя вонять чесноком.

– Да не волнуйся. Почистишь зубы, пожуешь мятную жвачку – и никакого запаха, – сказала тетушка Зарухи, внося в комнату блюдо мусаки, украшенное веточками петрушки и кусочками лимона.

Поставив блюдо на стол, она раскрыла объятия племяннице. Армануш обняла ее в недоумении: а она-то что тут делает? Но постепенно до нее стало доходить. Какое прекрасно запланированное совпадение: все семейство Чахмахчян неожиданным образом собирается у бабушки Шушан именно тогда, когда Армануш идет на свидание! Все явились под разными предлогами, но с одной целью: собственными глазами посмотреть на этого самого Мэтта Хэссинджера, на счастливчика, который сегодня вечером встречается с их ненаглядной девочкой.

Армануш обратила на родственников почти что отчаянный взгляд. Что же ей делать? Как тут будешь самостоятельной, когда они всегда так близко, что аж жутко. Ну как уговорить их не опекать ее, тем более что у них и без того предостаточно забот? Как освободиться наконец от этого багажа, притом что он у нее тоже в крови и какая-то часть ее личности им гордится? Как ей защищаться от доброты близких? И можно ли вообще защититься от доброты?

– Это не поможет, – с трудом выдавила Армануш. – Никакая зубная паста, никакая жевательная резинка, ни даже это ужасное… полоскание, ничто не способно перебить запах бастурмы. Он все равно держится минимум неделю. Если поесть бастурму, то потом на много дней пропахнешь бастурмой, и твой пот тоже будет пахнуть бастурмой, и дышать ты будешь бастурмой. Даже моча у тебя будет пахнуть бастурмой.

Армануш услышала, как за ее спиной совсем сбитая с толку тетушка Варсениг шепчет тетушке Сурпун:

– Я не очень понимаю, какое отношение моча имеет к свиданию.

Полная возмущения, но не в силах дальше с ними препираться, Армануш бросилась в ванную и обнаружила там дядюшку Дикрана, который стоял на четвереньках, раскорячив грузное тело, а голову засунул в шкафчик под раковиной.

– Дядя? – почти взвизгнула Армануш.

– Привет, – промычал Дикран откуда-то из недр шкафчика.

– Этот дом наводнили какие-то чеховские персонажи, – буркнула Армануш.

– Как скажешь, – отозвался голос из-под раковины.

– Дядя, что ты делаешь?

– Видишь ли, твоя бабушка вечно жалуется на старую сантехнику. Вот я и подумал: закрою-ка магазин пораньше, заскочу к Шушан и починю эти чертовы трубы.

– Понятно. – Армануш еле сдержала улыбку. – А сама она, кстати, где?

– Прикорнула, – сказал Дикран, выползая из шкафчика, чтобы взять трубогиб, и протискиваясь обратно. – Сама понимаешь, возраст. Организм требует сна. Но ты не волнуйся, к семи тридцати она точно проснется.

К семи тридцати! Казалось, у всех членов семейства Чахмахчян был какой-то внутренний будильник, заведенный ровно на то время, когда Мэтт Хэссинджер позвонит в дверь.

– Дай мне, пожалуйста, разводной ключ, – донеслось из-под раковины. – Этот, кажется, не работает.

Армануш, надув губы, уставилась на лежавший на полу мешок, в котором поблескивала добрая сотня разнокалиберных инструментов. Сначала она протянула ему цепной ключ, потом труборасширитель и ручной гидравлический опрессовщик HTP300 и наконец выудила разводной ключ. К несчастью, этот тоже «не работал». Понимая, что, пока великий сантехник дядя Дикран остается на рабочем месте, душ ей принять не удастся, Армануш направилась к бабушкиной спальне, приоткрыла дверь и заглянула в щелочку.

Шушан спала чутким, но блаженным и безмятежным сном, как спят только старые женщины, окруженные детьми и внуками. Она всегда была, как Дюймовочка, всегда несла непосильный груз на худеньких плечах, а в старости совсем усохла и съежилась. Теперь ей непременно нужно было поспать днем. Чем старше она становилась, тем нужнее. Впрочем, по ночам она спала все так же плохо. Старость нисколько не избавила ее от бессонницы. Домашние считали, что это прошлое не дает ей толком отдохнуть, разве что вздремнуть урывками. Армануш закрыла дверь. Пусть спит.

Когда она вернулась в гостиную, стол был уже накрыт. Ей тоже поставили тарелку. Армануш не стала даже спрашивать, как они собрались ее кормить, когда у нее свидание меньше чем через полчаса. В этой семье просто неприлично проявлять рассудительность. Ладно, она поклюет немного, порадует их. К тому же ей нравилась эта еда. В Аризоне мать не допускала армянскую стряпню даже на порог своей кухни, а беседуя с подругами и соседками, не жалела красок, чтобы описать ее во всей мерзости. Два блюда были ей особенно ненавистны. Она предавала их публичному поношению при каждом удобном случае: вареные телячьи ножки и фаршированные кишки. Армануш хорошо помнила, как Роуз однажды жаловалась соседке, миссис Гриннель.

– Кошмар! – воскликнула миссис Гриннель с ноткой отвращения в голосе. – Они что, правда едят кишки?

– О да, – оживленно закивала Роуз, – едят, вы уж мне поверьте, приправляют чесноком и травами, набивают рисом и пожирают за милую душу.

Женщины снисходительно захихикали и, возможно, похихикали бы еще, если бы отчим Армануш не заметил с каменным лицом:

– И что с того? Подумаешь! Похоже на мумбар. Советую попробовать. Очень вкусно!

– Он что, тоже армянин? – прошептала миссис Гриннель, когда Мустафа вышел из комнаты.

– Конечно нет, – осеклась Роуз, – но у них есть кое-что общее.

Вдруг задребезжал звонок. Армануш очнулась от забытья, остальные вскочили как ужаленные. Еще не было семи. Похоже, пунктуальность не входила в число добродетелей Мэтта Хэссинджера. Как по команде, все три тетушки бросились к двери и остановились, не решаясь отворить. Все еще корячившийся под раковиной дядюшка Дикран стукнулся головой о шкафчик, а бабушка Шушан проснулась в испуге. Только Армануш оставалась хладнокровной и бесстрастной. Под взглядами тетушек, нарочито размеренной походкой, она прошествовала к двери и отворила.

– Папочка! – восторженно взвизгнула Армануш. – Я думала, у тебя сегодня совещание? Почему же ты так рано вернулся?

Но, не успев задать вопрос, она уже знала ответ. Барсам Чахмахчян нежно улыбнулся, на щеках у него появились ямочки, а глаза заблестели гордо и чуть-чуть тревожно.

– Ну да, что-то не состыковалось, пришлось перенести, – ответил он Армануш.

Убедившись, что она не услышит, шепотом спросил у сестер:

– Ну что, уже пришел?

До прихода Мэтта Хэссинджера оставалось полчаса, и все, кроме Армануш, с каждой секундой паниковали все больше. По их настоянию она примеряла платье за платьем, а потом еще в каждом из них дефилировала, пока все единодушно не остановились на бирюзовом. К наряду подобрали сережки, бордовую расшитую стеклярусом сумочку, которая, по мнению тетушки Варсениг, придаст всему облику женственного шарма, и пушистую темно-синюю кофту, чтобы, если что, не замерзнуть. Все семейство Чахмахчян было почему-то убеждено, что за пределами их квартиры простирается Арктика. За стенами дома были холодные просторы, и выходить туда можно было только в кофте, желательно – самовязке. Армануш знала это с самого детства, проведенного под мягкими шерстяными одеялами, на которых бабушка вывязывала ее инициалы. Лечь спать, не укрывшись, было немыслимо. И уж совсем безумием было бы выйти на улицу без кофты. Дому обязательно нужна крыша, а человеку для тепла и уюта необходимо отделиться от мира какой-то защитной прослойкой.

Когда Армануш все-таки согласилась на кофту и с одеванием было покончено, родственники выступили еще с одним требованием, которое показалось бы форменным абсурдом всем, но только не членам семейства Чахмахчян. Они хотели, чтобы она села с ними за стол и подкрепилась перед предстоящим ужином.

– Дорогая, ты же клюешь, как птичка. Неужели ты даже не попробуешь мои манты? – причитала тетушка Варсениг с поварешкой в руке и с таким отчаянием в темно-карих глазах, что Армануш невольно засомневалась, не дело ли здесь в чем-то гораздо более жизненно важном, чем просто манты.

– Тетушка, я не могу, – вздохнула Армануш. – Ты уже положила мне полную тарелку десерта. Дай хотя бы его доесть, этого и так более чем достаточно.

– Ну, ты не хочешь, чтобы от тебя пахло мясом и чесноком, – подхватила тетушка Сурпун немного шаловливым тоном, – поэтому мы и сделали для тебя экмек кадаиф. Твое дыхание будет благоухать фисташками.

– А какой смысл пахнуть фисташками? – спросила удивленная бабушка Шушан.

Она пропустила начало дискуссии, которая, впрочем, показалась бы ей совершенно бессмысленной.

– Я не хочу пахнуть фисташками. – Армануш посмотрела на отца широко распахнутыми от ужаса глазами.

Это был сигнал бедствия, он должен как-то спасти ее.

Но Барсам Чахмахчян и слова сказать не успел, как на мобильнике Армануш зазвучал «Танец Феи Драже» Чайковского. Она вытащила телефон и с недовольным видом посмотрела на экран. Номер скрыт. Это мог быть кто угодно. Это мог быть даже Мэтт Хэссинджер. Вдруг он звонил, чтобы под каким-то дурацким предлогом отменить сегодняшний ужин? Армануш стояла, напряженно сжимая телефон. После четвертого сигнала она наконец ответила, уповая лишь на то, что это не ее мать. Но это была она.

– Дорогая, с тобой там нормально обращаются? – спросил голос в трубке первым делом.

– Да, мама, – сухо проговорила Армануш.

Она уже, можно сказать, привыкла. Всегда, когда Армануш оставалась у Чахмахчянов, мать вела себя так, словно жизнь ее девочки в опасности.

– Эми? Только не говори, что ты еще дома!

И к этому Армануш, в общем, привыкла. С тех пор как родители расстались, мать тоже будто рассталась с ее именем. Она перестала называть ее Армануш, словно больше не могла любить ее под этим именем. Девушка не рассказывала об этом никому из Чахмахчянов. Есть вещи, которые лучше держать в тайне. У Армануш таких тайн было хоть отбавляй.

– Ты почему не отвечаешь? – не унималась мать. – Ты ведь собиралась уходить вечером?

Aрмануш молчала, прекрасно понимая, что все присутствующие внимательно слушают ее разговор.

– Да, мама, – выдавила она из себя после неловкой паузы.

– Ты ведь не передумала?

– Нет, мама, но почему ты скрыла номер?

– У меня есть причины. Как у любой матери на моем месте. Ты не всегда подходишь, если видишь, что это я звоню, – добавила Роуз с тихой грустью, но тут же снова завелась: – Мэтт с ними познакомится?

– Да, мама.

– Нет, не допускай этого. Это будет самая страшная ошибка. Да они его испугают до смерти. Эти твои тетки, ты их не знаешь, ты такая добрая девочка, ни в ком не видишь зла, но они же ужас наведут на бедного мальчика, набросятся на него с вопросами, прямо допрос ему устроят.

Армануш ничего не ответила. В трубке раздавалось какое-то непонятное шуршание. Похоже, мать одновременно расчесывала волосы и произносила гневную речь.

– Дорогая, ну чего ты молчишь? Они что, все там? – спросила Роуз.

Снова послышалось приглушенное шебуршание, только теперь это была не щетка для волос. Скорее, похоже, будто нечто кашеобразное шлепается в жидкость, а если быть точным – на то, что в шипящую сковородку льют блинное тесто.

– Ох, и что я спрашиваю! И так понятно, конечно, они все явились, все до единого. Держу пари, они меня все так же ненавидят.

Армануш нечего было ответить. Мать стояла у нее перед глазами, в полутемной кухне с ламинатными шкафчиками лососевого цвета. Роуз давно собиралась заново отделать кухню, но не могла найти ни времени, ни денег. Волосы забраны в небрежный пучок, ухо прижато к трубке беспроводного телефона, в другой руке – лопаточка. Она напекла гору блинов, хватит на целую ораву детей, да только детей никаких в доме нет, и в итоге она все съест сама. Отчим сидит рядом, за кухонным столом, помешивает кофе и просматривает газету «Аризона дейли стар».

После окончания университета и женитьбы Мустафа Казанчи поступил на службу в местную компанию, занимавшуюся добычей минеральных ресурсов. Армануш поняла: если ему что-то и нравилось, так это всякие скалы и камни. Он был неплохой человек. Просто немного скучный. Казалось, его вообще ничего не увлекало. Он уже бог знает сколько лет не был в Стамбуле, а у него же там осталась семья. Иногда у Армануш создавалось впечатление, что он бежит от прошлого, но почему, оставалось загадкой. Пару раз она пробовала поговорить с ним о событиях 1915 года, о том, что турки сделали тогда с армянами. «Я об этом мало знаю, – ответил Мустафа в своей учтивой, но натянутой манере, словно стенку поставил. – Это вопросы далекого прошлого. Тебе стоит обсудить их с историком».

– Эми, отвечай, ты будешь со мной разговаривать или нет? – Роуз явно начинала раздражаться.

– Мама, мне надо заканчивать. Я перезвоню позже.

В телефоне что-то щелкнуло, потом шлепнуло. Кажется, мама то ли зачерпнула и вылила в сковородку очередную порцию теста, то ли всхлипнула. Армануш предпочитала думать, что скорее первое. Злая как черт, она снова села за стол и, стараясь ни на кого не смотреть, стала жадно поглощать содержимое своей тарелки. Она не сразу заметила, что по ошибке ест то, к чему вовсе не хотела притрагиваться.

– Господи, почему я ем манты?! – ужаснулась Армануш.

– Не знаю, милая, – воскликнула тетушка Варсениг и испуганно уставилась на нее, словно имела дело с каким-то невиданным чудищем. – Я тебе положила, подумала, вдруг захочешь попробовать. Похоже, тебе понравилось.

Армануш чуть не плакала. Она извинилась, вышла из-за стола и бросилась в ванную комнату чистить зубы, проклиная всю эту идиотскую затею со свиданием. Там она взяла полупустой тюбик пасты и встала перед зеркалом с видом человека, готового навеки отречься от общества и одиноким затворником удалиться на какую-нибудь забытую богом гору. Да разве отбеливающая паста «Колгейт тотал» способна перебить запах злополучных мантов? Может, просто позвонить Мэтту Хэссинджеру и все отменить? Ей хотелось только одного: залезть в кровать и, упиваясь отчаянием, читать купленные днем романы. Читать и читать до потери пульса, до полной отключки. Это было ее единственное желание.

– Эх ты, оставалась бы лучше в постели с книжкой, – с укором обратилась она к своему отражению.

– Глупости какие! – Рядом с ней в зеркале неожиданно возникла тетушка Зарухи. – Ты молодая, красивая и достойна самого лучшего мужчины на свете. А теперь давай добавим немного женского гламура. Подкрась-ка губы, красавица!

Она послушалась. На тюбике, правда, было написано не «женский гламур», а «Вишневый гламур». Армануш от души намазалась помадой, тут же промокнула рот салфеткой и почти все стерла. Именно в этот миг позвонили в дверь. Семь тридцать два. Пунктуальность оказалась-таки одной из добродетелей Мэтта Хэссинджера.

Минуту спустя Армануш улыбалась юноше, который стоял на пороге опрятно одетый, заметно взволнованный и несколько растерянный. Он был на три года моложе, ничтожная мелочь, о чем Армануш не сочла нужным распространяться, но что сейчас было очевидно при первом взгляде на его лицо. То ли Мэтт как-то странно причесал коротко стриженные волосы, то ли напялил одежду, которую обычно не носил, темно-коричневый замшевый пиджак и медового цвета брюки, но выглядел он как подросток во взрослой одежде. В левой руке у него был огромный букет алых тюльпанов. С улыбкой юноша переступил порог и вдруг оцепенел, заметив собравшуюся на заднем плане публику. За спиной Армануш выстроилось все семейство Чахмахчян.

– Проходите, молодой человек, – сказала тетушка Варсениг.

Она старалась говорить самым доброжелательным тоном, который по странному совпадению был также самым устрашающим. Мэтт обменялся рукопожатиями со всеми членами семьи, чувствуя на себе их испытующие взгляды. Он совсем потерялся и весь покрылся испариной. Кто-то забрал цветы, кто-то взял его пиджак. Без пиджака Мэтт имел вид ощипанного павлина. Он проскользнул в гостиную и пристроился на первом попавшемся стуле. Чахмахчяны расселись рядом тесным полукругом. Они перебросились парой слов о погоде, потом перешли к учебе Мэтта (он учился на юриста, что могло быть истолковано и за него, и против), обсудили его семью (он был единственным ребенком, что также могло быть истолковано и за него, и против), родителей (они были юристы, и это тоже могло быть истолковано и за него, и против), выяснили, много ли Мэтт знает об армянах и Армении (оказалось, что знает немного, и это говорило против него, но жаждал узнать побольше, что говорило за него), снова перешли на погоду, а потом погрузились в неловкое молчание. Минут пять они так и сидели, никто не проронил ни слова, будто у них что-то застряло в глотке, но при этом они просто сияли. Беседа грозила зайти в удручающий безвыходный тупик, но снова заиграл «Танец Феи Драже». Армануш посмотрела на экран – номер скрыт, выключила звук, однако телефон продолжал вибрировать. Она подняла брови и скривила губы, эта гримаска предназначалась Мэтту и означала: ерунда, не обращай внимания. Но ни он, ни окружающие этого не поняли.

В семь сорок пять Армануш Чахмахчян и Мэтт Хэссинджер наконец выбрались из дома, и «сузуки-верона» карминного цвета помчала их к ресторану «Косое окно», о котором Мэтт много слышал и полагал, что это милое романтичное место.

– Надеюсь, тебе понравится азиатский фьюжн с легким карибским оттенком. – Mэтт хохотнул, его позабавили собственные слова. – У этого места прекрасные отзывы.

«Прекрасные отзывы» не были в глазах Армануш показателем высокого качества, главным образом потому, что она всегда остерегалась получавших высшие отзывы бестселлеров. И все же она не возражала, надеясь, что в итоге ее скепсис окажется неоправданным. А вышло все совсем иначе, чем предполагал Мэтт. Место, где собирались городские интеллектуалы и богема, «Косое окно» уж точно не было милым, романтичным рестораном. Это был выпендрежный ангар с высоченными потолками, подвесными светильниками в стиле ар-деко и мерцавшими на стенах образцами современного абстрактного искусства.

С ног до головы одетые в черное официанты суетились, как колония обнаруживших груду сахарного песка муравьев. Они подавали искусно сервированные блюда с полным сознанием того, что скоро вас сменит другой посетитель, который, возможно, щедрее даст на чай. Что касается меню, то оно находилось за пределами человеческого понимания. Но это было полбеды. Маловразумительному содержанию соответствовала и форма: каждое блюдо было скомпоновано и украшено особым образом, как бы намекая на какую-нибудь картину кисти абстрактных экспрессионистов.

Шеф-повар ресторана, голландец по происхождению, имел в жизни три честолюбивые мечты: стать философом, стать художником и стать шеф-поваром ресторана. Еще в юности он потерпел полное фиаско и в философии, и в искусстве и решил, что ничто не мешает ему применить свои неосуществленные таланты в кулинарии. Он гордился тем, что претворял абстракции в реальность и возвращал в организм нечто возникшее по воле художника. Сначала он придавал внешнее выражение своему внутреннему эмоциональному состоянию, а потом переводил эту абстракцию в конкретную материальную форму, которая могла быть вновь поглощена человеком. Здесь, в «Косом окне», трапеза была делом скорее философским, чем кулинарным, и сам акт принятия пищи совершался не под действием первобытного желания утолить голод и набить живот, но представлял собой возвышенный катарсический танец.

Они долго пытались определиться с заказом, наконец Армануш остановилась на тартаре из желтоперого тунца в кунжутной панировке и фуа-гра с соусом «Якинику», а Мэтт решил попробовать стейк без костей из говядины высшей категории с острым сливочно-горчичным соусом на подушке из мексиканской репы с винегретной заправкой из маракуйи. Мэтт ума не мог приложить, какое вино подойдет к этим блюдам, но очень хотел произвести хорошее впечатление, поэтому минут пять изучал винную карту в полном замешательстве, а потом сделал то, что делал всегда, когда не знал, на чем остановиться: выбрал вино, исходя из цены. Каберне-совиньон тысяча девятьсот девяносто седьмого года, казалось, идеально подходило, достаточно дорогое, но вполне по карману. Сделав заказ, они попытались прочесть на лице обслуживавшего их официанта, не ошиблись ли с выбором, но видели лишь маску профессиональной вежливости.

В разговоре Мэтт поведал о том, какую хотел бы сделать карьеру, а она – о детстве, которое хотела бы стереть из памяти, он – о планах на будущее, она – о следах прошлого, он – о надеждах, она – о семейных воспоминаниях. Они собирались было сменить тему разговора, но вновь дала о себе знать «Фея Драже». Армануш раздосадованно посмотрела, кто звонит. Номер был незнакомый, но не скрытый. Она приняла вызов.

– Эми, ты как?

Армануш была так ошарашена, что даже стала заикаться:

– Ма-ма! Ты… почему у тебя теперь другой номер?

– Да потому, что это мобильник миссис Гриннель, – призналась Роуз. – Мне не пришлось бы прибегать к такого рода уловкам, если бы ты потрудилась отвечать на мои звонки.

Озадаченно моргая, Армануш смотрела, как официант ставит перед ней странного вида тарелку с некой композицией из оттенков красного, бежевого и белого. Положенный размашистыми мазками соус окружал три куска сырого красного тунца сферической формы и яркий яичный желток, а все вместе складывалось в какое-то угрюмое лицо с запавшими глазами. Армануш уже не слушала мать, хотя и держала телефон у уха. Наморщив губы, она пыталась сообразить, как же приступить к поеданию человеческого лица.

– Эми, почему ты не отвечаешь? Разве я не твоя мать? Почему я так бесправна? Почему мне нельзя претендовать даже на половину того, что позволяется этим Чахмахчянам?

– Мама, ну пожалуйста! – вот и все, что могла сказать Армануш.

Как ответишь на подобный вопрос? Разве что попросишь не говорить такого. Она сгорбилась и словно стала вдвое тяжелее. Ну почему же ей так сложно общаться с матерью?

Армануш поспешно извинилась, пообещала перезвонить, как только вернется домой, и повесила трубку. Украдкой покосилась на Мэтта, не напрягся ли он от их разговора, убедилась, что беспокоиться не о чем: он не мог оторвать глаз от тарелки. Она была не круглой, но прямоугольной, а словно по линейке прочерченная полоса горчично-сливочного соуса отделяла друг от друга две зоны. Мэтт под впечатлением тяжело сглотнул, словно ему было страшно испортить этот идеальный прямоугольник.

Им принесли реплики двух экспрессионистских полотен. Армануш подали блюдо, отсылавшее к картине Франческо Боретти «Слепая проститутка». А на тарелке Мэтта повар воспроизвел одну из работ Марка Ротко под весьма подходящим названием – «Без названия». Они были настолько поглощены созерцанием своих тарелок, что даже не заметили, как подошедший официант поинтересовался, все ли в порядке.

Остаток вечера прошел приятно, но не более того.

Все оказалось на редкость вкусно, и они быстро приноровились к тому, чтобы поглощать произведения искусства. Когда принесли десерт, Мэтт с легким сердцем внес хаос в стройные ряды ягод ежевики, у него была «Апрельская тоска приносит майский желтый» Питера Китчелла. Армануш не задумываясь вонзила ложку в трепещущий нежный заварной крем, представлявший «Мерцающую субстанцию» Джексона Поллока.

А вот беседа не клеилась. Есть у них получалось гораздо лучше, чем говорить. Хотя, вообще-то, ей было приятно с Мэттом, и как мужчина он ей вполне нравился. Но чего-то фатально не хватало. И не в том смысле, что недоставало какой-то части от целого, но само это целое словно распадалось. Может быть, они объелись философией. Как бы там ни было, Армануш осознала, что ее возможности, увы, ограниченны и она при всем желании ну никак не сможет влюбиться в Мэтта Хэссинджера. Это открытие положило конец ее сомнениям, и теперь, потеряв к Мэтту всякий любовный интерес, она могла просто хорошо к нему относиться.

На обратном пути они вышли из машины и в задумчивом молчании немного прогулялись по Коламбус-авеню. Ветер переменился, и Армануш на миг почуяла резкий соленый запах моря. Ей так захотелось убежать отсюда куда-нибудь на берег океана. Тем не менее, оказавшись перед книжным магазином «Сити лайтс», она невольно оживилась, увидев в витрине одну из своих любимых книг – «Гробницу для Бориса Давидовича» Данило Киша.

– Ты читал вон ту книгу? Она потрясающая! – воскликнула Армануш и, получив отрицательный ответ, принялась излагать первый рассказ сборника, а потом перешла к остальным семи.

Она была искренне убеждена, что понять эту книгу можно, только разобравшись в том, как устроена восточноевропейская литература. На протяжении последующих десяти минут Армануш просвещала Мэтта, хотя еще утром обещала матери ни словом не заикнуться о книгах, по крайней мере на первом свидании.

Так они добрались до Рашен-Хилл и стояли лицом к лицу перед кондоминиумом бабушки Шушан. Вечер подходил к концу, и обоим хотелось, чтобы конец был лучше начала. Им пришел в голову только один способ. Вместо долгожданного страстного поцелуя, воплощения давних мечтаний, у них получился поцелуй нежный и невинный. Оба были столь далеки от страсти, что Армануш запечатлела его, движимая состраданием, а Мэтт – робким восхищением.

– Я весь вечер хотел сказать, – пробормотал, запинаясь, Мэтт, словно собирался сделать горькое и неприятное признание, – ты так удивительно пахнешь… Чем-то необычным, экзотическим, как…

– Как – что? – Армануш побледнела, перед глазами стояла тарелка с дымящимися мантами.

Мэтт приобнял ее и прошептал:

– Фисташки… да, от тебя пахнет фисташками.

В пятнадцать минут двенадцатого Армануш выудила связку ключей, чтобы открыть запертую на множество замков входную дверь. Она с ужасом думала о том, что все семейство собралось, наверное, в гостиной, беседует о политике, пьет чай, ест фрукты и, конечно, ждет ее возвращения.

Но дома было темно и пусто. Бабушка с отцом уже легли, остальные ушли. На столе стояло блюдо с яблоками и апельсинами. Фрукты аккуратно очистили и явно оставили для нее. Армануш взяла потемневшее яблоко, и у нее сжалось сердце. Среди призрачной ночной тишины она грызла яблоко и чувствовала, как ее охватывают грусть и усталость. Скоро возвращаться в Аризону, но как она выдержит удушающую атмосферу материнского мирка? Здесь, в Сан-Франциско, ей было хорошо, она даже подумывала о том, чтобы взять академический отпуск на один семестр и пожить с папой и бабушкой Шушан. Но все равно и здесь чего-то не хватало, недоставало какого-то куска ее души, и без этого она не могла начать жить своей жизнью. Неудачное свидание с Мэттом Хэссинджером лишь усилило это чувство. Она стала мудрее, лучше осознавала свое положение, но ценой этого знания стала печаль.

Армануш скинула туфли и поспешила в свою комнату, прихватив с собой фрукты. Там она стянула волосы в хвост, сняла бирюзовое платье и скользнула в купленную в китайском квартале шелковую пижаму. Закрыв дверь, включила компьютер. Еще пара минут – и она была в своей единственной тихой пристани, в своем единственном прибежище: «Кафе Константинополь». Так назывался чатрум, или, как говорили его завсегдатаи, киберкафе, основанное кучкой ньюйоркцев греческого, сефардского и армянского происхождения, которых, кроме общего города, объединяло одно важное обстоятельство: их предки были родом из Стамбула.

Страница открывалась под звуки привычной песенки: «Стамбул был Константинополь. Теперь это Стамбул, не Константинополь». Под музыку появлялись очертания города под неверными переливами заката, опускавшего многослойные покрывала всех оттенков желтого, черного и лилового. В центре экрана вспыхивала стрелочка, по ней надо было кликнуть, чтобы войти в чатрум. Дальше надо было ввести пароль. Это было совсем как в иных реальных кафе: теоретически открыто для всех, а на практике – доступно лишь для постоянных посетителей. Время от времени в чат заходили какие-то случайные люди, однако ядро участников оставалось неизменным. После того как вы благополучно залогинились, нижняя часть силуэта начинала блекнуть и раздвигалась, как бархатный театральный занавес. На входе в киберкафе раздавался звон колокольчиков, а потом, на этот раз откуда-то издалека, доносилась все та же мелодия.

Войдя в киберкафе, Армануш не удостоила вниманием форумы для армянских, греческих и еще бог знает каких одиноких сердец и кликнула на форум «Дерево Ануш». Форум, где встречались только завсегдатаи с интеллектуальными интересами. Армануш наткнулась на эту группу десять месяцев назад и с тех пор стала ее постоянным членом, почти ежедневно участвовала в дискуссиях. Некоторые участники могли запостить что-нибудь и днем, но действительно жаркие обсуждения происходили по ночам, вдали от дневной суеты.

Армануш нравилось думать, что этот форум – что-то вроде такого обшарпанного, прокуренного бара, куда она бы заглядывала по дороге домой. Это тоже было убежище, при входе в которое можно было отбросить свое будничное Я, как вешают в прихожей мокрый плащ.

Группа «Дерево Ануш» включала в себя семь постоянных членов: пять армян и двух греков. Эти люди никогда не встречались лично и совершенно не имели такой потребности. Они были родом из самых разных мест, работали на разных работах, имели очень разную жизнь. У всех были ники. Армануш именовалась Мадам Душа-Изгнанница. Она так назвалась в честь писательницы Забел Есаян, единственной женщины в списке армян, осужденных на смерть младотурецким правительством в 1915 году.

Забел была удивительной личностью. Она родилась в Константинополе, но почти всю свою бурную жизнь провела в изгнании, занимаясь литературой и журналистикой. Армануш поставила на письменный стол портрет, на котором Забел задумчиво выглядывала из-под полей шляпы и словно всматривалась в какую-то неведомую точку за пределами рамки.

У других участников форума тоже были ники, и никто не спрашивал, почему они решили так назваться. Еженедельно здесь обсуждали какой-нибудь определенный предмет. Темы были всевозможные, но вертелись вокруг их общей истории и культуры, причем слово «общий» зачастую означало «общего врага», то есть турок. Ничто не способно объединить людей так быстро и сильно, пускай ненадолго и ненадежно, как общий враг.

На этой неделе они обсуждали янычар. Армануш пролистала последние записи и с радостью обнаружила, что Барон Багдасарян был в сети. Ей было известно о нем совсем немного: как и она, он тоже во втором поколении происходил от людей, переживших геноцид, но, в отличие от нее, горел яростным гневом. Порой он бывал очень резок и циничен. За последние месяцы Армануш стала невольно чувствовать к нему какую-то бессознательную склонность, и призрачность киберпространства скорее поспособствовала, а не помешала рождению этой привязанности. Без его сообщений день казался неполным. Это чувство могло быть дружбой, могло быть любовью, могло быть просто любопытством, одно Армануш знала наверняка: оно было взаимно.

Те, кто считает Османский режим справедливым, не подозревают о таком парадоксальном феномене, как янычары. Янычары были пленными христианскими детьми, которых Османское государство обращало в ислам и давало им возможность занять в обществе самое высокое положение, но ценой возвышения было презрение к собственному народу и отречение от прошлого. Для всякого меньшинства парадокс янычар так же актуален в наши дни, как и в прошлом. Вот вы, дети эмигрантов. Вы должны вновь и вновь задавать себе этот извечный вопрос. На каких вы позициях? Как вы относитесь к этому парадоксу? Вы готовы взять на себя роль янычар? Готовы отречься от вашего народа, примириться с турками и позволить им обелить прошлое, чтобы, как они говорят, мы все смогли двигаться дальше?

Не в силах оторваться от экрана, Армануш нервно грызла яблоко. Никогда еще мужчина не внушал ей такого восхищения, ну, не считая папы, конечно, но это совсем другая история. Было в этом Бароне Багдасаряне нечто влекущее и вместе с тем пугающее. Только страх внушал ей не сам барон и не его смелые высказывания. Скорее уж она боялась самой себя. Его слова обладали огромной силой, они грозили вытащить на свет божий ту, другую, сокровенную Армануш, спавшую беспробудным сном где-то в глубинах ее души. Барон Багдасарян, словно копьем, колол это таинственное спящее создание, тыкал и тормошил его – не ровен час, проснется и с рыком вырвется наружу.

Все еще размышляя о том, какой это будет ужас, если дела зайдут так далеко, Армануш обратила внимание на длинный пост Леди Павлин-Сирамарк, сомелье армянского происхождения, которая работала на винный дом в Калифорнии, часто ездила в Ереван и была известна своими остроумными аналогиями между США и Арменией. Сегодня она опубликовала тест для самооценки, чтобы оценить степень «армянства».

1. Все детство вы спали под самовязанными одеялами или ходили в школу в самовязанных кофтах.

2. Каждый год, пока вам не исполнилось шесть или семь лет, вам дарили на день рождения армянскую «Азбуку».

3. У вас дома (или в офисе, или в гараже) висит изображение горы Арарат.

4. С вами всегда ворковали и сюсюкали по-армянски, отчитывали, делали внушения по-английски и пытались скрыть от вас нечто по-турецки.

5. Вы подаете гостям хумус с кукурузными чипсами и баклажанную икру с рисовыми вафлями.

6. Вам знаком вкус мантов, запах суджука и проклятие бастурмы.

7. Вас легко достать и разозлить по совершенным мелочам, но при этом вы сохраняете полное самообладание перед лицом действительно тревожных и пугающих событий.

8. Вы делали (или собираетесь сделать) пластическую операцию по уменьшению носа.

9. В холодильнике у вас стоит банка «Нутеллы», а в кладовке лежат нарды.

10. На полу в гостиной у вас лежит любимый коврик.

11. Вам невольно становится грустно, когда вы танцуете под звуки «Lorke Lorke», хотя мелодия вроде бодрая и вы не понимаете слов.

12. В вашем доме принято есть фрукты после ужина, и ваш отец до сих пор чистит вам апельсины, даже если вы давно вышли из детского возраста.

13. Родственники продолжают пичкать вас едой и не понимают, когда вы говорите, что сыты.

14. Вас бросает в дрожь при звуках дудука, и вы невольно спрашиваете себя, как флейта из абрикосового дерева может так горько плакать.

15. В глубине души вы чувствуете, что в прошлом есть нечто такое, что вам никогда не узнать.

Дав положительный ответ на все без исключения вопросы, Армануш пролистала страницу, чтобы посчитать очки.

0–3 очка: извини, чувак, ты, кажется, не из наших.

4–8 очков: похоже, вы имеете отношение к Армении. Возможно, вы в браке с армянином (или армянкой).

9–12 очков: вы почти наверняка армянин.

13–15 очков: без сомнения, вы гордое дитя Армении.

Армануш с улыбкой смотрела на экран. И в этот момент до нее дошло нечто, что она и так знала. У нее в голове словно отперли потайную дверцу, хлынул неудержимый поток мыслей, захлестнувший ее волной рефлексии. Вот что ей нужно: отправиться в путешествие. Она должна туда поехать. Все ее детство распадалось на какие-то куски, и ей так и не удалось обрести чувство принадлежности и преемственности. Только совершив путешествие в прошлое, она наконец сможет начать жить своей жизнью.

Это снизошедшее вдруг озарение вдохновило ее на послание, на первый взгляд обращенное ко всем, но в действительности предназначенное Барону Багдасаряну:

Суть парадокса янычар в том, что ты разрываешься между несовместимыми модусами существования. С одной стороны, хочется, как в материнской утробе, укрыться среди нежных и печальных воспоминаний прошлого, при этом неизбежно страдая от несправедливости и притеснения. Но с другой – манит возможность совсем иного будущего, обещание успеха, мишурного блеска и неведомой прежде безопасности, облегчение от того, что ты примкнул к большинству и можешь считаться нормальным.

Привет, Мадам Душа-Изгнанница. С возвращением тебя! Как отрадно слышать голос живущей в тебе поэтессы!

Это писал Барон Багдасарян. Армануш не удержалась и прочитала последнюю фразу вслух:

– Как отрадно слышать голос живущей в тебе поэтессы!

На секунду она даже потеряла нить, но сразу опомнилась и продолжила:

Я думаю, что на себе испытала парадокс янычар. Как единственная дочь разведенных и обозленных друг на друга родителей, к тому же происходящих из совершенно разной среды…

Армануш замешкалась, ей было неловко рассказывать о личном, но потребность продолжать пересилила.

Мой отец – армянин, родители которого пережили геноцид, а мать – родом из Элизабеттауна, Кентукки. И как их единственная дочь, я прекрасно знаю, каково это – разрываться, не чувствуя себя полностью своей ни там, ни там, вечно переходить от одного модуса существования к другому.

Оттого что Армануш впервые написала столь прямо и откровенно, у нее бешено колотилось сердце. Она перевела дух. Что о ней теперь подумает Барон Багдасарян? И выскажется ли искренне?

Да, это, наверное, нелегко. Для большинства армян в диаспоре Hai Dat – единственная зацепка, все, что у нас есть, чтобы не утратить идентичность. Конечно, у тебя особый случай, но, по большому счету, все мы одновременно американцы и армяне, и в этой двойственности нет ничего плохого, пока у нас остается эта зацепка.

Это написала Жалкое Сосуществование, домохозяйка, состоявшая в несчастливом браке с главным редактором одного из ведущих литературных журналов Области залива Сан-Франциско. Понимая, что вот-вот сделает страшное признание, Армануш написала:

Двойственность – это когда ты являешься и тем, и другим. Со мной совсем не так. Начнем с того, что я вообще не смогла стать армянкой. Мне надо обрести идентичность. Знаете, я кое-что замыслила, только это секрет. Я хочу съездить в Турцию и разыскать наш фамильный особняк в Стамбуле. Бабушка столько рассказывает о том, какой это был великолепный дом. Хочу поехать и увидеть его своими глазами. Это будет путешествие не только в прошлое моей семьи, но и в мое собственное будущее. Парадокс янычар так и будет меня мучить, пока я не попробую разобраться в собственном прошлом.

Тут запаниковала Леди Павлин-Сирамарк:

Погоди, погоди! Что ты задумала? Ты что, собралась ехать в Турцию одна? Ты, вообще, в своем уме?

Я могу найти какие-нибудь связи, это не так сложно.

Но Леди Павлин-Сирамарк не унималась:

Как это, Мадам Душа-Изгнанница? И как далеко ты уедешь с армянской фамилией в паспорте?

Тут встрял Анти-Кавурма, аспирант-востоковед из Колумбийского университета, специализировавшийся на изучении Ближнего Востока:

Чего уж мелочиться, давай иди прямиком в управление стамбульской полиции, пускай они тебя арестуют.

Армануш поняла, что настала пора сделать еще одно решительное признание:

Дело в том, что моя мама теперь замужем за турком, так что с полезными знакомствами, я полагаю, проблем не будет.

Воцарилось тревожное молчание. Прошла минута, никто ничего не ответил, и Армануш стала писать дальше:

Его зовут Мустафа, он геолог, работает на одну фирму в Аризоне. Он хороший человек, но совершенно не интересуется историей и ни разу не был на родине с тех пор, как переехал в Америку где-то двадцать лет назад. Он даже не пригласил родных на свадьбу. Что-то там неладно, но я не понимаю что. Он просто не говорит на эту тему, и все тут. Но я знаю, у него в Стамбуле осталась большая семья. Я как-то спросила его, что они за люди, и он сказал: да самые обычные, вроде нас с тобой.

Не похоже на то, что он самый чувствительный мужчина в мире, если мужчины в принципе способны на чувства.

Это встряла Дочь Сапфо, барменша-лесбиянка, которая с недавних пор работала в каком-то захудалом регги-баре в Бруклине. С ней согласилась Жалкое Сосуществование:

Да уж. А у него вообще есть сердце?

О да, конечно. Он любит маму, и мама его тоже любит.

Армануш вдруг поняла, что впервые в жизни признала, что мать и отчим любят друг друга, словно увидела их чужими глазами:

Как бы там ни было, я смогу остановиться у его родственников. Я как-никак его падчерица, думаю, им придется меня принять. Могу только гадать, как ко мне отнесутся простые турки. Не американизированная профессорская семья, а настоящая, самая обычная турецкая.

Леди Павлин-Сирамарк спросила:

И о чем ты собираешься разговаривать с обычными турками? Послушай, там даже люди с образованием или националисты, или невежды. Ты что, думаешь, простым туркам есть дело до того, чтобы признать историческую правду? Думаешь, они тебе скажут: ну да, ребята, нам очень жаль, что мы вас тогда вырезали и депортировали, а потом все это радостно отрицали. И чего ты нарываешься?

Я понимаю, но и вы попробуйте меня понять.

Армануш вдруг стало тоскливо. Так раскрывшись перед ними, рассказав им столько секретов, она почувствовала, что совсем одна в этом огромном мире. В глубине души она всегда знала про одиночество, но только сейчас встретилась с ним лицом к лицу.

Вы, ребята, родились среди армян, вам никогда не надо было доказывать, что вы тоже один из них. А я с самого рождения застряла на пороге и вечно курсировала между армянской семьей, гордой своим прошлым, но страдающей от исторических травм, и матерью, которая до истерики ненавидит все армянское. Чтобы стать такой, как вы, американкой армянского происхождения, мне сначала надо обрести мои армянские корни. И если для этого нужно отправиться в прошлое, то будь что будет, я это сделаю, а турки пускай говорят и делают что хотят.

Но разве отец и его родственники отпустят тебя в Турцию?

Это был Алекс Стоик, бостонец греческого происхождения, которому для счастья хватало хорошей погоды, вкусной еды и смешливых женщин. Верный последователь древнегреческого философа Зенона, он считал, что людям надо по возможности смиряться с естественными ограничениями и радоваться тому, что есть.

Ты не думаешь, что твои родные в Сан-Франциско будут волноваться?

Волноваться?

Армануш скривилась, представив себе тетушек и бабушку. Да они с ума сойдут от беспокойства!

Они ничего не узнают, для их же собственного блага. Скоро начнутся весенние каникулы, так что я смогу уехать в Стамбул на целых десять дней. Отец будет думать, что я в Аризоне, с мамой, а мама – что я здесь, в Сан-Франциско. Они совершенно не контактируют, а отчим никогда не общается со стамбульскими родственниками. Ничего точно ни за что не вскроется. Это будет тайна!

Прищурившись, Армануш уставилась на экран, словно озадаченная тем, что только что напечатала.

Главное, каждый день звонить маме, а папе – раз в два-три дня, и тогда все будет схвачено.

Отличный план, а из Стамбула будешь каждый день присылать сюда донесения.

Это предложила Леди Павлин-Сирамарк.

Точно, будешь нашим репортером!

– пришел в восторг Анти-Кавурма, но никто его шутку не поддержал, и снова воцарилось молчание, длившееся на сей раз еще дольше.

Армануш откинулась на спинку стула. В ночной тишине она слышала, как размеренно дышит отец, как ворочается в постели бабушка. Она потихоньку стала съезжать куда-то вбок. С одной стороны, ей хотелось просидеть тут до утра и сполна испытать все прелести бессонной ночи, а с другой – тело жаждало лечь в постель и забыться глубоким сном. Она догрызла яблоко. Мысль о задуманном опасном плане вызвала прилив адреналина. Но Армануш все же потушила настольную лампу, остался только слабый свет от монитора. Она уже почти вышла из «Кафе Константинополь», но вдруг на экране всплыла строчка текста:

Как далеко не зашла бы ты в поисках себя, дорогая Мадам Душа-Изгнанница, пожалуйста, будь осторожна и не давай себя в обиду туркам.

Это был Барон Багдасарян.

Глава 7

Пшеница

Асия Казанчи проснулась часа два назад, но все еще лежала в постели под одеялом из гусиного пуха и прислушивалась к мириадам голосов, которыми может звучать только Стамбул. При этом она тщательнейшим образом разрабатывала в уме тезисы своего Личного нигилистического манифеста.

Параграф 1. Если ты не видишь причин любить свою жизнь, не притворяйся, что ты ее любишь.

Поразмыслив над этим тезисом, Асия решила, что он достаточно хорош, чтобы открывать ее манифест, и перешла к обдумыванию второго параграфа. Но вдруг с улицы донесся резкий визг тормозов. Послышалось, как водитель благим матом кроет какого-то пешехода, который вдруг возник посреди проезжей части и пытался перейти перекресток по диагонали, да еще на красный свет. Водитель все орал и орал, пока голос его не слился с городским гулом.

Параграф 2. Подавляющее большинство людей никогда не думают, а те, кто думает, никогда не становятся большинством. Выбирай, за какую команду ты играешь.

Параграф 3. Не можешь выбрать – просто существуй. Стань грибом или растением.

– Не верю своим глазам! Я к тебе полчаса назад заходила, и ты даже позы не поменяла. Лентяйка, сколько можно валяться в постели?

Это тетушка Бану заглянула в комнату, не удосужившись даже постучать. На ней был броский платок столь ослепительно-красного цвета, что издали голова ее походила на огромный спелый помидор.

– Мы уже целый самовар чая выпили, пока ждали, когда ваше королевское величество соизволит пожаловать к столу. Все, подъем! Чувствуешь запах? Это жареный суджук! Ты что, есть не хочешь?

Она захлопнула дверь, не дожидаясь ответа.

Асия натянула одеяло до самого подбородка, повернулась на бок и чуть слышно пробормотала:

– Параграф четыре. Если тебя не интересуют ответы, не задавай вопросов.

Слышно было, как они там хлопочут над воскресным завтраком. Все звуки такие привычные. Вот капает вода из самоварного краника, в кастрюле бешено кипят семь яиц, ломтики суджука шипят на сковородке, а еще кто-то постоянно переключает телевизионные каналы с мультиков на попсу, а потом на местные и международные новости.

Асия не глядя знала, кто что делает: бабушка занимается самоваром, а тетушка Бану жарит суджук, ведь, выдержав сорокадневный пост и торжественно объявив себя гадалкой, она вновь обрела свой небывалый аппетит. Еще Асия наверняка знала, что каналы переключает тетушка Фериде, все никак не может ни на чем остановиться, ведь шизофреническая паранойя позволяет вместить сразу все: и мультики, и попсу, и новости. У нее и в жизни так было: за столько дел бралась, но так ни в чем и не преуспела.

Параграф 5. Если у тебя нет причин или возможности в чем-то преуспеть, упражняйся в искусстве становления.

Параграф 6. Если у тебя нет причин или возможности упражнятьcя в искусстве становления, то просто будь.

– Асия!!!

Дверь со стуком распахнулась, и тетушка Зелиха ворвалась в комнату, сверкая округлившимися зелеными, как нефрит, глазами.

– Сколько еще слать эмиссаров, чтобы ты наконец соизволила к нам присоединиться?

Параграф 7. Если у тебя нет причин или возможности просто быть, то терпи.

– Асия!!!

– Ну что??? – Асия высунула из-под одеяла голову, ее смоляные кудри дыбились от ярости.

Она вскочила и изо всех сил пнула стоявшие у кровати сиреневые тапочки. По одной она промазала, а вот другую запустила-таки прямо на комод. Тапочка стукнулась о зеркало и шмякнулась на пол. Асия подтянула спадавшие с талии пижамные штаны, что выглядело немного комично и, по правде говоря, не вполне способствовало драматическому эффекту, к которому она стремилась.

– Господи, ну неужели нельзя дать мне хотя бы минуту покоя воскресным утром?!

– К сожалению, по законам природы минута не может длиться два часа, – заметила тетушка Зелиха, проследив за опасной траекторией, по которой полетела тапка. – Ну почему ты меня доводишь? Это что, подростковый бунт? Если так, то ты немного опоздала, красавица, лет этак на пять. Не забывай, тебе уже девятнадцать.

– Да-да, в этом возрасте ты как раз принесла меня в подоле, – хриплым голосом ответила Асия, прекрасно осознавая недопустимость подобной грубости.

Стоя в дверях, Зелиха глядела на Асию с разочарованием художника, который всю ночь проработал в пьяном угаре, под утро уснул, глубоко удовлетворенный делом рук своих, а на следующий день проснулся и с ужасом обнаружил: то, что он считал шедевром, – лишь устроенный по пьянке бедлам. Столкнувшись с суровой правдой, она сначала ничего не сказала. Только минуту спустя ее губы скривились в мрачной улыбке, словно она вдруг поняла, что смотрит на собственное отражение, такое похожее и такое далекое. Получается, дочь вся в нее, хотя внешне совсем другая.

В том, что касается свойств характера, все повторялось: тот же скептицизм, тот же непокорный нрав, то же ожесточение. Зелиха сама была такая в ее возрасте. Она и заметить не успела, как ловко передала дочери роль паршивой овцы в семействе Казанчи. По счастью, Асия не утратила вкуса к жизни, и смутные страхи ее тоже, кажется, не терзали, слишком молода еще. В глазах дочери поблескивало что-то вроде искушения положить конец своему существованию, вроде сладкого соблазна саморазрушения, от которого могут страдать лишь утонченные натуры, рожденные под знаком Сатурна.

А вот внешне Асия была на мать совершенно не похожа. Явно не красавица и, скорее всего, никогда ею не станет, хотя и лицо, и фигура, и прочее как бы в порядке. По отдельности все в ней было хорошо: и рост, и вес что надо, и смоляные кудри, и подбородок правильной формы, – только сочеталось это как-то не очень. Уродиной она не была, вовсе нет. Можно было даже назвать ее хорошенькой, пусть и с натяжкой. Такие не запоминаются, но посмотреть приятно. Лицо заурядное, при первом знакомстве многие думали, что встречали ее раньше. Исключительно ординарная внешность. На данный момент она могла разве что рассчитывать на то, чтобы прослыть не красивой, но миловидной. Однако у нее сейчас был такой мучительный период, когда все миловидное вызывало однозначное отторжение. Двадцать лет спустя она бы посмотрела на себя другими глазами. Асия была из тех женщин, которые не отличаются ни очарованием в юности, ни привлекательностью в молодости, но имеют все шансы очень хорошо выглядеть в зрелости. Только надо как-то дотянуть до этого возраста.

Увы, небеса не наградили Асию даже маленькой толикой веры. Слишком уж едкой она была, чтобы просто довериться течению времени. Снедаемая полыхавшим внутри внутренним огнем, она ни на секунду не верила в справедливость божественного миропорядка. Такой душевный настрой уж точно не располагал к тому, чтобы, исполнившись терпения и веры, дожидаться дня, который обратит ее внешность в преимущество.

Зелихе было ясно, что дочь сама знает, что выглядит довольно бесцветно, и девочке это как нож в сердце. Эх, если бы она только могла объяснить дочери, что к красоткам липнут, как правило, негодяи. Если бы только могла как-то донести до нее, что родиться не красавицей – большое везение. Так и мужчины, и женщины будут гораздо лучше к ней относиться, да и вся жизнь сложится гораздо, гораздо счастливее без этой, столь желанной сейчас внешней утонченности.

Так и не проронив ни слова, Зелиха подошла к комоду, подняла тапку, положила перед босыми ногами Асии воссоединенную пару и встала напротив мятежной дочери, а та сразу выпятила подбородок и расправила плечи, словно этакий несломленный военнопленный, который, может быть, и сложил оружие, но сохранил незапятнанной свою честь.

– Идем! – скомандовала тетушка Зелиха.

Мать и дочь молча проследовали в гостиную. На складном столе был уже накрыт завтрак. Вся злость и раздражение не помешали Асии заметить, что в таком преображенном виде стол идеально, как на картинке, сочетался с устилавшим пол огромным кирпичного цвета ковром, с затейливыми цветочными узорами и нарядной коралловой каймой.

Стол не уступал ковру в праздничном убранстве. Чего там только не было! Черные маслины, зеленые оливки с красным перцем, белый сыр, плетеный сыр, козий сыр, вареные яйца, медовые соты, сливки из буйволиного молока, домашнее абрикосовое повидло, домашнее малиновое варенье, фарфоровые мисочки с рублеными помидорами в оливковом масле. Из кухни вкусно пахло свежеиспеченным бореком: сплав брынзы, шпината и петрушки в тончайшем слоеном тесте.

На дальнем конце сидела Петит-Ma, девяноста шести лет от роду, и пила чай из чашечки, еще более прозрачной, чем она сама. У балконной двери висела клетка со щебечущей канарейкой. Старушка глядела на птичку очень внимательно и немного озадаченно, словно видела ее впервые в жизни. Возможно, так оно и было. С наступлением пятой стадии болезни Альцгеймера она стала путать даже самые знакомые лица и привычные вещи.

Вот, например, на прошлой неделе она уже заканчивала полуденную молитву, дошла до саджды: совершила земной поклон, коснулась лбом коврика и вдруг напрочь забыла, что надо делать дальше. Слова молитвы слились вдруг в цепочку букв и дружно уползли куда-то, как черная волосатая гусеница с бессчетным количеством ножек. Немного погодя гусеница остановилась, обернулась и помахала издалека, ее словно окружали стеклянные стены – ясно видно, но не достать. Растерянная и смущенная, Петит-Ма так и осталась сидеть лицом к кибле, словно приросла к коврику, с молитвенным платком на голове и четками в руках, неподвижно и молча, как изваяние. Потом кто-то из домашних заметил это, и ее подняли с пола.

Лежа на диване с подушками под головой, Петит-Ma спросила в смятении:

– А как же там дальше? Во время саджды надо произнести «субхана раббияль ала» как минимум три раза. Я так и сделала. Я три раза повторила: субхана раббияль ала, субхана раббияль ала, субхана раббияль ала, – твердила она словно в каком-то исступлении. – А потом как? Что дальше?

По воле случая рядом с ней в этот момент оказалась тетушка Зелиха. Она никогда не совершала намаз, да и вообще никакие религиозные обряды, и понятия не имела, о чем говорит бабушка. Но она искренне хотела помочь старушке хоть как-то облегчить ее мучение. Она взяла Коран и стала листать, пока не наткнулась на что-то, что могло прозвучать утешительно в таком аяте: «О те, которые уверовали! Когда призывают на намаз в пятничный день, то устремляйтесь к поминанию Аллаха и оставьте торговлю. Так будет лучше для вас, если бы вы только знали. Когда же намаз завершится, то разойдитесь по земле, ищите милость Аллаха и часто поминайте Его, – быть может, вы преуспеете».

– Что это значит? – заморгала Петит-Ma, окончательно растерявшись.

– Это значит, что так или иначе молитва завершена и тебе больше не нужно о ней думать. Здесь так написано. Давай, Петит-Ma, разойдись по земле и садись с нами за стол.

Это сработало. Петит-Ma перестала переживать из-за забытых слов и мирно отужинала. И все же подобное стало случаться с пугающей частотой. Она уходила в себя, стала очень тихой, а иногда путала простейшие вещи, не знала, где она, какой сейчас день недели и что за люди сидят с ней за столом. А бывало, и не подумаешь, что она больна, казалось, ум ее ясен, как только что отполированный хрусталь. Сегодня же было не понятно, пока еще не понятно.

– Доброе утро! – прокричала ей Асия.

Она уже умылась, почистила зубы и теперь сиреневыми тапками прошаркала к столу. Нагнувшись к старушке, чмокнула ее в обе щеки.

Петит-Ma всегда занимала особое место в сердце Асии, еще когда та была совсем маленькой. Не в пример остальным, не душила любовью, а просто любила. Никогда не доставала, не привязывалась по мелочам и не подкалывала. Она оберегала девочку, но очень ненавязчиво. Время от времени тайно подкладывала ей в карманы освященные молитвой зернышки пшеницы – от дурного глаза. В свободное от борьбы со сглазом время она больше всего любила посмеяться, и выходило у нее отлично, ну, пока болезнь не обострилась. Раньше они с Асией вечно смеялись вместе: Петит-Ma заливалась долгим мелодичным хохотком, Асия разражалась звучными взрывами смеха. А теперь Асия, конечно, очень переживала из-за состояния прабабушки, но, вынужденная отстаивать собственную независимость, уважала границы независимой страны беспамятства, куда та постепенно удалялась. И по мере того как старушка ускользала от них в какой-то свой мир, Асия чувствовала, что они становятся все ближе.

– Доброе утро, моя прекрасная правнучка! – ответила Петит-Ma, поражая всех ясностью своего сознания.

– О! – прощебетала, не оборачиваясь, сидевшая перед телевизором с пультом дистанционного управления тетушка Фериде. – Наша сердитая принцесса проснулась.

Голос у нее звучал вполне жизнерадостно, но немного театрально. Она с утра покрасила волосы и теперь была очень светлой, почти пепельной блондинкой. Асия уже знала, что такая решительная смена образа означает столь же резкую перемену настроения. Она пригляделась к тетушке Фериде, но особых симптомов помешательства не заметила, разве что восторг, с которым та, не в силах оторваться от экрана, глядела, как феерически бездарная поп-певица вертится в фантастически нелепом танце.

– Ты давай приготовься, помнишь, сегодня ведь наша гостья приезжает, – сказала тетушка Бану, внося в гостиную блюдо со свежеиспеченными бореками. Было видно, как она предвкушает свою ежедневную порцию углеводов.

Асия попыталась отпихнуть Султана Пятого от маленького капающего краника, налила себе чая из дымящего самовара и мрачно спросила:

– И что вы все так возбудились из-за этой американской девицы?

Она отпила глоточек, но тут же скорчила рожу и потянулась за сахаром. Раз, два… в крохотный стаканчик опустились целых четыре куска сахара.

– То есть как это «возбудились»? Она же наша гостья. Она приезжает аж из другого полушария! – воскликнула тетушка Фериде и вытянула руку в подобии нацистского приветствия, желая показать, как далеко это другое полушарие.

В голосе у нее сразу послышалось волнение, речь о полушариях ее взбудоражила, а перед мысленным взором возникла общая карта циркуляции атмосферных и океанических потоков. Последний раз тетушка Фериде вживую видела эту карту в старших классах школы. Никто не знал, что на самом деле она выучила эту карту наизусть, всю, до мельчайших деталей. Карта так и сохранилась в ее памяти, запечатленная столь же живо, как в тот день, когда она впервые приступила к ее подробному изучению.

– А главное, эту гостью послал к нам твой дядя, – вмешалась в разговор бабушка Гульсум, которая делала все для того, чтобы сохранить репутацию нового воплощения Ивана Грозного.

– Дядя? Какой такой дядя? Тот, которого я по сей день в глаза не видела?

Асия глотнула чай. Все равно горький. Она бросила в стакан еще кусочек сахара.

– Ку-ку, очнитесь! Да этот человек ни разу нас не навестил, с тех пор как ступил на американскую землю. А пестрые открытки с видами Аризоны были единственным свидетельством того, что он вообще еще жив, – сказала Асия, злобно сверкнув глазами. – Кактус под лучами солнца, кактус в сумерках, кактус с пурпурными цветами, кактус с сидящими на нем красными птичками… Да он даже не удосужился внести некоторое разнообразие в свои открытки.

– Он еще присылает фотографии жены, – справедливости ради добавила тетушка Фериде.

– Да зачем нам эти фотографии? Пухлая блондинка улыбается на фоне кирпичного дома, куда нас так ни разу и не пригласили. Пухлая блондинка улыбается на фоне Большого каньона. Пухлая блондинка с огромным мексиканским сомбреро на голове. Пухлая блондинка улыбается, а на крыльце рядом с ней подстреленный койот. Пухлая блондинка с улыбкой жарит блинчики на кухне. Вас это еще не достало? Он ежемесячно присылает нам изображения этой абсолютно чужой женщины. И почему она вообще нам улыбается? Мы ее в глаза не видели, ради всего святого!

Асия залпом выпила обжигающе горячий чай.

– Путешествия – очень рискованная вещь, – заметила тетушка Фериде. – На дорогах полно разных опасностей. Самолеты угоняют, машины попадают в автокатастрофы, даже поезда переворачиваются, сходят с рельсов. Вчера на побережье Эгейского моря произошел несчастный случай, восемь человек погибло.

Не в силах смотреть в глаза собеседникам, она беспокойно оглядывала стол, а потом уставилась на черную маслину у себя на тарелке.

Когда тетушка Фериде излагала жуткие новости с третьей полосы бульварных газет, слушатели обычно погружались в напряженное молчание. Вот и на этот раз воцарилась тишина. Бабушка Гульсум поморщилась, ей было неприятно слышать, как поносят ее единственного сына. Тетушка Бану теребила кончики красного платка. Тетушка Севрие пыталась вспомнить, что за животное койот, но, проработав учительницей двадцать четыре года, она научилась бесподобно отвечать, но совершенно разучилась задавать вопросы и поэтому предпочла не спрашивать. Грызшая кусочек суджука Петит-Ma тоже замерла. Тетушка Фериде пыталась вспомнить, о каких еще катастрофах читала, но вместо леденящих кровь новостей в голову ей приходили картинки, на которых американская жена Мустафы красовалась в ярко-синем сомбреро. Если бы только найти такую шляпу в Стамбуле, она бы ее носила не снимая. И никто не заметил, какой удрученный вид сделался вдруг у тетушки Зелихи.

– Пора посмотреть правде в глаза, – твердо сказала Асия. – Все эти годы вы нянчились с дядей Мустафой, как с единственным драгоценным отпрыском мужского пола, а он и думать о вас забыл, как только вылетел из гнезда. Разве не ясно, что он плевать хотел на семью? А почему же тогда нам на него не наплевать?

– Мальчик занят, – оборвала ее бабушка Гульсум, которая, по правде говоря, предпочитала единственного сына своим слишком уж многочисленным дочерям. – За границей жить нелегко. До Америки путь неблизкий.

– Конечно неблизкий, особенно если вплавь перебираться через Атлантический океан и потом пешком идти через Европу, – заметила Асия и надкусила ломтик брынзы, чтобы немного остудить обожженный чаем язык.

Сыр оказался на удивление вкусным. Он был мягкий и соленый, как она любила. Препирательства мешали получать удовольствие от еды, поэтому какое-то время она молча жевала сыр.

Тетушка Бану поспешила воспользоваться паузой и поведать всем поучительную историю, что делала всегда в годину бедствий. Она рассказала им про человека, который объездил весь земной шар, пытаясь избежать смертной участи. На север и на юг, на восток и на запад, он прошел все пути и дороги. И вот, во время одного из своих бесчисленных странствий он неожиданно повстречал ангела смерти Азраила в городе Каире. Ангел смерти посмотрел на него таинственным пронзительным взглядом, не сказал ни слова и не пошел за ним следом. Человек этот сразу покинул Каир и скакал без передышки, пока не добрался до забытого богом сонного городка где-то в Китае. Изнемогая от жажды и усталости, он зашел в первую же корчму. Там за соседним столиком сидел Азраил. Он давно и терпеливо дожидался этого человека и теперь поприветствовал его с явным облегчением. «Я так удивился, когда наткнулся на тебя в Каире, – проговорил он хриплым голосом, – нам ведь было суждено встретиться в Китае».

Асия знала наизусть и эту историю, и еще множество других, которые постоянно рассказывали под крышей этого дома. Одного она не понимала и не надеялась понять: почему тетушки с таким упоением вспоминают давно затертые байки.

В гостиной стало как-то чересчур укромно, почти душно, привычное повторение окутывало их эдаким уютным одеялом, словно вся жизнь была длинной, непрерывной репетицией и все повторяли выученные роли. Женщины принялись болтать без умолку, перескакивая с одного на другое, а сама Асия как-то оживилась, от утреннего уныния не осталось и следа. Бывало, ее просто обескураживала собственная непоследовательность. И как она могла так изводить тех, кого любила больше всего на свете? Настроение у нее было словно маятник, туда-сюда, туда-сюда, минуту назад бесилась, и вот уже всем довольна. Этим она тоже походила на мать.

Их болтовню прервал доносившийся через открытое окно тягучий голос продавца симитов, бубликов с кунжутом.

Тетушка Бану бросилась к окну и высунулась наружу:

– Эй, давай сюда! – крикнула она торговцу. – Почем продаешь?

Вообще-то, она прекрасно знала, сколько стоит симит. Этот вопрос носил, скорее, ритуальный характер. И ритуал соблюдался неукоснительно. Не дожидаясь ответа, она продолжила:

– Ладно, дай нам восемь штук.

По воскресеньям они всегда покупали к завтраку восемь симитов, по штуке на каждую и еще один для отсутствующего далекого брата.

– О, как они чудесно пахнут! – сияя, тетушка Бану прошествовала к столу с нанизанными на руки симитами, словно цирковая акробатка, которая собирается жонглировать обручами.

Рассыпая кунжутные зернышки, она разложила бублики по тарелкам. Радуясь пополнению углеводного запаса, тетушка Бану принялась поглощать симит, заедая его бореком, а борек – хлебом. Но спустя немного времени ее одолела то ли изжога, то ли мрачные мысли, и она приняла угрюмый вид, с каким обычно сообщала клиенту, что карты, кажется, предвещают беду.

– Все зависит от того, как посмотреть. – Тетушка Бану подняла брови, показывая, что собирается возвестить нечто весьма серьезное. – Было ли, не было ли… давно, еще в османские времена, жили два плетельщика корзин. Оба работали усердно, но один был исполнен веры, а другой был вечно всем недоволен. Однажды через их деревню проезжал султан. Он им сказал: «Я наполню ваши корзины пшеницей, и, если вы хорошо о ней позаботитесь, зерна превратятся в золотые монеты». Первый плетельщик радостно принял предложение, и его корзины наполнили пшеницей. А другой, такой же брюзга, как и ты, отверг дар великого султана. Знаешь, чем дело кончилось?

– Еще бы я не знала! – ответила Асия. – Эту историю я по меньшей мере раз сто слышала. А вот вы, кажется, не знаете, какой вред ваши истории наносят детскому воображению. Из-за этой дурацкой байки я все свое раннее детство клала под подушку пшеничный колосок в надежде на то, что наутро он превратится в золотую монету. А знаете, что было потом? Потом я пошла в школу. И в один прекрасный день рассказала детям, что скоро разбогатею, потому что моя пшеница превратится в золото. И не успела оглянуться, как весь класс надо мной смеялся. Вы меня выставили идиоткой.

Из всех детских потрясений и ударов это оставило самый горький след в душе Асии. Именно тогда она во второй раз в жизни услышала то самое слово, которое потом сопровождало ее много лет, раздаваясь, когда она меньше всего этого ожидала. Приблудная! До истории с пшеницей в первом классе Асия только однажды слышала это слово и особо не обратила на него внимания, главным образом потому, что не понимала его смысла. Одноклассники быстро заполнили пробел в ее познаниях. Но сейчас она предпочла умолчать об этом, оставить при себе и просто налила еще одну чашку обжигающе горячего чая.

– Послушай, Асия, можешь ворчать сколько душе угодно, но, когда приедет наша гостья, изволь утихомириться и будь с ней полюбезней. Ты говоришь по-английски лучше, чем я, и вообще лучше всех в семье.

Тетушка Бану сказала это не от большой скромности. Можно было подумать, что она хоть как-то могла изъясняться, но английского она не знала вовсе. Конечно, в старших классах у нее были какие-то уроки, но она напрочь забыла все, что выучила, и еще вдвое больше. Поскольку искусство гадания не требовало знания иностранных языков, она никогда и не думала о том, чтобы учить их.

Что же касается тетушки Фериде, то ее английский вообще не интересовал, и в школе она выбрала немецкий. Впрочем, в немецком она тоже особых успехов не добилась, потому что к тому времени сосредоточила все свое внимание исключительно на одном-единственном предмете: физической географии.

Петит-Ma и бабушка Гульсум вообще не шли в счет.

Оставались тетушка Зелиха и тетушка Севрие. Их познаний вроде хватало на то, чтобы перейти с начального на средний уровень. При этом владели они языком совершенно по-разному. Тетушка Зелиха живо болтала на разговорном, щедро уснащая речь сленгом и всякими жаргонными оборотами, и почти каждый день упражнялась с заходившими в ее салон татуировок иностранцами. А вот у тетушки Севрие был правильный и абсолютно деревянный, устаревший язык, существовавший исключительно на страницах гимназических учебников. Соответственно тетушка Севрие умела различать простые, сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, выделять обстоятельственные, определительные и именные придаточные и даже анализировать синтаксическое построение фразы и находить в ней обособленные наречия и вынесенные на неправильное место причастия, но совершенно не могла говорить.

– Поэтому, дорогая, именно ты будешь при ней переводчицей, ты будешь переправлять нам ее слова, а ей – наши. – Тетушка Бану прищурилась и нахмурила брови, как бы указывая на высокое значение своей речи. – Ты соединишь Восток и Запад, словно мост между культурами.

Асия брезгливо поморщилась, будто учуяв какой-то ей одной заметный неприятный запах, и поджала губы, как бы говоря: «Держи карман шире». Между тем никто не заметил, как Петит-Ma поднялась со стула и подошла к пианино, на котором уже многие годы никто не играл. Время от времени они, как на импровизированный буфет, составляли на него не влезавшую на стол посуду.

– Чудесно, что вы одного возраста, – заключила тетушка Бану. – Вы, девочки, непременно подружитесь!

Асия снова посмотрела на нее с некоторым любопытством и подумала: «Интересно, она когда-нибудь поймет, что я уже выросла?»

В детстве всегда так было: если в дом приводили каких-нибудь детей, тетушки усаживали их вместе и командовали: «А теперь поиграйте, будьте друзьями!» Словно ровесники непременно должны ладить и, как кусочки головоломки, сходиться, только оказавшись рядом.

– Это будет потрясающе. А когда она вернется на родину, вы станете обмениваться письмами, – залилась тетушка Севрие.

Она свято верила в дружбу по переписке. Как учитель на службе Турецкой Республики, она была убеждена, что долг каждого, даже самого заурядного турецкого гражданина, каким бы незначительным ни было его место в обществе, достойно представлять родину перед всем миром. И разве не идеальная возможность представить родину появляется у того, кто переписывается с иностранным другом?

– Да, девочки, ваши письма будут летать из Стамбула в Сан-Франциско и обратно, – прошептала Севрие завороженно.

Она, конечно, не допускала и мысли о том, чтобы переписываться с незнакомым человеком просто так, без некоей просветительской цели, поэтому прояснила, в чем состоят педагогические мотивы:

– Наша беда как нации в том, что мы вечно оказываемся жертвой непонимания и превратных истолкований. Запад должен увидеть, что мы не какие-то там арабы. Мы современное светское государство.

Вдруг тетушка Фериде врубила телевизор на полную громкость, и все отвлеклись на новый попсовый клип. Скользнув взглядом по фиглярствовавшей певице, Асия заметила, что у нее какая-то больно знакомая прическа. Асия посмотрела на тетушку Фериде, потом на экран, снова на Фериде – и сразу поняла, что вдохновило тетушку на ее новый образ.

– Американцам промыли мозги греки и армяне, которые, увы, опередили нас и первые прибыли на Американский континент, – продолжала Севрие, – и там создалось ложное представление о том, что Турция – это страна «Полуночного экспресса»[5]. А ты покажешь этой юной американке, какая прекрасная у нас страна, и тем самым внесешь свой вклад в программу развития дружбы между народами и культурного взаимопонимания.

У Асии аж челюсть отвисла. Она так бы и сидела с видом бессильной злости, но тетушка на этом не остановилась. Было ясно, что пощады ждать не приходится.

– Более того, она поможет тебе усовершенствовать твой английский, а ты, быть может, научишь ее турецкому. Ну разве это не начало прекрасной дружбы?

Дружба… Раз уж речь зашла о дружбе, Асия встала, прихватила недоеденный симит и собралась уходить, чтобы встретиться со своими настоящими друзьями.

– Ты куда собралась, красавица? Мы еще не закончили завтракать, – объявила тетушка Зелиха, не проронившая за столом ни единого слова.

Шесть дней в неделю с полудня до девяти вечера она работала в салоне татуировок среди постоянной сутолоки и гама и поэтому больше, чем прочие члены семьи, дорожила ленивой медлительностью этих воскресных завтраков.

– Сейчас идет фестиваль китайского кино, – ответила Асия с некоторым напряжением в голосе, хотя старалась говорить непринужденно и искренне. – Нам по учебе надо посмотреть в выходные какой-нибудь фильм и написать на него критический разбор.

– Странное какое-то задание, – подняла бровь тетушка Севрие, которая всегда с сомнением относилась к нестандартным методам преподавания.

Но тетушка Зелиха не стала углубляться в эту тему.

– Ну хорошо, иди на свое китайское кино, – кивнула она, – но, пожалуйста, не задерживайся. Я хочу, чтобы к пяти ты была дома. Вечером поедем в аэропорт встречать гостью.

Асия схватила свою хипповскую сумку и поспешила к выходу. Уже на пороге она услышала совершенно неожиданные звуки. Кто-то играл на пианино. Робко подбирал аккорды, словно искал давно забытую мелодию. Асия поняла и с благодарностью прошептала:

– Петит-Ma.

Петит-Ma родилась в Фессалониках. Совсем девочкой она переехала в Стамбул с овдовевшей матерью. Это было в 1923 году. Не перепутаешь, потому что в этом же году была провозглашена Турецкая Республика.

– Вы вместе прибыли в этот город, ты и республика, – с нежностью говаривал ей годы спустя ее муж Реза. – Вы обе положили конец старому порядку, она – в стране, а ты – в моем доме. С твоим приходом в моей жизни засиял свет.

– Когда я пришла, ты был печальный и сильный. Я принесла тебе радость, а ты дал мне силу, – отвечала ему обычно Петит-Ma.

Правда заключалась в том, что Петит-Ma была просто чудо какой хорошенькой и веселой. К шестнадцати годам у нее было столько женихов, что их можно было выстроить в ряд от одного конца старого Галатского моста до другого. Но из всех претендентов на ее руку только один приглянулся ей сразу, как только она увидела его сквозь ажурную резную перегородку.

Это был осанистый высокий мужчина по имени Реза, с густой бородой, тонкими усиками и большими темными глазами. И он был старше ее на целых тридцать три года и уже однажды женат. Говорили, что бывшая жена, бессердечная женщина, бросила его с маленьким сыном. Преданный ею, он остался с малышом на руках и долго отказывался от новой женитьбы, предпочитая одинокую жизнь в фамильном особняке. Там он затворился и умножал свое состояние, которым охотно делился с друзьями, а также взращивал свой гнев, который приберегал для врагов.

Этот человек сам себя сделал: начал простым ремесленником, изготавливал котлы, постепенно дорос до предпринимателя. Деловое чутье подсказало ему, за что браться в нужное время и в нужном месте, и он сменил род занятий. В 1920-х годах молодая республика горела гражданским воодушевлением, и ручной труд, постоянно восхваляемый правительственной пропагандой, приносил мало денег. Новому правительству были нужны учителя, чтобы воспитывать патриотов, финансисты, чтобы помочь создать национальную буржуазию, и производители флагов, чтобы всю страну разукрасить турецкими полотнищами. А вот котельщики ему были точно не нужны. Так Реза Селим стал производить флаги. Новое дело принесло ему кучу денег и влиятельных друзей, но в 1925 году, когда по новому закону всех турецких граждан обязали обзавестись фамилией, Реза Селим выбрал прозвание по своему первоначальному ремеслу: Казанчи.

Он был хорош собой и явно богат, но возраст и история с первым браком («Кто знает, почему жена от него сбежала, может, он извращенец какой», – шептались кумушки) делали его в глазах матери Петит-Ma наименее подходящим женихом для ее драгоценной дочери. Конечно, у них были варианты получше. Но Петит-Ma даже слушать не стала отчаянные возражения матери, она слушала только свое сердце. Было что-то такое в его темных глазах, и Петит-Ma поняла не умом, а чутьем, что этот человек наделен редким даром и один из немногих в этом мире способен любить другого больше, чем самого себя. Петит-Ma в свои шестнадцать лет была совсем юна и неопытна, но ей хватало ума понять, какое несравненное счастье может принести любовь такого человека. У Резы Селима были нежные искристые глаза и такой же голос, и вообще рядом с ним было как-то спокойно, будто тебя защищают от всех окружающих неурядиц, лелеют и берегут. Такой никогда не бросит.

Но не только поэтому Петит-Ma тянуло к Резе Селиму Казанчи. Его история увлекла ее намного раньше, чем он сам. Она чувствовала, как глубоко ранил его душу побег первой жены. О, она залечит эти раны! Женщины так любят собирать обломки чужих кораблекрушений. Петит-Ma не стала долго раздумывать. Она выйдет за него замуж наперекор всем, даже наперекор судьбе. И если Петит-Ma вот так, парадоксальным образом, доверилась Резе Селиму Казанчи, то и он до последнего вздоха продолжал делать все, для того чтобы оправдать ее доверие. Она была отрадой его жизни, эта белокурая голубоглазая жена с пушистой белоснежной кошкой вместо приданого. Он никогда ни в чем ей не отказывал и выполнял любую, самую фантастическую ее причуду. А вот с его шестилетним сыном все было по-другому: Левент Казанчи так никогда и не принял Петит-Ma в качестве матери. Много лет подряд он не упускал возможности поиздеваться над ней и настырно проявлял строптивость. Все свое детство Левент таил в душе ожесточение, которое сопровождало его потом по жизни, так и не дав ему повзрослеть.

В те времена, когда бездетный брак свидетельствовал или о неизлечимой болезни, или о каком-то страшном кощунстве, у Петит-Ma и Резы Селима Казанчи не было детей. И не потому, что он был слишком стар. Это сначала она была слишком молода и не хотела никаких детей, а потом, когда захотела, он был уже слишком стар. Так Левент Казанчи остался единственным наследником и продолжателем рода и был от этого совсем не в восторге.

Петит-Ma было, конечно, грустно и обидно от злобных нападок пасынка, но она оставалась жизнерадостной, открытой девушкой, с буйным воображением и множеством желаний. На свете было столько всего интересного, и она без труда находила занятия более увлекательные, чем нянчиться с младенцами. Например, можно было научиться играть на пианино. И в скором времени в центре гостиной засияло выписанное из Англии фортепиано «Бентли», изготовленное фирмой «Страуд пиано компани». На нем Петит-Ma начала брать уроки у своего первого учителя, бежавшего от большевиков и осевшего в Стамбуле белого эмигранта. Петит-Ma была его лучшей ученицей. У нее был не просто талант, но еще и усердие, так что фортепиано оказалось не мимолетным увлечением, но осталось с ней на всю жизнь. Ее любимыми композиторами были Рахманинов, Бородин и Чайковский. Именно их она играла для себя, в одиночестве, сидя за роялем с Пашой Первым на коленях.

Для гостей у нее был совсем другой, западный, репертуар: Бах, Бетховен, Моцарт, Шуман и, главное, Вагнер. Именно их она играла по особым случаям, когда Казанчи принимали у себя правительственных чиновников и их элегантных жен. После ужина мужчины обычно собирались у камина, чтобы выпить и обсудить международную политику. В конце 1920-х годов наступило такое время, когда у стен были уши. О внутренней политике можно было говорить лишь с одобрением и благоговением, да еще выражать свой восторг погромче. Если хотелось что-то обсудить по-настоящему, представители политической и культурной элиты молодой Турецкой Республики сразу переходили на международную политику, в которой тогда царил полный бардак и было о чем поговорить.

Между тем дамы собирались в другой части дома и разглядывали друг друга, попивая мятный ликер. Это были две резко отличающиеся категории женщин: профессионалки и жены.

Профессионалки были товарищами по борьбе и воплощали превозносимый до небес идеал новой турчанки, за который ратовала верхушка партии реформаторов. Эти женщины стали частью новой прогрессивной прослойки, среди них появились адвокаты, судьи, администраторы, служащие, ученые. В отличие от своих запертых дома матерей, они имели все возможности подняться по социальной, экономической и культурной лестнице, но только ценой потери сексуальности и женственности. В большинстве случаев они одевались в костюмы целомудренных, скромных и политически лояльных цветов: коричневые, черные и серые. Они коротко стриглись, не пользовались косметикой и не носили украшений. И всякий раз, когда жены начинали хихикать в идиотской бабской манере, профессионалки крепко вцеплялись в свои кожаные сумочки, словно обязались любой ценой хранить спрятанную в них сверхсекретную информацию.

Жены, напротив, приходили на приемы в атласных вечерних платьях самых женственных, невинных и беззащитных цветов: белых, нежно-розовых и бледно-голубых. Они не особенно жаловали профессионалок, считая их, скорее, товарищами, а не женщинами. А товарищи, в свою очередь, были склонны видеть в них содержанок, а не законных супруг. В общем, обе категории считали друг друга неправильными женщинами.

Всякий раз, когда между женами и профессионалками нарастало напряжение, Петит-Ma, не относившая себя ни к тем ни к другим, делала служанке незаметный знак, и та подавала хрустальные рюмки с мятным ликером и серебряные тарелочки с засахаренным миндалем. Она обнаружила, что только это сочетание могло волшебным образом успокоить каждую из присутствовавших женщин, к какому бы лагерю она ни относилась.

Апофеозом вечера был момент, когда Реза Селим Казанчи приглашал жену и просил поиграть для уважаемых гостей. Петит-Ma никогда не отказывалась. Кроме сочинений западных композиторов, она играла исполненные страстного патриотизма гимны. Гости награждали ее одобрительными возгласами и аплодисментами. Особенно в 1933 году ей приходилось снова и снова играть написанный к десятой годовщине «Марш Республики». Этот гимн был повсюду, его эхо настигало людей даже во сне, а младенцы в колыбелях засыпали под его бодрые звуки.

Таким образом, пока общественная жизнь турецких женщин претерпевала коренные изменения в результате череды социальных реформ, Петит-Ma наслаждалась частной независимостью в стенах своего дома. Она все так же увлекалась игрой на фортепиано, но этим ее затеи не ограничились. Она учила французский язык, писала рассказы, которым, впрочем, не суждено было выйти в печать, овладевала различными техниками масляной живописи, наряжалась в блестящие туфельки и атласные бальные платья, таскала мужа на танцы, устраивала безумные вечеринки и ни одного дня не занималась домашним хозяйством.

Реза Селим Казанчи всегда беспрекословно выполнял все, чего бы ни потребовала его задорная маленькая жена. Он был очень уравновешенным и достойным человеком, никогда не терял самообладания, был наделен глубоким чувством справедливости и с величайшим уважением относился к окружающим. Но, как часто бывает с такими цельными людьми, раз сломавшись, они потом не могут склеиться. Была только одна тема, заставлявшая Резу Селима показывать себя не с самой лучшей стороны: его первая жена.

Даже годы спустя, когда Петит-Ma случайно cпрашивала что-то о первой жене, Реза Селим Казанчи погружался в молчание и, что было ему совсем несвойственно, глядел мрачно и хмуро.

– Что это за женщина, которая может вот так бросить маленького сына? – морщился он с отвращением.

– Но разве ты не хочешь узнать, что с ней случилось потом? – как-то раз спросила Петит-Ma.

Она подобралась поближе, села к мужу на колени и стала нежно гладить его бороду, словно лаской хотела незаметно склонить к ответу.

– Меня совершенно не интересует судьба этой шлюхи, – холодно отрезал Реза Селим Казанчи.

Он даже не подумал о том, что надо ради Левента говорить немного потише, ведь мальчик мог услышать, как поливают грязью его мать.

– Она убежала с другим мужчиной? – не отступала Петит-Ma, понимая, что перебарщивает, но решив, что только так сможет определить для себя границы допустимого.

– И чего ты суешь нос не в свое дело? – резко ответил Реза Селим Казанчи. – Что, собираешься пойти по ее стопам?

Так Петит-Ma определила границы. Не считая моментов, когда заходила речь о бывшей жене, жизнь их в последующие годы протекала в мире и спокойствии. Они были довольны и счастливы. Вот уж точно редкий случай, особенно если принять во внимание, что окружавшие их семьи не были ни счастливы, ни довольны. Родственники, друзья и соседи завидовали их благоденствию и не упускали случая осудить их жизнь и к чему-нибудь прицепиться. Проще всего было придраться к тому, что у них нет детей. Многие уговаривали Резу Селима Казанчи взять, пока еще не поздно, другую жену. Но поскольку новое гражданское законодательство запрещало многоженство, ему надо было сначала развестись с этой, по всеобщему убеждению, или бесплодной, или строптивой. Но Реза Селим Казанчи оставался глух к подобным советам.

А когда он вдруг совершенно неожиданно умер, как это из поколения в поколение случалось с мужчинами в роду Казанчи, Петит-Ma впервые в жизни поверила в дурной глаз. Она была убеждена, что это злые взгляды окружающих проникли сквозь стены их безмятежного дома и убили ее мужа.

Сегодня она едва ли помнила все это. И когда ее тоненькие морщинистые пальцы нежно касались клавиш старого пианино, дни, прожитые с Резой Селимом Казанчи, мелькали где-то вдалеке, словно обманчивый свет старого маяка, только сбивающий ее с курса среди бурных вод «альцгеймера».

В недавно отремонтированной квартире с видом на Галатскую башню, в квартале, где улицы никогда не спали, а булыжники хранили множество тайн, в лучах заката, отраженного в окнах обветшалых домов, под крики чаек Асия Казанчи сидела на диване, неподвижная и голая, словно статуэтка, впитавшая талант художника, изваявшего ее из глыбы мрамора. Душа ее уносилась в мир грез, а только что втянутый густой дым змеился внутри, обжигая легкие и веселя сердце, пока она не выдохнула его, медленно и неохотно.

– О чем задумалась, любимая?

– Я занята разработкой восьмого параграфа своего Личного нигилистического манифеста, – ответила Асия, приоткрыв затуманенные глаза.

Параграф 8. Если между твоей личностью и обществом простирается глубокая пропасть, через которую переброшен лишь шаткий мостик, то можно сразу сжечь его и спокойно пребывать на той стороне, где осталась личность; разве что тебя интересует сама пропасть.

Асия еще раз затянулась и задержала в легких дым.

– Давай я сделаю тебе паровозик, – сказал Карикатурист-Пьяница, принимая у нее косяк.

Он наклонился, прижался волосатой грудью к ее груди, а она разинула рот, как голодный слепой птенец. Он выдохнул дым прямо ей в рот, а она вдохнула его жадно, словно, измученная жаждой, сделала долгожданный глоток воды.

Параграф 9. Если бездна внутри зачаровывает тебя больше, чем мир снаружи, вполне можно провалиться в эту бездну, провалиться в себя.

Они проделывали это снова и снова: он выдыхал дым ей в рот, она вдыхала все, до последнего колечка.

– Ну вот, держу пари, тебе полегчало, – проворковал Карикатурист-Пьяница, а на лице у него было написано, что он хочет еще. – Нет лекарства лучше, чем хороший трах и забористый косяк.

Асия прикусила язык и не стала ему возражать. Вместо этого она наклонилась к открытому окну и протянула руки, словно собиралась обнять весь город, во всем его хаосе и великолепии.

Он же тем временем развивал свою мысль:

– Смотри, люди чаще всего переоценивают дерьмовый трах и недооценивают классное…

– Дерьмо… – подсказала Асия.

Карикатурист-Пьяница одобрительно закивал и встал. Шелковые трусы не скрывали намечавшееся пивное брюшко. Он лениво проковылял к проигрывателю и поставил диск Джонни Кэша. Зазвучала одна из ее любимых песен – «Hurt». Поблескивая глазами, он пошел обратно, покачиваясь в такт первым аккордам: «Я поранил себя сегодня, чтобы что-то почувствовать…»

Асия поморщилась, словно ее укололи невидимой иголкой.

– Так жалко…

– Что жалко, милая?

Она уставилась на него страдальческим взглядом широко раскрытых глаз, которые, казалось, должны были принадлежать человеку по крайней мере раза в три старше.

– Полный отстой, – простонала она. – Все эти менеджеры и организаторы, или как они там называются, устраивают европейские туры, или азиатские туры, или все эти туры «ура-перестройка-Советский Союз»… Но мы, стамбульские меломаны, не попадаем в эти географические границы, мы словно проваливаемся в трещины на карте. Знаешь, все дело в геостратегическом положении Стамбула, из-за него у нас и проходит так мало концертов.

– Да уж, нам надо всем встать в ряд на Босфорском мосту и дуть, дуть изо всех сил, чтобы немножко сдвинуть этот город на запад. А если не получится, будем дуть в другую сторону, попробуем взять курс на восток. – Он хохотнул. – Нехорошо болтаться посредине. В международной политике двусмысленное положение не котируется.

Но Асия не слышала его: витала где-то высоко в облаках. Она закурила еще косяк, затянулась запекшимися губами. И глубоко вдохнула безразличие, чтобы не замечать ни его пальцев на своей коже, ни его языка у себя во рту.

– Ну почему было никак не связаться с Джонни Кэшем, пока он был жив… Понимаешь, чувак просто должен был приехать в Стамбул! А так он умер и даже не узнал, какие у него здесь преданные фанаты.

Карикатурист-Пьяница расплылся в ласковой улыбке. Он поцеловал родинку на щеке Асии, нежно погладил шею. Его руки скользнули вниз, и он обхватил ее пышные груди. Поцелуй был дерзкий, неторопливый, но жесткий, почти яростный.

Глядя на нее мерцающими глазами, он спросил:

– Когда теперь встретимся?

– Когда столкнемся в кафе «Кундера», надо полагать, – фыркнула Асия, отстраняясь.

Но он только придвинулся ближе:

– Нет, здесь, в моем доме?

– Ты хочешь сказать, в твоем борделе? – яростно бросила Асия, больше не пытаясь сдерживаться. – Мы же оба прекрасно знаем, что это не твой дом. Твой дом там, где ты уже столько лет живешь с женой. А здесь – твой тайный уголок, куда ты приходишь бухать и трахаться, чтобы жена на узнала. Приводишь сюда телочек – чем моложе, глупее и пьянее, тем лучше.

Карикатурист-Пьяница со вздохом потянулся к стакану ракии и одним глотком выпил половину. Лицо его исказилось таким глубоким страданием, что Асия на секунду испугалась, что он сейчас закричит или заплачет. Она не понимала, как можно сохранять спокойствие, когда тебе так больно.

Но он только произнес каким-то усталым стариковским голосом:

– Иногда ты бываешь так жестока.

В комнате воцарилась жутковатая тишина, только с улицы доносились крики игравших в футбол детей. Судя по громким воплям, кто-то из игроков только что получил красную карточку, и ребята из его команды препирались с судьей.

– Знаешь, Асия, в тебе есть что-то такое темное, – прозвучал, словно издалека, голос Карикатуриста-Пьяницы. – С виду и не скажешь, у тебя же такое милое личико. Но оно есть. У тебя неисчерпаемый потенциал для разрушения.

– Но я же никого не разрушаю, – попробовала защищаться Асия. – Я просто хочу свободы, хочу быть собой… Ну почему меня не оставят в покое?

– Чтобы ты погубила себя еще раньше и еще быстрее? Тебя тянет к саморазрушению, как мотылька к свечке… – (У Асии вырвался нервный смешок.) – Если ты пьешь, то до потери пульса, если что-то критикуешь, то сразу разносишь в пух и прах, если падаешь, то уж катишься вниз на самое дно. Право, я не знаю, как к тебе подступиться. В тебе столько ярости, детка…

– Наверное, оттого, что я безотцовщина, – заметила Асия и снова затянулась. – Я даже не знаю, кто мой отец. Я не спрашиваю, мне не говорят. Иногда мать на меня так смотрит, что я думаю, она узнаёт его в моих чертах, но никогда ничего не говорит. Мы все притворяемся, что отцов вообще не бывает, есть только Отец с большой буквы. Зачем отец, когда на небесах есть Аллах, Он за нами и присматривает. Мы ведь все Его дети, не правда ли? Только не думай, мать на все это не ведется. Уж поверь, я не встречала женщину циничнее. В этом-то и беда. Мы с ней так похожи и так далеки друг от друга.

Она выпустила облачко дыма по направлению к столу из красного дерева, в котором Карикатурист-Пьяница прятал свои лучшие работы, опасаясь, как бы жена не уничтожила их в порыве гнева после очередного скандала. Там же он хранил первые эскизы к «Политику-амфибии» и «Политическому носорогу» – новым сериям скетчей, в которых члены турецкого парламента были представлены в образе разных животных. Он собирался в ближайшее время опубликовать эти рисунки, тем более что суд, приговоривший его к трем годам тюрьмы за изображение премьер-министра в виде волка в овечьей шкуре, постановил отложить исполнение приговора на неопределенный срок. Отсрочку ему дали с условием не повторять ошибку, но именно это он и собирался сделать. Он считал, что бессмысленно бороться за свободу слова, не отстояв сначала свободу шутки.

В углу письменного стола, освещенная золотистым светом изогнутой настольной лампы в стиле ар-деко, стояла огромная деревянная статуэтка ручной работы – Дон Кихот, глубоко задумавшийся над книгой. Асия очень любила эту скульптуру.

– Вся моя семейка – это сборище маньяков чистоты. Надо начисто стереть всю пыль и грязь воспоминаний. Они только и делают, что говорят о прошлом, но это дезинфицированное прошлое. Это у нас, Казанчи, такой способ справляться с проблемами. Если тебя что-то гложет, зажмурься, сосчитай до десяти, пожелай, чтобы этого не было, – и не успеешь и глазом моргнуть, готово, не было ничего, ура! Мы каждый день глотаем таблетку лицемерия.

«Интересно, а что Дон Кихот читает? – вертелось в ее одурманенной голове. – Что там написано на деревянной странице? Может, скульптор нацарапал пару слов?»

Она спрыгнула с дивана и подошла поближе. Увы, деревянная страница была пуста.

Асия сделала еще одну длинную затяжку, вернулась на диван и снова принялась жаловаться:

– Ненавижу всю эту лабуду, «милый сердцу дом родной», унылое подобие счастливой семьи. Знаешь, иногда я завидую своей прабабушке. Ей почти сто лет. Вот бы мне ее болезнь. Милый «альцгеймер», все забываешь.

– В этом нет ничего хорошего, дорогая.

– Может быть, для окружающих и нет, а для тебя очень даже хорошо, – настаивала Асия.

– Ну, обычно это связано.

Но Асия не стала слушать.

– Знаешь, сегодня Петит-Ma впервые за много лет открыла пианино, и я услышала эти нестройные звуки. Так грустно. Она когда-то исполняла Рахманинова, а теперь даже детскую песенку сыграть не может. – Асия на секунду замолчала и задумалась о сказанном; иногда она сначала говорила, а потом думала. – Я вот о чем – это мы понимаем, а она-то нет! – воскликнула Асия с деланым воодушевлением. – «Альцгеймер» не так страшен, как кажется. Что такое прошлое? Кандалы, которые надо сбросить. Это такое тяжкое бремя. Если бы только у меня совсем не было прошлого, если бы я могла быть никем, обнулиться и навсегда остаться на нуле! Легкая, как перышко. Без семьи, без воспоминаний и прочего груза.

– Всем нужно прошлое, – возразил Карикатурист-Пьяница, сделав глоток, а его лицо выражало нечто среднее между печалью и раздражением.

– Я не в счет, мне не нужно!

Асия взяла с журнального столика зажигалку «Зиппо», включила и сразу захлопнула с резким щелчком. Ей понравилось, и она стала проделывать это снова и снова, не подозревая о том, что Карикатуриста-Пьяницу это выводит из себя. Щелк. Щелк.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала она, отдала ему зажигалку и осмотрелась в поисках одежды. – Мое семейство возложило на меня важную обязанность. Мы с мамой должны поехать в аэропорт и встретить мою американскую подругу по переписке.

– У тебя что, в Америке есть подруга по переписке?

– Типа того. Эта девочка вдруг как с неба свалилась. Просыпаюсь я как-то утром, а в почтовом ящике письмо, и угадай откуда? Из самого Сан-Франциско. Пишет некая Эми. Говорит, она падчерица моего дяди Мустафы. А мы даже не знали, что у него есть падчерица. И представляешь, какое открытие: оказывается, у его жены это второй брак! Он нам никогда не говорил. У бабушки чуть инфаркт не случился. Ее обожаемый сынок двадцать лет назад женился не на девственнице, нет, что вы, совсем не на девственнице, а на разведенке! – Асия замолчала, чтобы отдать должное заигравшей песне Джонни Кэша «It Ain’t Me Babe», просвистела несколько тактов мелодии, беззвучно, одними губами проговорила слова и продолжила свою речь: – В общем, эта Эми внезапно пишет нам письмо, сообщает, что учится в Аризонском университете, интересуется культурами разных народов и очень надеется когда-нибудь с нами познакомиться и тэ дэ и тэ пэ. А потом вдруг, внимание, сюрприз: «Кстати, я через неделю приезжаю в Стамбул, можно у вас остановиться?»

– Ого! – воскликнул Карикатурист-Пьяница, подлил себе ракии и бросил в стакан три кубика льда. – А она написала, почему вообще сюда собралась? Просто как туристка?

– Понятия не имею, – промычала откуда-то снизу Асия, ползая по полу в поисках под диваном потерянного носка. – Ну, раз она студентка, то, как пить дать, пишет работу типа «Ислам и угнетение женщин» или «Патриархальные практики на Ближнем Востоке». А иначе непонятно, зачем ей останавливаться в нашем дурдоме, где, сам знаешь, одни тетки, когда в городе полно дешевых классных гостиниц. Уверена, она собирается нас всех проинтервьюировать на предмет положения женщин в мусульманских странах и прочего…

– Дерьма! – закончил предложение Карикатурист-Пьяница.

– Совершенно верно! – торжествующе воскликнула Асия, наконец нашедшая свой носок.

Она за секунду надела юбку и рубашку и прошлась щеткой по волосам,

– Так приводи ее как-нибудь в кафе «Кундера», – сказал Карикатурист-Пьяница.

– Я спрошу, но уверена, она скорее уж захочет пойти в музей, – пробурчала Асия, натягивая кожаные ботинки, обвела глазами комнату, проверяя, не забыла ли чего, и вздохнула: – Ну, точно придется с ней повозиться. Дома уже плешь мне проели, хотят, чтобы я всюду ее водила и она могла в достаточной мере восхититься Стамбулом. А потом пела бы ему дифирамбы по возвращении в Америку.

Все окна были открыты, но в комнате все равно пахло марихуаной, ракией и сексом. На заднем плане завывал Джонни Кэш.

Асия взяла сумку и пошла к двери, но Карикатурист-Пьяница преградил ей дорогу. Он пристально посмотрел ей в глаза, взял за плечи и ласково притянул к себе. У него были мешки и синие круги под темно-карими глазами, верный признак пьянства или горя, а может, и того и другого.

– Асия, дорогая моя, – прошептал он.

Она никогда не видела у него такого лица, оно как-то все просветлело от нежности и жалости.

– Странное дело, у тебя внутри столько яда, но, несмотря на этот яд, или, может, как раз благодаря ему, ты для меня совсем особенная, родственная душа, что ли. И я тебя люблю. Я в тебя сразу влюбился, когда ты впервые вошла в кафе «Кундера» и посмотрела тревожным взглядом. Может, тебе все равно, но я скажу. Пока ты не ушла, послушай: эта квартира не бордель, никаких телочек я сюда не вожу. Я сам прихожу сюда, чтобы пить, рисовать и грустить; и чтобы грустить, рисовать и пить; и иногда, чтобы рисовать, грустить и пить… вот и все.

Совершенно ошарашенная, Асия вцепилась в дверную ручку и замерла на пороге. Не зная, куда деть руки, она сунула их в карманы юбки и стала в них что-то перебирать, на ощупь вроде крошек. Она вытащила руки и увидела, что кончики пальцев у нее все в каких-то коричневатых зернышках. Это Петит-Ma положила, чтобы освященные молитвой зерна отвели от девушки дурной глаз.

– Смотри, пшеница. Пшеница… Пше-ни-ца! – повторяла Асия. – Петит-Ma старается защитить меня от всякого зла.

Она протянула зернышки ему, чувствуя, что краснеет, словно выдала какую-то сердечную тайну, и, зардевшись, толкнула дверь. В ней больше не было резкости, чтобы заглушить душевную боль. На пороге она замешкалась с таким видом, будто хотела что-то сказать, но вместо этого просто обняла его и, развернувшись, опрометью бросилась вниз по лестнице. Одолев пять пролетов, она помчалась по улице со всех ног, словно могла убежать от терзавших душу мук.

Глава 8

Кедровые орешки

– Она что, все еще дрыхнет? Почему? – спросила Асия, кивнув в сторону спальни.

Вернувшись из аэропорта, она c ужасом обнаружила, что тетки поставили в ее комнате еще одну кровать и превратили ее единственное прибежище в «комнату девочек». Они сделали так то ли потому, что вечно изобретали новые способы ей насолить, то ли потому, что из этой комнаты открывался самый лучший вид. Наверное, они хотели произвести хорошее впечатление на гостью, а может быть, думали, что это еще одна возможность свести девочек поближе в рамках программы развития дружбы между народами и культурного взаимопонимания.

Асия не испытывала ни малейшего желания делить свое личное пространство с совершенно незнакомым человеком, но не могла возразить им в присутствии гостьи, так что пришлось скрепя сердце согласиться.

Но сейчас ее терпение было на исходе. Мало того что поселили американку к ней в комнату, женщины семейства Казанчи, кажется, решили не приступать к ужину без почетной гостьи. По этой причине, несмотря на то что ужин был подан уже больше часа назад и все, включая Султана Пятого, давно расселись за столом, никто, в том числе Султан Пятый, еще толком не поужинал. Примерно каждые двадцать минут кто-нибудь выходил снова поставить на огонь чечевичный суп или подогреть мясное блюдо, а Султан Пятый всякий раз жалобным мяуканьем провожал источавшие аромат кастрюли, курсировавшие между гостиной и кухней. Так все и сидели, словно приросли к стульям, включили телевизор на самую низкую громкость и переговаривались только шепотом. Тем не менее они между делом прихватывали кусочек то с одного, то с другого блюда, так что все, кроме Султана Пятого, уже съели гораздо больше, чем за обычной трапезой.

– Может, она уже проснулась и стесняется выйти. Давайте я пойду посмотрю? – спросила Асия.

– Дайте девочке поспать, милочка, – подняла бровь тетушка Зелиха.

– Ей надо поспать. Это из-за джетлага. Она же пересекла не только океанические течения, но и часовые пояса, – согласилась тетушка Фериде, не сводя одного глаза с экрана, а другого – с пульта дистанционного управления.

– Ну что ж, хоть кто-то в этом доме может лежать в постели сколько хочет, – проворчала Асия.

В этот самый миг заиграл заводной трек и на экране появилась долгожданная программа: турецкая версия шоу «Ученик». В молчании смотрели они, как турецкий Дональд Трамп выходит из-за ярких атласных занавесок просторного кабинета с прекрасным видом на Босфорский мост. Бросив беглый снисходительный взгляд на две команды, с трепетом ожидающие его указаний, бизнесмен сообщил им задание. Каждая команда, должна была разработать дизайн бутылки для газированной воды, как-то изготовить девяносто девять таких бутылок, а потом побыстрее и подороже продать их в одном из самых роскошных кварталов города.

– Тоже мне испытание! – сказала Асия. – Они бы отправили участников продавать бутылки красного вина в самые ортодоксальные и консервативные районы Стамбула, вот это, я понимаю, задание.

– Тише, тише! – зашикала на нее тетушка Бану.

Ей не нравилось, что племянница постоянно глумилась над верой и религиозными обрядами; в этом отношении было очевидно, что Асия пошла в мать. Но если склонность к святотатству передается генетически по женской линии, как предрасположенность к раку груди или диабету, то какой смысл пытаться ее как-то исправить? И поэтому она лишь еще раз вздохнула.

Но Асия только пожала плечами, теткины переживания ее совершенно не трогали.

– Почему нет? Уж что-то куда более творческое, чем эта тупая турецкая имитация Америки. Заимствованный с Запада технический материал всегда надо сочетать с чертами местной культуры. Это я называю оригинальный Дональд Трамп в турецком стиле. Или, например, пускай велит им продавать в мусульманском квартале расфасованную свинину. Вот это действительно задача не из легких. Так можно будет понаблюдать за развитием маркетинговых стратегий.

Ответить никто не успел, потому что в этот миг, застенчиво скрипнув, распахнулась дверь спальни, и оттуда вышла слегка ошеломленная Армануш Чахмахчян. На ней были выцветшие джинсы и синий свитер, такой длинный и широкий, что полностью скрывал фигуру. Собирая чемоданы, она очень тщательно продумала гардероб и решила взять самые скромные вещи, чтобы не выделяться в таком консервативном месте, как Турция. Когда же в Стамбульском аэропорту ее встретила тетушка Зелиха в вопиюще короткой юбке и на еще более вопиюще высоких каблуках, Армануш несколько опешила. Еще удивительнее было познакомиться с богобоязненной тетушкой Бану, в платке и длинном платье, и узнать, как она благочестиво молится по пять раз на дню. И эти женщины, такие разные внешне и, судя по всему, внутренне, были родными сестрами и жили под одной крышей! Армануш понимала, что над этим парадоксом ей еще придется поломать голову.

– Добро пожаловать! – радостно воскликнула тетушка Бану, но на этом ее запас английских слов иссяк.

Не зная, как себя вести с подошедшей к столу незнакомкой, все четыре тетушки смущенно заерзали, но при этом все четыре улыбались от уха до уха. Султан Пятый, в свою очередь, тут же подскочил к Армануш, обошел ее кругом и, желая узнать, чем пахнет гостья, какое-то время обнюхивал ее тапочки, но довольно быстро убедился, что там нет ничего интересного.

– Извините, пожалуйста, сама не понимаю, как это я проспала так долго, – проговорила Армануш нарочито медленно.

– Конечно, твой организм нуждался в отдыхе после такого долгого перелета, – сказала тетушка Зелиха. Она говорила с довольно сильным акцентом и часто ошибалась с ударением, но, похоже, с легкостью изъяснялась по-английски. – Ты, небось, проголодалась? Надеюсь, тебе понравится турецкая еда.

Тетушка Бану понимала слово «еда» на всех языках мира и поспешила на кухню подогреть чечевичный суп. Султан Пятый спрыгнул с подушки и последовал за ней почти на автопилоте, не переставая клянчить и жалобно мяукать.

Сидя на своем персональном стуле, Армануш впервые осмотрелась. Ее быстрый и опасливый взгляд останавливался на некоторых предметах. Вот резной палисандровый буфет, за стеклянными дверцами которого красовались позолоченные кофейные чашечки, наборы чайных стаканчиков и кое-какой антиквариат; старое пианино у стены; множество ажурных салфеточек поверх кофейных столиков, бархатных кресел и даже на телевизоре; раскачивавшаяся у балконной двери затейливая клетка с канарейкой; картины на стенах – буколический деревенский пейзаж, слишком живописный, чтобы быть сделанным с натуры, календарь на каждый месяц, с фотографиями турецких памятников культуры и красот природы; оберег от дурного глаза; Ататюрк в смокинге, машущий фетровой шляпой невидимой толпе. Комната дышала воспоминаниями, а еще вся горела яркими оттенками синего, бордового и бирюзового, так что казалось, это сияние исходит от какого-то дополнительного источника света, затмевающего лампы и бра.

С растущим интересом разглядывая накрытый стол, Армануш обрадовалась:

– О, как великолепно! Это мои самые любимые блюда! У вас есть и хумус, и бабагануш, и сарма-яланчи… Ой, вы даже чуреки испекли!

– А-а-а, ты что, знаешь турецкий? – поразилась тетушка Бану, входя в гостиную с дымящейся кастрюлей в руках в сопровождении Султана Пятого.

Армануш покачала головой как-то и весело, и серьезно, словно ей было жаль обмануть столь высокие ожидания.

– Нет-нет, к сожалению, я не знаю турецкого языка, но, кажется, знаю язык турецкой кухни.

Последнее тетушка Бану уже не поняла и растерянно обернулась к Асии. Но та явно не собиралась исполнять обязанности переводчицы, увлеченная заданием, которое турецкий Дональд Трамп дал игрокам. На этот раз они должны были постичь глубины текстильной промышленности и разработать новую модель желто-синей формы одной из ведущих команд национальной футбольной лиги. Побеждала модель, выбранная самими футболистами. Асия тоже продумывала собственный план для этой задачи, но решила оставить его при себе, ей вообще не хотелось разговаривать. Если честно, она не ожидала, что американка окажется такой красивой. Впрочем, нельзя сказать, что она в принципе чего-то ожидала, но в глубине души думала – или даже надеялась – встретить в аэропорту этакую тупую блондинку.

Сама не зная почему, Асия очень хотела вступить с гостьей в конфронтацию, но ей не хватало не то чтобы повода, а скорее, запала. Поэтому она просто сидела с замкнутым и отчужденным видом, словно бойкотируя все проявления турецкого гостеприимства.

– Расскажи, как оно там, в Америке? – спросила тетушка Фериде, внимательно осмотрев прическу американки и сделав вывод, что она слишком проста.

Вопрос был настолько абсурдный, что Асия тотчас вышла из себя, хотя и твердо собиралась сохранять индифферентность. Она мученически посмотрела на тетку. Возможно, гостье вопрос тоже показался достаточно бредовым, но она не подала виду, поскольку умела обращаться с тетками.

С полным ртом хумуса Армануш сказала:

– Прекрасно, прекрасно, знаете, у нас большая страна, есть много разных Америк, все зависит от того, где вы живете.

– Спроси ее, как там Мустафа, – потребовала бабушка Гульсум, которая последнюю фразу не поняла вовсе и пропустила мимо ушей.

– У него все хорошо, много работает, – отвечала Армануш, а тетушка Зелиха переводила ее слова мелодичным голосом. – У них чудесный дом и две собаки. Там, в пустыне, потрясающе. И знаете, в Аризоне всегда прекрасная погода, солнце светит…

После того как было покончено с супом и закусками, бабушка и тетушка Фериде снова отлучились на кухню и вернулись, неся на плечах два огромных подноса. Они прошествовали к столу, двигаясь синхронно, покачивая бедрами, словно в восточном танце, и расставили принесенные тарелки.

– О, пилав, – улыбнулась Армануш и подалась вперед, чтобы получше разглядеть тарелки, – а еще туршу и…

– Ого! – хором воскликнули тетки, пораженные тем, как прекрасно их гостья разбирается в турецкой кухне.

Армануш вдруг обратила внимание на самое последнее блюдо.

– О, если бы бабушка это видела! Вот это да, какая вкуснятина, кабурга!

– Ого! – откликнулся восхищенный хор, и даже Асия немного оживилась.

– В Америке много турецких ресторанов? – спросила тетушка Севрие.

– Нет, я, вообще-то, хорошо знаю все эти блюда, потому что в армянской кухне они тоже есть, – медленно ответила Армануш.

Она представилась хозяевам как Эми, падчерица Мустафы, американская девушка из Сан-Франциско, и открывать им другие стороны своей биографии собиралась только после того, как между ними возникло бы какое-то взаимное доверие. Но теперь вот прыгнула с места в карьер. Напряглась, как натянутая струна, но в своих силах была уверена.

Расправив плечи, Армануш окинула взором всех сидевших за столом, чтобы понять, как они отреагировали на ее сообщение. По бессмысленным выражениям их лиц она поняла, что придется немного уточнить.

– Я армянка, ну, американка армянского происхождения.

Эти слова никто не перевел. Они не нуждались в переводе. Все четыре тетушки разом улыбнулись, каждая на свой манер: одна – вежливо, другая – озабоченно, третья – с любопытством и последняя просто приветливо. Но заметнее всех отреагировала Асия. Она оторвалась от шоу «Ученик» и впервые посмотрела на гостью с неподдельным интересом – поняла, что, возможно, та все-таки приехала не для того, чтобы изучать положение женщины в исламе.

– Да? – заговорила наконец Асия, опершись локтями на стол и подавшись вперед. – А скажи, правда, что «System of а Down» нас ненавидит?

Армануш растерянно заморгала, не имея ни малейшего понятия, о чем речь. Мельком оглянувшись, она поняла, что не одинока в своем недоумении: у тетушек тоже был крайне озадаченный вид.

– Это такая рок-группа, – пояснила Асия, – мне очень нравится. Они армяне, и ходят слухи, что они ненавидят турок и не хотят, чтобы турки слушали их музыку, вот мне и любопытно.

Асия недовольно передернула плечами, ей было неохота объяснять очевидные вещи всяким невеждам.

– Я ничего о них не знаю, – поджала губы Армануш.

Ей вдруг стало так неуютно и одиноко, она была словно маленькая былинка, совсем одна в этой чужой стране.

– Моя бабушка родом из Стамбула, – показала она пальцем на Петит-Ma, словно для наглядности ей была нужна старушка.

– Спроси, какая у них фамилия, – велела бабушка Гульсум и толкнула локтем Асию с таким видом, словно у нее в подвале был заперт секретный архив, в котором аккуратно хранились сведения об истории всех стамбульских семей, прошлых, настоящих и будущих.

– Чахмахчян, – ответила Армануш, когда ей перевели вопрос. – Вы можете называть меня Эми, но мое полное имя Армануш Чахмахчян.

Тетушка Зелиха посветлела лицом и одобрительно воскликнула:

– О, мне всегда казалось, что это очень интересно! Турки добавляют абсолютно к любому слову суффикс «чи», так получаются названия профессий. Вот возьмем нашу фамилию, Казан-чи. Армяне, я вижу, делают то же самое. Чакмак… Чакмакчи… Чакмакчи-ян.

– Да, вот еще одно сходство, – улыбнулась Армануш.

Ей сразу понравилась тетушка Зелиха, было в ней что-то такое. То, как она себя подавала, это броское кольцо в носу, суперкороткая юбка, то, как она красилась. Или дело было в том, как она смотрела? Ее взгляд сразу внушал доверие, было ясно, что она способна понять и не осудить.

– Смотрите, у меня есть адрес. – Армануш вытащила из кармана листок. – В этом доме родилась моя бабушка Шушан. Если вы объясните, как пройти, я бы как-нибудь сходила туда.

Пока Зелиха разбирала написанный на бумажке адрес, Асия заметила, что тетушка Фериде чем-то обеспокоена. Время от времени она бросала полные ужаса взгляды на балконную дверь. Казалось, она была в каком-то паническом возбуждении, словно внезапно попала в опасное положение и не знает, куда бежать.

Асия наклонилась и, перегнувшись через дымящееся блюдо с пилавом, прошептала своей чокнутой тетушке:

– Эй, ты чего?

Тетушка Фериде тоже наклонилась и перегнулась через дымящееся блюдо с пилавом. Безумно сверкая зелеными глазами, она прошептала:

– Я слышала, что армяне возвращаются в свои старые дома и выкапывают сундуки, которые их предки закопали, перед тем как бежать. – Она прищурилась и продолжила тоном выше: – Золото и драгоценные камни!

У нее аж дух перехватило, она умолкла, словно ей надо было подумать, и потом, очевидно полюбовно договорившись с собой, повторила:

– Золото и драгоценные камни!

Асия не сразу поняла, о чем вообще говорит тетка.

– Ясно, что я хочу сказать? Девочка приехала сюда, чтобы найти сундук с сокровищами, – восторженно шепнула тетушка Фериде.

Она уже изучала содержимое воображаемого сундука и, предвкушая приключения, вся сияла, словно в отблесках рубинов.

– Черт возьми, ты права! – воскликнула Асия. – Я разве не рассказывала? Она спустилась по трапу самолета с лопатой в руке, а вместо чемодана тащила тележку.

– Заткнись! – обиделась Фериде, сложила руки на груди и откинулась на спинку стула.

Между тем Зелиха, убедившись, что американка прибыла не просто так, спросила:

– То есть ты здесь, чтобы найти бабушкин дом. А почему она уехала?

Армануш и ждала этого вопроса, и колебалась с ответом. Не поспешила ли она? Какую часть истории можно им открыть? Если не сейчас, то когда?

Она сделала глоток чая и проговорила подавленным безжизненным голосом:

– Их заставили уехать. – Но стоило это сказать, и слабость как рукой сняло. Армануш гордо подняла голову и продолжила: – Отец бабушки, Ованес Стамбулян, был известным поэтом и писателем, очень уважаемым человеком.

– Что она говорит? – Фериде слегка толкнула Асию, так как поняла только половину предложения и хотела знать остальное.

– Сказала, что ее семья была известна в Стамбуле.

– Я же права, она за золотом приехала, – шепнула тетушка по-турецки.

Асия закатила глаза, но не так саркастически, как хотела, поскольку ее внимание было поглощено речью гостьи.

– Мне рассказывали, что он был литератор, который больше всего на свете любил читать и размышлять. Бабушка говорит, я на него похожа, я тоже очень люблю книги, – добавила Армануш со смущенной улыбкой.

Некоторые слушатели улыбнулись в ответ, а дослушав перевод, улыбнулись все.

– Но, к несчастью, его внесли в список, – робко пояснила Армануш.

– Какой список? – поинтересовалась тетушка Севрие.

– Список армянских деятелей культуры, которые подлежали уничтожению. Политики, поэты, писатели, священники… Всего двести тридцать четыре человека.

– Но почему? – спросила тетушка Бану.

Армануш, проигнорировав вопрос, продолжила:

– В субботу двадцать четвертого апреля тысяча девятьсот пятнадцатого года в полночь были арестованы и силой доставлены в полицейское управление десятки проживавших в Стамбуле деятелей армянской культуры. Все они были одеты с иголочки, словно собрались на торжество, – безупречные воротнички и элегантные костюмы. Все – интеллектуалы. Ничего не объясняя, их продержали в полицейском управлении, а потом отправили в тюрьму Айаш или депортировали в Чанкыры. Первым было хуже, чем вторым. В Айаше никто не выжил. В Чанкыры людей убивали не сразу. Дедушка попал к этим. Из Стамбула в Чанкыры их отправили поездом под надзором турецких солдат. Они шли много миль от станции к городу. Сначала с ними нормально обращались. Но во время этого перехода их били палками и рукоятками от кирок. Знаменитый музыкант Комитас[6] не перенес увиденного и сошел с ума. В Чанкыры их отпустили, запретив покидать город, поэтому они сняли комнаты у местных жителей. Каждый день солдаты брали двоих или троих на загородную прогулку, а обратно возвращались только солдаты. И однажды на прогулку увели моего прадедушку.

Не переставая улыбаться, тетушка Бану посмотрела сначала налево, потом направо, ожидая, что сестра или племянница переведут рассказ, но обе переводчицы лишь молча сидели в полной растерянности.

– Так или иначе, это длинная история. Не буду тратить ваше время на все подробности. Когда погиб прадедушка, моей бабушке Шушан было три года. Она была младшей из четверых детей и единственная девочка. Семья осиротела. Ее овдовевшей матери было сложно оставаться с детьми в Стамбуле, и она искала приюта в отцовском доме в Cивасе. Но они приехали туда как раз к началу депортации. Всей семье было велено оставить дом и имущество. Вместе с тысячами других несчастных их погнали в неизвестном направлении. – Армануш внимательно присмотрелась к слушателям и решила довести рассказ до конца. – Они шли и шли. Прабабушка умерла в дороге, и старики тоже вскоре умерли. Оставшись без присмотра, дети потеряли друг друга среди всего этого хаоса и неразберихи. Но после многомесячной разлуки братья чудесным образом воссоединились в Ливане благодаря помощи некоего католического миссионера. Недоставало только моей бабушки Шушан. Никто не знал, что случилось с ребенком. Никто не слышал о том, что ее отправили обратно в Стамбул и поместили в детский дом.

Краем глаза Асия заметила, что мать пристально на нее смотрит. Сначала она подумала, что тетушка Зелиха знаками велит ей переводить не все. Но потом поняла, что прекрасные глаза матери вспыхивали так, потому что ее захватил рассказ Армануш. А может быть, ей было любопытно, что из этого ее строптивая дочь сочтет нужным перевести дамам семейства Казанчи.

– Старший брат бабушки Шушан разыскивал ее целых десять лет, а когда нашел, привез к родственникам в Америку. Это был мой двоюродный дедушка Ервант, – тихо сказала Армануш.

Тетушка Бану наклонила голову и костлявыми, не знавшими маникюра пальцами принялась перебирать янтарные четки, непрерывно приговаривая:

– Все, что на земле, исчезнет, пребудет вечно только лик Господа вашего, владыки славы и величия.

– Но я не понимаю, – усомнилась тетушка Фериде, – а что же с ними случилось? Они что, умерли от ходьбы?

Прежде чем переводить, Асия вопросительно посмотрела на мать. Тетушка Зелиха подняла брови и кивнула. После того как вопрос перевели, Армануш помолчала немного и погладила бабушкин медальон со святым Франциском Ассизским. Она заметила, что на другом конце стола Петит-Ma, пожелтевшая от старости и изборожденная морщинами, смотрит на нее с таким глубоким состраданием, что этому могло быть только два объяснения: или она вообще не слышала ее рассказ и была сейчас не с ними, а где-то далеко, или же она слушала настолько внимательно, что словно сама проживала рассказ и была сейчас не с ними, а где-то далеко.

– Они были лишены воды, еды и отдыха. Их гнали на огромные расстояния. Там были женщины, в том числе беременные, дети, старики, больные. – Армануш осеклась. – Многие умерли с голоду. Других убили.

Асия перевела все слово в слово.

– Кто же совершил это зверство?! – воскликнула тетушка Севрие, как будто обращалась к непослушным школьникам.

Тетушка Бану примкнула к сестре, хотя она не столько возмущалась, сколько не могла поверить своим ушам. Широко раскрыв глаза, она теребила бахрому платка, как всегда, когда нервничала, а потом со вздохом прошептала молитву, как всегда, когда с платком не помогало.

– Моя тетя спрашивает, кто это сделал, – сказала Асия.

– Это сделали турки, – ответила Армануш, не задумываясь о возможной реакции на свои слова.

– Стыд какой, грех какой! Они что, нелюди?! – выпалила тетушка Фериде.

– Конечно нет, некоторые люди просто чудовища! – заявила тетушка Севрие, не понимая, что из ее слов можно сделать выводы, идущие куда дальше, чем ей хотелось бы признавать.

Проработав двадцать лет учительницей отечественной истории, она настолько привыкла проводить непроницаемую границу между прошлым и настоящим, между Османской империей и современной Турецкой Республикой, что для нее весь рассказ Армануш прозвучал, как жуткие известия из какой-то далекой страны. В 1923 году было основано новое турецкое государство, которое началось именно с этого момента. А все, что случилось или не случилось до этой отправной точки, не имело к нему никакого отношения.

Армануш смущенно обвела всех взглядом. Она с облегчением увидела, что они восприняли ее рассказ лучше, чем она ожидала, но, с другой стороны, было непонятно, восприняли ли они его вообще. Правда, они не выражали недоверия и не пытались возражать. Скорее, наоборот, они все слушали внимательно и с сожалением. Но были ли они способны на большее участие? И чего именно она от них ожидала? В замешательстве Армануш гадала, как бы все пошло с более образованными собеседниками.

Постепенно она осознала, что ожидала услышать от них признание вины или даже извинения. Но извинений не последовало, и не потому, что ей не сочувствовали, напротив, потому, что они не ощущали ни малейшей причастности ко всем этим преступлениям. Будучи армянкой, она воплощала дух своего народа, его былых поколений, в то время как среднестатистический турок не знал такой преемственности по отношению к предкам.

У армян и турок были разные представления о времени. Для армян время было вечным круговоротом, в котором прошлое воплощалось в настоящем, а настоящее порождало будущее. А для турок время шло прерывистой линией. В определенной ее точке заканчивалось прошлое, и потом с нуля начиналось настоящее, а между ними не было ничего, только разрыв.

– Но ты совсем ничего не поела. Давай, дитя мое, поешь после долгой дороги. – Тетушка Бану перевела разговор на еду, одну из двух вещей, которые, как она знала, помогают в горе.

– Да, спасибо, все очень вкусно.

Армануш снова взяла вилку и отметила, что они готовили рис, как ее бабушка, со сливочным маслом и жареными кедровыми орешками.

– Хорошо, ешь, ешь! – изо всех сил закивала тетушка Бану.

При виде того, как Армануш вежливо покорилась и принялась за кабургу, Асия понурилась, совсем потеряв аппетит. Конечно, дело было не в том, что она впервые узнала о депортации армян. Ей и раньше доводилось слышать об этом, в основном с доводами «за», редко с доводами «против». Но совсем другое дело, когда рассказывает живой, непосредственно связанный со всем этим человек. Асия впервые столкнулась с обремененной такими давними воспоминаниями молодостью. Но ее внутренний нигилист был уже тут как тут и не дал ей слишком распереживаться. Она передернула плечами. Да, не важно. Понятно, что этот мир – полный отстой. А Бога или нет, или Ему настолько плевать на все, что Он просто не видит, в какое вверг нас мерзкое существование. Жизнь – злая и жестокая штука. Асия давно это знала, она вообще слишком много чего знала о жизни, так что уже оскомину набило.

Мутным взглядом она уставилась на экран, где турецкий Дональд Трамп теперь мордовал проштрафившихся участников проигрывавшей команды. Разработанные ими модели футбольной формы были настолько ужасны, что их отказались надеть даже самые покладистые спортсмены. Теперь одного из участников полагалось выгнать. Как по команде, все трое принялись поливать друг друга грязью, чтобы не вылететь самому. Асия ушла в себя и брезгливо усмехнулась. Вот он, мир, в котором мы живем. История, политика, религия, общество, конкуренция, маркетинг, свободный рынок, борьба за власть, все грызутся за жалкие крупицы торжества. Нет уж, с нее хватит всего этого… дерьма.

Между тем к Асии вернулся аппетит. Не сводя глаз с экрана, она рывком придвинула стул поближе к столу и принялась накладывать еду в свою тарелку. Положив изрядную порцию кабурги, стала жадно есть. Приподняв голову, она встретилась глазами с матерью и тут же отвернулась от ее пронзительного взгляда.

После ужина Армануш удалилась в комнату девочек, чтобы сделать пару звонков. Сначала она набрала Сан-Франциско, стоя лицом к лицу с Джонни Кэшем. Напротив нее, над столом, висел его плакат.

– Бабушка, это я! – воскликнула она радостно, но осеклась. – А что это там за шум?

– Ой, ерунда, дорогая, – последовал ответ, – нам трубы в ванной меняют. Оказалось, твой дядя Дикран все напутал. Пришлось сантехника вызывать. Расскажи лучше про себя.

Это был ожидаемый вопрос, и Армануш стала излагать свой обычный распорядок дня в Аризоне. Ей было совестно врать, но она успокаивала себя тем, что это ложь во благо. Разве она могла сказать прямо: «Ни в какой я не в Аризоне, я в твоем родном городе».

Повесив трубку, она подождала минуту-другую. Задумчиво сделала глубокий вдох и, собрав все свое мужество, нашла нужный номер. Она твердо решила сохранять спокойствие и не показывать раздражения, но с трудом удержалась, услышав нервный голос матери.

– Эми, дорогая, почему же ты раньше не звонила? Как ты? Как погода в Сан-Франциско? Они тебя не обижают?

– Да, мама, все хорошо. Погода… – Армануш пожалела, что не посмотрела в Интернете метеорологическую сводку. – Погода хорошая, только ветер, как всегда.

– Да, – перебила ее Роуз, – я тебе звонила и звонила, но твой мобильник выключен. Я так волновалась!

– Мама, послушай, пожалуйста! – сказала Армануш, сама удивившись решительным ноткам в своем голосе. – Мне неловко, когда ты звонишь сюда к бабушке. Давай договоримся: я тебе буду звонить, а не ты мне, ну пожалуйста!

– Это они тебя заставляют? – подозрительно спросила Роуз.

– Нет, мам, конечно нет. Ради бога! Это я тебя прошу.

Роуз неохотно согласилась. Она жаловалась, что у нее совсем не остается времени на себя, что она разрывается между работой и домашними делами. Но потом повеселела: в магазине все для дома «Хоум депот» была распродажа, и они с Мустафой решили купить новые шкафчики на кухню.

– А скажи, – Роуз была полна энтузиазма, – как ты относишься к вишневому дереву? Думаешь, хорошо будет смотреться у нас на кухне?

– Ну да, наверное, да…

– И я так считаю. Ну а если темный дуб? Это, конечно, подороже, зато сразу видно высший класс. Что, по-твоему, лучше?

– Даже не знаю, мама, дуб тоже хорошо.

– Ну вот, ты мне совсем не помогаешь, – вздохнула Роуз.

Повесив трубку, Армануш посмотрела по сторонам, ей вдруг все показалось таким чужим. Эти турецкие ковры, старомодные лампы у кровати, непривычная мебель, книги и газеты на незнакомом языке… Ей стало так страшно, как бывало только в самом раннем детстве.

Когда Армануш было шесть лет, они с матерью однажды ехали на машине и в какой-то богом забытой аризонской глухомани у них неожиданно закончился бензин. Только через час на дороге показалась другая машина. Роуз проголосовала, и грузовик остановился. В кабине сидели два здоровенных мужика жуткого вида, хмурые и грубые. Не говоря ни слова, они подвезли их до ближайшей бензоколонки. После того как их высадили и грузовик исчез вдали, Роуз, всхлипывая, прижала к себе Армануш и стала причитать дрожащими от ужаса губами: «Боже, а если бы они оказались дурными людьми? Они же могли нас похитить, изнасиловать и убить, и нас бы никогда не нашли. И как я могла пойти на такое? Так рисковать!»

Армануш сейчас тоже чувствовала нечто подобное, хотя, конечно, все было куда менее драматично. Вот она в Стамбуле, живет у совершенно незнакомых людей, а ее родные даже и не подозревают. И как она могла поступить столь опрометчиво? А вдруг это дурные люди?

Глава 9

Цедра

Ранним утром Асия Казанчи и Армануш Чахмахчян отправились на поиски дома, где родилась бабушка Шушан. Они без труда нашли нужный квартал – это был очень милый и довольно шикарный район в европейской части города. Но дома там больше не было. Вместо него возвышалась современная пятиэтажка. Весь первый этаж занимал дорогой рыбный ресторан. Прежде чем войти внутрь, Асия посмотрелась в зеркало, поправила волосы и недовольно взглянула на свою грудь.

Время ужина еще не наступило, в ресторане было пусто, только пара официантов выметали вчерашний мусор, а розовощекий толстый повар готовил закуски и основные блюда на вечер, окруженный облаком умопомрачительных ароматов. Асия расспросила всех, пытаясь выяснить, что тут было раньше. Но официанты совсем недавно приехали в Стамбул из курдской деревушки на юго-востоке страны, а повар, хотя и жил в городе несколько дольше, совершенно не знал об истории этого места.

– Очень немногие коренные стамбульские семьи продолжают жить в фамильных домах, – заявил повар со значительным видом и принялся чистить и потрошить огромную скумбрию. – Раньше это был космополитический город, – продолжил он и при этом переломил скумбрии хребет сначала над хвостом, потом за головой. – Вот взять наших соседей. Были евреи, много евреев. И греки были, и армяне… Мальчиком я всегда покупал рыбу у греческих рыбаков. У матери была портниха армянка. У отца – начальник еврей. Мы все были вперемешку.

Армануш обернулась к Асии:

– Спроси, почему теперь по-другому.

– Потому что Стамбул – не город, – заметил повар, лицо его озарилось, и он повысил голос, приготовившись сказать нечто важное. – Он с виду как город, но это не так. Стамбул – это город-корабль. Мы все живем на корабле.

С этими словами он схватил рыбу за голову и стал дергать хребет туда-сюда. На миг Армануш представилось, что скумбрия сделана из фарфора и вот-вот разлетится на кусочки прямо у него в руках. Но мгновение спустя повар ловко вытащил всю кость целиком.

Довольный собой, он продолжил:

– Мы все пассажиры, одна партия приходит, другая уходит, евреи уходят, русские приходят, там, где мой брат живет, полно молдаван… Завтра и они уйдут, на их место придут другие. Так оно устроено…

Они поблагодарили повара и бросили прощальный взгляд на скумбрию, которая теперь разинула рот в ожидании начинки. Асия была разочарована, Армануш расстроена. На выходе из ресторана им открылся изумительный вид – Босфорский пролив сверкал в лучах зимнего солнца. Они заслонились от яркого света и вдохнули полной грудью. Пахло весной.

Не зная, чем теперь заняться, девушки рассеянно бродили по улицам и не пропускали ни одного лоточника: купили вареную кукурузу, фаршированные мидии, халву из манки и, наконец, большой кулек подсолнечных семечек. Принимаясь за очередное лакомство, они перескакивали на новую тему и обсудили много разных вопросов, избегая лишь трех, которых молодые девушки обычно касаются, только когда познакомятся получше: секса, мужчин и своих отцов.

– Мне нравится твоя семья, – сказала Армануш, – они такие живые.

– А то я не знаю, – парировала Асия и зазвенела браслетами.

На ней была длинная хипповская юбка, серо-зеленая с темно-красным набивным цветочным узором, и множество украшений: бусы, браслеты и серебряные кольца почти на каждом пальце. Рядом с таким нарядом джинсы и твидовый пиджак Армануш казались ей самой какими-то слишком будничными.

– Но у этого есть свои минусы, – сказала Асия. – Знаешь, как тяжко расти в доме, полном женщин, где просто не продохнуть от их всепоглощающей любви. В доме ты, единственный ребенок, вынуждена быть взрослее, чем все взрослые, вместе взятые. Я, конечно, очень благодарна за то, что они отдали меня в первоклассную школу, лучшего образования в этой стране, пожалуй, нигде не получишь. Одна беда – они хотят, чтобы я преуспела в том, чего они сами в жизни не добились, понимаешь? – (Армануш, увы, понимала.) – В результате мне приходилось разрываться на части, чтобы одновременно воплотить мечты всех моих родственниц. С шести лет я учила английский, что само по себе нормально, но этим дело не ограничилось. На следующий год я брала частные уроки французского. В девять меня отдали на скрипку, и я целый год мучилась, хотя очевидным образом не имела к этому ни таланта, ни склонности. После этого рядом с нами открыли каток, и мои тетки решили, что я должна стать фигуристкой. Они мечтали увидеть, как я, в усыпанном блестками платье, грациозно кружусь по льду под звуки нашего государственного гимна. Мне предстояло стать турецкой Катариной Витт! И вот в скором времени я уже нарезала круги на льду, то и дело приземляясь на попу при очередной попытке сделать пируэт. Меня до сих пор бросает в дрожь от скрипа коньков.

Из приличия Армануш удержалась от смеха, хотя едва ли могла вообразить картину уморительнее, чем Асия, исполняющая пируэты на международном соревновании по фигурному катанию.

– Потом они пробовали сделать из меня бегуна на длинные дистанции. Надо только тренироваться побольше, и из меня вполне может выйти чудо-спортсменка, достойная представлять Турцию на Олимпийских играх! Боже милостивый, вообрази меня, с таким бюстом, на марафонской дистанции!

На этот раз Армануш не выдержала и засмеялась.

– Знаешь, я ума не приложу, что эти спортсменки с собой делают, но они же все плоские, как доски. Наверное, мужские гормоны пьют, чтобы грудь сдулась. А женщины вроде меня не созданы для легкой атлетики. Это противоречит основополагающим законам физики. Смотри, тело движется вперед и ускоряется в соответствии с законом ускорения. Ускорение пропорционально вызывающей его силе и совпадает с ней по направлению. И что же происходит? Буфера тоже ускоряются, но двигаются в собственном ритме, совершено некстати, вверх-вниз и в итоге тебя тормозят. Первый закон Ньютона плюс закон всемирного тяготения. Никаких шансов на победу. Страшный конфуз, – горячо добавила Асия. – Славу богу, этот этап мы быстро прошли! Затем я брала уроки рисования. Более того, меня до недавнего времени гоняли на балет, пока мама не узнала, что я все равно прогуливала, и махнула на меня рукой.

Армануш кивнула с видом человека, узнающего в рассказе другого детали собственной жизни. Она на себе испытала, что такое всепоглощающая любовь тетушек, но ей было как-то неловко об этом говорить. Вместо этого она спросила:

– Слушай, я никак не пойму, эта дама, с которой вы меня встретили в аэропорту, та, с кольцом в носу… – Армануш хихикнула, но взяла себя в руки. – Зелиха… это же твоя мама? Но ты зовешь ее тетей, правильно?

– Да, правильно. Это может сбить с толку. Я сама иногда путаюсь, – сказала Асия и закурила первую за этот день сигарету.

Она уже успела заметить, что Армануш не выносит табака. Асия еще не совсем разобралась в новой подруге, но уже записала ее в разряд воспитанных девочек. Если в ее пристойном стерильном мире закурить сигарету – преступление, то как же она сможет принять другие привычки своей хозяйки? Она выпустила дым в сторону как можно дальше от Армануш, но ветер легко принес его обратно.

– Я и не помню, когда начала называть мать тетушкой, сколько мне лет было. Может, с самого начала. – Асия говорила почти шепотом, но глаза у нее горели. – Понимаешь, меня растили все эти тетушки, и каждая играла роль матери. Моя беда в том, что я в каком-то смысле единственная дочь четырех женщин. Тетушка Фериде, как ты, наверное, могла заметить, несколько ку-ку, она никогда не была замужем. Она сменила кучу работ; в маниакальной фазе, например, была потрясающей продавщицей. Тетушка Севрие была очень счастлива в браке, но овдовела и вместе с мужем потеряла единственную отраду в жизни. После этого она всецело посвятила себя преподаванию отечественной истории. Между нами, я думаю, она просто не любит секс и питает отвращение ко всем потребностям человеческого тела. Еще есть старшая сестра, тетушка Бану. Она соль земли. Формально она замужем, но почти не общается с мужем. У нее случилось страшное несчастье: было два чудесных мальчика, и оба умерли.

Армануш тяжело вздохнула, не зная, что сказать на это.

– Меня не удивляет, что тетушка Бану ищет утешения у Аллаха, – добавила Асия, играя бусами. – Короче, суть в том, что меня с рождения окружали четыре тетушки-мамочки или мамочки-тетушки. Надо было или всех называть мамой, или мать – тетушкой Зелихой. Последнее оказалось как-то проще.

– А ей не было обидно?

Асия вдруг оживилась, заметив проплывавший в открытом море ржаво-красный грузовой корабль. Она любила смотреть на проходившие вдоль Босфорского пролива суда. Ей нравилось воображать, как живется команде, нравилось видеть свой город глазами моряка, который всегда в пути, у которого нет ни порта назначения, ни потребности сойти на сушу.

– Обидно? Нет, что ты. Она же в девятнадцать лет забеременела. Может, это странно звучит, но я думаю, ей даже легче, что я не зову ее мамой. Они все были как бы мои тетушки, и окружающим был не так заметен ее грех. Не было блудной матери, не на кого пальцем показывать. Вообще-то, я не исключаю, что изначально они сами меня к этому подтолкнули, а потом я привыкла и уже не могла называть ее иначе, как тетушка.

– Она мне понравилась, – сказала Армануш, а потом смущенно осеклась. – Ты сказала грех, какой грех?

– Ну, она родила внебрачного ребенка. Моя мать… – Асия наморщила нос, подыскивая подходящее слово. – Позор нашей семьи. Этакая воинственная бунтарка принесла в подоле.

Мимо проплыл российский нефтяной танкер, на берег накатывались мелкие волны.

– Да, я заметила, что отец вроде отсутствует, но подумала, что он умер или что-то типа этого, – запнулась Армануш. – Мне очень жаль.

– Очень жаль, что мой отец, наверное, жив? – усмехнулась Асия и покосилась на Армануш; та залилась краской. – Хотя, знаешь, ты права, – продолжила Асия, гневно сверкая глазами, – то есть я тоже так считаю. Если бы отец был мертв, мы бы раз и навсегда покончили с неопределенностью. Это меня и бесит больше всего, я все время думаю, что он может быть кем угодно. Если вот так не иметь ни малейшего понятия о том, что за человек твой отец, невольно начинаешь себе что-то сочинять. Может быть, я каждый день вижу его по телевизору или слышу его голос по радио. А может, я когда-то где-то сталкивалась с ним лицом к лицу. Может, ехала с ним в автобусе. Может быть, это профессор, к которому я подхожу после лекции, или фотограф, чью выставку я иду смотреть, или вот этот уличный торговец. Чем черт не шутит?

Речь шла о поджаром мужчине с тонкими усиками, лет сорока с лишним. Перед ним была витрина со множеством гигантских банок всякого рода солений, из которых он с помощью автоматического аппарата выжимал рассол. Заметив, что его рассматривают две девушки, он широко осклабился. Армануш сразу отвернулась, а Асия гневно на него посмотрела.

– То есть мама тебе не говорила, кто твой отец? – осторожно спросила Армануш.

– Моя мама – особый случай. Если не хочет, ничего не скажет. Она самая упрямая, самая несгибаемая женщина на свете. Не думаю, что остальные в курсе. Сомневаюсь, что мама с кем-то этим поделилась. Да они бы мне и не сказали, даже если бы знали. Мне никто никогда ничего не говорит. Я в этом доме изгой, меня навек отрешили от страшных семейных тайн. Они меня отгородили якобы для того, чтобы защитить. – Асия разгрызла семечку и выплюнула шелуху. – Постепенно это стало игрой в обе стороны: они отгораживаются от меня, я – от них.

В полумиле от берега, на небольшом катере, в толпе других пассажиров стоял какой-то человек. Он только что закурил, в одной руке держал сигарету, а в другой – невероятное дерево из ярких воздушных шаров, они вспыхивали в небе всеми оттенками желтого, оранжевого и багряного. Может быть, это был просто уставший продавец, многодетный отец семейства, который, утомившись после рабочего дня, решил немного срезать дорогу и даже не подозревал, как живописно плыл по синим волнам, оставляя за собой шлейф дыма и целый каскад ярких красок.

Застигнутые врасплох этой красотой, Армануш и Асия безмолвно смотрели вслед катеру, пока последний шарик не скрылся за линией горизонта.

– Давай где-нибудь посидим? – предложила Асия, словно утомленная увиденным.

Неподалеку было какое-то захудалое уличное кафе.

– А теперь расскажи, ты какую музыку слушаешь? – спросила Асия, как только они нашли свободный столик и заказали напитки: Асия – чай с лимоном, Армануш – колу-лайт со льдом.

Вопрос этот был очевидной попыткой познакомиться поближе, ведь именно музыка была мостиком, связывавшим Асию с окружающим миром.

– Классическую музыку, этно, армянскую и джаз, – ответила Армануш. – А ты?

– О, у меня немного другие вкусы. – Асия вдруг покраснела, сама не зная почему. – Я довольно долго слушала всякий тяжеляк, ну, знаешь, альтернативную музыку, панк, постпанк, индастриал-метал, дэт-метал, дарквэйв, психоделию, еще иногда ска третьей волны и готик-рок. Такую фигню.

– Да? – переспросила Армануш, обычно относившая «такую фигню» к категории совершенно бездарной музыки, любимой или декадентствующими подростками, или безнадежно потерянными взрослыми, которым ярость заменяет силу характера.

– Да, но недавно я подсела на Джонни Кэша. И все. С тех пор только его и слушаю. Люблю Кэша. Он на меня такую тоску нагоняет, что вся моя собственная хандра проходит.

– А местную музыку ты что, совсем не слушаешь? Ну, турецкую, турецкий поп…

– Турецкий поп!!! Никогда! – Асия в ужасе замахала руками, словно отгоняла приставучего уличного торговца.

Армануш почувствовала, что лучше остановиться, и не стала развивать эту тему. А еще она заключила, что туркам, кажется, свойственно ненавидеть самих себя.

Но Асия залпом допила чай и добавила:

– Тетушка Фериде такое любит. Хотя, если совсем честно, я не всегда понимаю, что ее больше интересует: музыка или прически исполнительниц.

Армануш заказала еще бутылочку колы-лайт, выпила половину и, поскольку с окружающим миром ее в основном связывала литература, спросила подругу, что та любит читать.

– Книги… – задумалась Асия. – Да, они мне жизнь спасли, обожаю читать, только не романы…

В кафе вдруг возникла шумная стайка юношей и девушек. Они заняли соседний столик и принялись глумиться над всем и вся. Они хихикали над пластмассовыми бордовыми стульями, стеклянными витринами со скромным ассортиментом прохладительных напитков, над ошибками в английском меню и над официантами в футболках с надписью «I LOVE ISTANBUL»[7]. Асия и Армануш придвинулись к столу.

– Я читаю философию, в основном политическую. Ну, ты знаешь – Беньямина, Адорно, Грамши, особенно Делеза или иногда Жижека. Мне нравятся абстракции. Ну и, можно сказать, нравится философия. Главным образом – экзистенциальная. – Асия снова закурила и спросила сквозь клубы дыма: – А ты что любишь читать?

В ответ Армануш перечислила длинный список имен, состоявший преимущественно из русских и восточноевропейских романистов.

– Вот видишь! – Асия развела руки ладонями вверх. – Когда дело касается твоего самого любимого занятия, ты тоже выбираешь не по национальному признаку… Мне не показалось, что твой список изобилует армянскими фамилиями.

Армануш слегка подняла брови и покачала головой:

– Литература чахнет без свободы. Разве у нас были условия для того, чтобы расширять и развивать армянскую словесность?

Подростки за соседним столиком играли в шарады. Каждому по очереди загадывали название фильма, и он должен был без слов изобразить его своей команде. Сейчас была очередь рыжей веснушчатой девочки. Каждый ее жест вызывал у ребят громогласный хохот. Было странно наблюдать такой гомон во время принципиально бессловесной игры.

Стоявший вокруг шум, кажется, заглушил голос, предостерегавший Армануш от бестактных вопросов.

– Да, но ты слушаешь только западную музыку. А почему ничего из ближневосточного, это же твои корни?

– С чего бы это? Мы Европа, – несколько оторопела Асия.

– Нет, вы не Европа. Турки – ближневосточный народ, но почему-то постоянно отрицают это. И если бы в свое время вы не согнали нас с родных мест, то и мы оставались бы ближневосточным народом, а не жили в диаспоре, – возразила Армануш и тотчас смутилась от непреднамеренной резкости своих слов.

Асия слушала ее, закусив губу, но потом уточнила:

– Ты о чем?

– О чем? Я о пантурецком и панисламском иге султана Хамида[8]. Я о резне в Адане в тысяча девятьсот девятом году и о депортациях в пятнадцатом. Знакомо? Ты что, не слышала о геноциде армян?

– Мне же девятнадцать лет, – пожала плечами Асия.

Подростки за соседним столом громко улюлюкали: рыжая девочка не справилась с заданием и уступила место другому игроку. Это был красивый мальчик, худой и высокий, с торчащим кадыком, особенно заметным при гримасах. Он поднял три пальца, намекая, что название фильма состоит из трех слов, и сразу стал показывать последнее, третье. Высоко подняв руки, он будто обхватил ладонями что-то круглое, потом стал выжимать сок из невидимого шара и вдыхать его аромат. Команда соперников давилась от смеха, но его товарищи никак не могли отгадать, что же он пытается изобразить.

– Разве это оправдание? Как ты можешь быть такой непробиваемой…

Этого слова Асия не знала и не возражала против такого эпитета, пока не нашла его перевод в англо-турецком словаре.

Она помолчала, наслаждаясь лучами ненадолго выглянувшего из-за туч солнца, и после показавшейся довольно долгой паузы произнесла:

– Тебя, вижу, очень занимает история.

– А тебя нет? – процедила Армануш недоверчиво и презрительно.

– Ну и что толку? – отрезала Асия. – Почему я должна что-то знать о прошлом? Воспоминания – слишком тяжелое бремя.

Армануш отвернулась, и взгляд ее невольно упал на подростков. Прищурившись, она стала внимательно следить за жестами мальчика.

Обернулась и Асия, а присмотревшись к игре, моментально выдала ответ:

– Апельсин!

Подростки с хохотом уставились на соседок. Асия густо покраснела, Армануш улыбнулась. Они быстро расплатились и вышли на улицу.

– А в названии какого фильма есть слово «апельсин»? – спросила Армануш, когда они свернули на прибрежную дорожку.

– «Заводной апельсин»[9], полагаю.

– А, ну да! – кивнула Армануш. – Послушай, что касается увлеченности историей, – продолжила она прерванную мысль, – пойми, историческая память хранит много скорби, но только она дает нам жизнь и единство.

– Ну, это, конечно, преимущество.

– То есть?

– Это чувство неразрывной связи – большое преимущество. Оно делает тебя частью целого, некой сплоченной группы, – ответила Асия. – Не пойми меня превратно. Я вижу, через какие трагедии прошла твоя семья, и уважаю твое желание любой ценой сохранить память, чтобы страдания предков не были забыты. Но именно тут мы с тобой и расходимся. Ты сражаешься с забвением, тогда как я бы предпочла быть, как Петит-Ma, и совсем ничего не помнить.

– Почему прошлое так пугает тебя?

– Вовсе нет! – возразила Асия.

Своенравный стамбульский ветер трепал ее юбку и развеивал сигаретный дым то в одну, то в другую сторону.

Помолчав, она добавила:

– Я не хочу иметь к нему никакого отношения. Вот и все.

– Так не бывает, – упорствовала Армануш.

– Возможно. Но, если честно, такая, как я, не может смотреть в прошлое. Знаешь почему? – спросила Асия после долгой паузы. – Не потому, что мне от прошлого больно, и не потому, что мне на него плевать. Нет. Просто я ничего не знаю о своем прошлом. Хотя думаю, что лучше знать о случившихся событиях, чем пребывать в полном неведении.

Казалось, Армануш была слегка озадачена.

– Но ты ведь говорила, что ничего и не желаешь знать, а сейчас сказала совсем другое.

– Да? – усмехнулась Асия. – Ну, давай отвечу так. Во мне по этому вопросу спорят два голоса. – Она хитро посмотрела на подругу, но продолжила более серьезным тоном: – Я только и знаю о прошлом, что там что-то пошло не так, а что именно – не могу выяснить. И выходит, что для меня вся история начинается сегодня. Нет непрерывного течения времени. Разве будешь чувствовать связь с предками, если даже отца найти не можешь? Да я, вероятно, никогда не узнаю даже, как его звали. Если об этом думать, то крыша поедет. Поэтому я себе и говорю: зачем раскапывать тайны? Прошлое – это порочный круг. Петля. Оно нас затягивает и заставляет бегать по кругу, как белку в колесе. И мы повторяемся. Снова и снова.

Они бродили по холмистым улицам, и каждый квартал так отличался от соседнего, что Армануш стало казаться, что Стамбул – это город-головоломка, множество городов внутри одного. Интересно, а Джеймс Болдуин[10], когда был здесь, тоже так видел этот город?

В три часа дня, усталые и голодные, они вошли в ресторан, который, по словам Асии, непременно надо было посетить, так как именно здесь делали лучший в городе донер с курицей. Девушки взяли по порции и по большому стакану пенистого айрана.

– Признаюсь, – вновь заговорила Армануш после недолгого молчания, – Стамбул оказался не совсем таким, как я думала. Я боялась, что он будет куда менее современным и более консервативным.

– О, при случае скажи это тетушке Севрие. Она будет просто счастлива. Медаль мне выдаст за то, что я представила тебе мою страну в столь выгодном свете.

И впервые за время знакомства они дружно рассмеялись.

– Я хочу как-нибудь сводить тебя в одно место. Мы там постоянно встречаемся с друзьями – кафе «Кундера».

– Ты что, правда? Это же один из моих самых любимых писателей! – радостно воскликнула Армануш. – А почему оно так называется?

– Ну, на эту тему ведутся нескончаемые дискуссии, и мы каждый день выдвигаем новую гипотезу.

По дороге домой Армануш вдруг схватила Асию за руку и сжала ее со словами:

– Ты напоминаешь мне одного моего друга. – Она посмотрела на нее так, словно знала что-то такое, но никак не могла выразить словами, а потом все-таки заговорила: – Не думала, что человек может быть таким проницательным и чутким и в то же время таким жестким и конфликтным. Разве что только один человек. Ты мне напоминаешь моего самого необычного друга. Его зовут Барон Багдасарян. Вы так похожи, что могли бы быть родственными душами.

– Да ну? – переспросила Асия, заинтригованная странным именем. – Кто это? И почему ты смеешься?

– Прости, не могу не смеяться над иронией судьбы: из всех моих знакомых именно Барон Багдасарян – самый лютый ненавистник Турции и турок.

Ночью, когда все женщины в доме уснули, Армануш, как была в пижаме, выскользнула из постели, зажгла тусклую настольную лампу и, стараясь не шуметь, включила свой ноутбук. Ей раньше и в голову не приходило, что выход в Интернет сопряжен с таким множеством звуков.

Она набрала номер, нашла сетевой узел и ввела пароль для входа в «Кафе Константинополь».

Где ты была? Мы так волновались! Как ты?

Ее засыпали вопросами, и Мадам Душа-Изгнанница ответила:

Все в порядке. Но мне так и не удалось найти бабушкин дом. На его месте теперь какая-то страшная новостройка. Нету. Исчез бесследно. И о жившей тут в начале двадцатого века армянской семье тоже не осталось ни свидетельств, ни воспоминаний.

Ох, дорогая, мне так жаль! Когда возвращаешься?

– отозвалась Леди Павлин-Сирамарк.

Я побуду здесь до конца недели. У меня настоящее приключение. Город очень красивый. Он чем-то напоминает Сан-Франциско: горбатые улицы, вечно стелется туман, и дует ветер с моря, а в самых неожиданных местах натыкаешься на каких-то неформалов. Это урбанистическая головоломка. Это больше, чем один город, это словно несколько городов в одном. И между прочим, потрясающая кухня. Рай для всякого армянина.

Армануш остановилась, в ужасе перечитала напечатанное и поспешно добавила:

Ну, в смысле еды.

Э-ге-ге, Мадам Душа-Изгнанница, ты же была нашим военным корреспондентом в тылу врага, а сейчас сама говоришь, как турчанка. Неужели ты отуречилась?

Так написал Анти-Кавурма.

Армануш перевела дыхание.

Совсем напротив. Я никогда не ощущала себя армянкой так сильно, как сейчас. Понимаете, мне надо было приехать в Турцию и пообщаться с турками, чтобы прочувствовать свою армянскую природу.

Я живу в очень интересной семье, они немножко чокнутые, хотя, возможно, все семьи таковы. Но тут довольно сюрно. Вся их жизнь основана на совершеннейшем абсурде. Я словно попала в роман Маркеса. Одна из сестер – мастер по татуировкам; другая – гадалка; третья – преподавательница отечественной истории; а четвертая – чудаковатая старая дева или просто стебанутая по полной программе, как выразилась бы Асия.

Асия? Кто такая Асия?

– тотчас задала вопрос Леди Павлин-Сирамарк.

Это хозяйская дочь. Девушка с четырьмя матерями, но без отца. Большая оригиналка, яростная, язвительная и остроумная, из нее получился бы отличный персонаж Достоевского.

«Где же Барон Багдасарян?» – недоумевала про себя Армануш.

Мадам Душа-Изгнанница, а ты разговаривала с кем-нибудь о геноциде?

– поинтересовалась Жалкое Сосуществование.

Да, пару раз, но это так сложно. Мои слушательницы были полны искреннего участия, но не более того. Турки не воспринимают прошлое. Для них это все происходило совсем в другой стране.

Если даже женщины на большее не способны, то уж на мужчин надеяться не приходится.

Это вклинилась Дочь Сапфо.

Вообще-то, мне пока не приходилось разговаривать с турецкими мужчинами, но на днях Асия сводит меня в это свое кафе, где они всегда собираются, и там, надо думать, я уж хоть с какими-то мужчинами познакомлюсь.

Так ответила Мадам Душа-Изгнанница, сама прежде не осознававшая этого обстоятельства. А Алекс Стоик предостерег ее:

Осторожнее, если будешь с ними выпивать. Знаешь, по пьяни люди проявляют самое мерзкое, что в них есть.

Не думаю, что Асия пьет. Они же мусульмане. Хотя, надо отдать ей должное, дымит она, как паровоз.

Леди Павлин-Сирамарк написала:

В Армении тоже очень много курят. Я недавно снова была в Ереване. Сигареты просто убивают этот народ.

Армануш беспокойно вертелась на стуле. Где же он? Почему не пишет? Он что, сердится или обижен? Он вообще о ней вспоминал? Она бы еще долго терзалась подобными вопросами, если бы не очередная строчка, возникшая на мерцающем экране.

Скажи, Мадам Душа-Изгнанница, ты размышляла над парадоксом янычар, с тех пор как приехала в Турцию?

Это был Он! Он! Армануш перечитала сообщение и напечатала:

Да, размышляла.

Но не знала, что написать дальше.

Барон Багдасарян словно почувствовал ее замешательство и продолжил сам:

Как мило, что ты так хорошо ладишь с этой семьей. И когда ты говоришь, что они добросердечные люди, в своем роде интересные, я тебе верю. Но разве ты не видишь? Ты можешь быть им другом лишь настолько, насколько отрекаешься от своей идентичности. С турками всегда так было, на протяжении всей истории.

Армануш расстроенно закусила губу. В противоположном углу комнаты ворочалась в постели Асия. Похоже, ее мучил кошмар, она бормотала во сне что-то непонятное, снова и снова повторяя какую-то нечленораздельную фразу.

Мы, армяне, хотим, чтобы нашу утрату и боль признали. Это то, без чего не могут развиваться никакие подлинные отношения между людьми. Мы говорим туркам: смотрите, мы скорбим, мы уже почти целый век не перестаем скорбеть, потому что мы потеряли близких, нас выгнали из дома, выслали из страны, с нами обращались, как со скотом, нас резали, как баранов. Нам даже умереть достойно не давали. Но последовавшее потом систематическое отрицание всех этих ужасов еще хуже, чем страдания, причиненные нашим предкам.

Если сказать так, какой последует ответ? Да никакого. Турки ничего тебе на это не скажут. С турками можно дружить только в одном случае: если стать таким же невежественным и беспамятным. Они не хотят вместе с нами признать наше прошлое, поэтому предполагается, что мы вместе с ними это прошлое забудем.

Неожиданно в дверь тихонько постучали. Потом еще и еще.

У Армануш замерло сердце, она вся сжалась на стуле, инстинктивно выключила экран компьютера и прошептала:

– Да?

Из-за бесшумно открывшейся двери появилась голова тетушки Бану, в это время суток свободно повязанная розовым платком, в то время как тело облекала длинная ночная рубашка какого-то белесого цвета. Поднявшись в столь ранний час для совершения молитвы, она заметила, что в комнате девочек горит свет.

Тетушка Бану отчаянно пыталась что-то показать знаками, словно играла в шарады. Было видно, как мучительно ей не хватает английских слов. Она качала головой, хмурилась и грозила пальцем, что Армануш в целом истолковала так: «Ты слишком много занимаешься, не переутомляйся». После чего тетушка Бану протянула ей принесенную тарелку и стала знаками показывать, будто ест. Это уже было очевидно и не нуждалось в толковании. С улыбкой она потрепала Армануш по плечу, поставила тарелку рядом с ноутбуком и ушла, бесшумно затворив за собой дверь. На тарелке лежали два очищенных и разобранных на дольки апельсина.

Армануш снова включила экран, съела одну дольку и стала думать, что ответить Барону Багдасаряну.

Глава 10

Миндаль

На пятый день Армануш открыла для себя внутренний распорядок в особняке Казанчи. По будням завтрак подавали на стол уже в шесть утра и не убирали до половины десятого. Все это время непрерывно кипел самовар и ежечасно заваривали свежий чай. Вместо того чтобы садиться за стол всем вместе, члены семьи приходили по отдельности, у кого как получалось из-за работы, расписания или по настроению. Поэтому, в отличие от ужина, когда все вместе одновременно садились за стол, завтрак в будни напоминал, скорее, утреннюю электричку: одни пассажиры заходили на этой станции, другие выходили, третьи ехали дальше.

На стол почти всегда накрывала тетушка Бану, которая раньше всех в доме вставала на предрассветную молитву. Она вылезала из постели, бормоча: «Воистину, лучше», – в то время, когда муэдзин с соседней мечети во второй раз возглашал: «Молитва лучше сна».

Тетушка Бану шла в ванную и готовилась к молитве, омывала руки по локоть и ноги по щиколотки. Вода бывала ледяной, но это не страшно. Душе нужно продрогнуть, чтобы проснуться. Душе вообще полезно встрепенуться. То, что все остальное семейство спит, было тоже не страшно. Бану просто молилась вдвое горячее, чтобы замолить и их прегрешения.

Этим утром, когда гулко раздался крик муэдзина: «Аллах велик, Аллах велик», – тетушка Бану уже лежала с открытыми глазами и протянула было руку к халату и платку. Но, против обыкновения, она чувствовала страшную тяжесть во всем теле. Муэдзин прокричал: «Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха». А тетушка Бану все равно не могла встать. И даже услышав: «Спешите на молитву» и «Спешите к лучшему действию», – она смогла вылезти из кровати только наполовину. Из другой половины словно всю кровь выкачали, остался какой-то тяжеловесный неповоротливый мешок.

Молитва лучше, чем сон. Молитва лучше, чем сон.

– Эй, ребята, вы что, дайте хоть пошевелиться! – воззвала тетушка Бану с некоторым отчаянием в голосе.

Сидевшие у нее на плечах джинны переглянулись.

– А я-то что, ты ему скажи. Это все он, – отвечала со своего места на правом плече мадам Милашка.

В полном соответствии с именем мадам Милашка была из числа добрых, праведных джиннов. У нее было милое лучезарное личико, а голову венчала переливавшаяся всеми оттенками лилового, пурпурного и розового корона. Голова держалась на изящной тонкой шейке, а вот дальше не было ничего, кроме небольшого облачка. Без собственно тела она имела вид головы на постаменте, и это ее ничуть не портило. Прекрасным представительницам народа джиннов, в отличие от смертных женщин, совсем не обязательно иметь соразмерное телосложение.

Тетушка Бану безгранично доверяла мадам Милашке. Она была не чета всем этим вероотступникам, вовсе нет, то была благочестивая джинния, которая давным-давно отошла от безбожия, весьма частого среди джиннов заблуждения, и обратилась в ислам. Мадам Милашка часто посещала мечети и святые места и прекрасно разбиралась в Священном Коране. С годами они с тетушкой Бану очень сблизились, чего никак нельзя было сказать о мсье Стервеце – существе совсем другого сорта, родом из областей, где вечно завывает ветер. Он был очень стар, даже для джинна. А значит, был куда могущественней, чем хотел казаться, ведь общеизвестно, что с возрастом сила джинна только возрастает.

В особняке Казанчи мсье Стервец был вынужден оставаться лишь потому, что тетушка Бану наложила на него заклятие в последнее утро своего сорокадневного покаянного искуса. С тех самых пор она могла повелевать джинном и ни на миг не расставалась с талисманом, который позволял над ним господствовать. Сковать джинна непросто. Самое главное – овладеть именем, его надо было правильно отгадать. Это была смертельно опасная игра, ведь если джинн опередит вас и первый выяснит ваше имя, то он станет повелителем, а вы – рабом. Но, даже угадав имя и пленив джинна, не стоит самонадеянно думать, что вашей власти ничего не грозит. О, это было бы опаснейшее заблуждение! За все века лишь великому царю Соломону удалось окончательно разгромить джиннов, целые полчища джиннов. Но даже он не смог бы сделать этого без волшебного железного перстня. Ясное дело, великому Соломону нет равных, и только самовлюбленный дурак станет кичиться тем, что якобы подчинил себе джинна. А тетушка Бану была кем угодно, но не самовлюбленной дурой. Мсье Стервец служил ей уже шесть лет, но она продолжала смотреть на их отношения как на временный, периодически возобновляемый договор. Она никогда не бывала с ним неучтива или груба, ибо знала, что джинны, в отличие от людей, навеки хранят в памяти все причиненные им обиды и не забывают ни малейшей несправедливости. Память джинна, словно усердный клерк, скрупулезно фиксирует мельчайшие подробности любого происшествия, и в один прекрасный день он все вам припомнит. Стало быть, тетушка Бану никогда не злоупотребляла своей властью над пленником и с уважением относилась к его правам.

И все же данную ей власть можно было употребить иначе: попросить каких-нибудь мирских благ, например денег, драгоценностей или славы. Но она знала, что все эти вещи иллюзорны, а джинны самые искусные иллюзионисты. К тому же такое внезапное богатство не приходит ниоткуда, оно, очевидно, должно быть похищено у прежнего хозяина, ведь природа не терпит пустоты, а людские судьбы переплетены, как нити в ажурной вышивке. Все эти годы тетушка Бану сохраняла благоразумие и не просила никаких материальных благ. Она хотела одного: знать.

От него она узнавала о забытых происшествиях, о непонятных незнакомцах, имущественных спорах, семейных ссорах, непогребенных тайнах. По сути, это были основные сведения, исходя из которых она могла помогать своим бесчисленным клиентам. Если в какой-то семье терялся важный документ, люди приходили к тетушке Бану, чтобы узнать, где он может быть. А если какой-то женщине казалось, что на нее навели порчу, она шла к тетушке Бану выяснить, кто это сделал. Однажды к ней привели беременную, которая внезапно занемогла и, ко всеобщему ужасу, с каждым днем чувствовала себя все хуже и хуже. Посовещавшись с джинном, тетушка Бану велела беременной женщине пойти к росшему в ее собственном саду лимонному дереву, которое уже давно не приносило плодов. Под ним она должна была найти черный бархатный кошель, а в кошеле – кусок оливкового мыла, с вдавленными в него обрезками ногтей. Это были ногти самой больной, а навела чары злокозненная соседка. Тетушка Бану не стала называть соседку, чтобы не подпитывать дальнейшую вражду. Через пару дней выяснилось, что беременная поправилась и прекрасно себя чувствует. И в дальнейшем тетушка Бану сотрудничала с мсье Стервецом именно в таком ключе. И лишь один-единственный раз она попросила оказать услугу лично ей. Это был вопрос самого конфиденциального свойства. Тетушка Бану хотела знать, кто отец Асии.

Мсье Стервец дал ответ, тот самый ответ. Но она не хотела верить. Она негодовала и с жаром отказывалась принять такой ответ, хотя прекрасно знала, что пленный джинн не может лгать своему повелителю. Она отказывалась верить, пока в один прекрасный день ее сердце просто устало опровергать то, что давным-давно признал разум. С той поры тетушка Бану уже не была прежней. И время от времени думала, что, может быть, лучше бы ей не знать, ведь это был тот случай, когда знание не давало ничего, кроме мучений и скорбей, извечного проклятия мудрых.

Сегодня, много лет спустя, тетушка Бану снова думала о том, чтобы обратиться к джинну с личной просьбой. Оттого и не было у нее сил с самого утра: терзавшие ум сомнения ослабляли власть над порабощенным духом, который становился тем тяжелее, чем больше она билась над неразрешимыми дилеммами. Действительно, стоит ли снова задавать ему вопрос от собственного имени? Она ведь так пожалела об этом в прошлый раз. Может, вообще заканчивать с этими играми, снять талисман и освободить джинна? Она могла бы предсказывать будущее, обходясь помощью мадам Милашки. Конечно, это несколько ослабит ее ворожейные способности. Но что поделать? Разве этого недостаточно? Внутренний голос предостерегал тетушку Бану от проклятия мудрых, напоминал ей о том, что слишком много знания приносит много нестерпимой печали. И в то же время другая половина ее души, всегда жаждавшая честно во всем разобраться, до смерти хотела узнать правду.

Мсье Стервец прекрасно знал о мучившем ее противоречии и, похоже, им наслаждался. С каждым сомнением он сильнее давил на ее левое плечо, как если бы тяжкие думы были недостаточным бременем.

– А ну слезай! – велела тетушка Бану и произнесла молитву, которую Коран предписывает читать, если имеешь дело с джинном, не внушающим доверия.

Мсье Стервец сразу стал куда покладистее, соскочил с плеча и дал ей наконец встать с постели.

– Вы хотите отпустить меня на волю? – спросил мсье Стервец, прочитавший ее мысли. – Или вы хотите воспользоваться моими волшебными силами, чтобы выяснить что-то особенное?

Из приоткрытых губ тетушки Бану вырвалось какое-то еле слышное слово, но шепот этот больше напоминал стон, чем «да» или «нет». Она словно потерялась в безграничных пустых пространствах, стала такой маленькой, а вокруг была огромная земля, огромное небо, огромные звезды и огромный мучительный выбор.

– Можете спросить меня о том, что так хотите выяснить с того самого момента, как эта девушка из Америки рассказала все эти душераздирающие подробности про свою семью. Вы разве не мечтаете узнать, правда это или нет? Разве не хотите помочь ей тоже выяснить правду? Или ваши магические силы предназначены только для работы с клиентами? – Мсье Стервец говорил с вызовом, яростно и торжествующе выпучив горящие, как угольки, глаза, а потом добавил совсем тихо: – Я такой старый, что знаю. Могу рассказать. Я ведь сам там был.

– Прекрати! – почти закричала тетушка Бану; у нее скрутило живот, во рту был привкус желчи. – Не желаю ничего знать. Мне не интересно. Я до сих пор кляну тот день, когда спросила тебя про отца Асии. И зачем я это сделала? Что толку от знания, если все равно ничего уже не исправить? Это же яд, который искалечит тебя навсегда. Его не выблевать, и умереть от него невозможно. Не хочу больше. К тому же что ты, вообще, знаешь?

Она сама не понимала, почему сорвался с языка последний вопрос, ведь прекрасно знала, что если кто-то и мог рассказать ей о прошлом Армануш, то это мсье Стервец. Он был из числа гульябани. Самые из самых вероломных среди джиннов, гульябани лучше других осведомлены о трагических событиях. Обреченные солдаты, угодившие в засаду и убитые за сотни миль от дома, странники, насмерть замерзшие в горах, жертвы чумы, изгнанные в пустыню, путники, ограбленные и убитые разбойниками, путешественники, затерявшиеся неизвестно где, осужденные преступники, которым пришлось доживать свои дни на каком-то затерянном острове. Все это наблюдали гульябани. Они видели, как на поле боя погибали батальоны солдат, видели целые деревни, обреченные на голодную смерть, видели, как неприятельский огонь испепелял караваны.

Были они и в битве при Ярмуке, когда мусульмане разгромили огромную армию византийского императора Ираклия. Были и когда берберский полководец Тарик ибн Зияд прогремел своим солдатам: «За вами море, перед вами – враг! Куда же вам бежать, мои воины?» И тогда, сметая все живое, они вторглись в Вестготскую Испанию. Или когда Карл, впоследствии известный, как Мартелл, уничтожил в сражении при Туре триста тысяч арабов. Или когда одурманенные гашишем ассасины убили славного визиря Низам-аль-Мулька, а потом продолжали наводить ужас на весь Ближний Восток, до тех пор пока монгольский военачальник Хулагу не смел с лица земли все, что встречалось на его пути, в том числе их крепость. Все эти бедствия гульябани видели воочию.

Особенно любили они подстерегать заблудившихся в пустыне без воды и пищи путников. А если какой-то несчастный оставался без погребения, они обязательно появлялись рядом с трупом. Если надо, могли принять вид растений, скал или животных, но чаще всего оборачивались стервятниками. Обычно они наблюдали за бедствием сверху или со стороны. Но известны случаи, когда они преследовали караваны, похищали у несчастных необходимые для выживания припасы, вселяли ужас в паломников, направлявшихся к святым местам, нападали на процессии и шепотом напевали жуткую мелодию смерти осужденным на галеры каторжникам или узникам, которых гнали по этапу. Они наблюдали те страшные моменты истории, о которых у человечества не осталось ни записей, ни доказательств.

Гульябани были уродливыми свидетелями отвратительных преступлений, которые люди совершали по отношению к себе подобным. Следовательно, рассудила тетушка Бану, если Армануш говорит правду и ее родственников действительно погнали маршем смерти в 1915 году, мсье Стервец наверняка сможет об этом рассказать.

– Ну что, ни о чем не хотите меня спросить? – процедил джинн, примостившись на краешке кровати и явно наслаждаясь смятением хозяйки. – Я был стервятником, – продолжил он с ожесточением, ведь по-другому говорить не мог, – я все видел. Я смотрел, как они шли, и шли, и шли, женщины и дети. Я кружил над ними и ждал, когда они упадут на колени.

– Заткнись! – рявкнула тетушка Бану. – Не хочу ничего знать. Не забывай, кто тут главный.

– Да, госпожа, – отшатнулся мсье Стервец. – Слушаю и повинуюсь. Пока вы носите амулет, ваше желание для меня закон. Но если вы вдруг захотите узнать, что постигло семью этой девушки в тысяча девятьсот пятнадцатом, просто сообщите. Моя память к вашим услугам.

Тетушка Бану села в кровати и закусила губу, изо всех сил пытаясь изобразить непоколебимость. Она не допустит, чтобы мсье Стервец видел ее слабой. Она сидела очень прямо и старалась сохранить стойкость. Между тем в комнате запахло пылью и плесенью, словно все вокруг вдруг начало разлагаться, то ли настоящее стремительно распадалось, оставляя лишь гнилой осадок времени, то ли гнилой осадок прошлого просачивался в настоящее. Сокровенные врата времени готовы были отвориться. Чтобы не дать им открыться, чтобы оставить все как есть, тетушка Бану вытащила Священный Коран, который хранился у ее изголовья, завернутый в расшитый перламутром покров, раскрыла книгу наугад и прочитала: «Я ближе к тебе, чем твоя яремная вена» (50: 16).

– Аллах, – вздохнула она, – Ты ближе ко мне, чем моя яремная вена. Помоги мне сделать трудный выбор. Даруй мне блаженство неведения или дай силы вынести знание. Я с благодарностью приму и то и другое, только молю Тебя, не давай мне знания, не дав прежде сил, чтобы его вынести.

Помолившись, тетушка Бану выскользнула из постели, надела ночную рубашку и быстрыми неслышными шагами прокралась в ванную комнату, чтобы приготовиться к совершению утренней молитвы. Часы на серванте показывали семь сорок пять. Неужели она так долго пролежала в постели, препираясь с мсье Стервецом и с собственной совестью? Она поспешно вымыла лицо, руки и ноги и, накинув на голову газовый платок, вернулась в спальню, расстелила коврик и встала на молитву.

Если тетушка Бану и опоздала с завтраком, то Армануш заметила это в последнюю очередь. Она допоздна сидела в Интернете, а потом проснулась позже обычного и с удовольствием поспала бы еще. Она ворочалась, вертелась, то укрывалась с головой, то вылезала из-под одеяла, лишь бы урвать еще чуточку сна. С трудом приоткрыв один глаз, она увидела, что Асия сидит за письменным столом, читает книгу и слушает музыку через наушники.

– Что ты слушаешь? – громко спросила Армануш.

– А? – крикнула в ответ Асия. – Джонни Кэша!

– Ну да, конечно! А читаешь что?

– «Иррациональный человек. Обзор экзистенциальной философии»[11], – последовал такой же уверенный и громкий ответ.

– А ты не думаешь, что это тоже немного иррационально? Разве можно сосредоточиться на экзистенциальной философии, когда слушаешь музыку?

– Они прекрасно сочетаются, – ответила Асия. – Джонни Кэш делает то же самое, что философы-экзистенциалисты: они вскрывают человеческую душу, чтобы посмотреть, что там внутри, и, не удовлетворенные результатом, так и оставляют ее в разверстом состоянии.

Армануш не успела осмыслить эту идею, как в дверь постучали и напомнили девочкам, что они рискуют упустить свой последний шанс позавтракать.

Стол был накрыт на двоих, остальные уже поели. Бабушка Гульсум и Петит-Ma ушли в гости к родственникам, тетушка Севрие – на службу в школу, тетушка Зелиха – в салон татуировок, а тетушка Фериде в ванной комнате красила волосы в огненно-рыжий цвет. В гостиной оставалась только одна тетушка, и вид у нее был удивительно сердитый.

– Что случилось? Тебя что, твой джинн бросил? – спросила Асия.

Вместо ответа тетушка Бану рванула на кухню. За следующие два часа она рассортировала и по-новому расставила банки с крупами, вымыла полы, испекла печенье с изюмом и грецкими орехами, отмыла украшавшие прилавок пластмассовые фрукты и отскребла с угла плиты пятно присохшей горчицы.

Когда она вернулась в гостиную, девочки так и сидели за остатками завтрака и развлекались тем, что изощренно высмеивали практически каждый кадр очередной серии «Проклятия плюща любовной страсти», самого длинного сериала на турецком телевидении. Видя, как они глумятся над столь дорогой ее сердцу мыльной оперой, тетушка Бану даже не рассердилась. До нее вдруг дошло, что она напрочь забыла про свой любимый фильм и впервые за много-много лет пропустила новую серию. Прежде такое случилось только один раз, во время ее молитвенного затвора. Да и тогда, да простит ее Аллах, она частенько думала о «Проклятии плюща любовной страсти» и гадала, что же там происходит, пока она кается. Но сейчас ничто не заставляло ее пропускать очередную серию, и как ее только угораздило? И чем у нее голова была забита?

Тетушка Бану вдруг заметила, что Асия и Армануш с любопытством на нее поглядывают. Ей стало как-то не по себе, к тому же она поняла, что мыльная опера закончилась и девочки, наверное, ищут новый предмет для насмешек. Но, похоже, у Асии было другое на уме.

– Армануш спрашивает, не разложишь ли ты на нее карты Таро.

– К чему? – тихо проговорила тетушка Бану. – Скажи ей, она красивая, умная молодая женщина, и у нее все впереди, а узнавать о будущем надо только тем, у кого впереди ничего нет.

– Ну, погадай ей на жареном фундуке, – настаивала Асия, не утруждая себя переводом.

– Я этого больше не делаю. Оказался не такой уж надежный метод.

– Ах да, понимаешь, моя тетушка-гадалка – позитивист. Она проводит научное измерение допустимой погрешности своих гаданий, – сказала Асия по-английски и продолжила уже серьезным тоном, по-турецки: – Давай на кофейной гуще?

– Ну, это другое дело, – согласилась тетушка Бану, от гадания на кофейной гуще она уж никак не могла отказаться. – Это я всегда могу.

Сварили две чашки кофе, Армануш пила без сахара, Асия – очень сладкий, впрочем, ей не нужно было гадать, ее интересовал кофеин, а не предначертания судьбы.

Когда Армануш допила кофе, чашку плотно накрыли блюдечком, описали ею три круга в горизонтальной плоскости и опрокинули чашку вверх дном, так, чтобы гуща медленно стекла по стенкам, образуя разные узоры. Когда донышко остыло, чашку перевернули, и тетушка Бану принялась толковать кофейные подтеки, двигаясь по часовой стрелке.

– Вижу какую-то женщину, она очень беспокоится.

– Это наверняка мама, – вздохнула Армануш.

– Она страшно волнуется, думает о тебе день и ночь, очень тебя любит, но в душе у нее раздрай. Потом какой-то город, с красивыми мостами. Вода, море, ветер и… туман. Вижу семью: смотри сюда, много голов, много народу, много любви и заботы, и еды тоже много.

Армануш кивнула, ее немного смущало, что ее читали, словно книгу.

– Потом… – проговорила тетушка Бану, пропуская увиденные на донышке чашки плохие новости, цветы, которые скоро будут возложены на какую-то далекую могилу. Она повертела чашечку пухлыми пальцами и сказала громче, чем хотела, так что они даже вздрогнули: – А вот молодой человек, ты ему очень дорога. Но почему же он будто за каким-то покрывалом? Что-то вроде покрывала.

У Армануш замерло сердце.

– Это может быть экран компьютера? – лукаво спросила Асия и посадила на колени Султана Пятого.

– Нет, никаких компьютеров я в гуще не вижу, – возразила тетушка Бану, неохотно допускавшая современные технологии в свой магический мир. Она слегка повернула чашку, торжественно замерла и сказала с озадаченным видом: – Вижу девушку, твою ровесницу. У нее кудри, черные кудри… роскошная грудь…

– Спасибо, тетушка, я уже поняла, – рассмеялась Асия. – Но, знаешь, когда гадаешь, совсем не обязательно засовывать родственников в каждую чашку. Это называется непотизм.

Тетушка Бану только моргнула и сделала каменное лицо.

– Вот веревка, толстая, крепкая веревка, а на конце петля вроде лассо. Между вами, девочки, будет сильная связь… да, вижу духовную связь…

Больше она, к вящему разочарованию девушек, ничего не сказала. Закончив гадание, поставила чашку на блюдце и залила в нее холодную воду. Все узоры смешались и исчезли, так что никакой посторонний взгляд, злой или добрый, не смог бы в них заглянуть.

В этом большой плюс гадания на кофейной гуще: в отличие от предначертанной свыше судьбы, начертанное на кофе всегда можно смыть.

По дороге в кафе «Кундера» они проехали на пароме, чтобы Армануш могла увидеть грандиозную панораму города во всем его великолепии. Под стать самому судну все пассажиры имели какой-то ленивый, томный вид, который с них, впрочем, сдуло первым же порывом ветра, как только паром взял курс в лазурное море. Сначала толпа загалдела еще больше, но уже минуту спустя ее монотонный гул пошел на убыль, смешавшись с другими звуками: грохотом подвесного мотора, плеском волн, криком чаек. Армануш пришла в полный восторг, заметив, что за ними последовали и ленивые береговые чайки. Почти весь паром кормил их крошками симитов, которые эти хищные птицы просто обожали.

Скамейку напротив девушек занимали крупная статная дама в строгом костюме и подросток. Мать и сын вроде сидели рядом, но на деле их разделяла целая бездна. Армануш сразу поняла, что дама не любительница общественного транспорта. У нее на лице было написано, как глубоко она презирает всю эту публику и с какой радостью выбросила бы за борт плохо одетых пассажиров. Мальчик прятался за толстыми стеклами очков, было видно, что ему неловко от материнской чопорности.

«Они словно сошли со страниц Фланнери О’Коннор»[12], – подумала Армануш.

– Расскажи мне про этого своего Барона, – неожиданно попросила Асия. – Как он выглядит? Сколько ему лет?

Армануш покраснела. Прорывавшиеся из-за темных туч лучи зимнего солнца осветили лицо юной влюбленной.

– Не знаю. Мы с ним никогда не встречались лично. Мы кибердрузья. Наверное, меня восхищает страстная сила его ума.

– Неужели ты не хочешь с ним когда-нибудь встретиться?

– Да и нет, – призналась Армануш.

Она перегнулась через окружавшие палубу перила, отломила кусочек от купленного в переполненном буфете симита и протянула руку в ожидании чайки.

– Не надо дожидаться, пока они прилетят, – улыбнулась Асия. – Бросай кусочек в воздух, они сразу поймают.

Армануш послушалась. Лакомство тотчас исчезло в клюве неизвестно откуда появившейся чайки.

– Мне до смерти хочется узнать о нем побольше, и при этом в глубине души я понимаю, что не стремлюсь увидеть его в реальной жизни. Когда начинаешь встречаться с человеком, все волшебство пропадает. Я не переживу, если и с ним так выйдет. А отношения, секс… это совсем другая история, все слишком сложно.

Похоже, они вступали в туманную область «трех запретных тем». Хороший знак, они становились ближе.

– Волшебство! – бросила Асия. – Кому оно нужно, это волшебство? Все эти истории про Лейлу и Меджнуна, Юсуфа и Зулейху, Мотылька и Свечку, Соловья и Розу… Любовь издалека, совокупление без единого прикосновения, платонические отношения. Лестница любви, по которой надо бесконечно лезть наверх, все выше и выше, возвышая и себя, и другого. Платон недвусмысленно считает, что всякая телесная близость – грязная и низменная вещь, ибо истинной целью эроса полагает красоту. А разве в сексе нет красоты? Для Платона – нет. Его интересуют более возвышенные порывы. Но если меня спросить, то проблема Платона (и не только его) состояла в том, что его ни разу как следует не трахнули.

Армануш изумленно посмотрела на подругу:

– Я думала, ты любишь философию. – И осеклась, сама не понимая, зачем это сказала.

– Да, я преклоняюсь перед философией, – согласилась Асия, – но это совсем не значит, что я во всем согласна с философами.

– То есть я могу исходить из того, что ты не большая поклонница платонической любви?

А вот этого вопроса Асия предпочла бы не касаться, и не потому, что не могла на него ответить, просто она опасалась последствий честного ответа. Армануш была такая правильная, такая благовоспитанная, что Асия не хотела ее смущать.

Ну как она ей скажет, что в свои девятнадцать лет без малейших угрызений совести прошла через руки многих мужчин и нисколько в этом не раскаивается? К тому же разве она может рассказать правду, не создав у чужестранки превратного мнения о «целомудрии турецких девушек»? Вообще-то, Асии Казанчи было совершенно чуждо подобное представление о «национальной ответственности». Она никогда не считала себя частью коллектива и не планировала этого в будущем. Но сейчас она довольно удачно изображала кого-то совсем другого, кого-то, кто в одночасье сделался патриотом. Как же теперь сбросить эту маску национальной принадлежности и снова стать собой, такой какая есть, со всеми прегрешениями?

Признаться ли Армануш, что в глубине души она вот в чем уверена? Только переспав с мужчиной, можно наверняка понять, подходит ли он тебе вообще. Только в постели проявляются самые глубокие, скрытые комплексы; и что бы там люди ни говорили, секс – это, скорее, нечто чувственное, а не физическое.

Разве может она поведать Армануш обо всех своих бесчисленных связях? У нее их было так много, слишком много, словно она за что-то мстила мужчинам, неизвестно за что. У нее было столько любовников, часто параллельно, и после этих полигамных романов неизменно оставались груды разбитых сердец. Так у нее накопилась целая куча секретов, которую она предусмотрительно прятала подальше от стен родного дома. Может ли она посвятить Армануш во все это? Готова ли та понять и не осудить? Способна ли заглянуть к ней в душу с высоты своей башни из слоновой кости?

А можно ли рассказать ей о попытке самоубийства? Пренеприятная история, из которой Асия извлекла два важных урока: если хочешь наложить на себя руки, то, во-первых, не стоит делать это с помощью таблеток твоей чокнутой тетушки, а во-вторых, лучше заранее заготовить приличное оправдание, на случай если спасут, потому что только ленивый не спросит «почему?». А потом еще признаться, что она до сего дня не знает ответа на этот вопрос, разве что может вспомнить, что была слишком молода, слишком глупа, слишком яростна и слишком чувствительна для мира, в котором жила. Сможет ли Армануш это понять?

И рассказать ли о том, как в последнее время она несколько продвинулась в сторону стабильности и душевного спокойствия, вступив наконец в моногамные отношения, правда с женатым мужчиной вдвое старше ее, с которым они иногда делили постель, косяк и временное прибежище от одиночества?

И как признаться Армануш во всем этом, ведь, по правде говоря, она была сущим наказанием? С ней просто беда.

Вместо того чтобы отвечать, Асия вытащила из рюкзака плеер и спросила, можно ли послушать песню, всего одну. Ей было необходимо закинуться Джонни Кэшем.

Она предложила Армануш наушник, та взяла его с некоторой опаской и спросила:

– А что будем слушать?

– Про грязную старую собаку, сосущую яйца[13].

– Это песня так называется? Не знаю такую.

– Ага, – мрачно ответила Асия. – Сейчас…

Заиграла песня. Вялые аккорды прелюдии сменила мелодия в стиле кантри. Она зазвучала, смешиваясь с криками чаек и обрывками турецкой речи. Армануш сложно было получать удовольствие от песни, слишком силен был контраст между текстом и всем вокруг. Ей подумалось, что эта песня – совсем как сама Асия: полная противоречий и норова, в неладах со всем миром, чувствительная, готовая взорваться в любой момент. Армануш откинулась на спинку скамейки. Шум постепенно превратился в монотонное гудение, кусочки бублика исчезали в воздухе, веял чарующий морской бриз, паром плавно скользил по поверхности вод, а в их лазурной толще за ним плыли призраки всех рыб, когда-либо обитавших в этом море.

Песня закончилась уже у самого берега. Иные пассажиры спрыгивали с парома еще до того, как они вплотную подошли к причалу. Армануш с изумлением наблюдала эти чудеса акробатики и восхищалась тем, как жители Стамбула развивают в себе разнообразные дарования, чтобы поспевать за бешеным ритмом своего города.

Четверть часа спустя хлипкие деревянные двери кафе «Кундера» распахнулись с резким скрипом и дребезжанием. В зал вошли Асия Казанчи в лиловом хипповском платье и ее гостья в джинсах и свитере. Компания сидела на своем привычном месте и пребывала в привычном расположении духа.

– Всем привет! – звонко окликнула их Асия. – Это Эми, моя американская подруга.

Все дружно ответили:

– Привет Эми! Добро пожаловать в Стамбул!

Кто-то осведомился:

– Ты здесь впервые?

Остальные тоже принялись задавать вопросы:

– Как тебе понравился город? А еда? Долго пробудешь? Собираешься снова приехать?

Они встретили ее радушно, но потом почти сразу впали в привычное состояние беспросветной апатии, ведь ничто не могло нарушить здешнюю сонную атмосферу. Те, кто хотел чего-то более динамичного и разнообразного, могли выйти на улицу, там этого хоть отбавляй. А здесь была обитель вечного коловращения и обязательной для всех праздности. Кафе «Кундера» было царством фиксаций, повторений и навязчивостей, местом для тех, кому не было дела до более масштабных проблем, если нечто подобное вообще существует.

Когда между вопросами возникали паузы, Армануш внимательно разглядывала само кафе и его посетителей и внутренним чутьем уловила, почему оно так называется. Постоянное напряжение между пошлой реальностью и обманчивой фантазией, противопоставление тех, кто внутри, и тех, кто снаружи, что-то призрачное во всем заведении и горечь на лицах у посетителей, которые, казалось, никак не могли выбрать между бременем своих сумбурных любовных историй и полуреальной легкостью бытия, – все это словно сошло со страниц Кундеры. Но сами они об этом не подозревали, они были слишком погружены во все это, совсем как рыба, неспособная сквозь мутную призму окружающей ее воды осознать всю беспредельность океана.

Ассоциация с романами Кундеры только подхлестнула любопытство Армануш. От ее внимания не ускользнуло и множество других мелочей, например, то, что за их столиком все говорили по-английски, пусть с акцентом и с ошибками. В целом казалось, что они без труда переключались с английского на турецкий и обратно. Сначала Армануш объяснила это уверенностью в своих силах, но под конец заподозрила, что дело совсем не в том, что они так свободно владеют английским, а в том, что они ни одним языком толком не владеют. Они разговаривали и держались так, словно никакие слова все равно не смогут выразить их внутренний мир, а язык в конечном итоге – всего лишь отвратительный остов прогнивших слов.

Еще Армануш заметила, что украшавшие стены дорожные картинки изображали в большинстве своем или европейские страны, или какие-то экзотические дальние края, и лишь очень немногие – местные пейзажи. Это наблюдение она затруднялась истолковать. Может быть, воображение посетителей тоже устремлялось или на запад, или в чудесные дальние страны.

В кафе осторожно проскользнул худощавый, чернявый уличный торговец. Стараясь не особенно светиться перед официантами из-за опасения, что его выгонят, он притащил огромный поднос с неочищенным желтым миндалем на льду.

– Миндаль! – крикнул он, словно выкликал кого-то и уже отчаялся найти.

– Сюда! – отозвался Карикатурист-Пьяница, словно это окликнули его.

Миндаль идеально шел под пиво, которое он сейчас пил. К тому времени он уже открыто покинул ряды анонимных алкоголиков, не столько потому, что решил не бороться больше со своим пьянством, сколько из желания быть честным. Он не понимал, почему должен именовать себя алкоголиком, если таковым не является. Ему казалось, что это нечестно. Зато он решил, что станет сам себе супервизор. Так, на сегодня он установил себе лимит в три пива. Одно он уже выпил, осталось два, потом все. Да, заверил он окружающих, так он справится куда лучше, без профессионального руководства. Он решительно купил четыре черпака миндаля и водрузил в центре стола, чтобы все могли угощаться.

Армануш между тем было о чем поразмыслить. Она глядела, как официант с потерянным видом принимает заказ за заказом, и с удивлением отметила, что очень многие посетители требуют выпивку. Она вспомнила свое огульное замечание по поводу мусульман и алкоголя. А теперь что, надо рассказать френдам в «Кафе Константинополь» о том, как турки любят выпить? И вообще, что из происходящего стоит им сообщать?

Вскоре официант вернулся с большим стаканом запотевшего пива для Карикатуриста-Пьяницы и с кувшином красного сухого для всех остальных. Пока он разливал пурпурную жидкость по элегантным бокалам, Армануш смогла как следует рассмотреть компанию за столом. Вот эта нервная женщина явно жена того крупного носатого мужчины. Вроде рядом сидят, а видно, что между ними километры. Так она изучала их всех, одного за другим: жену Карикатуриста-Пьяницы, самого Карикатуриста-Пьяницу, Публициста Тайного Гея, Исключительно Бездарного Поэта, Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов, и… Она невольно задержала взор на сидевшей напротив молодой сексапильной брюнетке, которая явно не была частью компании, а как-то неловко примазалась. Определенно девушка была фанаткой мобильников. Она все время играла со своим блестящим розовым телефончиком, открывала и закрывала его без видимой причины, нажимала на какую-нибудь кнопку, отправляла или читала сообщения, с головой ушла в свою игрушку. Время от времени она прижималась к сидевшему рядом бородатому мужчине и носом тыкалась в его ухо. Похоже, у Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов была новая подружка.

– А я вчера сделала татуировку.

Эта фраза была настолько не к месту, что Армануш вообще не поняла, что слова обращены к кому-то, а уж тем более – к ней самой. Но это было так. То ли движимая скукой, то ли пытаясь сблизиться с другой новенькой, подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов разговаривала именно с ней.

– Хочешь посмотреть?

Вокруг пупка девушки обвивалась дикая орхидея цвета адского пламени.

– Круто, – сказала Армануш.

Девушка улыбнулась с довольным видом.

– Спасибо, – ответила она и, хотя ничего не ела, промокнула губы салфеткой.

Между тем на брюнетку был устремлен еще один, куда менее дружелюбный взгляд. Асия, как всегда, при первой встрече с любой новой особой женского пола выбирала между двумя возможными стратегиями: подождать, когда новая знакомая станет ей ненавистна, или не затягивать дело и сразу ее возненавидеть. Она остановилась на втором варианте.

Асия откинулась на спинку стула, взяла бокал большим и указательным пальцами и стала внимательно разглядывать темно-красную жидкость.

Не отрывая глаз от бокала, она произнесла:

– Вообще-то, если задуматься о том, какая древняя это традиция – наносить на тело татуировки… – Не закончив предложения, она заговорила снова: – В начале тысяча девятьсот девяностых годов ученые нашли в итальянских Альпах прекрасно сохранившееся тело, которому пять тысяч с лишним лет, все покрытое татуировками. Их было пятьдесят семь. Самые древние татуировки в мире.

– Да ты что! – удивилась Армануш. – Интересно, а какие тогда делали тату?

– Обычно они набивали животных, свои тотемы… Ослов, наверное, оленей, сов, горных баранов и, конечно, змей. Думаю, на змей всегда был спрос.

– Ничего себе, пять тысяч с лишним лет… – восхитилась новая подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов.

– Но не думаю, что у него была татуировка на пупке, – проворковал он и, засмеявшись, привлек ее к себе для поцелуя.

На тротуар тоже были выставлены столики. За один села какая-то мрачного вида пара, потом за другой еще одна, типичные обитатели мегаполиса с напряженными, серьезными лицами. Армануш с любопытством наблюдала за этими людьми, ей казалось, что они похожи на персонажей Фицджеральда.

– Почему-то татуировки стали у нас признаком своеобразия, выдумки и даже ультрасовременности. Но на поверку делать татуировки вокруг пупка – один из древнейших обычаев в мировой истории. Позвольте вам напомнить, что в конце девятнадцатого века группа западных ученых нашла мумию древнеегипетской принцессы по имени Амунет. И знаете что? У нее была татуировка. Угадайте где? – Асия повернулась к Интернационалисту – Сценаристу Ультранационалистических Фильмов и в упор на него посмотрела. – Вокруг пупка.

Он только глазами хлопал, не в силах переварить такое количество информации. Его девушка тоже была под большим впечатлением.

– Откуда ты все это знаешь?

– Ее мать держит салон татуировок, – вмешался Карикатурист-Пьяница, все это время не сводивший глаз с Асии.

Он опустился на стул, ему так хотелось поцеловать ее сердитый рот, так хотелось сразу взять еще одно пиво, так хотелось перестать играть чужую роль…

Никто из собутыльников не заметил, что с ним происходит. Только Армануш обратила внимание на то, с какой особенной теплотой он смотрит на Асию, и догадалась, что он, наверное, влюблен. Асия между тем, судя по всему, пришла в весьма воинственное расположение духа и готовила очередную атаку на подружку Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов.

Она подалась вперед, пристально и жестко на нее поглядела и произнесла:

– Между прочим, татуировки могут оказаться весьма опасной штукой. – Подождала, пока слово «опасный» произведет на слушателей должный эффект, и продолжила: – Инструменты необходимо тщательнейшим образом дезинфицировать, но на самом деле полностью исключить риск заражения все равно невозможно. А это не шутки, если учесть, что самая распространенная техника нанесения татуировки состоит в том, что мастер впрыскивает чернила под кожу с помощью игл.

Слово «иглы» она произнесла таким зловещим тоном, что все присутствующие похолодели. Один лишь Карикатурист-Пьяница наблюдал за ней, хитро поблескивая глазами. Было видно, что он получает огромное удовольствие от всего этого представления.

– Иголка втыкается в кожу со скоростью примерно три тысячи раз в минуту, туда-сюда, туда-сюда, – сказала Асия.

Она вынула из пачки сигарету и, прежде чем закурить, стала толкать ее взад-вперед как бы для наглядности. Новая подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов улыбнулась было на этот откровенно непристойный жест, но, посмотрев Асии в глаза, сразу передумала.

– Заражение крови и гепатит – только две из огромного списка смертельных болезней, которые вы рискуете подцепить в салоне татуировок. Мастер должен каждый раз открывать новую стерильную упаковку иголок, каждый раз мыть руки горячей водой с мылом, дезинфицировать руки специальными средствами и работать в резиновых перчатках… Теоретически должен, но, сами понимаете, кому охота заморачиваться?

– Он все это сделал. Иголки были новые, и руки у него были чистые. – Новая подружка перешла на турецкий, в голосе послышались панические нотки.

Но Асия была неумолима и продолжала по-английски:

– Ну и то хорошо. Хотя, увы, этого недостаточно. А вы не знали, что не только иглы, но и чернила каждый раз надо брать новые? Новые чернила для каждого сеанса, для каждого клиента.

– Чернила… – не на шутку забеспокоилась новая подружка.

– Именно чернила! – твердо провозгласила Асия. – При нанесении татуировки огромное число инфекций может передаться непосредственно через чернила. Одна из самых частых – золотистый стафилококк, который, к несчастью, вызывает серьезное поражение сердечной мышцы.

Новая подруга Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов старалась держать себя в руках, но, услышав это, побелела как мел, даже не заметила, что запищал ее телефон.

– А ты показалась врачу, перед тем как ее делать? – спросила Асия, придав лицу как можно более натурально озабоченное выражение.

– Ой, нет, – ответила новая подружка и совсем помрачнела, вокруг глаз и рта пролегли морщинки.

– Да ты что? Ну ничего, не волнуйся, – всплеснула руками Асия, – почти наверняка все обойдется.

С этими словами она откинулась на спинку стула. Карикатурист-Пьяница и Асия улыбались, остальные вообще никак не реагировали.

Карикатурист-Пьяница тоже решил вступить в игру. Он повернулся к Асии с лукавым удивлением и спросил:

– Но она же может удалить татуировку, когда захочет, правда? Ее же можно будет, если что, свести?

– Да, возможно, – подыграла ему Асия, – однако даже в самом лучшем случае это будет долгий и довольно стремный процесс. Можно выбрать один из трех методов: пластическая операция, удаление с помощью лазера и химический пилинг кожи.

С этими словами Асия взяла миндалину и сняла с нее кожицу. Все присутствующие, даже Армануш, в ужасе уставились на орех. Довольная произведенным эффектом, Асия отправила очищенный орех в рот и стала его смачно жевать. Новая подружка Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов смотрела на это вытаращенными от ужаса глазами.

– Я лично никому не стала бы советовать последний способ. Хотя нельзя сказать, что другие намного лучше. Надо найти очень хорошего дерматолога или пластического хирурга. Это дорогое удовольствие, но ничего не поделаешь. Каждый сеанс обойдется в кучу денег, и таких сеансов надо провести немало. И даже после удаления татуировки останется заметный шрам, не говоря уже об изменении пигментации. От них избавит только еще одна косметическая операция. Но и в этом случае нет стопроцентной гарантии.

Армануш ущипнула себя, чтобы не расхохотаться.

– Почему бы нам не выпить? – с усталой улыбкой вмешалась в разговор жена Карикатуриста-Пьяницы. – А разве есть повод выпить более достойный, чем память Господина на цыпочках? Как его звали? Че-че?

– Чекетти, – поправила ее Асия, в очередной раз проклиная день, когда произнесла свою пьяную речь об истории балета.

– Да-да, Чекетти, – захихикал Исключительно Бездарный Поэт и, желая ввести Армануш в курс дела, пояснил: – Если бы не он, балеринам не пришлось бы мучиться и все время ходить на цыпочках.

– И что он только себе думал? – добавил кто-то, и остальные засмеялись.

– А теперь, Эми, расскажи нам, откуда ты, – обратился к Армануш Исключительно Бездарный Поэт, перекрикивая стоявший в кафе гул.

– Вообще-то, Эми – это сокращенное от Армануш, – встряла Асия, еще не растерявшая задора. – Она армянская американка.

Просто армянка – это, конечно, обычное дело, этим в кафе «Кундера» никого не удивишь, а вот армянская американка – это уже совсем другая история. C армянской армянкой никаких проблем: все понятно, общая культура, общие сложности. Но вот армянская американка сразу означало: армянка, которая люто ненавидит турок. Все головы обернулись к Армануш. Они смотрели на нее с опасливым любопытством, словно она была этакой нарядно запакованной коробкой, внутри которой – неизвестно что. Может быть, подарок, такой же прелестный, как обертка, может быть – бомба. Армануш расправила плечи, словно приготовилась принять удар, но вся компания слишком давно обреталась в кафе «Кундера» и была слишком глубоко пропитана общей вялостью этого заведения, так что все их оживление угасло, не успев толком разгореться.

Но Асия этого так не оставила и немедленно подлила масла в огонь.

– Представляете, семья Армануш родом из Стамбула, – продолжила она, хрустя миндалем. – В тысяча девятьсот пятнадцатом году они претерпели невообразимые страдания. Многие умерли во время депортации, умерли от голода, изнеможения, от зверского обращения.

Тишина. Никакой реакции.

Чувствуя на себе встревоженный взгляд Карикатуриста-Пьяницы, Асия поддала еще жару:

– Но ее прадедушку еще раньше убили, главным образом потому… – Асия повернулась к Армануш, хотя обращалась скорее ко всей остальной компании, – потому что он был представителем интеллигенции! – Она медленно отпила глоток вина. – Дело в том, что первыми истребили армянскую интеллигенцию, чтобы лишить народ его лучших, ведущих умов.

На этот раз тишина не продлилась слишком долго.

– Этого не было! – яростно замотал головой Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов. – Ничего подобного никогда не слышал.

Он затянулся трубкой и сквозь клубы дыма посмотрел на Армануш, заглянул ей прямо в глаза и сострадательно прошептал:

– Послушай, мне очень жаль твоих родных. Прими мои соболезнования. Но пойми, это было военное время. Люди гибли с обеих сторон. Ты хоть представляешь, сколько турок погибло от рук армянских повстанцев? Ты когда-нибудь задумывалась об оборотной стороне всей этой истории? Готов поспорить, что нет. Это все очень трагично, но мы не должны забывать, что тысяча девятьсот пятнадцатый год – это тебе не две тысячи пятый. Помилуйте, это же даже не турецкое государство, это была Османская империя. Это была эпоха премодерна со своими трагедиями.

Армануш сжала губы так, что они побелели. Она даже не знала, с чего начать, столько у нее было возражений. Эх, был бы с ними Барон Багдасарян, слышал бы он все это.

– Да ты что? – снова встряла Асия. – А я думала, ты не националист.

– Конечно нет! – почти взвизгнул Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов и продолжил, для успокоения поглаживая бороду: – Но я с уважением отношусь к исторической правде.

– Людям промыли мозги, – вставила его новая подружка то ли из солидарности с возлюбленным, то ли в отместку за обсуждение татуировки.

Асия и Армануш переглянулись. В этот миг появился официант с новым графином вина.

– А ты откуда знаешь? Может, это тебе мозги промыли? – медленно проговорила Армануш.

– Именно, что ты вообще знаешь? – поддакнула Асия. – Что мы знаем про пятнадцатый год? Вы много книг на эту тему прочитали? Сколько мнений сопоставили? Познакомились с научной литературой? Знаете результаты последних исследований?.. Зуб даю, ничего вы не читали! Но вы так убеждены в своей правоте. Да мы радостно хаваем все, что нам скармливают. Пожалуйста, вот пилюли с информацией, вот пилюли с дезинформацией. И мы их глотаем каждый день пригоршнями.

– Согласен, капиталистическая система нивелирует наши чувства и подрезает крылья воображению, – вмешался в дискуссию Исключительно Бездарный Поэт. – Эта система виновата в расколдовывании мира. Нас может спасти только поэзия.

– Послушай, – ответил ему Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, – в отличие от большинства моих соотечественников, я в силу профессии много времени посвятил исследованию этого вопроса. Я пишу сценарии исторических фильмов и постоянно читаю историческую литературу. И я говорю все это не потому, что повторяю за кем-то, и не потому, что меня дезинформировали. Напротив. Я говорю как человек, досконально изучивший этот вопрос. – Он сделал паузу и глотнул вина. – Все, что утверждают армяне, основано на преувеличении и искажении исторических фактов. Послушайте, некоторые дошли до того, что говорят, будто мы убили два миллиона армян. Ни один здравомыслящий историк не примет такое всерьез.

– Одного миллиона более чем достаточно, – огрызнулась Асия.

Снова появился официант с графином. Он поглядел озабоченно и жестом спросил у Карикатуриста-Пьяницы:

– Будете еще заказывать?

Тот ответил утвердительно. Он уже давно выпил свои положенные три пива и, не желая превышать установленный лимит, перешел на вино.

– Асия, послушай меня, – сказал Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, подливая себе вина. – Ты ведь знаешь печально известное дело салемских ведьм? Интересно, что все обвиненные в колдовстве женщины сделали одинаковые признания, у всех были схожие симптомы, они даже в обморок падали одновременно… Они что, лгали? Нет! Притворялись? Нет! Они просто страдали от массовой истерии.

– Как это понимать? – спросила Армануш, с трудом сдерживая гнев.

– Да, как это, к чертовой матери, понимать?! – подхватила Асия, даже не пытаясь сдержать гнев.

Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов позволил себе улыбнуться грустной и усталой улыбкой:

– Есть такая вещь, как массовая истерия. Я вовсе не утверждаю, что армяне – истеричный народ, ничего такого, не поймите меня неправильно. Но это научно установленный факт, что группы могут воздействовать на убеждения, мысли и даже телесные реакции своих членов. Ты снова и снова слышишь одну и ту же историю, незаметно для себя впитываешь рассказ, так что он перестает быть чьей-то историей. Он вообще перестает быть историей и становится частью твоего опыта, твоей реальностью.

– Это словно колдовские чары, – заметил Исключительно Бездарный Поэт.

Асия прислонилась к спинке стула, провела рукой по волосам, выдохнула облачко дыма и заговорила:

– Давай я тебе расскажу, что такое истерия. Все эти вышедшие из-под твоего пера сценарии, все эти истории про Тимура Львиное Сердце, этого мощного турецкого богатыря, который победоносно сражается с византийскими придурками. Вот это, я считаю, образчик истерии. А когда ты делаешь из этого телесериал, так что миллионы зрителей впитывают твои отвратительные идеи, это превращается в массовую истерию.

На этот раз встрял Публицист Тайный Гей:

– Да, и все эти отвратительные вульгарные мачо, эти твои герои, которых ты придумал, чтобы высмеять женоподобного противника, – это все явный признак авторитаризма.

– Что с вами, народ? – воскликнул Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов, и его губы затряслись от ярости. – Ребята, вы же знаете, что я во все это не верю, что сериалы просто для развлечения.

Армануш решила попытаться разрядить обстановку. Барон Багдасарян, конечно, ни за что бы с этим не согласился, но лично она была убеждена, что не нужно обострять ситуацию, это никак не поможет признанию геноцида.

– Посмотрите сюда, – указала она на стену. – Вот в этой морковной рамке фотография дороги. Это же Аризона. В детстве мы с мамой очень часто ездили по этой дороге.

– Аризона, – пробормотал Исключительно Бездарный Поэт и вздохнул, словно речь шла о каком-то земном рае, стране несбыточной мечты.

Но Асия отнюдь не собиралась останавливаться.

– В том-то и дело, – продолжила она атаку. – То, что ты делаешь, намного хуже. Если бы ты хоть немного верил в свое дело, в эти свои фильмы, я бы могла оспорить твои идеи, но хотя бы не сомневалась в твоей искренности. Ты пишешь сценарии для массового зрителя. Ты их пишешь, продаешь и загребаешь кучу денег. А потом приходишь сюда и шифруешься в этом интеллектуальном кафе, вместе с нами глумишься над собственными фильмами. Какое лицемерие!

Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов побелел как бумага, лицо его сразу сделалось жестким, а взгляд – ледяным.

– Да кто ты вообще такая, чтобы говорить мне о лицемерии, а, мисс Приблуда? Шла бы лучше поискать своего папочку, вместо того чтобы меня доставать.

Он потянулся было за вином, но в этом не было необходимости. Стакан с вином уже сам летел в его направлении: Карикатурист-Пьяница вскочил, схватил посудину и кинул в Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов. Правда, промазал. Вместо этого он угодил в одну из многочисленных картин. Все было залито вином, но стакан на удивление остался цел. Тогда Карикатурист-Пьяница закатал рукава.

От первого удара Интернационалисту – Сценаристу Ультранационалистических Фильмов удалось увернуться, даже несмотря на то, что он был вдвое меньше противника и такой же пьяный. Не спуская глаз с выхода, он бросился за угол, но не предусмотрел худшего.

Публицист Тайный Гей вскочил со стула и рванулся вперед с графином в руке. Никто и опомниться не успел, как Интернационалист – Сценарист Ультранационалистических Фильмов уже валялся на полу, с рассеченным лбом. Словно раненный в битве солдат, он прижимал к голове окровавленную салфетку и тупо смотрел то на Публициста Тайного Гея, то на Карикатуриста-Пьяницу, то куда-то по касательной.

Но кафе «Кундера» все равно оставалось уютным, немного скучным интеллектуальным кафе, со своим медлительным ритмом, который ничто не могло нарушить, хорошо это или плохо. Это было совсем не место для пьяных потасовок. У Интернационалиста – Сценариста Ультранационалистических Фильмов еще кровь не успела остановиться, а все посетители кафе уже благополучно вернулись к своим прежним занятиям: кто-то кривлялся, кто-то болтал за бокалом вина или чашкой кофе, кто-то уносился мыслями в фотографии на стенах.

Глава 11

Курага

Почти рассвело, и лишь шаг оставался до таинственного порога, разделяющего ночь и день. Еще было время, чтобы найти последнее утешение в мире сновидений, но было уже поздно видеть новые сны.

Если где-то там, на седьмом небе, есть всевидящее око, Божественный взор, неусыпно глядящий на каждого из нас с высоты, то ему пришлось бы довольно долго смотреть на Стамбул, чтобы выяснить, что происходило за закрытыми дверями и не велись ли случайно богохульные речи. С неба этот город, наверное, представляется мерцающим рисунком из расходящихся во все стороны разноцветных всполохов вроде озарившей темноту петарды. Вот сейчас он светится всеми оттенками красного, оранжевого и желтого. Рисунок состоит из искр, а каждую искру зажег кто-то, кто не спит в эту ночь. Если смотреть сверху, оттуда, из обители Небесного взора, все эти случайные лампочки, наверное, составляют гармоническое целое, а их проблески словно тайнопись, одному только Богу понятные знаки.

Если не считать этих рассеянных отдельных огоньков, Стамбул погружен в полную тьму. Все спят: жители узких, извилистых, мрачных улочек старого города, жильцы многоквартирных высоток, которыми плотно застроены новые районы, обитатели шикарных предместий. Или почти все.

Как всегда, некоторые стамбульцы всегда просыпаются раньше, например имамы. Молодые и старые, сладкоголосые и не очень, имамы всех бесчисленных мечетей города просыпаются первыми, чтобы созывать верующих на утреннюю молитву. Потом – разносчики симитов. Они тоже не спят и спешат в пекарни за хрустящими кунжутными бубликами, которыми будут торговать до самого вечера. А значит, пекари тоже не спят. Многим из них удается поспать пару часов, иные вовсе не смыкают глаз. По ночам они растапливают печи, чтобы еще до рассвета булочные наполнились чудесным ароматом свежеиспеченного хлеба. И так каждый день. Каждый божий день, без исключения.

Не спят и уборщицы. Эти женщины, молодые и старые, тоже встают очень рано, чтобы, меняя по меньшей мере два-три автобуса, добраться до богатых домов, где они весь день будут что-то драить, мыть и протирать. Там совсем другой мир. Богатые женщины всегда накрашены, по ним никогда не скажешь, сколько им лет. И мужья у них тоже совсем не такие, как у уборщиц: вечно деловые, удивительно вежливые и немного женоподобные. Время там – совсем не роскошь. Жители предместий его совсем не берегут, а тратят щедро и беззаботно, как горячую воду.

Если Небесный взор смотрит сейчас на особняк Казанчи, ему, наверное, кажется, что во мраке ночи поблескивает какой-то измазанный грязью мерцающий шар. Почти во всех комнатах темно и тихо, лишь в нескольких горит огонь.

Среди тех, кто не спит, – Армануш. Она проснулась засветло и сразу полезла в Интернет, ей не терпелось сообщить своим кибердрузьям из «Кафе Константинополь» о вчерашнем скандале. Она рассказала им о стамбульской богемной тусовке, а потом и о самой ссоре, набросав портреты всех встреченных в кафе «Кундера» персонажей.

Сейчас она подробно описывала Карикатуриста-Пьяницу, не умолчав и о том, как он оригинально использовал стоявшее на столе вино.

Анти-Кавурма написал:

Похоже, он забавный тип. Так ты говоришь, его могут посадить за то, что он нарисовал премьер-министра в образе волка? Я смотрю, с юмором в Турции не шутят.

Леди Павлин-Сирамарк согласилась с ним:

Да, он, кажется, классный. Расскажи еще.

Но, похоже, кто-то видит произошедшее совсем по-другому.

Эй, ребята, вы что, нет в нем ничего крутого или особо интересного, ни в нем, ни в остальных чуваках из этого вонючего кафе. Вы что, не видите, они просто претенциозные стамбульские пижоны. Типичные представители элиты стран третьего мира, которые больше всего на свете ненавидят самих себя.

Колкое сообщение от Барона Багдасаряна заставило Армануш невольно вздрогнуть. Она оглянулась.

В другом конце комнаты спала Асия, на груди у нее свернулся Султан Пятый, на голове наушники, в руке – открытая книга «Тотальность и бесконечное. Эссе на тему экстериорности» Эммануэля Левинаса. У кровати валялась коробка от диска: Джонни Кэш, весь в черном, стоит на фоне мрачного серого неба, с одной стороны у него кошка, с другой – собака, а сам он сурово глядит куда-то за кадр. Асия так и спала, поставив плеер на автоповтор. В этом отношении она тоже пошла в мать: могла сражаться с любыми, самыми страшными голосами, но не в силах выносить тишину.

Армануш было не разобрать слов песни, до нее доносилась только мелодия. Ей сейчас нравится, как баритон Джонни Кэша прорывается в комнату сквозь наушники, ей вообще нравится слушать все эти наполнявшие комнату звуки: раздающиеся на дальних минаретах призывы на утреннюю молитву, звон бутылок, которые молочник ставит перед лавками на другой стороне улицы; а вот негромкий посвист, в котором неразличимо сливаются сопение и мурлыканье: это удивительно синхронно дышат во сне Султан Пятый и Асия; постукивание клавиатуры, это она пытается поудачнее ответить Барону Багдасаряну. Уже почти утро, и Армануш, хотя и не выспалась, ощущает некоторый подъем, гордость оттого, что восторжествовала над сном.

Под ними комната бабушки Гульсум. Бесспорно, она могла бы считаться реинкарнацией Ивана Грозного, но у нее есть причины быть столь суровой. У тех, кто ожесточился к старости, часто бывает своя непростая история. У бабушки тоже. Она выросла среди идиллической нищеты в маленьком городке на побережье Эгейского моря. Потом ее выдали замуж, и она невесткой пришла в дом Казанчи, а это, в отличие от ее родственников, были люди городские, богатые, но несчастливые. Она оказалась в мучительно неловком положении: деревенская девочка при единственном наследнике благовоспитанного и подверженного всяческим несчастьям семейства. Тяжелое бремя пришлось ей нести: надо было рожать сыновей, чем больше, тем лучше, потому что никогда не знаешь, сколько они проживут, а она рожала одну дочь за другой и с болью в сердце видела, как муж отдаляется от нее после каждых родов.

Левент Казанчи был мужчина неуравновешенный и не дрогнувшей рукой наказывал ремнем жену и детей.

Мальчик, ах, если бы Аллах только послал им мальчика, все было бы хорошо!

После трех девочек подряд их мечта сбылась, наконец родился мальчик. Они попробовали еще, надеясь, что их жребий переменился, но снова родилась девочка. Но и Мустафы было достаточно, чтобы не дать угаснуть роду. У нее был Мустафа, и его всячески холили и лелеяли, сдували каждую пылинку, баловали, всегда предпочитали девочкам, угодливо спешили исполнить любой каприз. А потом прекрасная мелодия вдруг оборвалась, чудесный сон сменился тьмой и отчаянием: Мустафа уехал в Америку и больше не вернулся.

Бабушка Гульсум была из тех женщин, чья любовь всегда остается без ответа, из тех женщин, что стареют не постепенно, а рывком, из девичества сразу перепрыгивают в пору увядания, так и не познав того, что посередине. Она полностью посвятила себя единственному сыну, дорожила им превыше всего, часто в ущерб дочерям, стараясь в нем найти награду за все то, что жизнь у нее отняла. Но с тех пор, как мальчик уехал в Аризону, он присутствовал в ее жизни лишь в форме открыток и писем. Он ни разу не приехал в Стамбул навестить семью. Глубоко в сердце хранила бабушка Гульсум горечь отвержения. И со временем сердце ее все больше ожесточалось. Теперь она имела вид человека, который подчинил свою жизнь суровой аскезе и не собирается сходить с этого пути.

В правом углу первого этажа располагалась спальня Петит-Ma. Старушка разрумянилась во сне и мирно храпела, приоткрыв рот. У кровати – маленькая тумбочка из вишневого дерева, на ней лежит Священный Коран и сборник житий мусульманских святых, мягко светит великолепная лампа под серо-зеленым абажуром. Рядом с книгой – красно-коричневые четки с янтарной подвеской и наполовину полный стакан с искусственной челюстью.

Для нее время давно перестало быть линейным. Оно теперь как шоссе без дорожных знаков, без сигнальных огней, без указателей. Она вольна ехать в любом направлении или перестраиваться из ряда в ряд. А может встать посреди дороги и ни с места, может отказаться ехать вперед, потому что в ее жизни нет больше никакого «вперед», есть лишь постоянно повторяющиеся разрозненные фрагменты.

В последнее время к ней возвращаются отдельные воспоминания детства, и она видит все живо, словно это происходит с ней здесь и сейчас. Вот она в Фессалониках, белокурая голубоглазая девочка восьми лет, они с мамой тихо плачут о папе, погибшем на Балканских войнах. А вот она в Стамбуле, конец октября, только что провозгласили новую Турецкую Республику.

Флаги, она видит великое множество флагов, бело-красные, со звездой и полумесяцем, они треплются на ветру, как свежевыстиранное белье. А из-за флагов возникает лицо Резы Селима, в густой бороде, и смотрит большими, грустными глазами. А вот она – молодая женщина за роялем, развлекает нарядных гостей веселыми мелодиями.

В комнатке непосредственно над спальней Петит-Ma спит тетушка Севрие. Ей в который раз снится преследующий ее в последние годы кошмар. Она снова ученица, сидит за партой в этой ужасной серой школьной форме. Директор вызывает ее сдавать устный экзамен перед всем классом. Ее бросает в пот, она шатаясь идет к доске, еле передвигая отяжелевшие ноги. Она не понимает ни одного вопроса. Тетушка Севрие с ужасом узнаёт, что на самом деле вовсе не окончила школу. И теперь, чтобы получить диплом и стать учительницей, ей надо сдать вот этот самый, один-единственный предмет. Каждый раз она просыпается на одном и том же месте. Директор достает табель успеваемости и перьевую ручку и красными чернилами пишет напротив имени Севрие большой круглый ноль.

Этот сон снится ей уже десять лет подряд, с тех самых пор, как она потеряла мужа. Он сидел в тюрьме за взяточничество, но Севрие никогда не верила в это обвинение. И всего за месяц до освобождения он погиб, глазея на драку, убитый каким-то дурацким электрокабелем. Тетушка Севрие снова и снова видела эту картину. Она представляла себе злоумышленника, ведь должен же быть какой-то злоумышленник, который подложил туда этот самый кабель и убил ее мужа. Она воображала, что ждет его у ворот тюрьмы. Дальше сценарий всякий раз менялся. Иногда она встречала убийцу сразу на выходе и плевала ему в лицо, иногда наблюдала за ним издали, иногда давала ему выйти на солнце и стреляла.

Овдовев, Севрие продала дом и поселилась вместе с остальными, вынужденными уживаться под одной крышей сестрами. В первые месяцы она только и делала, что проливала слезы. День начинался с того, что она перебирала фотографии покойного мужа, разговаривала с ними, плакала над каждой, а заканчивался тем, что она падала, обессиленная ужасной скорбью. Так продолжалось изо дня в день, от постоянных слез у нее покраснели и опухли глаза и даже облез нос, пока в одно прекрасное утро, вернувшись с кладбища, она не обнаружила, что фотографий больше нет.

– Куда ты дела его фотографии? – закричала Севрие, поскольку прекрасно знала, кто виноват. – Отдай!

– Нет, – сухо ответила бабушка Гульсум, – они в сохранности. Но ты не будешь плакать над ними целыми днями. Какое-то время ты их не увидишь. Чтобы сердцу исцелиться, надо дать глазам отдых.

Но никакого исцеления не наступило. Скорее, наоборот, она научилась видеть его без всяких фотографий. Иногда она вдруг ловила себя за тем, что немного переделывала любимое лицо, например, украшала его пышными усами с проседью или прибавляла пару прядей волос. Исчезновение фотографий совпало по времени с началом учительской карьеры тетушки Севрие.

Через коридор спит тетушка Фериде. Она умная, образованная женщина, училась в университете, у нее творческая натура. Если бы ей только удалось обрести хоть какую-то целостность. Она так чувствительна, это очень необычно и великолепно, но порой это очень страшно. У нее никогда не бывает твердой почвы под ногами, ведь когда угодно может случиться что угодно. Ей неведомо, каково это – ощущать жизнь как нечто непрерывное и безопасное. Все вразнобой, ее окружают обрывки реальности, они молят о том, чтобы она соединила их, и при этом сопротивляются всякому представлению о единстве. Снова и снова тетушка Фериде мечтает о возлюбленном. Она хочет, чтобы ее любили всю целиком, принимая даже ее бесчисленные страхи, странности и патологии. Ей нужен возлюбленный, который будет обожать в ней абсолютно все. Тетушке Фериде не нужен возлюбленный, который любил бы ее светлую сторону и чурался ее темной стороны. Ей нужен человек, который бы оставался с ней и в горе, и в радости, в безумии и в душевном здравии. Наверное, думает она, именно поэтому сумасшедшим сложнее завести роман – не потому, что у них не все дома, а потому, что не многие готовы встречаться сразу со столькими личностями в одном человеке.

Но это все мечты. А вот снятся тетушке Фериде не любовники, но абстрактные коллажи. По ночам она создает калейдоскопы из дивных разноцветных геометрических фигур. Ветер дует что есть мочи, мимо несут свои воды океанические течения, а мир превращается в сферу бесконечных возможностей. Можно собрать что угодно и одновременно разобрать на части. Врачи говорили тетушке Фериде, чтобы она не принимала это все близко к сердцу и регулярно пила таблетки. Но что они знают об этой диалектике творения и разрушения. Разум тетушки Фериде – выдающийся художник, он создает прекрасные коллажи.

Рядом с комнатой Фериде – ванная, а за ней – комната тетушки Зелихи. Зелиха не спит. Она очень прямо сидит в кровати и, как чужую, внимательно обозревает свою комнату, словно пытается приметить и запомнить каждую мелочь и так хотя бы немного приблизиться к обитающей здесь незнакомке.

Вот ее шмотки: десятки юбок, все как одна короткие, все как одна вызывающе яркие, ее личный бунт против моральных норм общества. На стенах рисунки и плакаты с изображениями татуировок. Тетушке Зелихе уже под сорок, но комната у нее – как у девочки-подростка. Может быть, ей так и не суждено повзрослеть и освободиться от этой внутренней ярости – ярости, которую она невольно передала по наследству дочери. В ее представлении лишь тот может считаться по-настоящему живым, кто способен к инакомыслию, способен восстать и взбунтоваться. Смысл жизни в сопротивлении. А остальные люди делятся на две категории: овощи, которых все устраивает, и чайные стаканчики, которых очень многое не устраивает, но они слишком слабые, чтобы противостоять. Вторые хуже. Применительно к ним тетушка Зелиха сформулировала правило, когда имела привычку устанавливать правила.

Железное правило благоразумия стамбульской женщины: если ты хрупкая, как стаканчик для чая, то или устройся так, чтобы в тебя никогда не налили кипяток, и уповай на то, что подцепишь идеального мужа, или пускай тебя поимеют и сломают, чем раньше, тем лучше. Не нравится – перестань быть стеклянным стаканчиком для чая.

Она выбрала третье. Тетушка Зелиха ненавидела хрупкость. Она по сей день, единственная в семье, действительно приходила в бешенство, когда чайные стаканчики трескались.

Тетушка Зелиха протягивает руку к лежащей на тумбочке пачке «Мальборо лайт», закуривает сигарету. Она осталась такой же курильщицей, что и в юные годы. Она знает, что ее дочь тоже курит. Звучит, как пошлая сентенция из изданного министерством здравоохранения буклета. Дети курящих родителей в три раза чаще сами становятся курильщиками. Тетушка Зелиха беспокоилась об Асии, но ей хватало ума не лезть, ведь малейшее вмешательство, малейший признак недоверия вызовут только недовольство и протест. Нелегко притворяться, нелегко скрывать свою тревогу и нелегко, когда твой собственный ребенок называет тебя «тетушка». Это убивает ее. И все же она продолжает думать, что так лучше для них обеих. Это как-то освободило их – и мать, и дочь. Им надо было отделиться номинально, чтобы сохранить физическую и духовную связь. Один Аллах ей свидетель. Беда только в том, что она в него не верит.

Она задумчиво затягивается, держит дым внутри и сердито выдыхает. Пуфф. Если Аллах существует и все знает, почему же Он ничего не делает, не пускает в ход это свое всезнание? Почему Он позволяет всему происходить так, как оно происходит?

Нет, тетушка Зелиха непоколебима. Она никогда не уверует. Прожила агностиком, так и умрет. Она честна и чиста в своем безбожии. А если Аллах и правда где-то существует, то это идущее от сердца обличение, понятное немногим избранным, должно ему больше нравиться, чем угодливые и эгоистичные мольбы вездесущих религиозных фанатиков.

В другом конце дома, тоже на втором этаже, – комната тетушки Бану. Она не спит в этот ранний час. Она третья, кто не спит в особняке Казанчи. И сегодня утром с ней что-то не то. Она очень бледна, а в больших оленьих глазах какой-то тревожный блеск. Напротив кровати висит зеркало. Тетушка Бану смотрит в него и видит преждевременно состарившуюся женщину. Впервые за много лет она тоскует о муже – муже, от которого она ушла, но не покинула окончательно.

Он хороший человек и заслуживает лучшей жены. Он никогда не обижал ее, ни разу дурного слова не сказал, но после того, как умерли их мальчики, тетушка Бану просто не могла больше с ним оставаться. Время от времени она заходит в свой прежний дом, заходит, как посторонняя, которой тем не менее знакома там каждая мелочь, словно у нее дежавю. По дороге она всегда покупает курагу, он ее обожает. Там она немного убирает, пришивает ему пуговицы, готовит впрок его любимые блюда, наводит красоту. Впрочем, прибирать там особенно нечего, он содержит дом в порядке и чистоте.

Муж обычно стоит неподалеку и смотрит, как она работает. А в конце всегда спрашивает:

– Ты останешься?

И она всегда отвечает одинаково:

– Не сегодня.

Перед уходом она напоминает:

– Еда в холодильнике, суп обязательно подогревай, пилаки постарайся съесть за два дня, а то испортится. Не забывай поливать фиалки, я их переставила к окну.

Он кивает и тихо отвечает, словно разговаривает сам с собой:

– Не беспокойся, я умею сам управляться. И спасибо за курагу…

После этого тетушка Бану возвращается в особняк Казанчи. Так оно заведено, изо дня в день, из года в год.

Из зеркала на нее сегодня смотрит старая женщина. Тетушка Бану всегда считала, что быстрое старение – это издержки профессии, плата за дар предвиденья. Большинство людей стареют с годами, а вот гадалки стареют с каждой предсказанной историей. Конечно, захоти она только это исправить, можно было бы попросить у джинна компенсацию. Но тетушка Бану не просила у него ни богатства, ни телесной красоты. Может быть, когда-нибудь еще попросит. Пока что Аллах дает ей силы справляться так, ни о чем не прося. Но сегодня джинну придется исполнить кое-что сверх его обычных услуг.

Аллах, даруй мне знание, я ничего не могу с собой поделать, я жажду узнать, но даруй мне также и силы вынести это знание. Аминь.

Она нежно гладит вынутые из ящичка нефритовые четки.

– Ну хорошо, я готова. Приступим. Да поможет мне Аллах!

С книжной полки, на которой стоит газовая лампа, свесилась мадам Милашка. Она строит недовольные рожицы, ей не по нраву быть в роли зрительницы и уж совсем не нравится то, что она вот-вот сможет наблюдать в этой комнате. Между тем мсье Стервец усмехается своей особенной горькой усмешкой. Он доволен. Наконец удалось убедить тетушку Бану. И убедила ее не его волшебная власть, но ее собственное смертное любопытство. Не могла устоять перед желанием все узнать. Эта древняя жажда знаний. Если на то пошло, перед ней мало кто может устоять.

Сейчас тетушка Бану и мсье Стервец совершат путешествие во времени. Из 2005 года они отправятся в 1915-й. Можно подумать, что это неблизкий путь, но для гульябани – всего пара шагов.

Перед зеркалом, посередине, между джинном и его госпожой, стоит серебряная чаша с освященной водой из Мекки. В серебряной чаше – серебряная вода, а в воде – история, тоже серебряная.

Глава 12

Зерна граната

Ованес Стамбулян провел ладонью по письменному столу ручной работы, за который сел сразу после обеда, пальцы скользнули по гладкому, блестящему дереву. Продавший его еврей-антиквар сказал, что это большая редкость, ведь изготовление такого стола требует упорного труда.

Стол был вырезан из ореха с Эгейских островов и оснащен, словно расшит, множеством маленьких ящичков и потайных отсеков. Но столь изящно и тонко украшенный, он оставался удивительно крепким и мог послужить не одному поколению.

– Этот стол и вас переживет, и ваших детей, – захохотал торговец над своей, видимо, дежурной шуткой про товар и покупателей. – Правда есть что-то возвышенное в том, что кусок дерева живет дольше, чем человек?

Ованес Стамбулян понимал, что это было сказано, чтобы подчеркнуть качество изделия, однако ощутил какой-то укол в груди. Сердце защемило. И все же он купил письменный стол. А заодно еще и изящную брошку: усеянный золотыми нитями гранат, сквозь трещинку видно, как полыхают рубиновые зернышки. Такая тонкая работа! Говорят, изготовил один армянский мастер из Сиваса. Ованес Стамбулян купил брошь в подарок жене. Он собирался вручить ее сегодня после ужина, нет, лучше перед ужином, сразу, как только допишет главу.

Из всей книги эта глава давалась труднее всего. Знай он заранее, что так намучается в конце, может, бросил бы всю затею. Но сейчас он уже был по горло в работе, так что выхода не было, надо писать дальше. Ованес Стамбулян, знаменитый поэт и публицист, тайно писал книгу, которая была совсем не похожа на прочие его сочинения. Возможно, все закончится тем, что его труд отвергнут, осмеют и раскритикуют.

В то время, когда Османская империя уже пресытилась всякими грандиозными начинаниями, революционными движениями и национальными конфликтами, а в армянской диаспоре вызревали передовые теории и велись жаркие дебаты, он занимался тем, что писал детскую книгу. Детская книга по-армянски? Это почти невообразимо, такого еще не бывало. Ни единого произведения. Странно, может быть, армянская диаспора перестала считать своих детей детьми? Может быть, для представителей меньшинства, которым надо вырасти как можно скорее, детство – пустая трата времени, если не роскошь. А может быть, вся эта жившая в Стамбуле интеллигенция была просто оторвана от устной традиции и не знала сказок, которые армянские бабушки рассказывают внукам? Книжка называлась «Голубок-потеряшка и Блаженная Страна». Герой книги, маленький голубь, потерялся, пролетая над некоей блаженной страной. В поисках родных он останавливался в бесчисленных городах и селениях, и везде ему рассказывали какую-нибудь историю.

Таким образом, Ованес Стамбулян собрал в своей книге старинные армянские сказки, большинство из них передавалось из поколения в поколение, но некоторые были давно преданы забвению. По ходу повествования он вставлял сказки, бережно сохраняя их в подлинном виде, и не менял почти ни слова. Но сейчас он думал завершить книгу историей собственного сочинения. Готовую книгу он собирался издать в Стамбуле и разослать по крупным городам с большим армянским населением, таким как Адана, Харпут, Ван, Трапезунд и Сивас. Мусульмане освоили книгопечатание примерно двести лет назад, а вот армянская община печатала свои книги задолго до этого.

Ованес Стамбулян хотел, чтобы армянские родители каждый вечер читали эти книги своим детям перед сном. По иронии судьбы в последние девятнадцать месяцев он был так занят книгой, что совсем не находил времени на собственных детей. Каждый день он садился за стол в своем кабинете и писал, писал, пока пишется. А когда выходил из кабинета, дети уже спали. Он писал, словно зачарованный, вся его жизнь была подчинена потребности писать. К счастью, он уже почти закончил. Сегодня работа шла над последней главой, самой сложной. Когда все будет готово, он спустится вниз, перевяжет рукопись ленточкой, спрячет в узел золотую брошку и вручит жене. «Голубка-потеряшку и Блаженную Страну» он посвятил ей.

– Пожалуйста, прочитай это, – скажет он. – Если не понравится – сожги. Я не буду задавать вопросов, обещаю. Но если понравится, если ты сочтешь, что ее можно печатать, пожалуйста, отнеси ее Гарабед Эффенди в издательство «Дон паблишерс».

Ованес Стамбулян ничьим мнением не дорожил так, как мнением жены. Ее литературный и художественный вкус был безупречен. А ее гостеприимство сделало этот белый особняк на берегу Босфора центром художественной и литературной жизни, здесь бывало множество литераторов, как знаменитости, так и совсем начинающие писатели. Они приходили сюда есть, пить, созерцать и жарко спорить о чужих и, конечно, своих собственных произведениях.

Голубок-потеряшка летел очень долго. Он страшно устал и хотел пить, поэтому присел на какую-то заснеженную ветку. А это была ветка гранатового дерева, которое как раз собиралось зацвести. Голубок утолил жажду, поклевав немного снега, и принялся горько плакать о родителях.

– Не плачь, Голубок, – сказало ему Гранатовое Дерево, – давай я расскажу тебе сказку. Сказку про маленького потерявшегося голубя.

Ованес Стамбулян остановился, сам не понимая, что именно его отвлекло. Неожиданно для себя он досадливо вздохнул. Уже целый час, как в голове у него роились мысли одна мрачнее другой. Непонятно, откуда эта тревога внутри, кажется, что его разум отделился от него и сам прокручивает все эти бесконечные заботы. Но какова бы не была причина душевной смуты, надо заканчивать, надо выйти из ступора. Это последняя глава, последняя история. Он должен дописать ее, и дописать хорошо. Он сжал губы и снова взялся за перо.

– Что ты такое говоришь, я и есть этот голубь! – удивленно воскликнул Голубок.

– Правда? – спросило Гранатовое Дерево, впрочем, без тени удивления в голосе. – Тогда слушай свою историю. Ты ведь хочешь узнать, что с тобой случится в будущем?

– Только если это история со счастливым концом. Если с печальным, то лучше мне о нем не знать.

Вдруг в неподвижном воздухе раздался звон бьющегося стекла. Ованес Стамбулян вздрогнул, положил перо, безотчетно обернулся к окну и замер, весь обратившись в слух. Ничего не слышно, только ветер воет. Странное дело, тишина показалась ему еще более зловещей, чем этот замогильный звук.

Ночь за окном была полна какого-то мертвенного покоя, ветер завывал, словно вестник Божьего гнева, непонятно почему обрушившегося на ничего не понимающее человечество. Порывы ветра безжалостно хлестали по стенам дома, а вот внутри было удивительно тихо. Эта непривычная тишина привела Ованеса Стамбуляна в такое замешательство, что почти с облегчением он услышал шум внизу. Кто-то пронесся из одного конца дома в другой, потом обратно; резкий, лихорадочный топот, словно этот кто-то от кого-то убегал.

«Наверное, это Ервант», – подумал Ованес Стамбулян, и сердце тревожно кольнуло, печаль и забота омрачили взгляд.

Его старший сын Ервант всегда был озорным и своенравным мальчиком, но в последнее время его буйство и строптивость перешли все пределы. По правде говоря, Ованес винил себя за то, что не уделял сыну достаточно времени. Мальчик явно тосковал по отцу. Рядом с ним остальные трое, два мальчика и девочка, были такие послушные, словно их убаюкивали буйные выходки старшего брата. У мальчиков была разница в три года, но совершенно одинаковый покладистый характер. Самой младшей была Шушан, единственная девочка в семье.

– Не бойся, милая птичка, – улыбнулось Гранатовое Дерево и отряхнулось от снега. – Я расскажу тебе веселую историю со счастливым концом.

Топот внизу усиливался пугающим образом. Казалось, целая дюжина Ервантов ошалело носилась по дому, сокрушительно громыхая по полу. Но сквозь эти торопливые шаги, кажется, вдруг раздался чей-то голос, окрик, такой неожиданный и резкий, что Ованес сам не знал, не ослышался ли. Голос был жесткий и хриплый вроде отрывистого карканья. Раз – и все. А потом снова тишина. Словно это все ему почудилось.

Для него было бы естественно выскочить из комнаты посмотреть, все ли в порядке. Но сегодня был особенный вечер. Он не хотел отвлекаться, только не сейчас, когда он вот-вот завершит то, над чем трудился последние восемнадцать месяцев. Ованес беспокойно дернулся, словно ныряльщик, который погрузился слишком глубоко и никак не может выплыть на поверхность. Когда он писал, его затягивало в бездонный водоворот, пугающий, но такой чарующий. Слова прыгали туда-сюда по обожженной бумаге и словно умоляли его дописать последнюю строчку и наконец привести их домой.

– Ну, хорошо, – проворковал маленький Голубок-потеряшка, – расскажи мне про маленького Голубка-потеряшку.

Ованес Стамбулян уже знал и ответ Гранатового Дерева, и начало следующей истории, но не успел записать – там внизу что-то упало и разбилось вдребезги. Сквозь грохот он услышал что-то вроде всхлипа, совсем короткий, сдавленный звук, но Ованес сразу узнал жену. Его тотчас вышвырнуло на поверхность, и он всплыл, как дохлая рыбина.

Он вскочил и бросился к лестнице. В голове промелькнул утренний спор с Киркором Агопяном, известным адвокатом и членом Османского парламента.

– Настали плохие времена. Очень плохие. Готовься к худшему, – пробормотал вместо приветствия Киркор, когда они столкнулись нынче утром у цирюльника.

– Сначала они призывают армянских мужчин в армию. Да, заявляют они, мы же все равны, разве мы все не османы, мусульмане и иноверцы? Мы все будем бок о бок сражаться с врагом. Но затем они разоружают всех армянских солдат, словно они из армии неприятеля, и сгоняют армянских мужчин в трудовые батальоны. А сейчас, мой друг, ходят слухи… Говорят, грядет самое страшное.

Известия серьезно обеспокоили, но не слишком потрясли Ованеса Стамбуляна. Он сам уже вышел из призывного возраста, сыновья его еще не достигли. Под призыв попадал только младший брат жены Левон. Но он еще во время Балканских войн был освобожден от военной службы, в ходе особого отбора признан единственным кормильцем семьи, получил статус «непризывного» и носил соответствующий значок. Таков был старый османский эакон, но теперь его могли изменить. В наши дни ничего не знаешь наверняка. В начале Первой мировой они объявили, что будут брать только двадцатилетних, но война разгоралась, и стали призывать тридцатилетних и даже сорокалетних.

Ованес Стамбулян не был создан ни для битвы, ни для тяжелого физического труда. Он любил поэзию. Он любил слова, знал губами и языком каждую букву армянского алфавита. Он долго думал и заключил, что армянской общине нужно вовсе не оружие, как утверждали иные революционеры, а книги, книги и еще раз книги. После Танзимата[14] открыли новые школы, но в них катастрофически не хватало прогрессивных учителей и приличных книг. С революцией 1908 года настали некоторые улучшения. Армянское население поддержало младотурок, надеясь, что те достойно и по справедливости обойдутся с немусульманами.

Так значилось в их манифесте: «Все граждане, независимо от национальной или религиозной принадлежности, обладают правом на свободу и равенство, и на всех распространяются одинаковые обязательства. Все подданные Османской империи, будучи равны перед законом в том, что касается прав или обязанностей по отношению к государству, могут занимать государственные посты в соответствии с их способностями и образованием».

Правда, они не сдержали обещания и со временем предпочли националистическую идеологию тюркизма интернационалистическому османизму, но европейские державы внимательно следили за тем, что происходило в империи, и наверняка вмешаются, если начнется что-то нехорошее. Ованес Стамбулян полагал, что при нынешнем положении османизм для армян предпочтительнее разных радикальных идей. Турки, греки, армяне и евреи жили вместе веками и теперь тоже смогут ужиться под одной крышей.

– Да ты ни черта не понимаешь! – яростно отрезал Киркор Агопян. – Живешь в своих сказках.

Ованес впервые видел его таким агрессивным и взвинченным. И все же он не поддался.

– Я не думаю, что нам поможет такое фанатичное остервенение, – сказал он почти шепотом.

Он был твердо убежден, что истовый национализм только приведет из огня да в полымя и неизбежно усугубит положение угнетенных и обездоленных. В результате меньшинства добивались автономности дорогой ценой лишь для того, чтобы внутри себя создать своих угнетателей. Национализм пополняет ряды угнетателей. Раньше тебя притесняли иностранные захватчики, а теперь – угнетают собственные соплеменники.

– Фанатизм? – Киркор Агопян скривил мрачную мину. – Да нас захлестнули известия из всех этих анатолийских городов. Ты что, не слышал о столкновениях в Адане? Они врываются к армянам в дома якобы в поисках оружия, а сами грабят и громят. Ты что, не понимаешь? Всех армян выгонят. Всех нас, до единого. А ты что делаешь? Предаешь собственный народ!

Ованес Стамбулян молча пожевывал кончики усов.

– Мы должны делать общее дело, – сказал он тихо, но твердо, – мы, евреи, христиане и мусульмане. Столько веков мы жили вместе под одной большой имперской крышей, пускай в неравных условиях, но вместе. А сейчас мы можем все изменить, мы можем перестроить эту империю, сделать так, чтобы для всех здесь было честно и по справедливости.

И вот тогда Агопян придвинулся к нему совсем близко и сказал эти горькие слова:

– Проснись, друг мой, нет больше никакого «вместе». Коли гранат лопнул и семена разлетелись во все стороны, их уж не собрать.

Стоя над лестницей, Ованес Стамбулян вслушивался в воцарившуюся в доме зловещую тишину, а перед глазами стояла грустная картинка: ярко-красный расколотый гранат.

– Армануш! Армануш! – позвал он в смятении жену. – Армануш, ты где?

«Они, наверное, на кухне», – подумал он и бросился на первый этаж.

После начала Первой мировой войны была объявлена всеобщая мобилизация. Об этом говорил весь Стамбул, но ощущали в основном люди в маленьких городках. Там по улицам ходили с барабанным боем, и эхом звучало: «Мобилизация! Мобилизация!» Молодых армян стали призывать в армию. Более трехсот тысяч. Сначала солдатам дали ружья, так же как их однополчанам-мусульманам. Но в скором времени им приказали сдать оружие. Армянских солдат забрали в особые трудовые батальоны. Поползли слухи, что за этим приказом стоит военный министр Энвер-паша, заявивший: «Нам нужны рабочие руки, чтобы строить дороги для наших солдат».

А потом стали рассказывать всякие ужасы про сами батальоны. Говорили, что всех армян погнали на непосильные работы по дорожному строительству, даже тех, кто вроде был освобожден, заплатив свою цену. Еще говорили, что батальоны только на словах отправляли строить дороги, а на самом деле их заставляли копать ямы соответствующей глубины и ширины… а потом хоронили в собственноручно выкопанных могилах.

– Турецкие власти заявили, что армяне будут красить пасхальные яйца своей кровью, – бросил Киркор Агопян на выходе из цирюльни.

Ованес Стамбулян не слишком доверял всем этим слухам. Но он не спорил, что настали тяжелые времена.

Внизу он снова позвал жену, но никто не откликнулся. Ованес вздохнул и вышел во внутренний дворик. Прошел мимо длинного стола из вишневого дерева, за которым они обычно завтракали в хорошую погоду. В голове вдруг возникла сцена из книжки о Голубке-потеряшке.

– Тогда слушай свою историю, – сказало Гранатовое Дерево и пошелестело ветками, снова отряхиваясь от снега. – Было то или не было… Когда-то давным-давно Божьим созданиям не было числа, как зернам пшеницы, а говорить слишком много считалось грехом…

– Но почему же? – проворковал Голубок-потеряшка. – Почему слишком много болтать – грех?

Дверь на кухню была закрыта. Странно, в этот час Армануш обычно хлопотала там вместе со служившей у них последние пять лет Мари, вокруг них толкались дети. Дверь не закрывали никогда.

Ованес Стамбулян протянул руку, но так и не успел повернуть ручку, тяжелая деревянная дверь открылась изнутри. Перед ним был турецкий солдат, сержант. От неожиданности они тупо уставились друг на друга и простояли так добрую минуту. Сержант первый вышел из ступора. Со смуглого гладкого и почти мальчишеского лица сурово смотрели колючие глаза.

– Что здесь происходит?! – воскликнул Ованес Стамбулян.

Он увидел, что жена, дети и Мари выстроились вдоль задней стены, словно наказанные школьники.

– Нам приказано обыскать дом, – ответил сержант.

Он говорил без враждебности, но и сочувствия в его голосе тоже не было, только усталость. Каковы бы ни были причины его прихода, чувствовалось, что хочет он одного: поскорее покончить со всем и уйти отсюда.

– Проведите нас, пожалуйста, в кабинет.

Они прошли в заднюю часть дома и поднялись по изгибающемуся маршу лестницы, Ованес Стамбулян впереди, следом – сержант и солдаты.

В кабинете солдаты разделились, каждый брал на себя какой-то предмет мебели и тщательно его осматривал, прямо как разлетевшиеся по цветущему лугу шмели, самозабвенно пьющие нектар, каждый из своего цветка. Они обыскивали буфеты, ящики, каждую полку в огромном, во всю стену, книжном шкафу. Пролистывали сотни томов, искали спрятанные между страницами бумаги; перебрали все его любимые книги, от «Цветов зла» Бодлера до «Химер» Жерара де Нерваля, от «Ночей» Мюссе до «Отверженных» и «Собора Парижской Богоматери» Гюго.

Глядя, как дюжий солдат просматривает «Общественный договор» Руссо, Ованес Стамбулян невольно задумался над строками, в которые тот уставился тупым, невидящим, но очень подозрительным взглядом похожих на две бусины глаз.

Человек рождается свободным, но повсюду он в цепях. Дикарь живет в себе самом, а человек, привыкший к жизни в обществе, всегда – вне самого себя; он может жить только во мнении других.

Покончив с книгами, они принялись прочесывать многочисленные ящики орехового письменного стола. Тогда один из солдат и заметил лежавшую там золотую брошку. Он вручил ее сержанту, тот взял миниатюрный гранат, взвесил его на ладони, повертел, чтобы получше разглядеть рубиновую сердцевину, и с улыбкой отдал Ованесу Стамбуляну.

– Не стоит оставлять на виду такую драгоценность. Вот, возьмите, – сказал он с какой-то спокойной любезностью.

– Да, спасибо. Это подарок для жены, – тихо поблагодарил Ованес Стамбулян.

Сержант улыбнулся, как мужчина мужчине, с понимающим видом.

Но угрюмая злость мгновенно сменила осветившее было его лицо сердечное выражение, и сержант заговорил уже без прежней мягкости в голосе.

– Скажите, что тут написано, – показал он на найденную в ящике армянскую рукопись.

Ованес Стамбулян сразу узнал стихотворение, написанное им во время болезни, когда у него был сильный жар. Это было прошлой осенью. Он три дня пролежал в постели, не в силах пошевелиться, дрожа от страшного озноба и обливаясь потом, словно его тело превратилось в дырявую бочку с водой. Все это время Армануш не отходила от его постели, прикладывала ко лбу вымоченные в уксусе холодные полотенца и протирала грудь кубиками льда. Когда к вечеру третьего дня жар начал спадать, к Ованесу и пришло это стихотворение, и он приветствовал его с радостью, как награду за перенесенные страдания. Он не отличался особой религиозностью, но твердо верил в божественное вознаграждение, проявляющееся не в каких-то значительных событиях, а, скорее, в виде таких вот маленьких знамений и даров.

– Читайте! – Сержант придвинул к нему бумаги.

Ованес Стамбулян надел очки и дрожащим голосом прочитал первые строки.

Ребенок плачет во сне, он сам не знает почему.

Тихие, но непрестанные слезы безутешного томления…

Так и я томлюсь по тебе.

– Поэзия, – перебил сержант как-то разочарованно.

– Да, – кивнул Ованес Стамбулян, хотя не знал, хорошо это или плохо.

Он заметил, в глазах сержанта что-то блеснуло, кажется, не вражда. Может, ему понравилось? Может, он теперь заберет солдат и уйдет?

– О-ва-нес Стам-бу-лян, – процедил сержант, глотая звуки, – вы образованный человек, эрудит. Вас знают и уважают. И зачем утонченному человеку вроде вас вступать в сговор с кучкой подлых мятежников?

Ованес Стамбулян поднял на него темные глаза и непроизвольно заморгал. Он не знал, что и сказать в свою защиту, так как понятия не имел о том, в чем его обвиняли.

– Начитавшись ваших стихов, армянские повстанцы бунтуют против Османского султаната, – глубокомысленно наморщив лоб, заявил сержант. – Вы подстрекаете их к мятежу.

И до Ованеса Стамбуляна вдруг дошло, в чем его обвиняют и что обвинения эти не шуточные.

– Сержант, – начал он, в упор глядя в глаза собеседнику, так как боялся, что, если сейчас отведет взгляд, рухнет мостик между ними, – вы сами просвещенный человек и, конечно, поймете, в каком я непростом положении. Мои стихи – плод моего воображения. Я их пишу и печатаю, но никак не властен над тем, кто их читает и какими соображениями при этом руководствуется.

Сержант задумчиво хрустел костяшками пальцев, а помолчав, сказал:

– Я прекрасно понимаю, какое это затруднительное положение. И все ж над собственными словами вы властны. Вы же сами их пишете. Вы – поэт…

В отчаянной попытке совладать с подступавшей паникой Ованес Стамбулян обвел глазами кабинет и вдруг встретился взглядом со старшим сыном. Мальчик стоял за дверью и заглядывал в комнату. И как он сюда прокрался из кухни? Давно ли наблюдает за ними? Щеки ребенка пылали от ярости, но на его юном лице читалось еще что-то, нечто большее, чем гнев на солдат, – какое-то странное спокойствие, какая-то мудрая непоколебимость. Ованес Стамбулян улыбнулся сыну, все, мол, в порядке, и жестом велел ему возвращаться к матери. Но Ервант не сдвинулся места.

– Боюсь, вам придется пройти с нами, – сказал сержант.

– Не могу, – ответил Ованес даже не раздумывая и вдруг понял, какая жалкая у него отговорка.

Я сегодня должен дописать свою книгу… последнюю главу…

Он попросил, чтобы дали поговорить с женой.

Последнее, что отпечаталось в памяти, перед тем как его увели, – лицо жены, ее расширенные зрачки и побелевшие губы. Армануш не плакала, даже не казалась как-то особо потрясенной. Она, скорее, выглядела безумно уставшей, словно все свои последние силы положила на то, чтобы так вот стоять в дверном проеме. Как бы ему хотелось взять ее руки в свои, обнять крепко-крепко и прошептать последнюю просьбу: быть сильной ради всех их детей и того, кто был еще на подходе. Армануш была на пятом месяце.

И только когда солдаты вытолкнули его на темную улицу, Ованес Стамбулян вспомнил, что забыл подарить жене подарок. Он сунул руки в карманы и вздохнул с облегчением, не нащупав там золотого граната. Брошь осталась дома, в ящике стола. Он тихо улыбнулся, представив, как обрадуется Армануш, когда ее найдет.

Как только солдаты ушли, на крыльце послышались торопливые шаги – прибежала турецкая соседка из дома напротив. Такая милая, добрая, развеселая толстушка, только вот сейчас ей было совсем не до веселья. Выражение полного ужаса на ее лице как-то привело Армануш в чувство. Женщина вышла из оцепенения и действительно испугалась.

Она привлекла к себе Ерванта и прошептала дрожащими губами:

– Беги, сынок, беги к дяде Левону… Позови его сюда, пускай сразу придет. Расскажи ему, что случилось.

Левон жил совсем рядом, за углом рыночной площади. Жил он один, в скромном двухэтажном домике, с расположенной внизу мастерской. Когда-то Левон посватался к прекрасной армянке, которую полюбил в юности и, возможно, никогда не переставал любить. Получив отказ, он не захотел жениться больше ни на ком и впредь всего себя отдавал своей, ставшей со временем знаменитой мастерской. Левон был котельщиком и делал лучшие котлы во всей империи.

Выскочив на улицу, Ервант сделал было пару шагов к дому дяди Левона, но сразу остановился, резко развернулся и бросился в противоположном направлении, туда, куда солдаты увели отца. Он пробежал улицу из конца в конец, но не нашел ни следа. Ничего. Никого. Словно они просто исчезли, испарились – и солдаты, и отец.

Чуть позже он добрался до дядиного дома. Наверху никого не было. Ервант постучался в мастерскую, вдруг Левон там, он часто засиживался за работой допоздна. Открыл ему подмастерье Реза Селим, тихий, прилежный турецкий юноша, с фарфоровой кожей и буйными черными кудрями.

– Где дядя? – спросил Ервант.

– Мастера Левона нет, – с трудом выдавил из себя Реза Селим, – днем пришли солдаты и увели его.

Выговорив эти жуткие слова, он дал волю слезам. Мальчик был сиротой, и в последние шесть лет дядя Левон заменил ему отца.

– Что же делать, я не знаю. Сижу тут, жду.

Обратно Ервант бежал, петляя по извилистым, горбатым улицам. Он бежал на запад, и бежал на восток, и все искал что-то, хоть что-нибудь, хоть какой-то добрый знак. Он пробегал мимо пустых кофеен на загаженных площадях, мимо ветхих развалюх, где пахло похлебкой и непрерывно орали дети. Нигде ни малейшего признака жизни. И только у грязной канавы сидел рыжий котенок, жалобно мяукал и вылизывал себе брюшко, с распухшей и запекшейся раной.

Прошли годы, но, вспоминая отца, Ервант невольно представлял и этого котенка. Он помнил его всегда. И в Сивасе, и в католической армянской деревушке Пиркиник, куда они бежали к дедушке и бабушке и откуда их как-то ночью выгнали ворвавшиеся в дом солдаты. И когда оказался среди тысяч изможденных, оголодавших, избитых армян, которые шли и шли куда-то под конвоем конных солдат. И когда плелся с ними, увязая в густой смеси из грязи, блевотины, крови и дерьма. И когда тщетно пытался унять горько плакавшую сестренку Шушан, и когда потерял ее посреди всей этой сутолоки и хаоса, лишь на долю секунды отпустив маленькую ручку. И когда у него на глазах мамины ноги превратились в две посиневшие окровавленные лепешки, и когда она умерла, тихая и легкая, как сухой ивовый листок, кружимый порывами ветра. И когда видел наваленные вдоль дороги раздувшиеся, зловонные трупы. И когда им с братьями совсем нечего было есть, и они, как овцы, жевали траву в сирийской пустыне. И когда их спасли американские миссионеры, собиравшие потерявшихся на дорогах изгнания армянских сирот. И когда привезли обратно в Сивас, приютили в Американском колледже и оттуда переправили в Штаты. И когда годы спустя он наконец нашел крошку Шушан в Стамбуле и забрал ее к себе в Сан-Франциско. Даже во главе веселой трапезы, в кругу детей и внуков, Ервант не мог забыть этого котенка.

– Хватит! – воскликнула тетушка Бану, содрогнувшись, как от боли.

Она сняла с головы платок и накрыла им серебряную чашу со словами:

– Больше не желаю этого видеть. Я узнала все, что хотела…

– Но вы еще не все видели, – проскрежетал мсье Стервец, – я не успел рассказать о вшах.

– В-в-в-шах? – проговорила, запинаясь, тетушка Бану, явно передумав заканчивать сеанс.

– О да, вши, госпожа, это важная деталь, – сказал мсье Стервец. – Помните, когда маленькая Шушан отпустила руку старшего брата и затерялась в толпе? Она там подцепила вшей от одного семейства, к которому попробовала прибиться в надежде, что ее покормят. Но им самим было нечего есть, и они прогнали девочку. А пару дней спустя Шушан вся горела: у нее был тиф. – (Тетушка Бану тяжело вздохнула.) – Я там был, я все видел. Шушан упала. Но никто во всей колонне не был в состоянии ей помочь. И они оставили ее лежать на земле, лоб весь в испарине, волосы кишели вшами.

– Хватит! – перебила его тетушка Бану и поднялась.

– Неужели вы не хотите услышать самое интересное? Неужели не хотите узнать, что сталось с малышкой Шушан? – обиженно спросил мсье Стервец. – Вы же хотели узнать о семье вашей гостьи? Так вот, эта малышка Шушан и есть ее бабушка.

– Да, это я уже и так поняла, – ответила тетушка Бану. – Продолжай!

– Хорошо! – возликовал мсье Стервец, упиваясь своим триумфом.

– Колонна скрылась из виду, а маленькая Шушан осталась умирать посреди дороги. Там ее подобрали две крестьянки из ближайшей деревни, мать и дочь. Они принесли ее домой, искупали травяным мылом и вывели вшей настоями собранных в долине диких растений. Они кормили и лечили ее. А когда три недели спустя в деревню заехал какой-то высокопоставленный офицер с отрядом солдат и стал выпытывать у жителей, не находили ли они случайно в окрестностях каких-нибудь армянских сирот, эта женщина спасла Шушан, спрятав ее в сундуке, где хранилось приданое дочери. За месяц они поставили девочку на ноги, только она все больше молчала и часто плакала во сне.

– Я думала, ее привезли в Стамбул?

– В конечном счете да, там она и оказалась. Она прожила у этих женщин еще шесть месяцев, и обе, мать и дочь, пеклись о ней, как о родной, и наверняка с радостью продолжали бы о ней заботиться и дальше. Но в округе появилась разбойничья шайка. Бандиты не щадили ни одной деревни, им было все равно, кто там живет, турки или курды. Они рыскали по домам и грабили крестьян. Довольно быстро они прознали про маленькую армянскую девочку, и никакие вопли и причитания добрых женщин не помешали им забрать Шушан. Было известно, что власти распорядились доставлять всех армянских сирот моложе двенадцати лет в специально созданные по всей стране приюты. И вскоре Шушан оказалась в приюте в Алеппо, а когда этот приют переполнился, ее отправили в Cтамбул, в особую школу. Там за детьми надзирали учителя, одни благожелательные и участливые, другие – холодные и строгие. Шушан, как и всех прочих детей, одели в белый балахон и черную куртку без пуговиц. Там были и мальчики, и девочки. Мальчикам сделали обрезание, и всем детям дали новые имена. Шушан тоже. Теперь ее называли Шермин. Фамилию она тоже получила: номер шестьсот двадцать шесть.

– Все, всему есть предел. – Тетушка Бану снова накрыла серебряную чашу платком и пристально посмотрела на джинна.

– Как вам будет угодно, госпожа, – пробормотал мсье Стервец, – но не могу не заметить, что вы пропускаете самое интересное. Если все-таки захотите услышать, то я к вашим услугам. Нам, гульябани, известно все. Госпожа, мы с вами побывали там, я рассказал вам историю Шушан, которая тогда была маленькой девочкой, а теперь – бабушка Армануш. Ваша гостья всего этого не знает. Вы ей расскажете? Вы не считаете, что она имеет право знать?

Тетушка Бану стояла молча. Открыть Армануш все то, что она сегодня узнала? Даже при всем желании ей что, сказать, что гульябани, ужаснейший из джиннов, показал ей картины прошлого в серебряной чаше с водой? Поверит ли ей Армануш? А даже если поверит, не лучше ли девочке не знать всех этих ужасных подробностей?

В надежде на утешение тетушка Бану обернулась к мадам Милашке. Но добрая джинния ничего не ответила, а только смущенно улыбнулась и сверкнула короной, вспыхнув множеством вишневых, розовых и пурпурных огоньков. В этом мерцании тетушка Бану словно читала вопрос: а стоит ли людям вообще узнавать тайны своего прошлого? Сначала одну, потом другую? Может быть, чем меньше знаешь, тем лучше? Может, стоит забыть и то немногое, что еще помнишь?

Уже рассвело. Остался лишь шаг до таинственной черты, разделяющей ночную тьму и день. Удивительный час, когда еще достаточно рано, чтобы лелеять надежды на то, что твои сны сбудутся, но уже слишком поздно и слишком далеко от царства Морфея, чтобы видеть сами сны.

Око Аллаха всесильно и всеведуще. Это око никогда не смыкается и даже не мигает. И все же нет никакой гарантии, что вся земля в равной степени доступна наблюдению. И если мир – это сцена, на которой перед Небесным взором вновь и вновь разыгрываются представления, то возможно, время от времени занавес опускается и серебряную чашу закрывает прозрачное покрывало.

Стамбул – это котел, в котором смешиваются десять миллионов жизней, это открытая книга, в которой перепуталось десять миллионов историй. Стамбул пробуждается после беспокойного сна, он готов к сумятице часа пик. Теперь Божественному взору будет чем заняться: надо ответить на столько молитв, взять на заметку столько богохульств и не спускать глаз с великого множества грешников и праведников.

В Стамбуле уже утро.

Глава 13

Сушеный инжир

Все месяцы в году знают, что приписаны к определенному времени года, и ведут себя соответствующим образом. Все, кроме марта. В Стамбуле март – самый неустойчивый месяц, и физически, и психологически. Вот ему вздумалось поиграть в теплую благоуханную весну, а через пару дней надоело, и он снова напускает зиму с ледяным ветром и мокрым снегом.

Было девятнадцатое марта, суббота, и стояла удивительно солнечная и теплая погода, большая редкость в это время.

Асия и Армануш шли по широкой, открытой всем ветрам дороге, ведущей от района Ортакёй к площади Таксим. Девушкам стало жарко, они сняли свитера. На Асии было длинное платье из ткани, расписанной в технике батик в бежевых и карамельно-коричневых тонах. Каждый ее шаг сопровождался позвякиванием великого множества бус и браслетов. Армануш, в свою очередь, сохраняла верность избранному для поездки стилю: синие джинсы и свободная толстовка с логотипом Аризонского университета, бледно-розовая, как балетные тапочки. Они шли в салон татуировок.

– Я так рада, что ты познакомишься с Арамом, – лучезарно улыбнулась Асия, перекинув на другое плечо холщовую сумку. – Он такой милый.

– Да, я слышала от тебя это имя, но понятия не имею, кто он такой.

– Ну, он… – Асия замялась, подыскивая подходящее английское слово.

«Бойфренд» звучало как-то несерьезно, «муж» не соответствовало действительности, «будущий муж» – тоже не слишком правдоподобно. Слово «жених» могло бы подойти, но, по правде говоря, они не были официально помолвлены.

– Он близкий человек тетушки Зелихи, – нашлась Асия.

На другой стороне дороги под изящной резной аркой османской поры они заметили двух цыганят. Один вытаскивал из мусорных баков жестяные банки и складывал их в ветхую тележку. Другой сидел на бортике тележки и сортировал банки с таким видом, словно усердно трудится, хотя на самом деле просто нежился на солнце.

«Какая райская жизнь», – подумала Асия.

Она бы все отдала за то, чтобы поменяться местами с этим мальчиком в тележке. Первым делом она купила бы самую ленивую клячу, какую только можно найти в городе. Запрягла бы ее в телегу и каждый божий день разъезжала бы по улицам Стамбула, прихватывая всякую всячину. Она бы подбирала самые малопривлекательные продукты человеческой жизнедеятельности, не побрезговала бы никакими отходами, что гниют и разлагаются под блестящей поверхностью нашей жизни. Асии казалось, что у мусорщика в Стамбуле куда более спокойная и расслабленная жизнь, чем у нее и ее друзей из кафе «Кундера».

Стань она мусорщиком, ей можно будет бродить по городу и насвистывать песенки Джонни Кэша, подставив волосы благоуханному ветерку и до костей прогреваясь под солнечными лучами. А если кто-то посмеет нарушить ее блаженное гармоничное существование, она его насмерть запугает, пригрозив позвать на помощь свой многочисленный цыганский клан, почти все члены которого отсидели за то или иное преступление.

«Да, – заключила Асия, – несмотря на нищету, у мусорщика отличная жизнь, только, конечно, не зимой».

Надо не забыть о таком варианте, если не придумает себе лучшего занятия после получения диплома. Она принялась насвистывать и, только досвистев куплет, заметила, что Армануш все еще ждет от нее более подробного ответа.

– Ну да, тетушка Зелиха и Арам уже бог знает как давно встречаются. Он что-то типа моего отчима, вернее, логичнее было бы назвать его моим приемным дядей… Не важно.

– А почему они не поженятся?

– Поженятся? – Асия выплюнула это слово, как застрявшие между зубами остатки еды.

Проходя мимо сборщиков банок и приглядевшись к ним повнимательнее, Асия поняла, что это не мальчики, а девочки. Так даже лучше, больше оснований взять их за образец для подражания. Размывание гендерных границ – еще один плюс того, чтобы стать мусорщиком. Она сунула в рот сигарету, но, вместо того чтобы закурить, принялась сосать кончик, словно это шоколадная палочка в форме сигареты, завернутая в сахарную бумагу.

– Вообще-то, я уверена, что Арам с удовольствием женился бы на Зелихе, но ей это на фиг не нужно, – поделилась вслух Асия своей сокровенной мыслью.

– Почему нет? – полюбопытствовала Армануш.

Вдруг ветер поменял направление, и на Армануш повеяло острым морским воздухом. В этом городе было намешано столько запахов, от нестерпимого зловония до сладостных и возбуждающих ароматов. Почти все эти запахи наводили на мысль о какой-нибудь еде, так что Армануш стала воспринимать сам город как нечто съедобное. Она провела здесь уже восемь дней, и чем дальше, тем более сложным и многогранным представал перед ней Стамбул. Наверное, она начинала привыкать к тому, чтобы быть иностранкой в этом городе, а может быть, привыкала к самому городу.

– Могу предположить, это все из-за истории с моим отцом, кто бы он ни был, – продолжила Асия. – Наверное, поэтому она так настроена против брака. Думаю, ей сложно доверять мужчинам.

– Ну, могу понять, – сказала Армануш.

– Тебе не кажется, что женщины и мужчины очень по-разному отходят от неудачных романов? Ну, то есть женщины, пережив ужасный роман или брак и все такое, обычно довольно долго стараются не вступать в новые отношения. А мужчины, наоборот, развязавшись с одной бедой, сразу ищут на свою голову другую. Они просто не способны оставаться одни.

Армануш отрывисто кивнула в знак согласия, хотя у ее родителей дело обстояло совсем по-другому. В их случае мать вышла замуж во второй раз, а отец по сей день был один.

– А этот Арам, он откуда? – спросила Армануш.

– Отсюда, как и мы, – пожала плечами Асия, но до нее вдруг дошло, в чем суть вопроса.

Она поразилась собственному невежеству, закурила сигарету, которую прежде только посасывала, и затянулась. Как это ей не пришло в голову? Арам – из исконно стамбульской армянской семьи, то есть он, по идее, армянин.

В некотором смысле Арам не мог быть ни армянином, ни турком, к нему вообще были не применимы критерии национальности. Арам мог быть только Арамом, единственным в своем роде. Он был уникальным представителем уникального вида. Он был чародей, великий романтик, профессор политологии, который нередко признавался, что гораздо больше склонен к жизни простого рыбака в какой-нибудь жалкой деревушке на берегу Средиземного моря. У него было нежное и ранимое сердце, доверчивая душа, а сам он был ходячая энтропия. Это был полный надежд идеалист, который мог легкомысленно наобещать с три короба, на редкость беспорядочный, остроумный и благородный человек. Он был исключительный, и Асии никогда и в голову не приходило причислять его к какой-то группе, приписывать ему коллективную идентичность.

Но как бы Асия ни хотела высказаться в таком смысле, она только ответила:

– Вообще-то, он армянин.

– Так я и подумала, – улыбнулась Армануш.

Пять минут спустя они уже были в салоне татуировок.

– Добро пожаловать! – немного хрипло и протяжно приветствовала их тетушка Зелиха и сердечно обняла девушек.

Духи у нее были резкие: смесь пряностей, дерева и жасмина. Черные волосы рассыпались по плечам буйными кудрями, отдельные пряди были опрысканы чем-то блестящим, и вся великолепная грива мерцала при каждом движении в свете галогеновых ламп. Армануш взирала на нее в изумлении, теперь ей стала понятна смесь восторга и страха, которую Асия с самого детства испытывала по отношению к матери.

Внутри салона было что-то вроде маленького музея. При входе висела огромная фотография: женщина неопределенной национальности повернулась спиной к зрителям, чтобы те могли во всех подробностях разглядеть украшающую ее тело затейливую татуировку. Миниатюра была османской поры. Похоже на изображение какого-то празднества, от плеча к плечу натянут канат, акробат балансирует над пирующими. Старинная миниатюра на спине современной женщины производила потрясающее впечатление. Под картинкой шла английская надпись: «ТАТУИРОВКА – ПОСЛАНИЕ ВНЕ ВРЕМЕНИ».

По всему салону были расставлены витрины с образцами татуировок и украшениями для пирсинга. Рисунки для татуировок делились на несколько категорий: «Розы и шипы», «Истекающие кровью сердца», «Пронзенные сердца», «Путь шамана», «Жуткие мохнатые чудовища», «Гладкие, но не менее жуткие драконы», «Патриотические мотивы», «Имена и числа», «Симург и собрание птиц» и, наконец, «Суфийские символы».

Армануш подумала, что никогда еще не видела, чтобы в такой малолюдной комнате было так шумно. Помимо тетушки Зелихи, там находились странного вида человек, с оранжевыми волосами и иглой, какой-то подросток с матерью, которая никак не могла решить, уйти им или все-таки остаться, и еще два волосатых небритых типа, которые, казалось, совершенно выпали из времени и пространства и походили на не совсем оклемавшихся от тяжелого наркотического трипа рокеров семидесятых годов. Один из них развалился в огромном кресле, громко жевал резинку и трепался с приятелем, а на его голень тем временем наносили татуировку в виде огромного багрового комара. Как выяснилось, человек с иглой был помощником тетушки Зелихи, сам тоже талантливый и самобытный художник. Армануш наблюдала за его работой и дивилась тому, сколько шума производит одна маленькая иголка.

– Не волнуйся, звук куда сильнее боли, – заметила тетушка Зелиха, словно прочитав ее мысли, подмигнула и добавила: – Тем более что этот клиент уже привычный, у него это, кажется, двадцатая. Люди иногда подсаживаются на тату, не могут остановиться. Каждая новая татуировка тянет за собой еще одну. Странно, что всякие программы по борьбе с зависимостями еще не занялись этим вопросом.

Армануш молча поглядывала на рокера. Может, ему и было больно, но виду он совсем не показывал.

– А вообще, это зачем? – спросила она. – Что может заставить человека захотеть набить на лодыжке багрового комара?

– Зачем? – усмехнулась со знающим видом тетушка Зелиха. – Мы тут никогда не спрашиваем зачем. В нашем салоне мы не признаем так называемую норму. Чего бы клиент ни захотел, у него точно есть на то причины, о которых он, возможно, и сам не подозревает.

– А как насчет пирсинга?

– Та же самая история. – Тетушка Зелиха с улыбкой указала на свой проколотый нос. – Вот этому знаешь сколько лет? Девятнадцать! Я его сделала, когда была в возрасте Асии.

– Да вы что?

– Правда. Закрылась в ванной, вооружилась стерильной иглой, маленькой морковкой, кубиками льда для обезболивания и, конечно, всей своей яростью. О, я так злилась на все, особенно – на свое семейство. Я сказала себе, что сделаю это. И проткнула нос. У меня руки дрожали от волнения, так что в первый раз я промазала и попала в перегородку. Крови было… Но потом я навострилась и со второго раза проткнула ноздрю.

– Ничего себе, – повторила Армануш, правда сейчас ее, кажется, стал несколько напрягать оборот, который принимала их беседа.

– Ага! – горделиво похлопала себя по носу тетушка Зелиха. – Я привинтила колечко и с важным видом вышла из ванной. Мне тогда очень нравилось бесить маму.

Асия, до которой донеслись последние слова, с веселым изумлением поглядела на мать.

– Я хочу сказать, что проткнула нос, потому что это было запрещено. Турецкой девушке из традиционной семьи сделать пирсинг? Да об этом и речи быть не могло, поэтому я взяла и сама его сделала. Но теперь настали другие времена. Для этого есть наш салон. Мы консультируем клиентов, некоторым отказываем, но никогда никого не судим. И никогда не спрашиваем, зачем и почему. Это я еще в юности поняла. Можешь сколько угодно осуждать людей, они все равно поступят по-своему.

В этот момент паренек оторвался от витрин, посмотрел на Зелиху и спросил:

– А вы можете нарисовать дракону хвост подлиннее, во всю руку? Я хочу, чтобы он спускался от локтя до кисти, ну, чтобы казалось, будто он у меня по руке ползет.

Мать не дала Зелихе ответить:

– Ты, вообще, в своем уме? Ни за что! Мы же договорились, что-то совсем простенькое и маленькое вроде птички или божьей коровки. Никаких драконов, этого я тебе не разрешала.

Два часа подряд Армануш и Асия наблюдали за происходящим в салоне. Клиенты сменяли друг друга. Пришли пятеро старшеклассников, все хотели проткнуть брови. Но, как только стерильная игла прошла через бровь первого, его товарищи тотчас передумали. Потом заглянул футбольный фанат, хотел, чтобы ему набили на груди эмблему любимой команды. Следом явился какой-то радикальный националист и потребовал, чтобы ему на кончике указательного пальца вытатуировали турецкий флаг, чтобы всякий раз, грозя собеседнику пальцем, он как бы размахивал флагом. Потом внушительного вида белокурая певица-трансвестит хотела вытатуировать имя возлюбленного на костяшках пальцев. А затем пришел мужчина средних лет, который среди всей этой публики казался до ненормальности нормальным. Это был Арам Мартиросян.

Aрам был высокий, довольно крупный, красивый мужчина, с добрым, но усталым лицом, темной бородой и изрядно поседевшими волосами. Когда он улыбался, на щеках всегда появлялись глубокие ямочки. Умные глаза поблескивали из-за очков в толстой оправе. Он так смотрел на тетушку Зелиху, что сразу было видно, как он ее любит. Любит, уважает и чувствует. Когда он говорил, она за него жестикулировала, а когда она жестикулировала, он договаривал нужные слова. Эти две сложные личности, казалось, обрели друг с другом удивительную гармонию.

Сначала Армануш заговорила с ним на упрощенном английском, она всегда так делала, когда беседовала в Стамбуле с каким-то новым человеком. Она представилась, очень медленно и ритмично выговаривая все слова, так иногда разговаривают с детьми. К своему удивлению, услышала в ответ беглую, свободную речь с легким британским акцентом.

– У вас такой прекрасный английский, – не удержалась она. – Позвольте спросить, где вы приобрели такой британский прононс?

– Спасибо, – ответил Арам. – Я учился в Лондоне, и в бакалавриате, и в магистратуре. Но, если хотите, можем говорить по-армянски.

– Не могу, – покачала головой Армануш. – Ребенком я немного научилась говорить по-армянски у бабушки, но родители были в разводе, и я никогда не задерживалась в одном месте надолго и приезжала всегда с перебоями. С десяти до тринадцати лет меня каждое лето посылали в армянский детский лагерь. Там было весело, и армянский мой значительно улучшился, но потом я снова все забыла.

– Меня армянскому тоже бабушка учила, – улыбнулся Арам. – Вообще-то, и мама, и бабушка единодушно считали, что мне надо расти сразу с двумя языками, но расходились во мнениях о том, какие это должны быть языки. Мама считала, что в школе мне надо говорить по-турецки, а дома – по-английски, ведь они уже тогда решили, что я уеду из этой страны. Но бабушка была непоколебима. В школе – турецкий, дома – армянский.

На Армануш, несомненно, подействовала харизма Арама, но еще больше пленила его скромность. Они обсудили армянских бабушек – их разновидности, встречающиеся в диаспоре, в Турции и в самой Армении.

В половине седьмого тетушка Зелиха оставила салон на своего помощника, и они вчетвером направились в ближайший кабачок.

– Арам и тетушка Зелиха хотят сводить тебя в таверну, чтобы ты не уехала из Стамбула, не узнав, как мы обычно выпиваем по вечерам, – пояснила Асия.

Дорога пролегала по полутемной улице, и там они набрели на какой-то многоквартирный дом, из окон которого прохожих разглядывали проститутки-трансвеститы. Те, что высовывались из окон первого этажа, были настолько близко, что Армануш могла разглядеть в деталях их кричащий макияж. Одна из них, здоровенная тетка с толстыми губами и ярко-рыжими волосами, полыхавшими в темноте, как фейерверк в ночном небе, со смехом бросила им что-то по-турецки.

– Что она сказала? – спросила Армануш у Асии.

– Что у меня роскошные браслеты и что их, похоже, слишком много!

К удивлению Армануш, Асия, недолго думая, сняла один из своих бисерных браслетов и вручила рыжеволосому трансвеститу. Тот с радостью принял дар, надел его на руку с ярко-алыми холеными ногтями и поднял баночку колы-лайт, словно пил за здоровье Асии. Армануш изумленно взирала на эту, достойную Жана Жене[15] сцену. Как это все уживается на одной неприглядной стамбульской улице: кола-лайт с ванильно-вишневым вкусом, бисерные фенечки, терпкий запах спермы и детская радость?

Таверна оказалась очень стильным, но также и весьма оживленным заведением рядом с Цветочным пассажем. Стоило им сесть за столик, как два официанта подкатили к ним тележку со всякими закусками.

– Давай, Армануш, продемонстрируй нам еще разок твой потрясающий кулинарный словарь, – обратилась к ней тетушка Зелиха.

– Посмотрим, что у них тут… сарма-яланчи, туршу, патлыджан, топи`к, энгинар… – Армануш стала называть блюда, которые официанты выгружали на стол.

Гости приходили парами или компаниями, и минут через двадцать в ресторане не осталось свободных мест. Среди всех этих незнакомых лиц, звуков и запахов Армануш совсем потеряла чувство места. Это все могло бы быть и в Европе, и на Ближнем Востоке, и даже в России. Тетушка Зелиха и Арам пили ракию, Асия и Армануш – белое вино. Тетушка Зелиха курила сигареты, Арам дымил сигарами, а вот Асия, очевидно не курившая при матери, прикусывала щеки изнутри.

– Ты этим вечером что-то не куришь? – спросила Армануш у сидевшей рядом с ней подруги.

– И не говори! – вздохнула Асия и, перейдя на шепот, добавила: – Тсс… Тетушка Зелиха не знает, что я курю.

Армануш очень удивилась, что Асия, с такой строптивостью и почти садистским удовольствием не упускавшая случая как-нибудь позлить мать, была такой пай-девочкой, когда дело касалось сигарет.

Они непринужденно болтали целый час, а официанты тем временем приносили одно блюдо за другим. Сначала подали мезе – холодные закуски, потом теплые закуски, горячее и, наконец, разнообразный десерт и кофе.

«Похоже, здесь так принято, – подумала Армануш. – Не ты выбираешь что-то из меню, а тебе выносят все меню, так что и заказывать не надо».

Когда стало совсем дымно и шумно, она придвинулась поближе к Араму и собралась с духом, чтобы задать давно мучивший ее вопрос:

– Арам, я понимаю, вы любите Стамбул, но вы никогда не думали о том, чтобы переехать в Америку? Ну, то есть вы могли бы, например, жить в Калифорнии, там очень много армян.

Арам добрую минуту пристально смотрел на нее, словно хотел разглядеть во всех подробностях, потом откинулся на спинку стула и загадочно засмеялся. Армануш стало не по себе, он словно отгораживался от нее этим смехом. Но вдруг он ее неправильно понял?

Она подалась вперед и попыталась прояснить свою мысль:

– Если вас притесняют, вы всегда можете уехать в Америку. У нас большая армянская диаспора, представители которой с радостью помогут вам и вашим родным.

На этот раз Арам не стал смеяться, а улыбнулся ей теплой, но немного усталой улыбкой:

– Зачем мне это делать? Армануш, моя милая, почему я должен захотеть уехать? Это мой город. Я родился и вырос в Стамбуле. Мои предки жили тут еще пятьсот лет назад. Стамбульские армяне – такие же стамбульцы, как стамбульские турки, курды, греки и евреи. На протяжении веков нам удавалось уживаться всем вместе, а потом случилось что-то ужасное, и все пошло не так. У нас нет права на повторную ошибку.

В этот самый момент снова появился официант с блюдом, на котором лежали жареные мидии, жареные кальмары и жареная выпечка.

– Я знаю каждый уголок в этом городе, – пригубив ракии, продолжил Арам. – Я люблю слоняться по этим улицам утром и вечером, люблю совсем навеселе брести по ним среди ночи. Люблю по воскресеньям завтракать с друзьями на берегу Босфора и люблю один гулять среди толпы. Я влюблен в суматошную красоту этого города, во все эти паромы, музыку, в его предания, в его грусть, в его цвета, в его черный юмор.

Повисла неловкая пауза, Арам и Армануш словно издали приглядывались друг к другу и понимали, что разделяют их отнюдь не только километры. Он подумал, что в ней слишком много американского, она решила, что в нем слишком много турецкого. Страшная пропасть разделяла тех, чьи предки смогли остаться, и тех, чьи семьи были вынуждены бежать.

– Послушай, армяне из диаспоры не знают лично никаких турок. Все, что они знают о турках, – это то, что им рассказали дедушки и бабушки, а потом они пересказали друг другу. И это все душераздирающие истории. Но поверь мне, среди турок, как среди любого народа, есть добросердечные люди и есть дурные. Все просто. У меня есть турецкие друзья, которые мне ближе родного брата. И еще, конечно же, – Арам поднял рюмку и указал на тетушку Зелиху, – есть моя сумасшедшая любовь.

Тетушка Зелиха, должно быть, почувствовала, что говорят о ней, подмигнула им, подняла рюмку и провозгласила:

– Шерефе!

– Шерефе! – откликнулись они, звеня бокалами.

Как оказалось, это слово было своего рода рефреном, который повторялся каждые десять-пятнадцать минут. Через час и еще семь таких «шерефе» глаза у Армануш несколько остекленели. Она с любопытством взирала на официанта-альбиноса, приносившего новые горячие блюда: зажаренного полосатого морского окуня на подушке из зеленого перца, замаринованную в базилике зубатку со шпинатом в сливках, жаренного на углях лосося с дикими травами и креветок во фритюре под острым чесночным соусом.

С пьяным хихиканьем Армануш повернулась к Араму и спросила:

– А признайтесь, у вас ведь тоже есть татуировки? Тетушка Зелиха наверняка вам сделала?

– Нет, нет и еще раз нет, – ответил Арам из-за клубов сигарного дыма. – Она мне не разрешает.

– Да-да, – закивала Асия, – она ему не разрешает сделать татуировку.

– Что, правда? – удивилась Армануш и повернулась к тетушке Зелихе. – Я думала, вы любите тату.

– Конечно люблю, – кивнула тетушка Зелиха. – Я не против татуировки как таковой, а возражаю против рисунка, который он хочет набить.

Арам улыбнулся:

– Я хочу татуировку с великолепной смоковницей. Только, в отличие от прочих деревьев, вверх тормашками. У моей смоковницы корни в воздухе. Она растет не из земли, а из неба. Она, конечно, не на своем месте, но место у нее все-таки есть.

Какое-то время они молча смотрели на неверное пламя горевшей на столе свечи.

– Просто дело в том, что смоковница… – Тетушка Зелиха закурила последнюю сигарету и случайно выпустила дым в сторону Асии. – Смоковница – это дурной знак. Она приносит несчастье. Я ничего не имею против дерева, которое растет из воздуха, но на смоковницу я не согласна. Если бы Арам захотел вишню или, например, дуб, я бы хоть сейчас сделала ему татуировку.

В этот самый момент в зал вошел небольшой цыганский ансамбль: четверо музыкантов в белых шелковых рубашках и черных брюках. Они играли на уде, кларнете, кануне и дарбуке. Гости сразу воодушевились, все были уже сыты и пьяны, настало самое время попеть.

Армануш вдруг застеснялась при виде музыкантов. Но, к счастью, никто не заставлял ее петь. Оказалось, что Асия тоже была не любительница пения. Они слушали, как тетушка Зелиха пропела под аккомпанемент цыган сочным контральто, таким непохожим на ее обычный хриплый, прокуренный голос. Армануш заметила, что Асия испытующе поглядывает на мать.

Когда их спросили, не хотят ли они заказать какую-нибудь песню, тетушка Зелиха игриво подтолкнула Арама локтем и воскликнула:

– Давай закажи! Спой, соловушка!

Арам покраснел, подался вперед, откашлялся и что-то прошептал на ухо главному музыканту. Оркестр заиграл, и, к изумлению Армануш, Арам запел, причем не по-турецки, не по-английски, а по-армянски.

Ах, каждое утро, когда наступает рассвет…

Я говорю любимой: куда ты, куда ты уходишь?

Песня текла медленно и безнадежно, хотя аккомпанемент все убыстрялся, и высокий голос кларнета выделялся на фоне неудержимой дроби дарбуки.

Голос Арама поднимался, шел вверх и опускался мягкими волнами. Сначала он звучал несколько неуверенно, но с каждым тактом становился смелее и тверже.

Она – золотая цепь моих воспоминаний,

Она – дорога к истории моей жизни.

Армануш затаила дыхание, она лишь отчасти понимала слова, но скорбные звуки откликались глубоко в ее сердце. Она подняла глаза на тетушку Зелиху и была заинтригована тем, что увидела. Это был страх перед счастьем, который можно заметить лишь на лицах тех, кто, утратив прежнюю осторожность, вдруг влюбился внезапно и неосмотрительно.

Песня была спета, и музыканты перешли к соседнему столику. Армануш подумала, что сейчас тетушка Зелиха, наверное, поцелует Арама. Но она вместо этого нежно пожала руку Асии, словно любовь к мужчине позволяла ей полнее ощутить материнскую любовь.

– Милая, – прошептала она со страдальческими нотками в голосе.

Но если она и собиралась что-то сказать, то быстро переборола себя. Вместо этого вынула новую пачку и предложила дочери сигарету. Асии было куда удивительнее видеть, что мать того и гляди расчувствуется, чем то, что она угощает ее сигаретой. Она прикурила и дала огонек Зелихе. Мать и дочь смущенно улыбнулись друг другу сквозь кольца дыма. При этом освещении и с этого ракурса они казались удивительно похожи, два лица, вылепленные прошлым, о котором одна ничего не знала, а другая предпочитала не помнить.

Именно тогда Армануш впервые уловила дух этого города. Она поняла, почему и как люди влюбляются в Стамбул, невзирая на все, что им приходится выстрадать здесь. Не так уж легко разлюбить такой душераздирающе прекрасный город.

С этой мыслью она подняла бокал:

– Шерефе!

Глава 14

Вода

– Мне к ним зайти и попытаться их утихомирить? – спросила тетушка Фериде.

Она стояла перед комнатой девочек, уставившись на ручку двери.

– Да отстань ты от них! – воскликнула распростертая на диване тетушка Зелиха. – Они немножко напились, а когда человек немножко пьян, он врубает громкую музыку. ГРОМКУЮ! – выкрикнула она для вящей убедительности.

– Напились! – рявкнула бабушка. – И заметьте, почему они напились? Разве мало того, что ты вечно позоришь нашу семью? Ты посмотри на свою юбку. У нас на кухне полотенца длиннее будут! Ты мать-одиночка, разведенка. Слушай меня! Отродясь не видела разведенки с кольцом в носу. Постыдилась бы, Зелиха!

Тетушка Зелиха оторвала голову от подушки, которую до этого нежно обнимала.

– Мам, чтобы стать разведенкой, надо сначала выйти замуж. Не искажай факты. Меня нельзя назвать ни разведенкой, ни соломенной вдовой, или какие там у тебя еще припасены ярлыки для женщин, которые попали в беду. Твоя дочь просто грешное создание, она любит свое кольцо в носу и любит своего внебрачного ребенка. Нравится тебе это или нет.

– Мало того, что ты испортила и напоила дочь? Зачем было заставлять пить нашу бедную гостью? Мустафа же за нее отвечает. Твой брат прислал ее в этот дом. Как ты смеешь развращать бедную девочку!

– Мой брат за нее отвечает! Ага, как же! – Тетушка Зелиха мрачно расхохоталась и закрыла глаза.

Между тем в комнате девочек на полную катушку играл Джонни Кэш. Девушки сидели рядышком, уставившись в монитор, а между ними пристроился Султан Пятый, свернувшись клубочком и прикрыв глаза. Девушки с головой ушли в Интернет и даже не заметили происходившую за дверью перебранку. Армануш только что залогинилась в «Кафе Константинополь», на этот раз она решила взять с собой Асию.

Всем привет! Ну как, соскучились по Мадам Душа-Изгнанница?

О, наша стамбульская корреспондентка вернулась! Где ты была? Тебя там турки сожрали?

– забросал вопросами Анти-Кавурма.

Ага, сожрали, и теперь одна из них как раз сидит рядом. Я хочу познакомить вас с моей турецкой подругой.

Последовало всеобщее молчание.

У нее, конечно, тоже есть ник. Девушка по имени Турка.

Что-что?

– не удержался Алекс Стоик.

Это вариация на тему песни Джонни Кэша. Но вы можете ее сами спросить. Вот она. Дорогое «Кафе Константинополь», знакомьтесь, это Девушка по имени Турка. Девушка по имени Турка, это «Кафе Константинополь».

Привет из Стамбула,

– написала Асия.

Никакого ответа.

Надеюсь, в следующий раз вы тоже приедете в Стамбул вместе с Арма…

Асия поняла свою ошибку, только когда Армануш шлепнула ее по руке, и добавила:

С Мадам Душа-Изгнанница.

О, спасибо, но, по правде говоря, я абсолютно не настроен совершать туристические туры в страну, которая причинила столько страданий моей семье.

Это снова был Анти-Кавурма. На этот раз промолчала Асия. Тут подключилась Жалкое Сосуществование:

Ты не подумай, мы лично против тебя ничего не имеем, ОК? Я уверена, что ваш город очень красивый и живописный, но мы, вообще-то, не доверяем туркам. Да Месроп в гробу перевернется, если я, упаси Арамазд, так вот плюну на свое прошлое.

– Кто такой Месроп? – едва ли не шепотом спросила Асия, как будто они могли услышать.

Леди Павлин-Сирамарк изрекла:

Ладно, давайте начнем с азов. С фактов. А если разберемся с фактами, попробуем поговорить о других вещах. Вот вы показываете туристам все эти великолепные мечети, а кто их возвел? Кто архитектор? Синан! Он строил дворцы, госпитали, таверны, акведуки… Вы пользуетесь его талантом и умом, а потом отрицаете, что он армянин.

Я не знала, что он армянин. Синан же турецкое имя,

– написала озадаченная Асия.

Да, вы хорошо умеете переделывать имена меньшинств на турецкий лад,

– ответил Анти-Кавурма.

Я понимаю, что ты имеешь в виду. Не спорю, нашу национальную историю изрядно подчистили, но разве в других странах иначе? Национальные государства создают мифы, а потом начинают в них верить.

Асия вскинула голову, расправила плечи, застрочила дальше:

В Турции живут турки, курды, черкесы, грузины, понтийцы, евреи, абазины, греки… Я думаю, что такие обобщения – это очень опасное упрощение. Мы не грубые варвары. К тому же многочисленные исследователи Османской эпохи подтвердят, что во многих отношениях это была выдающаяся культура. А 1910-е годы были особенно сложным периодом. Но за последние сто лет многое изменилось.

Леди Павлин-Сирамарк не замедлила парировать:

Я не думаю, что турки сколько-нибудь изменились. В противном случае они бы признали геноцид.

«Геноцид» не то слово, которым стоит бросаться. Оно подразумевает систематическое, хорошо организованное и теоретически обоснованное истребление. Честно говоря, я не уверена, что Османское государство в ту пору было способно на нечто подобное. Но признаю, что с армянами обошлись крайне несправедливо. Я не историк. И сведения, которыми я располагаю, ограниченны и часто сомнительны, но ведь то же самое можно сказать и о вас.

Вот в этом вся разница. Угнетателю прошлое не нужно. А у угнетенного нет ничего, кроме прошлого,

– заметила Дочь Сапфо.

Как ты собираешься создавать собственную историю, не зная истории своего отца?

– подхватила Леди Павлин-Сирамарк.

Армануш усмехнулась. Пока все идет именно так, как она себе представляла. Если не считать Барона Багдасаряна. Он пока ни на что не откликнулся.

Тем временем Асия печатала, не сводя глаз с экрана:

Я признаю вашу скорбь и утрату. Я не отрицаю того, что были совершены страшные зверства. Я лишь с отвращением отшатываюсь от собственного прошлого. Я не знаю своего отца, мне неведома его история. Не знаю, захотела бы я узнать свое прошлое, возможно, очень печальное, если бы мне было дано его узнать. Это выбор, которым я мучаюсь всю жизнь.

Однако ты исполнена противоречий,

– ответил Анти-Кавурма.

Джонни Кэш не имел бы ничего против!

– встряла Мадам Душа-Изгнанница.

Скажите, что могу я, обычная современная турчанка, сделать сегодня, чтобы как-то облегчить вашу боль?

В «Кафе Константинополь», конечно, еще не бывало, чтобы турки задали армянам такой вопрос. К ним раньше два раза заходили турки, молодые рьяные националисты, они вдруг вылезли неизвестно откуда и принялись доказывать, что турки ничего дурного армянам не сделали, а если кто и виноват, так это армяне, которые восставали против османского правительства и убивали турок. Один даже договорился до того, что если бы османское правительство действительно устроило геноцид армян, то не осталось бы армян, чтобы на тот геноцид жаловаться. Так что до сегодняшнего дня все происходившее в «Кафе Константинополь» взаимодействие с турками сводилось к ожесточенной взаимной клевете и гневным монологам. На этот раз все было совсем иначе.

Твоя страна может покаяться,

– ответила Жалкое Сосуществование.

Моя страна? Я не имею к этой стране ни малейшего отношения. Слушайте, я нигилистка!

Асия вспомнила, как Карикатуриста-Пьяницу отдали под суд за то, что он нарисовал премьер-министра в виде волка. Рассказать про свой Личный нигилистический манифест Асия все-таки не решилась.

Тогда ты сама можешь покаяться,

– выдал Анти-Кавурма.

Вы хотите, чтобы я каялась в том, к чему лично не имею никакого отношения?

Как бы не так! Мы все рождаемся в неразрывной связи времен, прошлое продолжает жить в настоящем. Мы все принадлежим семье, культуре, народу. Ты что, хочешь сказать, что было, то сплыло?

Это написала Леди Павлин-Сирамарк.

Асия в замешательстве пробегала глазами строки, она была совсем сбита с толку, словно забыла текст речи посреди выступления. Рассеянно погладив Султана Пятого, она снова взялась за клавиатуру.

Разве я отвечаю за преступление моего отца?

– спросила Девушка по имени Турка.

Ты отвечаешь за то, чтобы признать преступление твоего отца,

– возразил Анти-Кавурма.

От такой резкости Асия, кажется, растерялась и немного разозлилась, но была заинтригована. Ее лицо побледнело и застыло в свете мерцавшего монитора. Она всегда старалась сделать так, чтобы прошлое оставалось как можно дальше от будущего, к которому она стремилась. Она надеялась, что, с какими бы мрачными и печальными воспоминаниями ни было сопряжено это прошлое, оно все равно не сможет ее поглотить. Хотя на самом деле прекрасно знала, что, как ни тошно это признавать, прошлое продолжает жить в настоящем.

Всю жизнь я хотела не иметь прошлого. Быть безотцовщиной – это не столько значит, что у тебя нет отца, сколько – что нет прошлого. А вы хотите, чтобы я это прошлое приняла и покаялась за какого-то мифического отца.

Ответа не последовало. Но Асия, похоже, его и не ждала. Она продолжала печатать, словно пальцы ее действовали сами по себе, словно она двигалась на автопилоте.

А может быть, то, что у меня самой нет прошлого, как раз и поможет мне понять вашу привязанность к истории. Я могу признать, что для людской памяти важна преемственность. Да, могу. И я прошу прощения за все страдания, что мои предки причинили вашим предкам.

Анти-Кавурме этого было мало.

Да что толку в том, когда ты тут у нас прощения просишь. Ты покайся громко, публично, на глазах у всего турецкого государства.

Армануш вдруг не удержалась, схватила клавиатуру и тоже встряла.

Ой, да ладно! Это Мадам Душа-Изгнанница. Чего она этим добьется? Разве что нарвется на неприятности.

И пускай! Этим она докажет, что настроена всерьез!

– разошелся Анти-Кавурма.

Ему не успели ответить, потому что на экране появился весьма неожиданный комментарий.

Знаете, моя дорогая Мадам Душа-Изгнанница, моя дорогая Девушка по имени Турка, иные армяне диаспоры вовсе не хотят, чтобы турки признали геноцид. Тем самым они выбьют почву у нас из-под ног и разрушат наши крепчайшие узы. Точно так же, как турки привыкли отрицать свои преступления, так и армяне привыкли окукливаться и упиваться ролью жертвы. Похоже, обеим сторонам пора менять привычки.

Это был Барон Багдасарян.

– Они все еще не спят. – Тетушка Фериде ходила взад-вперед перед комнатой девочек. – Там что-то случилось?

Старшее поколение уже ушло спать, тетушка Севрие тоже легла, как полагается добропорядочной учительнице. Тетушка Зелиха отключилась на диване.

– Иди-ка ты спать, дорогая, а я посижу у них под дверью, послежу, чтобы все было в порядке, – сказала тетушка Бану, положив руку на плечо сестры.

Временами, когда болезнь усиливалась, тетушка Фериде начинала панически бояться какой-то непонятной внешней угрозы.

– Давай-ка я подежурю в ночную смену, – улыбнулась тетушка Бану, – а ты пойдешь спать. И помни, по ночам в голове у тебя поселяется незнакомец. Никогда не разговаривай с незнакомцами.

– Хорошо, – кивнула тетушка Фериде.

Она расслабилась, обмякла и была теперь словно девочка, зачарованно слушающая сказку. Совершенно успокоенная, она прошествовала в свою комнату.

Разлогинившись, Армануш сразу посмотрела на часы. Пора звонить маме. Она всю неделю звонила ей каждый божий день в одно и то же время, и каждый раз мама была недовольна тем, что она так редко звонит. Армануш набрала номер, заранее стараясь не слишком расстраиваться из-за того, что все снова будет точно так же.

– Эми!!! – почти завизжала Роуз. – Это ты, дорогая?

– Да, мама, как ты?

– Как я? Как я? – Роуз вдруг словно растерялась и перешла на сдавленный глухой полушепот. – Мне сейчас надо повесить трубку, но ты дай честное слово, что перезвонишь ровно через десять минут… Нет, лучше через пятнадцать. Я сейчас повешу трубку, ладно, соберусь с мыслями и буду ждать твоего звонка. Только ты обещай, что обязательно перезвонишь, слышишь, обещай мне, – твердила Роуз в истерике.

– Хорошо, мама, обещаю, – проговорила, запинаясь, Армануш. – Мама, ты в порядке? Что вообще происходит?

Но Роуз уже повесила трубку.

Армануш так и остолбенела с телефоном в руке, она побелела как полотно и смотрела на Асию с совершенно несчастным видом.

– Мама не спросила, почему я раньше не звонила. Она велела мне перезвонить. Это на нее так непохоже. Я ее вообще не узнаю.

– Да расслабься. – Асия высунулась из-под одеяла и перевернулась на другой бок. – Может, она за рулем, мало ли, ну не могла разговаривать.

Но Армануш покачала головой, тревога омрачила ее лицо.

– Господи, что-то случилось, что-то ужасное!

Роуз вся распухла от слез, и нос ее уже покраснел самым жалким образом. Всхлипывая, она вытащила из пачки бумажное полотенце. Она всегда и только в одном и том же магазине покупала полотенца марки «Блеск»: прочные и абсорбирующие. Фирма выпускала разные варианты, но Роуз пришлись по душе те, что назывались «Порт назначения». Они были с лазурным принтом: ракушки, рыбы, лодки и слова: «Я не могу изменить ветер, но могу развернуть паруса, чтобы всегда добираться до порта назначения». Роуз вдохновлял слоган, и кафель на ее кухне идеально сочетался с рисунками на полотенцах. Кухня была особой гордостью Роуз. Несмотря на то что изначально ей все вроде бы понравилось, она принялась переделывать кухню, как только они купили дом: повесила шкафчики с выдвижными полками, поставила в угол лакированный винный стеллаж на тридцать шесть бутылок, хотя ни она, ни Мустафа особо не пили, и расставила по всей кухне крутящиеся дубовые табуретки. На одну из них она сейчас и опустилась, охваченная паникой.

– Господи, у нас пятнадцать минут. И что мы ей скажем? Мы должны все решить за пятнадцать минут!

– Роуз, дорогая, пожалуйста, успокойся! – поднялся со стула Мустафа.

Табуретки ему не нравились, и он оставил на кухне два стула из массивной медовой сосны, один для себя и другой тоже для себя.

Он подошел к жене и взял ее за руку, чтобы как-то унять ее тревогу.

– Ты будешь разговаривать спокойно, очень спокойно. Ты спокойно спросишь, где она сейчас находится. Первым делом спросишь, договорились?

– А если она не скажет?

– Скажет. Если ты спросишь вежливо, она тебе вежливо ответит. – Мустафа говорил нарочито медленно. – Только не ругай ее, надо сохранять спокойствие. Выпей-ка водички.

Роуз приняла стакан дрожащими руками.

– Как же так? Моя девочка мне солгала! Какая я идиотка! Доверяла ей. Я же все это время была уверена, что она в Сан-Франциско, у бабушки, а она всех обманула… А теперь еще и бабушка… Господи, как я ей скажу?

Это случилось вчера. Они были на кухне, она пекла блины, он читал «Аризона дейли стар», и вдруг зазвонил телефон. Роуз взяла трубку, не выпуская из рук лопатку. Звонили из Сан-Франциско. На проводе был ее бывший муж Барсам Чахмахчян.

Сколько лет они не разговаривали? После развода им пришлось много общаться по поводу малышки. Но когда Армануш выросла, они стали разговаривать все реже и реже, а потом и вовсе перестали. От недолгого брака у них остались только две вещи: взаимная обида и дочь.

– Извини за беспокойство, Роуз, – сказал Барсам мягким, но безжизненным голосом, – это срочно. Мне нужно поговорить с моей дочерью.

– С нашей дочерью, – язвительно поправила его Роуз и сразу пожалела о злобной ремарке.

– Роуз, прошу тебя, у меня для Армануш плохие новости. Пожалуйста, позови ее к телефону. Ее мобильник не отвечает, пришлось звонить сюда.

– Погоди, погоди, она разве не там?

– Ты о чем?

– Она разве не у вас в Сан-Франциско?

От ужаса у Роуз дрожали губы.

Уж не морочит ли ему бывшая голову, удивился Барсам, но постарался не выдать раздражения.

– Нет, Роуз, она решила на весенние каникулы вернуться в Аризону.

– Боже мой! Но ее тут нет! Где моя девочка? Где она? – зарыдала Роуз, ощущая подступающий приступ паники вроде тех, что случались раньше, но, как она думала, остались в прошлом.

– Роуз, пожалуйста, успокойся. Я не знаю, что происходит, но уверен, что всему есть объяснение. Я всецело доверяю Армануш. Она ничего дурного не натворит. Когда ты в последний раз с ней разговаривала?

– Вчера. Она каждый день звонит из Сан-Франциско!

Барсам молчал. Он не стал говорить, что ему Армануш тоже звонила, только из Аризоны.

– Это хорошо, значит, с ней все в порядке. Мы должны ей доверять. Она умная девочка, на нее можно положиться, ты сама это знаешь. Когда она позвонит, попроси ее перезвонить мне. Скажи, это срочно. Хорошо, Роуз? Сделаешь?

– Господи! – расплакалась Роуз еще громче, но вдруг ей пришло в голову спросить: – Барсам, ты сказал, у тебя плохие новости. Что случилось?

– Мама… – только и смог выдавить из себя Барсам после тяжелого молчания. – Скажи Армануш, что бабушка Шушан умерла во сне. Просто не проснулась сегодня утром.

Это были самые долгие пятнадцать минут на свете. Асия озабоченно наблюдала, как Армануш металась из угла в угол. Наконец можно было звонить. На этот раз Роуз сразу взяла трубку.

– Эми, я тебе задам один-единственный вопрос, и ты скажешь мне правду, обещай, что скажешь правду. – (Армануш живот свело от страха.) – Где ты? – прохрипела Роуз срывающимся голосом. – Ты нам соврала! Ты не в Сан-Франциско, ты не в Аризоне, где же ты?

Армануш сглотнула:

– Мама, я в Стамбуле.

– Что?!

– Мама, я все объясню, только, пожалуйста, успокойся.

Роуз гневно сверкнула глазами. Все только и знают, что просить ее успокоиться. Как это бесит!

– Мама, мне очень, очень жаль, что я тебя так напугала. Зря я так поступила. Прости меня, но поверь, волноваться совершенно не о чем.

Роуз прикрыла ладонью трубку.

– Моя деточка в Стамбуле! – сообщила она Мустафе с некоторым упреком, словно это он был во всем виноват, а потом рявкнула в трубку: – Что, черт возьми, ты там делаешь?!

– Вообще-то, я гощу у твоей свекрови. Это такая чудесная семья.

Вконец ошарашенная, Роуз повернулась к Мустафе и крикнула:

– Она живет у твоих родственников!

Но мертвенно-бледный и едва живой от испуга Мустафа Казанчи не успел ответить на это ни слова.

– Мы едем, – заявила Роуз, – не исчезай. Мы едем. И чтобы не смела выключать мобильник! – И бросила трубку.

– Ты, вообще, о чем? – сам того не желая, Мустафа слишком сильно сжал руку жены. – Я никуда не поеду.

– Поедешь, поедешь, – возразила Роуз, – мы поедем. Моя единственная дочь в Стамбуле! – воскликнула она, словно Армануш похитили и держали в заложницах.

– Я не могу, у меня работа.

– Возьмешь отпуск на пару дней. Или я поеду одна, – отрезала Роуз или какая-то похожая на нее женщина. – Мы туда поедем, убедимся, что с ней все в порядке, и заберем ее домой.

Поздно вечером, когда все уже ложились спать, в особняке Казанчи вдруг зазвонил телефон.

– Иншаллах! Ничего плохого не случилось, – прошептала Петит-Ma.

Старушка уже лежала в постели и испуганно перебирала четки. Она протянула руку к стакану со вставной челюстью и, не переставая молиться, отпила глоточек. От страха только водичка помогает.

Тетушка Фериде еще не спала, потому и подошла. Она больше всех в доме любила болтать по телефону.

– Алло?

– Фериде, привет, это ты? – спросил мужской голос и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Это я… Из Америки… Мустафа…

От восторга тетушка Фериде расплылась в улыбке:

– Почему ты так редко звонишь? Как поживаешь? Когда в гости приедешь?

– Послушай, дорогая, Армануш у вас?

– Да-да, разумеется, ты же ее к нам прислал. Мы ее обожаем. – Тетушка Фериде просияла. – Что же вы с женой вместе с ней не приехали?

Мустафа сидел неподвижно, недовольно нахмурив лоб. За окном простиралась земля Аризоны. На нее всегда можно положиться, она умеет хранить тайны. Со временем он научился любить пустыню, ее бесконечные просторы помогали ему меньше бояться прошлого, ее совершенное спокойствие облегчало страх смерти. В такие моменты он вспоминал, бессознательной памятью тела, злую участь, предначертанную всем мужчинам в их роду. В такие моменты он бывал близок к самоубийству – чтобы опередить смерть. Он проживал две совсем разные жизни: как Мустафа и как Мостафа. И порой ему казалось, что есть только один способ перекинуть мост через пропасть между этими двумя именами: сделать так, чтобы они одновременно умолкли, положить конец обеим его жизням.

Он отогнал от себя эту мысль. Раздалось что-то вроде вздоха. Может быть, это был он. А может быть, пустыня.

– Думаю, мы приедем. Мы приедем на пару дней – забрать Эми и вас повидать. Да, приедем.

Казалось, ему ничего не стоило произнести эти слова, как если бы время было не чередой разрывов, но непрерывным целым, которое, несмотря на трещины, все равно может гнуться. Мустафа навестит их, как если бы он не отсутствовал целых двадцать лет.

Глава 15

Золотой изюм

Чудесная весть о том, что Мустафа приезжает вместе с американской женой, запустила в особняке Казанчи цепную реакцию. Прежде всего в дело пошли моющие средства, чистящие порошки и мыльная стружка. Два дня подряд наводили чистоту во всем доме от подвала до чердака, окна мыли и протирали до блеска, со всех полок сметали пыль, стирали и гладили занавески, драили и отмывали каждую плитку на всех трех этажах. Тетушка Севрие протерла листики всех растений в гостиной, и герань, и колокольчики, и розмарин, и душистый подмаренник, она даже бальзамин протерла. Между тем тетушка Фериде, ко всеобщему удивлению, извлекла из сундука с приданым тончайшие ажурные вышивки. Но, конечно, больше всех известия взволновали бабушку Гульсум. Сначала она отказывалась верить, что ее единственный сын навестит их впервые за столько лет, а когда наконец поверила, сразу затворилась на кухне и там, среди посуды, столовых приборов и всяческих припасов, неутомимо стряпала любимые блюда своего любимого чада. На кухне стоял аромат свежей выпечки. Она уже испекла два вида борека: со шпинатом и с фетой, сварила чечевичный суп, потушила отбивные из молодой баранины и приготовила фарш для кёфте, которые предполагалось зажарить уже по прибытии гостей. Она, конечно, собиралась приготовить еще по меньшей мере полдюжины блюд, но венцом составленного бабушкой меню был десерт: ашуре.

И в детстве, и в юности Мустафа Казанчи из сладкого больше всего любил ашуре. Бабушка Гульсум надеялась, что весь этот ужасный американский фастфуд не испортил его вкус и он будет просто счастлив, обнаружив, что в холодильнике его дожидаются вазочки с любимым десертом, как если бы ничего в жизни не изменилось и он может продолжить с того места, на котором когда-то остановился. Ашуре было символом неразрывной связи времен и стабильности, оно воплощало уверенность в том, что за каждой бурей, даже самой страшной, обязательно настают ясные дни.

Бабушка еще с вечера замочила все ингредиенты и собиралась приступить к стряпне. Она открыла буфет и достала огромный котел. Ашуре всегда готовили в котле.

Ингредиенты

1/2 стакана нута

1 стакан лущеной цельной пшеницы

1 стакан белого риса

1 и 1/2 стакана сахара

1/2 стакана жареного рубленого фундука

1/2 стакана фисташек

1/2 стакана кедровых орешков

чайная ложка ванили

1/3 стакана золотого изюма

1/3 стакана сушеного инжира

1/3 стакана кураги

1/2 стакана апельсиновой цедры

2 столовые ложки розовой воды

Для украшения

2 столовые ложки корицы

1/2 стакана сырого очищенного миндаля

1/2 стакана гранатовых зерен

Подготовка продуктов

С вечера надо следующим образом замочить большинство ингредиентов в отдельных мисках.

В первой миске залейте нут холодной водой и оставьте его на ночь.

Тщательно промойте рис и пшеницу и залейте их водой в другой миске.

На полчаса залейте кипятком инжир, курагу и апельсиновую цедру, слейте и сохраните воду.

Измельчите сухофрукты и смешайте их с изюмом.

Способ приготовления

Залейте нут галлоном холодной воды. Доведите до кипения и около часа варите на среднем огне, пока нут не начнет размягчаться.

Тем временем вскипятите 2 и 1/2 кварты воды, засыпьте туда, помешивая, смесь пшеницы и риса и около часа варите до мягкости на медленном огне, часто помешивая. Смешайте с нутом.

Добавьте воду от замачивания сухофруктов, сахар, рубленый фундук, фисташки и кедровые орешки, доведите до кипения на среднем огне, постоянно помешивая. Еще минут 30 варите на медленном огне, продолжайте размешивать. Смесь должна немного загустеть и по консистенции напоминать густой суп.

Добавьте ванили, изюм, инжир, курагу, цедру и варите еще 20 минут, постоянно помешивая.

Отключите плиту и вмешайте розовую воду. Дайте около часа постоять при комнатной температуре.

Посыпьте корицей, украсьте колотым миндалем и гранатовыми зернами.

В комнате девочек царила полная тишина. Армануш с самого утра была молчалива и задумчива, ей не хотелось никуда идти и ничего делать. Асия тоже осталась с ней дома, девушки играли в нарды и слушали Джонни Кэша.

– Две шестерки, ну ты везучая!

Но Армануш нисколько не радовалась выброшенным костям. Она лишь надула губы и задумчиво уставилась на шашки, словно надеялась сдвинуть их силой взгляда.

– Знаешь, мне так тяжело на душе. Чувствую, случилось что-то плохое, а мама не признаётся.

– Не волнуйся, пожалуйста, – сказала Асия, пожевывая кончик карандаша, уж очень хотелось курить. – Ты же говорила с мамой, и, судя по голосу, с ней все в порядке, благодаря тебе они теперь приедут в Стамбул. Приедут, вы встретитесь, и скоро ты будешь дома.

Задуманные как утешение слова почему-то прозвучали претензией. Асии было грустно оттого, что ее подруга так скоро уедет.

– Не знаю. У меня какое-то смутное предчувствие, ничего не могу с ним поделать, – вздохнула Армануш. – Мама вообще не путешествует, она даже в Кентукки не ездит. А сейчас летит в Стамбул. Это просто уму непостижимо. Но опять-таки это для нее типично. Ей непременно нужно во всем контролировать мою жизнь, иначе она не может. Она бы вокруг земного шара облетела, лишь бы не спускать с меня глаз.

Дожидаясь, пока Армануш сделает следующий ход, Асия поджала ноги и занялась формулированием очередного параграфа своего Личного нигилистического манифеста.

Параграф 10. Если у тебя появится близкий друг, не привязывайся к нему настолько, чтобы забыть о том, что в конечном итоге каждый из нас обречен на экзистенциальное одиночество. Рано или поздно извечное одиночество одержит верх над всякой дружбой, которая на самом деле есть лишь счастливая случайность.

Даже самое дурное расположение духа не мешало Армануш мастерски играть.

Выкинув две шестерки, она вторглась в дом противницы и разгромила ее, разом убив ее последние три шашки. Победа!

Асия еще глубже вгрызлась в карандаш.

Параграф 11. Если у тебя появился закадычный друг, к которому ты привязалась настолько, что даже забыла Параграф 10, помни, по крайней мере, что в иных сферах жизни этот друг вполне может тебе изрядно накостылять. На доске для игры в нарды, так же как при рождении и на смертном одре, каждый из нас одинок.

С тремя шашками на баре и двумя свободными воротами на соседнем домашнем поле Асия могла спастись от неминуемого поражения, лишь выбросив или две пятерки, или две тройки. Она поплевала на ладони для удачи и воззвала к джинну – покровителю нардов, которого представляла черно-белым великаном с бешено вращающимися игральными костями вместо глаз. И выбросила три и два. Проклятье! Хода не было, она заломила руки и негодующе зарычала.

– Бедолага! – воскликнула Армануш.

Асия поставила на бар остальные черные шашки. За окном вовсю надрывался уличный торговец:

– Изюм! Золотой изюм для старых и малых, для деток и беззубых бабулек, покупайте изюм!

Асия заговорила, стараясь заглушить вопли торговца:

– Я уверена, что с твоей мамой все в порядке. Подумай сама, иначе она бы не смогла осилить это путешествие из Аризоны в Стамбул.

– Да, пожалуй, ты права, – кивнула Армануш и бросила кости. Опять две шестерки.

– Ты что, так и будешь двойные шестерки выбрасывать? Это что, шулерские кости? – подозрительно напустилась на нее Асия. – Вы, барышня, никак жульничаете?

– Увы, не умею, – усмехнулась Армануш.

Она собиралась вывести еще пару белых шашек, но вдруг застыла, лицо ее побледнело и вытянулось.

– Господи, как же я об этом не подумала! – горестно воскликнула Армануш. – Дело не в маме, это папа. Именно так мама повела бы себя, случись что-то плохое с папой. Или с его родными. Господи, что-то случилось с папой!

– Ну, это только твои домыслы, – безуспешно успокаивала ее Асия. – Ты когда в последний раз с ним разговаривала?

– Два дня тому назад, – ответила Армануш. – Я позвонила ему из Аризоны, и вроде все было в порядке.

– Эй, стой! Как это позвонила из Аризоны?

Армануш покраснела.

– Я соврала, – призналась она и пожала плечами, словно наслаждаясь мыслью о том, что в кои-то веки сделала что-то неправильное. – Я почти всем родственникам наврала, чтобы сюда приехать. Если бы я призналась, что собралась одна ехать в Стамбул, то они бы так перепугались, что вообще никуда бы меня не пустили. Вот я и решила поехать в Стамбул и рассказать им обо всем уже по возвращении. Так что папа думает, что я у мамы в Аризоне, а мама – что я в Сан-Франциско у папы. Ну, то есть она так думала, по крайней мере до вчерашнего дня.

Асия глядела на Армануш с недоверием, которое вскоре сменилось чем-то вроде благоговения. Возможно, Армануш совсем не такая невинная примерная девочка, как она думала. Возможно, и в ее светлом мире было место мраку, грязи и всяким отклонениям. Так что, услышав это признание, она вовсе не расстроилась, а только еще больше зауважала Армануш. Она захлопнула нарды и сунула доску под мышку, что символизировало признание своего поражения, характерный жест, которого Армануш, выросшая совсем в другой культуре, никак не могла знать.

– Я думаю, ничего на самом деле не случилось, но слушай, позвони-ка ты папе, – предложила Асия.

Армануш словно только и ждала этих слов и тотчас протянула руку к трубке. С учетом разницы во времени в Сан-Франциско сейчас было раннее утро.

Подошли после первого же гудка, и не бабушка Шушан, как обычно, а отец.

– Дорогая… – Услышав голос дочери, Барсам Чахмахчян вздохнул с глубочайшей нежностью.

На линии все время раздавалось какое-то призрачное потрескивание, постоянно напоминавшее им обоим о разделявшем их расстоянии.

– Я сам собирался звонить тебе сегодня утром. Я знаю, что ты в Стамбуле, мне твоя мама сообщила.

Последовала краткая неловкая пауза. Но Барсам Чахмахчян не ругал дочь, он вообще никак не стал высказываться по этому поводу.

– Мы с твоей матерью очень волновались о тебе. Роуз и твой отчим летят за тобой в Стамбул. Они будут у вас завтра около полудня.

Армануш похолодела. Случилось что-то ужасное. Ее родители общаются, более того, они держат друг друга в курсе происходящего, это явный знак, что настает конец света.

– Папа, у вас что-то случилось?

Барсам Чахмахчян молчал, придавленный внезапной скорбью. Это было одно воспоминание из детства, вдруг возникшее в глубинах его памяти.

Когда он был маленьким, в их квартале раз в году появлялся какой-то человек в черном плаще с остроконечным капюшоном и обходил все дома в сопровождении дьякона их приходской церкви. Это был священник, он приезжал издалека, с их древней родины, и искал талантливых мальчиков, чтобы забрать их с собой в Армению и сделать из них священников.

– Папа, с тобой все в порядке? Что, вообще, происходит?

– Да, милая, со мной все в порядке. Я по тебе соскучился.

Это было все, что он смог сказать.

Барсам с детства живо интересовался религией и был первым учеником в воскресной школе, поэтому человек в черном капюшоне был частым гостем в их доме и обсуждал с Шушан будущее мальчика. И вот однажды, когда они сидели втроем на кухне и пили чай, священник сказал, что время пришло и пора решать.

Барсам Чахмахчян никогда не забудет вспыхнувший в глазах матери страх. Шушан глубоко почитала священника и мечтала о том, чтобы ее единственный сын служил Господу. Она была бы счастлива увидеть его когда-нибудь в литургическом облачении, и все равно при этих словах она невольно сжалась от ужаса, словно кто-то хотел похитить ее дитя. Она встрепенулась от страха, державшая чашку рука задрожала, и чай пролился на платье. Священник понял, что коснулся какой-то мрачной тайны, мягко и приветливо кивнул, погладил Шушан по руке и дал ей благословение. Он ушел и больше не приходил.

Жуткое, леденящее душу предчувствие. Только мать, уже потерявшая одного ребенка, могла так ужаснуться при мысли о расставании с другим. Возможно, у Шушан был еще один сын, сын, с которым она разлучена.

Сейчас, оплакивая мать, он не находил в себе сил сообщить Армануш о ее смерти.

– Папа, скажи что-нибудь, – настаивала Армануш.

Его отец, как и мать, родился в депортированной из Турции семье. У Саркиса Чахмахчяна и Шушан Стамбулян было нечто общее, нечто такое, что их дети смутно чувствовали, но не могли до конца понять. Их слова так часто перемежались молчанием. Они приехали в Америку, оставив другую страну и другую жизнь, и знали, что даже у тех, кто верно хранит память о прошлом, остаются призраки, о которых невозможно рассказать.

Барсам вспоминал, как его отец выплясывал вокруг матери под звуки халая. Воздев руки, словно крылья, он кружился, как парящая в небе птица. Сначала неспешная мелодия все убыстрялась, и танец превращался в бешеный вихрь, так что дети могли лишь восхищенно глазеть на это диковинное восточное верчение.

Музыка сопровождала его все детство, именно она оставила самый яркий след в его душе. На протяжении многих лет Барсам выступал в армянском народном ансамбле, играл на кларнете и танцевал в национальном костюме, черных шароварах и желтой рубахе. Он хорошо помнил, как облаченный в этот наряд шел на репетиции под глумливыми взглядами соседской ребятни. Всякий раз он надеялся, что дети забудут это дивное зрелище или им будет недосуг над ним издеваться. И всякий раз ошибался. Таскаясь по бесконечным армянским кружкам, он мечтал о том, чтобы быть, как они, ни больше ни меньше, просто стать американцем, избавиться от смуглой армянской кожи. Сейчас, когда мать умерла, на Барсама нахлынули детские воспоминания, и ему невольно стало совестно, что он совсем забыл то немногое, что знал по-армянски ребенком. Теперь ему было жаль, что он не научился языку у матери и не научил дочь.

– Папа, почему ты молчишь? – испуганно спросила Армануш.

– Ты помнишь, как подростком ездила в молодежный лагерь?

– Да, конечно.

– А ты злилась, когда я перестал тебя туда отправлять?

– Папа, ты что, забыл, я же сама не захотела туда больше ездить. Сначала было весело, но потом я решила, что уже слишком взрослая. Я сама тебя попросила не отправлять меня туда на следующий год…

– Да, так и есть, – нерешительно сказал Барсам. – Но я ведь мог поискать какой-нибудь еще лагерь для армянской молодежи…

– Папа, а с какой стати ты сейчас об этом спрашиваешь?

Ему не хватало духу сказать ей. Он не мог так, по телефону. Не хотел говорить ей о смерти бабушки, когда она совсем одна и так далеко. Пытаясь отвлечь ее внимание какими-то ничего не значащими словами, он невольно повысил голос, чтобы заглушить какой-то гул на заднем плане. Это было глухое гудение множества голосов, такое, когда вся семья в сборе, родственники, друзья и соседи, все под одной крышей. А это, как прекрасно понимала Армануш, могло означать одно из двух: кто-то или женился, или умер.

– Что случилось? Где бабушка Шушан? – тихо спросила Армануш. – Я хочу поговорить с бабушкой.

И Барсам Чахмахчян заставил себя сказать дочери правду.

С позднего вечера тетушка Зелиха металась взад-вперед по своей комнате не в силах унять кипевшую в ней ярость. Она никому не могла излить душу, но чем глубже загоняла свои чувства, тем хуже ей становилось. Она хотела было заварить на кухне успокоительный травяной чай, но там так пахло готовящейся едой, что ее чуть не стошнило. Тогда она пошла в гостиную посмотреть телевизор, но сразу передумала, увидев сестер, которые лихорадочно убирались и при этом, захлебываясь от восторга, обсуждали завтрашний день.

Вернувшись к себе в комнату, тетушка Зелиха закрыла дверь, закурила и вытащила из-под матраса верную подругу, которая никогда не подводила ее в такие тяжелые дни. Это была бутылка водки. Зелиха выпила треть, первые глотки торопливо, под конец лениво и флегматично. После четырех сигарет и шести рюмок она уже не чувствовала тревоги. По правде говоря, она вообще ничего не чувствовала, кроме голода. У нее не было с собой съестного, разве что пакет золотого изюма, который она нынче вечером купила у вопившего перед домом тощего разносчика.

У нее оставалось полбутылки водки и горсточка изюма, как вдруг зазвонил мобильник. Это был Арам.

– Я не хочу, чтобы ты сегодня была в этом доме, – начал он без обиняков. – Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Вообще-то, я хочу, чтобы, пока я жив, ты ни единого дня не провела вдали от меня. – (Тетушка Зелиха только захихикала в ответ.) – Любовь моя, пожалуйста, приезжай и останься со мной. Уходи из этого дома. Прямо сейчас. Я купил тебе зубную щетку. У меня для тебя есть даже свежее полотенце, – попытался пошутить Арам, но осекся на полуслове. – Оставайся у меня, пока он не уедет.

– И как же мы объясним этот внезапный отъезд моим дражайшим родственникам? – пробурчала тетушка Зелиха.

– А ты ничего не обязана объяснять. Посуди сама, должны же быть какие-то плюсы в том, что ты паршивая овца в традиционном семействе. Ты их уже ничем не удивишь. Приезжай. Останься со мной, – взмолился Арам.

– А что я скажу Асии?

– Ничего. Ты сама знаешь, что ничего не надо говорить.

Зелиха свернулась калачиком, крепко вцепившись в телефон. Она закрыла глаза, готовая провалиться в сон, но из последних сил спросила:

– Арам, когда же это закончится? Это принудительное беспамятство. Эта извечная забывчивость. Ничего не говори, ничего не помни, ничего не показывай ни им, ни себе самой… Будет этому конец?

– Не надо сейчас об этом думать, – пытался успокоить ее Арам. – Дай себе отдых. Ты слишком строга к себе. Завтра утром первым делом приезжай ко мне.

– Ох, милый… как бы мне хотелось… – Зелиха отвернулась, словно Арам мог через трубку увидеть написанное на ее лице страдание. – Предполагается, что я встречу их в аэропорту. Ты что, забыл, в этом доме только я вожу машину. – (На это Араму было нечего возразить, и он промолчал.) – Не волнуйся, – прошептала тетушка Зелиха. – Я тебя люблю… Давай спать.

Повесив трубку, она стала погружаться в глубокий сон. Наутро у нее раскалывалась голова, куда-то исчезло одно одеяло и не осталось ни малейшего воспоминания о том, как она на автопилоте выключила мобильник, отставила бутылку водки, затушила в пепельнице сигарету, выключила свет и забралась в постель.

– В Стамбуле холодно? Надо было взять теплые вещи? – спросила Роуз, хотя вопрос этот не следовало задавать по трем причинам: она его уже задавала, она уже собрала чемоданы и не было никакого смысла в том, чтобы гадать об этом по дороге в аэропорт Тусона.

Мустафе Казанчи очень хотелось указать жене на все эти три обстоятельства, но он только покачал головой, не отрывая глаз от дороги.

Они выехали в аэропорт в четыре часа пополудни. Им предстояло два перелета: один – короткий, другой – весьма долгий. Сначала из Тусона в Сан-Франциско, потом из Сан-Франциско в Стамбул. Роуз впервые в жизни предстояло оказаться в стране, где люди не обязательно разговаривали по-английски и уж точно не ели по утрам блинчики с кленовым сиропом, и это осознание наполняло ее одновременно радостным возбуждением и тревогой. По правде говоря, она никогда не была любительницей путешествий, они с Мустафой и заграничные паспорта-то сделали только ради когда-то задуманной, но так никогда и не осуществленной поездки в Бангкок. В свои самые дальние странствия она отправлялась во время просмотра фильмов из коллекции «Открывая Европу» на шести дисках. На них и было основано ее представление о Турции, и это был более-менее цельный образ, тогда как от Мустафы за все годы брака ей доводилось услышать разве что случайные обрывки информации. Проблема была в том, что Роуз посмотрела все шесть дисков в один присест, а серия про Турцию была в самом конце, после Британских островов, Франции, Испании, Португалии, Германии, Австрии, Швейцарии, Италии, Греции и Израиля. И теперь она невольно сомневалась, к Турции ли относились возникавшие в ее памяти картинки. Диски серии «Открывая Европу» были, несомненно, очень удобны и хороши для расширения кругозора и прекрасно подходили американским семьям, у которых не было времени, средств или желания отправляться за океан. Но производителям, пожалуй, стоило сопроводить их специальной аннотацией, предупреждающей зрителей, что не стоит смотреть сразу шесть дисков подряд и путешествовать больше чем в одну страну зараз.

Приехав в международный аэропорт города Тусона, они посетили все без исключения магазины, а именно один киоск и один ларек с сувенирами. Несмотря на гордую надпись «МЕЖДУНАРОДНЫЙ АЭРОПОРТ» (звание, дарованное ему из-за того, что отсюда летали самолеты в Мексику, до которой, впрочем, можно было за час добраться на машине), аэропорт этот был столь непритязателен, что напоминал, скорее, автобусную станцию. Даже «Старбакс» не счел нужным открывать тут филиал. И тем не менее даже здесь Роуз удалось найти множество подарков для всего семейства Казанчи.

Невзирая на спонтанный характер поездки, невзирая на то, что Роуз страшно волновалась о дочери и не знала, как сообщить о смерти бабушки, она начинала неуклонно впадать в своего рода туристический транс. Она внимательнейшим образом изучала ассортимент сувенирного киоска, надо ведь было подобрать особенный подарок для каждой из родственниц мужа, хотя выбор был, по правде говоря, невелик. Блокнотики в виде кактуса, брелоки в виде кактуса, магнитики в виде кактуса, рюмки для текилы с изображением ветки кактуса, всякие мелочи и безделушки, украшенные если не кактусами, то ящерицами и койотами. В итоге, чтобы никого не обидеть, Роуз для всех приобрела одинаковые наборы сувениров: многоцветный карандаш в форме кактуса с надписью «I love Аrizona», белая футболка с картой Аризоны на груди, календарь с видами Большого каньона, гигантская кружка с надписью «Здесь жарко, но сухо» и магнит на холодильник с крошечным живым кактусом. Еще она купила две пары цветастых шортов вроде тех, что были на ней, вдруг в Стамбуле тоже захотят в таких пощеголять.

Когда-то Роуз была девчонкой из Кентукки, но она прожила в Тусоне более двадцати лет и теперь у нее разве что на лбу не было написано «АРИЗОНА». Ее выдавала характерная непринужденная манера одеваться: светлые футболки, джинсовые шорты, соломенные шляпы и словно приросшие к лицу солнечные очки. Она даже двигалась как-то в аризонском стиле. В этом году Роуз исполнилось сорок шесть, но держалась она как резвая судейская служащая на пенсии; много лет проходила в строгих костюмах, а теперь наконец-то может наряжаться в умопомрачительные платья в цветочек. Вообще, Роуз считала, что так и не успела кое-что сделать, и теперь очень об этом жалела. Например, родить еще детей. Как же она горевала о том, что не родила больше, пока могла. Мустафа не особенно стремился стать отцом, и долгое время Роуз тоже устраивало такое положение вещей, ей и в голову не приходило, что когда-нибудь она об этом горько пожалеет. Возможно, это были издержки профессии: день-деньской среди четвероклашек, она как-то не замечала, чтобы в ее жизни недоставало собственных детей. С учетом этого они с Мустафой были, в общем, вполне счастливы в браке. Их союз не был исполнен страстного обожания, но зиждился, скорее, на утешительной общности привычек. И тем не менее им жилось куда лучше, чем тысячам других супругов, сведенных якобы пламенной любовью. Какая ирония судьбы, думалось ей, она ведь начала встречаться с Мустафой просто из мести, чтобы насолить Чахмахчянам. Но чем ближе она его узнавала, тем больше он ей нравился, тем желаннее становился. Иногда, искушаемая тайными соблазнами романтических мечтаний, Роуз и томилась по какой-то другой жизни с каким-то другим мужчиной, но в целом она отнюдь не жаловалась на то, что у нее было.

– Оставь ты этот соус, – сказал Мустафа, увидев, что Роуз собралась покупать острый мексиканской соус в бутылочке в форме кактуса. – Роуз, поверь, он тебе в Стамбуле не понадобится.

– Точно? А турецкая кухня острая?

На это Мустафа мог дать только самый неопределенный ответ, и так было с великим множеством других до боли банальных вопросов. За все эти проведенные вдали от родины годы турецкий культурный слой в его памяти совсем истончился. В ней остались лишь смутные следы, как на древнем пергаменте, полинявшем под действием времени и стихий. Стамбул как-то незаметно превратился в город-призрак, реально существовавший лишь в отрывочных сновидениях. Как ни милы были его сердцу улочки города, местные персонажи и обычаи, Мустафа, поселившись в Америке, постепенно охладел к Стамбулу. Этот город и все, что было с ним связано, уже не будили в нем никакого отклика.

И все же одно дело уехать из родного города, и совсем другое – оказаться так далеко от родных и близких. Мустафа Казанчи не имел ничего против того, чтобы навсегда обрести пристанище в Америке, ведь ему было некуда возвращаться. Он даже был готов всегда жить только будущим, без прошлого и воспоминаний, но ему была неприятна мысль о том, чтобы превратиться в этакого лишенного корней иностранца, в мужчину, который никогда не был мальчиком. На протяжении всех этих лет его, бывало, тянуло вернуться, навестить родных, встретиться с прежним собой, но Мустафа понял, что это тяжело, и с годами легче не становилось. Чувствуя все большее отчуждение от прошлого, Мустафа в итоге оборвал все связующие с ним нити. Так было лучше. И для него, и для тех, кому он когда-то сделал так больно. Америка стала его домом. По правде говоря, не в Аризоне или в каком-то другом месте, а именно в будущем как таковом решил он поселиться; именно его решил считать своим домом, домом, в котором обращенная в прошлое задняя дверь всегда была крепко заперта.

В самолете Мустафа был очень задумчив, ушел в себя. Он замер во время взлета и так и оставался сидеть, почти не меняя позу, даже когда самолет набрал высоту. Он страшно устал, эта вынужденная поездка вымотала его, едва начавшись.

Роуз, напротив, была исполнена какого-то нервического оживления. Она чашку за чашкой пила дрянной самолетный кофе, грызла поданные стюардессой жалкие соленые крендельки, листала бесплатный журнал, смотрела уже виденный фильм «Бриджит Джонс. Грани разумного», долго болтала с сидевшей рядом пожилой дамой, которая летела в Сан-Франциско к старшей дочери и новорожденному внуку. А когда соседка задремала, принялась отвечать на вопросы исторической викторины на вделанном в спинку кресла видеоэкране.

Кто понес наибольшие потери во Второй мировой войне?

a. Япония

b. Великобритания

c. Франция

d. Советский Союз

Как звали главного героя романа Джорджа Оруэлла «1984»?

a. Уинстон Смит

b. Акакий Акакиевич

с. Сэр Фрэнсис Дрейк

d. Грегор Замза

На первый вопрос Роуз смело ответила «b», а потом, не имея ни малейшего понятия, как отвечать на второй, наугад написала «a». И вскоре с удивлением обнаружила, что в первый раз ошиблась, а во второй – попала в точку. Вот Эми уж точно не пришлось бы гадать, она бы на все правильно ответила. При мысли о дочери у Роуз защемило сердце. Невзирая на все их ссоры и разногласия, несмотря на все свои материнские неудачи, Роуз твердо верила, что у них с Эми прекрасные отношения. Верила так же твердо, как и в то, что Великобритания понесла самые большие потери во Второй мировой.

Когда они приземлились в Сан-Франциско, в здании аэропорта Роуз снова принялась лихорадочно закупаться. На этот раз надо было запастись припасами в дорогу. Ее настолько удручили жалкие крохи, поданные им во время первого перелета, что теперь она взяла дело в свои руки. Напрасно Мустафа заверял ее, что на «Турецких авиалиниях», не в пример внутренним рейсам, им принесут множество вкусностей. Роуз решила перестраховаться и как следует запастись перед предстоявшим двенадцатичасовым перелетом.

Она купила пакетик арахиса, сырные крекеры, печенье с шоколадной крошкой, два пакета чипсов со вкусом барбекю, а еще батончики мюсли с миндалем и медом и пластинки жевательной резинки. Давно прошли времена, когда она контролировала количество потребляемых углеводов, чтобы хоть что-то держать под контролем, не важно что, главное – под контролем. То было в далекие времена, когда она была молода и полна решимости доказать этому семейству Чахмахчян, что женщина, на которую они сразу навесили ярлык «чужак», женщина, которую они никогда не признавали за свою, была на самом деле прекрасным и достойным зависти человеком. Сейчас, двадцать лет спустя, Роуз могла лишь с улыбкой вспоминать эту озлобленную молодую женщину.

И хотя обида на первого мужа и его родственников так никогда и не изгладилась полностью из ее души, Роуз по крайней мере постепенно научилась мириться с собственными ограничениями и недостатками, в частности, с раздавшимися бедрами и животом. Она так много лет просидела на разных диетах, что уже и не помнила, когда совсем плюнула на них. В какой-то момент Роуз удалось избавиться если не от лишнего веса, то от желания этот вес сбросить. У нее пропало вечное стремление похудеть. Мустафе она нравилась такая, какая есть. Он никогда не говорил ничего плохого про ее внешность.

Пассажиров пригласили на посадку, когда они стояли в очереди, дожидаясь заказа: двух больших наборов с беконом и печеной картошкой со сметаной и зеленым луком – на тот случай, если «Турецкие авиалинии» будут кормить чем-то несъедобным. Они только-только успели схватить готовые пакеты с едой и бросились к воротам, где им еще пришлось пройти дополнительный контроль, которому подвергались пассажиры международных рейсов, особенно направлявшиеся на Ближний Восток. Роуз с опаской наблюдала, как вежливый, но мрачный сотрудник службы безопасности аэропорта копается в купленных в Тусоне подарках. Он вытащил карандаш в форме кактуса и помахал им туда-сюда, словно грозил ей за что-то пальцем.

Оказавшись в самолете, Роуз расслабилась. На борту было столько приятного: сначала им раздали такие хорошенькие наборы для путешествий: подушечки, пледы и маски для глаз, все тон в тон, непрерывно приносили разные напитки да еще бесплатные сэндвичи с индейкой. Не пришлось долго дожидаться и ужина, подали рис, запеченного цыпленка, салат и жареные овощи. На подносе лежала бумажка: «Наши блюда не содержат свинины». Роуз невольно стало совестно за приобретенные в аэропорту наборы.

– Ты был прав насчет еды, очень вкусно. – Она смущенно улыбнулась мужу, вертя в руке мисочку с десертом. – А это что такое?

– Ашуре, – ответил Мустафа сдавленным голосом и вдруг почувствовал ком в горле при виде этой украшенной золотым изюмом мисочки. – Когда-то это был мой самый любимый десерт. Мама наверняка сварила целый котел к моему приезду.

Как ни старался, Мустафа не мог стереть из памяти десятки стеклянных мисок, которыми был заставлен весь холодильник. Это было предназначенное для соседей ашуре. В отличие от других сладостей, ашуре никогда не готовили только на своих. А значит, надо было варить сразу много, и каждая миска воплощала способность выжить, несмотря на все невзгоды, то есть означала взаимовыручку и изобилие. Свою особую страсть к ашуре Мустафа выдал в возрасте семи лет, когда выяснилось, что он уплел содержимое мисок, которые должен был разнести по соседям.

Он до сих пор помнил, как с подносом в руках стоял в безлюдной парадной многоквартирного дома напротив. На подносе было с полдюжины мисок. Сначала он лишь отведал по паре изюминок с каждой миски, уверенный, что никто и не заметит. Потом перешел к гранатовым зернышкам и миндалю. И оглянуться не успел, как съел все. Все шесть мисок в один присест. Пустую посуду он спрятал в саду. Соседи обычно возвращали миски лишь некоторое время спустя, тоже наполнив их в ответ каким-то угощением, нередко – тем же самым ашуре. Его проступок вскрылся не сразу. А когда это все-таки случилось, мать, явно смущенная такой волчьей жадностью, не стала его ругать, а отныне всегда держала в холодильнике пару лишних мисок с ашуре, предназначенных персонально для него.

– Что желаете выпить? – спросила по-турецки наклонившаяся к нему стюардесса.

У нее были темно-синие, как сапфир, глаза и точно такого же цвета жилетка, украшенная на спине изображением пушистых бледных облаков.

На долю секунды Мустафа замешкался, и не потому, что затруднялся выбрать напиток, а потому, что не знал, на каком языке отвечать. Он так долго прожил в Америке, что ему стало проще изъясняться по-английски. Но разговаривать с другим турком по-английски было как-то неестественно, это отдавало высокомерием. До сегодняшнего дня Мустафа решал эту проблему просто: находясь в Штатах, вовсе не общался с турками. Однако в таких вот обыденных бытовых ситуациях, как сейчас, его отчуждение от соотечественников делалось явственным и вызывало мучительную неловкость.

Он испуганно оглянулся по сторонам, словно хотел сбежать, но бежать было некуда, и все-таки ответил по-турецки:

– Томатный сок, пожалуйста.

– У нас нет томатного сока.

Стюардесса задорно улыбнулась, словно это ее страшно развеселило. Она была из породы преданных своему делу сотрудников, которые никогда не теряют веру в работодателей и поэтому способны снова и снова говорить «нет» с самым жизнерадостным видом.

– Могу предложить «Кровавую Мэри»? У нас готовый коктейль.

Мустафа взял стакан с густой алой смесью и откинулся на спинку кресла, его карие глаза затуманились, на лбу пролегли хмурые морщины. Только тогда он заметил пристальный взгляд Роуз, внимательно наблюдавшей за каждым его движением.

Помрачнев, она спросила:

– Что такое, милый? Похоже, ты нервничаешь. Это потому, что мы едем к твоим родственникам?

Они уже обсудили поездку во всех подробностях, и сейчас вряд ли можно было сказать что-то новое. Роуз прекрасно знала, что Мустафа совсем не хотел ехать в Стамбул и просто подчинился ее настойчивым требованиям. Она это, конечно, ценила, но безумной благодарности, по правде говоря, не испытывала.

«В конце концов, после девятнадцати лет совместной жизни жена вправе попросить мужа сделать для нее доброе дело», – подумала она, нежно пожимая руку Мустафы.

Этот жест застиг его врасплох. Он придвинулся к ней поближе, охваченный глубокой меланхолией. С ней он узнал две главные истины: во-первых, что любовь – это, скорее, постепенный процесс, а не внезапный бурный расцвет, и, во-вторых, что он, Мустафа, способен любить.

С течением лет он привык любить жену и обрел в ней некоторую безмятежность. С Роуз не всегда было легко иметь дело, временами она бывала весьма требовательна. Но тем не менее неизменно оставалась верна своей сути, была понятна и предсказуема; он давно выучил нехитрую схему ее порывов и реакций. Она никогда не бросала ему вызов, избегала настоящих столкновений с жизнью и обладала врожденным умением приспосабливаться к окружающим обстоятельствам. В ней сталкивались и свободно действовали разные силы, никак не привязанные ни ко времени, ни к семейным родословным. После встречи с Роуз терзавшие его семейные муки постепенно уступили место вялой, необременительной любви, и это был, пожалуй, максимум любви, на который он был способен.

Можно сказать, что Роуз не была идеальной женой своему первому мужу и не сумела приспособиться ко всем его многочисленным армянским родственникам. Но именно поэтому она стала идеальным прибежищем для того, кто, как Мустафа, бежал от своих многочисленных турецких родственников.

– С тобой все в порядке? – переспросила Роуз с некоторым беспокойством в голосе.

В этот самый миг на Мустафу Казанчи волной накатила тревога. Он весь побледнел, словно ему не хватало воздуха. Нет, это неправильно, он не должен лететь на этом самолете. Он не должен лететь в Стамбул. Роуз должна лететь без него, забрать дочь и вернуться домой… Домой. Как же он хотел оказаться в Аризоне, под мягким покровом привычной жизни!

– Я, пожалуй, немного пройдусь, – сказал Мустафа, передал Роуз свой напиток и встал, надеясь таким образом хоть как-то совладать с надвигающимся приступом паники. – Не годится сиднем сидеть столько часов подряд.

По узкому проходу Мустафа направился к хвосту самолета, на ходу разглядывая ряды пассажиров: турки, американцы, иностранцы из других стран. Бизнесмены, журналисты, фотографы, дипломаты, авторы путевых очерков, студенты, матери с новорожденными младенцами, совершенно незнакомые люди, с которыми вас объединяло общее пространство и, кто знает, может быть, даже общая участь. Одни читали книги и газеты, другие – играли в предлагаемую на борту видеоигру, круша недругов вместе с королем Артуром, третьи увлеченно разгадывали кроссворды. На него пристально посмотрела какая-то женщина, она сидела кресел через десять, загорелая брюнетка, лет тридцати с небольшим. Мустафа отвел взгляд. Он все еще был хорош собой и привлекал не столько высокой мощной фигурой, резкими чертами лица и черными, как вороново крыло, волосами, сколько благородными манерами и элегантностью. Он никогда не был обделен женским вниманием, но ни разу не изменил жене. Парадоксальным образом женщины тем сильнее липли к нему, чем больше он их избегал.

Проходя мимо брюнетки, Мустафа со смущением заметил, какая бесстыдно короткая у нее юбка. Женщина еще и ногу на ногу так закинула, что, кажется, при желании и трусы разглядишь. Ему стало неприятно, не по себе от этой мини-юбки. Она вызвала тяжелые мучительные воспоминания, от которых он хотел бы избавиться раз и навсегда, но снова видел, как его младшая сестра Зелиха, обожавшая такие юбки, семенит по стамбульским булыжникам быстрыми шагами, словно убегает от собственной тени. Спотыкаясь, он пошел дальше, нарочно косясь в сторону, чтобы ненароком не посмотреть туда, куда не следует. Теперь, в зрелые годы, он порой сомневался в том, что ему вообще когда-нибудь нравились женщины. Помимо Роуз, конечно. Но Роуз не считается. Роуз – это Роуз.

В целом он был хорошим отчимом для ее дочери. Но, всей душой любя Армануш, своих детей не хотел. Нет, никакого потомства. И никто не подозревал, что в глубине души он считал, что не заслуживает детей. Он не был уверен, что смог бы стать хорошим отцом. Да кого он пытается обмануть? Из него получился бы ужасный отец, гораздо хуже его собственного.

Он вспомнил, как они с Роуз впервые встретились, пожалуй, не при самых романтических обстоятельствах, в супермаркете. Он стоял перед полкой и в каждой руке держал по банке нута. Они столько раз со смехом припоминали этот день, весело перебирали мельчайшие подробности. И все же у них были разные воспоминания: Роуз всегда говорила о том, какой он был стеснительный и нервный, а он никак не мог забыть, какая она была ослепительная блондинка, да такая лихая, что он поначалу даже испугался. Но это был первый и последний раз. Роуз его никогда не пугала, наоборот, с ней он словно плыл по тихой, спокойной реке, отдавался мирному и надежному потоку, зная, что можно не бояться опасных водоворотов и неприятных неожиданностей. Ему не потребовалось много времени, чтобы ее полюбить…

По утрам Мустафа с удовольствием смотрел, как Роуз суетится у плиты. Они оба охотно проводили время на кухне, хотя по совершенно разным причинам. Роуз обожала готовить, для нее кухня воплощала домашний уют, а Мустафе нравилось видеть ее в окружении всех этих нехитрых бытовых мелочей, бумажных полотенец в тон кафеля, кружек, которых бы хватило на целый гарнизон, лужицы шоколадного соуса, постепенно затвердевавшего на столешнице. Особое удовольствие получал он, глядя на ее руки, как они вечно что-то резали, помешивали, рубили и крошили. И пожалуй, он не знал зрелища более успокоительного, чем пекущая блинчики Роуз.

Поначалу мать и старшие сестры упорно писали ему письма, спрашивали, как у него дела, когда он к ним наконец приедет. Они задавали вопросы, а он убегал от ответов, но они продолжали слать письма и подарки, особенно мама. За все эти двадцать лет он лишь однажды повидался с мамой, но не в Стамбуле, а в Германии. Мустафа был во Франкфурте на конгрессе геологов и геммологов и предложил матери прилететь к нему туда. Вот и вышло, что мать и сын встретились в Германии, как это на протяжении стольких лет приходилось делать политическим эмигрантам, которым был заказан путь в Турцию. К тому времени мать настолько отчаянно жаждала увидеть сына, что даже не спросила, почему он сам не приехал в Стамбул. Поразительно, как быстро люди ко всему привыкают и самую ненормальную ситуацию начинают воспринимать как норму.

Дойдя до хвоста самолета, Мустафа Казанчи остановился у туалета. Там была очередь, перед ним двое мужчин. Он вспомнил вчерашний вечер и вздохнул. Роуз и не подозревала о том, что, возвращаясь с работы, он заглянул в одно место в Тусоне, куда периодически тайно наведывался в последние десять лет. Это была часовня Эль-Тирадито.

Скромный, затерянный среди улиц старого города грот был, как гласила установленная на нем историческая табличка, единственной во всей Америке католической святыней, посвященной памяти грешника, а не святого. Здесь поминали душу Эль-Тирадито, отлученного от Церкви изгоя. История эта произошла вроде бы в середине девятнадцатого века, и люди уже толком не помнили ее подробностей: ни кто, собственно, был этот неведомый грешник, ни в чем состоял его грех, ни даже почему его грешную память увековечили в этой часовне. Кое-что знали мексиканские эмигранты, но они неохотно делились секретами. Впрочем, Мустафа Казанчи и не стремился разбираться в тайнах истории. Ему было достаточно того, что Эль-Тирадито был хороший человек, по крайней мере, не хуже, чем многие из нас, и тем не менее совершил какой-то страшный грех. Но он обрел спасение и даже, что редкость, собственную часовню.

Истерзанный мрачными мыслями, Мустафа снова посетил часовню вчера вечером. Тусон нельзя назвать большим городом, но в нем не было недостатка в самых разных храмах. При желании Мустафа вполне мог бы сходить в мечеть. Но, по правде говоря, он никогда не был особо верующим. Ему не нужны были святые места и священные книги. И в Эль-Тирадито он ходил не молиться. Просто это был единственный храм, куда он мог прийти такой, какой есть, где ему не требовалось как-то преображаться. Он ходил туда, потому что ему нравилась атмосфера часовни, одновременно непритязательной, величественной и таинственной. Здесь все подходило к его настроению: и то, как мексиканские духи проникали в американскую повседневность, и десятки свечей и ретабло, оставленных в часовне какими-то тоже весьма грешными людьми, и засунутые в потрескавшуюся стену исповедальные записочки.

– С вами все в порядке, сэр? – возникла рядом с ним синеглазая стюардесса.

Он резко кивнул и ответил на этот раз по-английски:

– Да, спасибо, все хорошо, только немного укачало.

Проникавший сквозь занавески неяркий бархатный свет фонаря падал на тетушку Зелиху. Она валялась на кровати, уткнувшись в бутылку водки, в одной руке был зажат мобильник, в другой тлела сигарета.

Тетушка Бану на цыпочках прокралась в ее комнату. Быстро затушила дымившееся одеяло, погасила и выкинула в пепельницу окурок. Положила мобильник на комод, спрятала бутылку под кровать, укрыла сестру простыней и, выключив свет, распахнула окна. Повеяло свежестью и резким соленым запахом моря.

Проветрив комнату от дыма и перегара, тетушка Бану посмотрела на не по возрасту утомленное лицо младшей сестры. В тусклом желтоватом свете фонаря лицо это светилось каким-то неземным светом, словно отражало пламя, что так мучительно сжигало Зелиху изнутри и теперь от водки разгорелось еще ярче. Тетушка Бану поцеловала сестру в лоб с нежностью и состраданием. Затем, покосившись направо и налево, убедилась, что джинны, как обычно, восседают у нее на плечах и внимательно наблюдают за происходящим.

– И что вы собираетесь теперь делать, госпожа? – злорадно поинтересовался мсье Стервец.

Видя хозяйку в столь беспомощном и удрученном состоянии, он даже не пытался скрыть свое торжество. Его всегда забавляло бессилие сильных.

Тетушка Бану промолчала и лишь едва заметно нахмурилась. Мсье Стервец соскочил с ее плеча и уселся на кровати, в опасной близости к спящей Залихе. Судя по озорному блеску в глазах, злого духа посетила отличная идея. Он резко дернул на себя простыню, так что Зелиха чуть было не проснулась, и обвязался ею, как платком. Потом подбоченился и пропищал тонким женским голосом:

– Послушай-ка, – джинн явно кого-то передразнивал, – в этом мире есть столь ужасные вещи…

У тетушки Бану побежали по спине мурашки, она узнала, кого он передразнивал.

– В этом мире есть столь ужасные вещи, что добросердечные люди – благослови их Аллах! – даже представить себе не могут. Но так, скажу я тебе, и должно быть. Правильно, что они живут в неведении, это только подтверждает, какие они хорошие. В противном случае, знай они об этих вещах, уже не смогли бы оставаться такими хорошими. Но, если вдруг попадешь в ловушку злых козней, ты обратишься за помощью вовсе не к этим добрым людям.

Тетушка Бану в ужасе уставилась на мсье Стервеца, но тот уже сбросил простыню и расположился напротив, готовый изобразить второго участника разыгрываемого диалога. Для этого он схватил пригоршню оставшегося у Зелихи изюма, подбросил ягоды в воздух и, как по волшебству, нанизал их на невидимую нить, так что получились длинные бусы и множество браслетов. Напялив на себя получившиеся украшения, джинн ухмыльнулся. Было не сложно догадаться, кого он на этот раз изображал. У Асии была довольно узнаваемая манера одеваться.

Очарованный собственной изобретательностью, мсье Стервец самодовольно продолжил представление:

– И ты думаешь, я попрошу помощи у злых джиннов?

Он снял браслеты и ожерелье, прыгнул обратно на кровать, снова укрыл Зелиху простыней и ответил низким голосом:

– Может быть, и да, дорогая. Но будем надеяться, тебе не придется.

– Хватит! Что это сейчас было? – не выдержала тетушка Бану, хотя прекрасно знала ответ.

– Это был… – Мсье Стервец подался вперед и поклонился с видом актера, скромно принимающего бурю аплодисментов. – Это просто некий момент времени. Малюсенький кусочек памяти. – Он выпрямился и продолжил громким голосом, устремив на тетушку Бану ядовитый взор: – Я ведь всего лишь напомнил вам ваши собственные слова, госпожа.

Тетушка Бану содрогнулась от ужаса. Это существо глядело на нее с такой злобой, что она сама уже не понимала, почему до сих пор не велела ему раз и навсегда исчезнуть из ее жизни. Почему ее так влекло к нему, словно их связывала некая страшная, непроизносимая тайна. Никогда ее собственные джинны не внушали тетушке Бану такого страха. Никогда еще тетушка Бану не испытывала такого страха перед тем, что она была способна совершить.

Глава 16

Розовая вода

– Ну вот, не иначе как опять сглазили. Слышали этот жуткий треск? Кряк! Ох, как в сердце отозвалось! Это чей-то дурной глаз, завистливый и злобный. Да хранит нас всех Аллах! – запричитала за завтраком Петит-Ma.

Было воскресное утро, в углу закипал самовар, Султан Пятый мурлыкал под столом, выпрашивая очередной кусочек брынзы, а изгнанный на этой неделе участник турецкой версии шоу «Ученик» выступал по телевизору, в эксклюзивном интервью подробно объясняя зрителям, что пошло не так и почему его-то никак не должны были выгонять с шоу. И тут стакан с чаем треснул прямо в руке у Асии. Она аж вздрогнула от неожиданности. Вроде все делала как обычно: налила полстакана черной крепкой заварки, потом кипятка до краев, и только собиралась сделать глоток, как раздался треск. Трещина зигзагом пошла по всему стакану сверху донизу, словно зловещий разлом, прорезающий поверхность земли при сильном землетрясении. Стакан сразу дал течь, и на кружевной скатерти образовалась коричневая лужа.

– Тебя что, сглазили? – с подозрением покосилась на Асию тетушка Фериде.

– Меня сглазили? – горько засмеялась Асия. – Да как пить дать! Весь город моей красоте завидует, разве нет?

– Сегодня в газете написали, что восемнадцатилетний парень переходил дорогу и вдруг бухнулся на колени и умер на месте. Думаю, его сглазили, – заметила тетушка Фериде с неподдельным страхом.

– Ну, спасибо за моральную поддержку, – ухмыльнулась Асия, но нахмурилась, заметив, на что уставилась ее полоумная тетушка.

Солонка и перечница в виде парочки снеговиков. Асия не далее как вчера запрятала их подальше в буфет, надеясь на то, что их как минимум месяц никто не найдет. И вот они снова посреди стола. Не просто вульгарные, дешевые, но, увы, очень прочные, а еще и похожие друг на друга как две капли воды, так что не разберешь, где соль, где перец.

– Как жаль, что Петит-Ma себя не очень хорошо чувствует, а то бы она тебе на расплавленном свинце погадала, – заметила тетушка Бану.

Асия еще никогда не видела ее такой встревоженной. В том, что касалось всяких таинственных и сверхъестественных дел, тетушка Бану была, бесспорно, самым опытным человеком в доме, однако свинец она лить не могла. Для этого требовалось особое посвящение от сведущего человека, и ей в таком посвящении когда-то отказали.

Почти десять лет тому назад Петит-Ma, у которой тогда только начиналась болезнь Альцгеймера, решила, что пришло время передать тайну гадания на свинце следующему поколению. Но, вопреки всеобщим ожиданиям, выбрала своей преемницей вовсе не тетушку Бану, а главную безбожницу – тетушку Зелиху, чем вызвала в семье изрядный переполох.

– Ты что, издеваешься? Да я не могу лить свинец. Я даже в Бога не верю. Я агностик, – заявила старушке сама тетушка Зелиха.

– Уж не знаю, что это слово значит, и как пить дать, ничего хорошего, – фыркнула Петит-Ma. – У тебя есть дар. Давай учись.

– Но почему я?! – спросила тетушка Зелиха, пытаясь прикинуть в уме такую возможность. – Почему бы тебе не выбрать старшую сестру? Бану будет рада узнать секрет гадания, а я-то уж последний человек, которого можно обучать колдовским штучкам.

– Это не имеет никакого отношения к колдовству. В Коране запрещено колдовать, – несколько обиженно возразила Петит-Ma. – В тебе есть то, что нужно: решительность, отвага и ярость.

– Ярость? А ярость-то зачем? Вот если бы надо было каких-то мудаков матом крыть, я бы прекрасно подошла. Но помогать людям? Тут от меня вряд ли может быть прок, – усмехнулась тетушка Зелиха.

– Ты себя недооцениваешь, – ответила Петит-Ma.

Тогда тетушка Зелиха высказалась так, чтобы раз и навсегда закрыть эту тему:

– Я для этого дела не гожусь. Пусть я и сбитый с толку агностик, но я баба с яйцами и агностиком останусь.

– Прополощи рот с мылом! – гневно рявкнула услышавшая спор бабушка Гульсум.

С тех пор тетушка Зелиха неизменно игнорировала обсуждение этого вопроса. Половина ее домашних были правоверными практикующими мусульманками, другая половина – со всей убежденностью придерживались секуляристских кемалистских взглядов. И те и другие умудрялись, несмотря на постоянные споры, уживаться под одной крышей, а паранормальные явления проникали к ним поверх любых идеологических барьеров и считались столь же естественными, как потребность в еде и питье. Таков был общий расклад, а тетушка Зелиха отмежевалась и от тех и от других.

В итоге получилось, что Петит-Ma так и осталась единственной, кто умел лить свинец в особняке Казанчи. Впрочем, с некоторых пор она уже не считала возможным заниматься гаданием, а именно после того, как в один прекрасный день вдруг обнаружила, что держит в руках полную расплавленного свинца сковородку, но не имеет ни малейшего понятия, что с ней делать дальше. «Почему вы суете мне какую-то раскаленную сковородку?» – спросила она в явном ужасе. У нее осторожно забрали сковородку и с тех пор больше не просили ее погадать.

Но сейчас, когда эта тема снова всплыла, все дружно обернулись к старушке, чтобы проверить, следит ли она за разговором.

Почувствовав себя в центре всеобщего внимания, Петит-Ma подняла голову и с любопытством поглядела на родных, не переставая сосредоточенно жевать кусок суджука. Она молча проглотила его и в тот самый миг, когда все подумали, что она снова погружается в какой-то свой мир, поразила всех ясностью ума.

– Асия, дорогая, я погадаю тебе на свинце и разрушу все злые чары, что сплел вокруг тебя чей-то дурной глаз.

– Спасибо, Петит-Ma, – улыбнулась та.

Когда Асия была маленькой, Петит-Ma часто лила расплавленный свинец, чтобы отогнать от нее дурной глаз. На самом деле Асия была таким слабеньким ребенком, что, казалось, нужно было придать ей какой-то импульс на всю предстоящую жизнь. Она почему-то часто спотыкалась и падала лицом вниз, всякий раз разбивая губу. В этом винили не неловкие детские ножки, а дурной глаз и отправляли ее к Петит-Ma. Поначалу обряд был для Асии чем-то вроде веселой, захватывающей и весьма приятной игры, к тому же ей было лестно всеобщее внимание. Она помнила, сколько удовольствия доставляли ей эти сверхъестественные штучки, ведь в ту пору она еще верила если не в колдовство, то хотя бы в то, что ее родные могут управлять судьбой. Ей нравился обряд во всех деталях: она сидела, скрестив ноги, на самом красивом ковре, а над ней держали одеяло, создавая уютный и укромный шатер, вокруг читали молитвы, а потом раздавалось шипение или даже что-то вроде визга. Это Петит-Ma лила расплавленный свинец в кастрюлю с водой, приговаривая заклинания. Свинец быстро застывал, принимая самые причудливые формы. Если в округе действительно имелся дурной глаз, он всегда выдавал себя – в свинце появлялось что-то вроде глазка. И не было случая, чтобы он не появился.

Асия с самого детства видела, как тетушка Бану гадает на кофейной гуще, а Петит-Ma отводит дурной глаз, однако все равно со временем унаследовала скептический агностицизм матери. Она поняла, что в конечном итоге это лишь вопрос интерпретации. Хочешь найти пурпурных единорогов – скоро начнешь видеть их на каждом шагу. Сходным образом при гадании: если и было какое-то соответствие между материалом, будь то кофейная гуща или расплавленный свинец, и его толкованием, то оно отнюдь не глубоко и подобно связи между пустыней и взошедшей над песками луной. Пустыня служила луне живописным фоном, но луна, очевидно, существовала сама по себе, независимо от пустыни. Так же и человеческий глаз видел в кусочке серого свинца нечто не сводимое к форме, которую принял застывший металл. Если смотреть усердно и долго, можно разглядеть даже пурпурного единорога.

Но теперь, раз уж Петит-Ma сама об этом вспомнила, Асия не стала возражать, несмотря на свой давний скептицизм. Она слишком любила Петит-Ma, чтобы отвергнуть такое предложение, и только пожала плечами: «Ну ладно». К тому же она была уверена, что старушка через пару минут все равно все забудет.

– После завтрака погадаешь мне на свинце, как раньше, – ласково сказала Асия.

В этот момент из ванной комнаты вышла Армануш, со следами бессонной ночи на осунувшемся лице и с отчаянием в глубине прекрасных глаз. Это была какая-то новая Армануш, не та, что прежде, отрешенная от мира и будто повзрослевшая. Она вошла в комнату медленными, осторожными шагами.

– Мы очень опечалены смертью твоей бабушки, – сказала после короткого молчания тетушка Зелиха. – Прими наши искреннейшие соболезнования.

– Спасибо, – ответила Армануш, не поднимая глаз.

Она села на пустой стул между Асией и тетушкой Бану. Асия налила ей чая, а тетушка Бану положила на тарелку яйца, сыр и домашнее абрикосовое варенье. Еще ей дали восьмой симит. Они оставались верны своей традиции и к воскресному завтраку неизменно покупали у разносчика восемь штук.

Но Армануш, равнодушно глядя на еду, рассеянно размешала чай, повернулась к тетушке Зелихе и спросила:

– Можно я с вами встречу маму в аэропорту?

– Разумеется, поедем вместе, – заверила ее тетушка Зелиха и перевела для тех, кто не понимал.

– Я тоже еду, – встряла бабушка Гульсум.

– Хорошо, мама, все поедем, – сказала тетушка Зелиха.

– И я! – выпалила Асия.

– Нет, милочка, ты останешься, – ответила тетушка Зелиха не допускающим возражений тоном. – Ты подождешь дома, тебе же будут гадать.

Асия возмущенно уставилась на мать. «Какого черта!» – говорил ее взгляд.

Почему ее всегда оставляют за бортом? Если в этом доме и был какой-то намек на демократию и свободу слова, то уж точно не для нее. Когда дело касалось Асии, здесь сразу воцарялся самый настоящий тоталитаризм.

У нее вырвался вздох, граничивший с отчаянием. А потом почему-то страшно захотелось поперчить еду, и она потянулась за керамическими снеговиками. Засомневалась было, кого из уродцев взять, но остановилась на женской особи – и в итоге пересолила остатки яичницы.

До конца завтрака Асия сидела с отрешенным, холодным видом.

Через некоторое время тетушка Бану встала и обратилась к ней жалостливым голосом:

– Милая, давай-ка мы тобой прошвырнемся по магазинам? Выйдем сразу после завтрака и через два часа вернемся. Развеемся немножко. Но сначала, – тетушка Бану вдруг оживилась, – идем на кухню, поможешь мне разлить ашуре по вазочкам.

Асия покорно кивнула.

«Какого черта! – думала она. – Какого черта!»

На кухне пахло, как в модном кафе в воскресный день после полудня. Пряный аромат корицы преобладал над всеми прочими запахами. Асия, взяв поварешку, принялась черпать ашуре из огромной кастрюли и разливать по стеклянным вазочкам, по полторы поварешки в каждую.

Интересно, почему тетушка Зелиха не захотела взять ее в аэропорт? Место в машине точно есть. Ей пришло в голову, что тетушка Зелиха старается не подпускать ее слишком близко к гостям. Асия заметила, что мать была не в восторге, узнав, что Мустафа возвращается домой после двадцатилетнего отсутствия.

– Помочь?

Обернувшись, она обнаружила, что за ней наблюдает Армануш.

– Конечно. Давай. Спасибо. – Асия передала ей миску колотого миндаля. – Посыпь, пожалуйста, каждую вазочку.

Минут десять они работали вместе, изредка обмениваясь краткими проникновенными фразами. Армануш вспоминала бабушку Шушан.

– Я ведь и затеяла все это, взяла и сама по себе поехала в Стамбул, потому что надеялась в бабушкином городе почувствовать наследие предков, понять, на чем стою. Думаю, я хотела познакомиться с турками, чтобы ощутить, каково это – быть армянкой. Вся поездка была попыткой приобщиться к бабушкиному прошлому. Я собиралась рассказать ей, как мы разыскивали ее дом. А теперь ее не стало… – Армануш расплакалась. – Мне даже не довелось повидаться с ней напоследок.

Асия обняла подругу, правда, с непривычки выражать любовь и сострадание получилось довольно неуклюже.

– Я очень сожалею о твоей утрате, – сказала она. – Давай до отъезда сходим еще поищем какие-нибудь следы из прошлого твоей бабушки. Можем снова пойти туда, других людей порасспрашиваем, вдруг узнаем что-нибудь.

– Спасибо, но, по правде говоря, после маминого приезда нам вряд ли удастся погулять самостоятельно. Она меня так опекает, шагу не дает ступить.

Услышав, что кто-то идет, подруги замолчали. Это тетушка Бану пришла их проведать. Она постояла, глядя на то, как они украшают вазочки с десертом, а потом с улыбкой спросила:

– Армануш знает историю об ашуре?

Впрочем, это был не столько вопрос, сколько вступление к рассказу. И пока девушки чистили гранаты, а потом их зернами вместе с молотой корицей и колотым миндалем посыпали десятки выстроившихся на прилавке вазочек, тетушка Бану начала свой рассказ:

– Когда-то давным-давно в стране не столь отдаленной настали дурные времена, и люди сошли с правого пути. Аллах долго взирал на их нечестие и наконец отправил к ним посланника по имени Ной, чтобы он наставил их на путь истинный и дал им возможность покаяться. Но, когда Ной отверз уста свои, чтобы возвестить им истину, они не захотели слушать и заглушили его слова проклятиями и бранью. Они оскорбляли его, называли умалишенным, невменяемым, безумцем…

Асия лукаво посмотрела на тетку, она знала, куда жать.

– Но ведь больше всего Ноя удручило предательство жены, правда, тетя? Ведь жена Ноя тоже вступила в ряды отступников?

– Еще бы! Конечно вступила, змея подколодная, – отозвалась тетушка Бану.

Она очень старалась подобающим образом рассказать благочестивую легенду, но никак не могла удержаться от того, чтобы не вставить пару крепких словечек.

– Целых восемьсот лет пытался Ной вразумить жену и весь свой народ… И не спрашивайте, почему ему понадобилось столько времени, – заметила тетушка Бану, – ведь время – лишь капля в океане, и нет смысла сравнивать капли, выяснять, какая больше, какая меньше. Вот так и Ной восемьсот лет молился за свой народ, пытался наставить людей на путь истинный. А потом в один прекрасный день Бог послал к нему архангела Гавриила. «Построй корабль, – шепнул ангел Ною, – и возьми туда всякой твари по паре».

Асия, переводившая эту не нуждавшуюся в переводе историю, немного понизила голос, эта часть рассказа ей нравилась меньше всего.

– Так в Ноевом ковчеге оказались добрые люди всех вероисповеданий, – продолжала тетушка Бану. – Там был и Давид, и Моисей, Соломон, Иисус и Мухаммед, да пребудет с ним мир. Снарядившись должным образом, они взошли на борт и стали ждать. И в скором времени начался потоп. Аллах приказал небу: «Давай, небо, пора! Излей свои воды. Не нужно тебе больше крепиться. Излей на них свои воды и свой гнев!» А потом он воззвал к земле: «Земля, удерживай воду, не впитывай ее!» И вода поднялась с такой скоростью, что погибли все, кроме тех, кто был в ковчеге.

Асия, переводя слова тетушки Бану, снова заговорила громче, это был ее любимый эпизод. Ей нравилось представлять себе, как потоп смывает с лица земли деревни и целые народы, а вместе с ними и воспоминания о прошлом.

– Они плавали много дней, и кругом была лишь вода. Довольно быстро их припасы стали подходить к концу. В один прекрасный день им не из чего было приготовить трапезу. И тогда Ной приказал всем обитателям ковчега: «Несите сюда все, что у вас есть». И все, животные и люди, птицы и насекомые, сторонники разных вероучений, все принесли то немногое, что у них оставалось. Потом смешали все вместе и сварили огромный котел ашуре. – Тетушка Бану с гордой улыбкой посмотрела на плиту, словно там стоял тот самый котел. – Вот история этого яства.

Она утверждала, что все важные события мировой истории случались в годовщину этого дня. Начиная с тех времен, когда Аллах принял покаяние Адама. В этот день Юнус (Иона) был выведен из чрева проглотившего его дельфина, Руми повстречал Шамса, Иисус взят на небеса, а Моисей получил скрижали с десятью заповедями.

– Спроси Армануш, какая самая важная дата в армянской истории, – сказала тетушка Бану Асии, полагая, что, скорее всего, событие придется на этот самый день.

Армануш ответила не раздумывая, как только ей перевели вопрос:

– Геноцид.

– Не думаю, что это впишется в твою схему, – улыбнулась тетке Асия, но переводить ответ не стала.

На кухне появилась тетушка Зелиха, с сумочкой в руках, и скомандовала:

– Так, направляющиеся в аэропорт пассажиры, пора, все в машину!

– Я с вами! – Асия бросила поварешку на прилавок.

– Мы этот вопрос уже обсудили, – безучастно и каким-то не своим голосом возразила тетушка Зелиха. С такой жутковатой хрипотцой, словно ее устами говорил кто-то чужой. И этот чужой приказал: – Ты, милочка, остаешься дома.

Больнее всего было оттого, что Асия не могла понять, что выражало ее лицо. Она чем-то расстроила мать, но не могла взять в толк чем, разве что самим фактом своего существования.

– Ну и чем я ей на этот раз не угодила? – всплеснула руками Асия, когда тетушка Зелиха и Армануш ушли.

– Ничем, дорогая, она тебя так любит, – проговорила тетушка Бану. – Оставайся со мной и с моими джиннами. Вот сейчас все вместе доделаем ашуре и пойдем по магазинам.

Но Асии совсем не хотелось никуда идти. Со вздохом она зачерпнула горсть гранатовых зерен, чтобы украсить оставшиеся вазочки. Она равномерно сыпала зерна, словно оставляла путеводные знаки, чтобы потерявшийся ребенок нашел дорогу домой. Ей подумалось, что в прошлой жизни гранатовые зерна могли быть маленькими драгоценными рубинами.

– Тетушка, – повернулась Асия к старшей тетке, – а что случилось с твоей золотой брошкой? Помнишь, у тебя была такая, в виде граната? Где она?

Тетушка Бану побледнела, восседавший, как обычно, на плече мсье Стервец шепнул ей на ухо:

– Что заставляет нас вспоминать и задавать вопросы?

Страшный, ужасающий Всемирный потоп начался с пары легких, неслышных капель дождя. Никто не заметил эти случайные капли, предвестницы надвигающейся катастрофы. А на небе собирались мрачные тучи, серые и тяжелые, словно налитые свинцом и полные дурного глаза. Сквозь просветы в облаках смотрел немигающий небесный глаз и оплакивал людские прегрешения, по слезе за каждый грех.

А вот тетушку Зелиху изнасиловали в ясный день. На синем небе не было ни облачка. Она еще многие годы помнила, какое в этот злосчастный день было небо, и не потому, что обращала взоры к небесам, взывая к божественной помощи Аллаха. Нет, просто в какой-то момент, когда, придавленная его весом, она уже не в силах была отбиваться, голова ее свесилась с кровати, а взгляд уперся в небо, по которому медленно плыл оранжево-черный рекламный воздушный шар с огромной надписью «Кодак». Зелиха с содроганием представила себе чудовищный фотоаппарат, ежесекундно снимающий все происходящее на земле. Моментальный снимок, как на «Полароиде»: комната в стамбульском особняке, сцена изнасилования.

Она с утра оставалась у себя в комнате, наслаждалась одиночеством, что в их доме было редкой удачей. При отце им вообще не разрешалось закрывать двери комнат. Уединение вызывало подозрения. Все должно было быть на виду, открыто. Запереться можно было только в ванной, но и там, если задержишься, сразу начинали стучать. Только после смерти отца она смогла наконец закрывать дверь и оставаться наедине с собой. Мать и сестры, впрочем, не признавали ее потребности в уединении. Зелиха часто мечтала о том, как здорово было бы съехать и жить одной, в собственной квартире.

Женщины с утра пошли на кладбище навестить могилу Левента Казанчи, но Зелиха сослалась на недомогание. Она не хотела идти туда вместе со всеми. Уж лучше пойти одной, присесть на пыльную землю и задать отцу пару вопросов, на которые он так и не ответил при жизни. Почему он был так холоден и жесток к собственной плоти и крови? Зелиха хотела бы знать. Еще она хотела спросить: знает ли он, что его призрак до сих пор не дает им покоя? Они по сей день порой боятся говорить в полный голос, чтобы не побеспокоить папу. Левент Казанчи не переносил шум, а детский гомон – особенно. Они, даже еще совсем малышами, должны были разговаривать только шепотом. Каждый ребенок в семье Казанчи первым делом был обязан уяснить принцип «4 П»: Плакать При Папе Плохо. Этот принцип неумолимо действовал в любой момент их жизни. Если ты, например, споткнулся и разбил нос или коленку, то надо сдержать слезы, крепко зажать рану, на цыпочках прокрасться вниз на кухню или еще дальше, в сад, удостовериться, что тут никто не услышит, и только тогда разреветься от боли. Они надеялись, что если все сделать правильно, то отец, может быть, не будет сердиться, только расчет этот, увы, никогда не оправдывался.

Когда отец возвращался с работы, перед ужином дети собирались у стола в ожидании ежевечерней инспекции. Он никогда не спрашивал напрямую, как они вели себя в течение дня. Вместо этого выстраивал их перед собой, как маленькую роту солдат, и пристально всматривался в каждого, на кого-то он мог взирать дольше, на кого-то не так долго, это уж как повезет. Вот Бану, заботливая старшая сестра, защитница малышей, всегда за них переживает куда больше, чем за себя. Вот Севрие, кусает губы, чтобы не расплакаться. Вот Фериде, нервно вращает глазами. Мустафа, единственный сын, надеется, что его, папиного любимчика, как-нибудь пронесет, он все-таки не чета этим несчастным девчонкам. Наконец, самая младшая, Зелиха, уже начинает чувствовать закипающую в глубине души злость. Они стояли и ждали, пока отец доест суп, а потом, может быть, пригласит за стол кого-нибудь одного, или двоих, или троих… или, если повезет, всех одновременно.

Зелиху не так смущало то, что отец постоянно бранил их и время от времени колотил, как вот эти инспекции перед ужином. Ей было так мучительно стоять у стола под его пристальным взглядом, словно все ее проступки были написаны у нее на лбу невидимыми чернилами, которые только отец мог прочитать.

«Ну почему вы никогда ничего не можете сделать как надо?» – вопрошал обычно Левент Казанчи, разглядев на чьем-нибудь лбу улики дурного поведения и решив, что наказать надо сразу всех.

Почти невозможно было совместить этого Левента Казанчи с человеком, в которого он превращался, выйдя за порог особняка. Всякий, кто встречал его вне дома, видел в нем не иначе как образец надежности, внимательности, сплоченности, добродетели, в общем, идеального мужчину, за такого все как одна мечтали выйти замуж подружки его дочерей. Но дома он бывал добр лишь к посторонним. Приходя в особняк, он первым делом снимал туфли и надевал тапочки – и сразу, самым естественным образом, из мягкого чиновника превращался в деспотичного отца. Петит-Ma обмолвилась как-то, что Левент был так суров к своим детям из-за того, что сам очень страдал в детстве, брошенный матерью.

Зелихе нет-нет да и приходило в голову, что им очень повезло, когда отец, подобно всем мужчинам в роду, умер так рано. Старость стала бы тяжелым испытанием для такого властного человека, как Левент Казанчи. Он вынужден был бы смириться с тем, что теперь больной, слабый и полностью зависит от жалости собственных детей.

Зелиха знала, что если она пойдет на могилу отца, то захочет поговорить с ним, а поговорив с отцом, может заплакать, дать трещину, как чайный стаканчик под действием дурного глаза. Но ей была отвратительна даже мысль о том, чтобы прилюдно расплакаться. Она недавно поклялась, что никогда не уподобится этим плаксивым бабам и, если уж припрет, будет лить слезы в гордом одиночестве. Вот почему в этот ясный день двадцать лет тому назад Зелиха решила остаться дома.

Она почти весь день провалялась в постели, листала журналы и о чем-то грезила. У кровати стояли бритва и бутылочка лосьона на розовой воде: она только что побрила ноги и смазала раздраженную кожу. Мама была бы в ужасе от этого зрелища. Она считала, что женщины должны удалять все волосы с тела с помощью воска, но ни в коем случае не бриться. Брились только мужчины. А вот сводить волосы воском – это такой общий женский ритуал. Два раза в месяц все женщины семейства Казанчи собирались в гостиной и сводили волосы с ног. Сначала они на плите топили кусок воска, он плавился, наполняя все вокруг сладким, конфетным запахом. Потом они рассаживались на ковре и, без умолку болтая, наносили на ноги горячую клейкую массу, а когда воск застывал, его сдирали. А бывало, они все шли в ближайший хаммам и там проделывали то же самое под паром, на огромной мраморной плите. Зелиха ненавидела хаммам, это женское царство, и ритуал депиляции воском она тоже ненавидела. Ей больше нравилось бриться: быстро, просто и вдали от посторонних глаз.

Зелиха помахала ногами и посмотрелась в зеркало. Налила в ладонь еще немного лосьона и, медленно втирая его в кожу, принялась внимательно и восхищенно разглядывать свое тело. Она прекрасно знала, что красива, и не пыталась это скрыть. Мать говорила, что красивым женщинам надлежит удвоить скромность и вдвое больше остерегаться мужчин. Но Зелиха считала, что это дешевый треп женщины, которая сама никогда не была хороша собой. Зелиха неспешно поднялась, лениво прошлась по комнате и вставила в магнитофон кассету. Это был записанный в национальном стиле альбом ее любимого исполнителя, транссексуала с абсолютно божественным голосом. Он начинал карьеру как мужчина, играл героя-любовника в мелодраматических фильмах, а потом сделал операцию и стал женщиной. Теперь это была певица, выступавшая в ярких костюмах, со сверкающими аксессуарами и множеством драгоценных украшений. Зелиха бы тоже так ходила, будь у нее деньги. Зелиха ее обожала, скупила все альбомы. Певица должна была уже выпустить очередной диск, но ей недавно запретили выступать военные, которые все еще оставались у власти, хотя государственный переворот случился три года назад. У Зелихи была целая теория, объяснявшая, почему генералы не желали выпускать трансгендерную певицу на сцену.

– Они видят в ней угрозу, – подмигнула она Паше Третьему, который белоснежной меховой подушкой свернулся на кровати и глядел на нее узкими щелочками изумрудных глаз. – У нее ведь такой божественный голос и такие броские наряды. Уверена, эти генералы просто боятся, что, когда она появится на экране, никто не захочет больше слушать их хриплые голоса и смотреть на их лягушачьи мундиры. Что может быть хуже военного путча? Военный путч, который никто даже не заметил!

И тут в дверь постучали.

– Дурочка, ты что, сама с собой разговариваешь? – воскликнул Мустафа и просунул голову в дверь. – Сделай потише!

Карие глаза Мустафы горели юношеским пылом, темные волосы были густо намазаны бриолином и зачесаны назад. В целом его можно было бы назвать красавцем, если бы не появившийся бог знает когда тик. Когда Мустафа что-то говорил, он всегда наклонял голову к правому плечу резким механическим движением. Особенно заметно он дергался при посторонних или если сильно волновался. Люди иногда думали, что это от смущения, но Зелиха считала, что это признак неуверенности.

Опершись на локоть, она пожала плечами:

– Я могу слушать то, что хочу, и так, как хочу.

Но вместо того, чтобы поругаться с ней и уйти, хлопнув дверью, Мустафа замер. Кажется, ему что-то пришло в голову.

– Зачем ты носишь такие короткие юбки?

Оторопев от столь неожиданного вопроса, Зелиха уставилась на брата и впервые заметила, какой мутный у него взгляд. Похоже, в этом году он окончательно стал задротом.

Она так вслух и сказала:

– Задрот.

Мустафа притворился, что не слышал, обвел глазами комнату и спросил:

– Это что, моя бритва?

– Да, – призналась Зелиха, – я собиралась поставить ее на место.

– И что ты делала моей бритвой?

– Тебя не касается, – ответила она несколько неуверенно.

– Не касается? – нахмурился Мустафа. – Ты пробираешься в мою комнату, воруешь мою бритву, бреешь ноги, чтобы потом демонстрировать их мужикам в округе, и еще говоришь, что это не мое дело? Послушай, что я тебе скажу. Ты, черт возьми, ошибаешься, милочка! Мое дело следить за тем, чтобы ты вела себя прилично.

Зелиха сверкнула глазами:

– Ты бы нашел себе другое занятие. Пойди подрочи лучше!

Мустафа стал пунцовым. Он с ненавистью посмотрел на сестру. В последнее время стало очевидно, что у него проблемы с женщинами. Несмотря на то что Мустафа вырос, окруженный множеством женщин, как старых, так и молодых, и привык быть в центре их внимания, он фатально отставал от сверстников во всем, что касалось взаимодействия с противоположным полом. В свои двадцать лет он словно застрял на опасном пороге между мальчиком и мужчиной. Он не мог ни вернуться назад, ни перескочить вперед. Он только чувствовал, что в его нынешнем положении было тревожно и небезопасно, и это ему не нравилось. Мустафе внушали отвращение пробудившиеся в его теле плотские желания, но они же были для него постоянным соблазном. Прежде ему удавалось сдерживать свои порывы, не в пример одноклассникам, которые только и делали, что мастурбировали. С тринадцати до девятнадцати лет он успешно подавлял «ЭТО», как он называл мастурбацию.

Но в прошлом году он завалил вступительные экзамены в университет, и, словно в отместку за многолетнее самобичевание и самоуничижение, желания проснулись с новой силой, и «ЭТО» завладело Мустафой. Оно настигало его повсюду, в любое время дня и ночи. В ванной, в подвале, в туалете, в постели, в гостиной, а порой, когда он тайно пробирался в комнату младшей сестры, в ее кровати, на ее стуле, у ее стола… «ЭТО» требовало безоговорочного подчинения, как этакий старый самодур. И Мустафа подчинялся, но никогда не делал этого правой рукой. Правая рука была для чистых дел, чистых и священных. Правой рукой он прикасался к Корану, перебирал четки, открывал запертые двери. Правой рукой он почтительно подносил к губам руки стариков. На правой руке лежало благословение, а вот левая была для всякой мерзости. И мастурбировать он мог исключительно левой.

Однажды ему приснилось, что он мастурбирует на глазах у отца. Лицо отца ничего не выражало, он просто сидел за столом и смотрел. Мустафа хорошо помнил этот взгляд: так отец смотрел на него восьмилетнего в день, когда ему сделали обрезание. Он помнил и несчастного мальчика в пышной кровати под атласными покрывалами, почти погребенного под горой всяких подарков, как он лежал там и ждал, что вот сейчас возьмут и отрежут, а вокруг толпились родственники и соседи, болтали, ели, плясали, а иные развлекались тем, что его поддразнивали; семьдесят человек собралось праздновать его превращение из мальчика в мужчину.

В этот самый день, после того как они все сделали, после того как Мустафа страшно и дико закричал, отец подошел к нему, поцеловал в щеку и спросил:

– Сын мой, ты когда-нибудь видел, чтобы я плакал?

Мальчик покачал головой. Нет, никто никогда не видел, чтобы отец плакал.

– Сын мой, ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать плакала?

Мустафа с жаром закивал. Мама постоянно плакала.

Левент Казанчи ласково улыбнулся сыну:

– Ты теперь мужчина, вот и веди себя как мужчина.

Мастурбируя, Мустафа никогда не осмеливался полностью спустить штаны, чтобы не застукали, но еще и потому, что мешал призрак отца, вновь и вновь шептавший ему эти слова. В прошлом году тело как-то умудрилось одержать победу не только над его собственной волей, но и над строгим взглядом отца. Он словно какую-то болезнь подхватил, а Мустафа не сомневался, что это что-то вроде болезни, и теперь мастурбировал в любое время дня и ночи. Прекрати. Не могу. Прекрати. Не могу. Ему снилось, что родители застукали его. Они ломились в дверь, выбивали ее, заставали его с поличным. Поднимался крик и вой, причем мама целовала и гладила его, а отец плевал на него и больно колотил. А мама, словно целебной мазью, смазывала ссадины ашуре. Он просыпался весь в поту, содрогаясь от ужаса и отвращения, и, чтобы немного успокоиться, мастурбировал.

Но Зелиха и не подозревала обо всем этом, когда бросила ему в лицо глумливые слова.

– У тебя стыда нет, – сказал Мустафа. – Ты не умеешь разговаривать со старшими. Тебе нет дела, когда мужчины свистят тебе вслед. Одеваешься, как шлюха, и еще хочешь, чтобы тебя уважали?

Зелиха презрительно усмехнулась:

– А в чем проблема? Ты что, боишься шлюх?

Мустафа молча посмотрел на нее. Он уже месяц как открыл для себя самую злачную улицу в Стамбуле. За этим можно было пойти и в другие места, не такие дешевые, не такие низкопробные, не такие гнусные. Но он нарочно пошел именно туда: чем грубее, чем гаже, тем лучше. Среди жавшихся друг к другу обшарпанных домов, среди вони и грязи ходили мужчины и отпускали сальные шутки, не потому что им было как-то особенно весело, а просто хотелось посмеяться. Во всех комнатах на всех этажах были проститутки. Они всегда были готовы взять твои деньги, но все равно не преминули бы потом опустить тебя, как мужчину. Он вернулся оттуда весь разбитый и словно измазанный грязью.

– Ты что, за мной шпионишь? – спросил он.

– Что? – Зелиха заржала, до нее только что дошло, какое она, сама того не подозревая, совершила открытие. – Ну ты и болван. Ходишь к проституткам – это твоя проблема. Мне по барабану.

Мустафа был оскорблен до глубины души, ему вдруг захотелось ее ударить. До нее должно дойти, что над ним так измываться нельзя.

Зелиха посмотрела на него, прищурившись, словно стараясь понять, что у него на уме, и сказала:

– Тебя вообще не касается, что я ношу и как живу. Кем ты себя возомнил? Отец умер, и я не позволю тебе играть его роль.

Как ни странно, произнеся эту тираду, она вспомнила, что утром не зашла в химчистку за кружевным платьем, и подумала, что надо завтра не забыть.

– Если бы отец был жив, ты бы не посмела так разговаривать, – ответил Мустафа, со злобно блестевшими глазами, от мутного взгляда не осталось и следа. – Его больше нет, но это не значит, что в этом доме теперь нет правил. Есть долг перед родными, милочка. Ты не вправе позорить доброе имя нашей семьи.

– Да заткнись ты! Сколько бы я ни позорила семью, до тебя мне далеко.

Мустафа растерянно молчал. Она что, прознала или снова блефует? Он много играл на тотализаторе, но неизменно лажал и каждый раз проигрывал все бо`льшие суммы. Если бы отец был жив, то избил бы его, как мальчишку. У него был ремень из дубленой кожи, с медной пряжкой. Интересно, есть ли какое-то логическое объяснение тому, что одни ремни бьют больнее, чем другие? Или это все игра воображения и он настолько зациклился на этом ремне, что даже считал большим везением, когда отец порол его другими?

Но отца больше не было, и кое-кому пора напомнить, кто теперь главный.

– После смерти отца я стал главой этой семьи, – заявил Мустафа.

– Да ну? – рассмеялась Зелиха. – Знаешь, в чем твоя проблема? Ты просто самовлюбленный, закомплексованный драгоценный член! Вон из моей комнаты!

Словно во сне, Зелиха увидела, как его рука взметнулась, чтобы хлестнуть ее по лицу. Она тупо уставилась на него, все еще не веря, что он может ее ударить, но в последний момент все-таки отпрянула в сторону. Но он только больше рассвирепел оттого, что она увернулась от пощечины. Второй раз он не промахнулся. Она дала сдачи с не меньшей силой.

Спустя мгновение они катались по кровати, сцепившись, как дерущиеся дети, с той лишь разницей, что в детстве такого никогда не бывало. Отец никогда не позволил бы им устроить такую потасовку. Зелиха почувствовала было себя победительницей, она здорово ему врезала, так ей, по крайней мере, показалось. Она была высокая и сильная и не привыкла считать себя каким-то хрупким существом. Торжествуя, она победно потрясла сцепленными руками и, словно боксер-чемпион, поприветствовала невидимую публику: «Ура! Я его сделала!»

Но вдруг он заломил ей руку за спину и навалился сверху. Теперь все было иначе. Он стал иным. Одной рукой он уперся ей в грудь, прижимая к кровати, другой – задрал юбку.

Поначалу она омертвела от ужаса и отвращения. Чудовищный позор и бесчестие не оставляли места для иных чувств. Она вдруг обессилела, оцепенела от какой-то робкой стыдливости, так неожиданно давало о себе знать строгое воспитание, какой стыд, предстать перед мужчиной в одном белье.

Мгновение спустя ее охватила такая паника, что было уже не до унижения. Она попыталась отпихнуть его, отчаянно натягивала юбку, но он ее снова задрал. Она отбивалась, он не отступал, она дала пощечину, он в ответ, еще сильнее, она укусила, он двинул кулаком по лицу. Она услышала чей-то пронзительный нечеловеческий крик: «Нет!» – словно крик животного под ножом мясника. Она не узнавала собственный голос, как не узнавала собственное тело, будто оно стало чужим после его вторжения. Вот тогда она и увидела тот воздушный шар с рекламой «Кодак». Она закрыла глаза, как в детстве, когда, зажмурившись, надеешься, что и другие тебя тоже не увидят. Остались только звуки, звуки и запахи. Он дышал все тяжелее, все крепче сжимал ее грудь и горло. Казалось, он ее вот-вот задушит, но тут хватка ослабела, он затих и повалился на нее со стоном раненого зверя. Она слышала, как бешено стучит его сердце. А вот своего не слышала. В ней словно иссякла вся жизнь.

Она не открывала глаз, пока он не обмяк и не сполз с нее.

Мустафа поднялся. Он еле стоял на ногах. Шатаясь, добрел до двери, задыхаясь, прислонился к косяку. Втянул в себя воздух. Пахло потом и розовой водой. Он постоял так, спиной к ней, не в силах пошевелиться, а потом, не оборачиваясь, выскочил из комнаты. В коридоре он услышал, как хлопнула входная дверь, – вернулись домашние. Он метнулся в ванную, заперся, включил душ и вдруг скорчился на полу в приступе рвоты.

В холле раздался голос Бану:

– Эй, привет, где вы там? Есть кто-нибудь?

Зелиха встала и попыталась привести в порядок одежду. Все произошло так стремительно. Может быть, она могла убедить себя, что ничего и не было? Но, увы, отражение доказывало обратное. Из зеркала на нее смотрел заплывший, окруженный багровым пятном глаз. Зелиха даже устыдилась своего обычного цинизма: она всегда только хихикала, когда в дешевых боевиках кому-нибудь ставили фингал, ей не верилось, что человеческий глаз может от одного удара превратиться в подобное. Лицо пострадало, а вот тело, кажется, нет. Она ощупывала себя и, странное дело, не ощущала ничего, кроме собственных пальцев. Неужели тело не почувствовало бы, что ей больно или грустно? Неужели она сама бы не почувствовала?

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Бану заглянула в комнату, чтобы что-то сказать, но так и застыла, в беззвучном оцепенении открывая и закрывая рот.

Уставившись на младшую сестру, она спросила в ужасе:

– Что у тебя с лицом?

Зелиха понимала, что если рассказывать, то сейчас или никогда. Открыться без промедления или скрывать до конца своих дней.

– Да это только выглядит так жутко, – проговорила она медленно.

Все, момент был упущен, выбор сделан.

– Пошла я погулять и вот смотрю: какой-то мужик колотит жену прямо посреди улицы. Я встряла, попыталась вступиться за несчастную и, похоже, в итоге сама получила.

Ей поверили. Это было в ее духе. Такое могло приключиться только с ней.

Зелиху изнасиловали в девятнадцать лет. По турецким законам с этого возраста человек считается совершеннолетним. С этого возраста она могла выйти замуж, получить права или голосовать, когда военная хунта снова разрешит проводить свободные выборы. Также она могла в случае необходимости сама решать, делать ли аборт.

Сколько раз Зелихе снился один и тот же сон. Она шла по улице, а с неба дождем сыпались камни. Булыжники падали с неба, и каждый пробивал дыру. Дыра становилась все шире и глубже, и Зелиху охватывал ужас – вдруг она тоже туда упадет, вдруг и ее без следа заглотит голодная бездна. «Нет!» – кричала она падавшим под ноги камням. «Нет!» – приказывала машинам, но те неслись на нее с бешеной скоростью, и переезжали ее, и неслись дальше. «Нет!» – умоляла она толкавшихся пешеходов. «Нет, пожалуйста». Через месяц у нее случилась задержка. Еще пару недель спустя она сходила в открывшуюся по соседству клинику. «К каждому тесту на сахар – бесплатный тест на беременность» – гласил транспарант перед входом. Когда прислали результаты теста, оказалось, что сахар в норме, а она – беременна.

Было то или не было…

Давным-давно в далекой-далекой стране жили старик со старухой, и было у них четверо детей, две дочери и два сына. Одна дочь была уродина, а другая – красавица. И вот младший брат решил жениться на красивой сестре. Но та не захотела. Она пошла на речку стирать свои шелковые платья. Она полоскала их в холодной воде и плакала. Было холодно. У нее совсем озябли руки и ноги. Она пошла домой и постучалась, но дверь была заперта. Тогда она постучала в окно матери, и мать отвечала:

– Я впущу тебя, если ты назовешь меня свекровью.

Она постучала в отцовское окно, и отец отвечал:

– Я впущу тебя, если ты назовешь меня свекром.

Она постучала в окно к старшему брату, и тот отвечал:

– Я впущу тебя, если назовешь меня деверем.

Она постучала в окно сестры, и та отвечала:

– Я впущу тебя, если ты назовешь меня невесткой.

Она постучала в окно к младшему брату, и тот впустил ее. Он обнял и поцеловал ее, а она сказала:

– Пускай земля разверзнется и поглотит меня.

И земля разверзлась, и она сбежала в подземное царство[16].

Асия стояла в кухне перед окном с поварешкой в руках и тяжело вздохнула, глядя вслед отъезжающей серебристой «альфа-ромео».

– Вот видишь, – обратилась она к Султану Пятому, – тетушка Зелиха не захотела взять меня в аэропорт. Она меня опять обижает.

Какая же это была непростительная глупость так раскрыться перед ней в баре, когда они выпивали. Сбросила панцирь, как последняя дура, понадеялась перекинуть мостик через разделявшую их пропасть. Никогда эта пропасть не исчезнет. И мать, которую она назвала тетей, так и останется недосягаемой. Материнское сострадание, дочерняя любовь, взаимная поддержка… нет уж, тьфу, не надо всего этого… дерьма.

Параграф 12. Не пытайся изменить свою мать, точнее, не пытайся изменить отношения с матерью, это не ведет ни к чему, кроме разочарования. Просто прими и смирись, а если не можешь принять и смириться, см. Параграф 1.

– Ты что, сама с собой разговариваешь? – удивилась вошедшая на кухню тетушка Фериде.

– Вообще-то, да. – Асия мигом очнулась от транса. – Я говорила своему четвероногому другу, что такая вот странная история: дядя Мустафа уехал, когда того его еще и на свете не было, а в доме царил Паша Третий. Уже двадцать лет с тех пор прошло. Правда, удивительно? За все это время он нас ни разу не навестил, и тем не менее я сейчас разливаю ашуре, потому что мы встречаем его с распростертыми объятиями.

– А кот что? – спросила тетушка Фериде.

Асия сардонически усмехнулась:

– Он говорит, что я права. Похоже, у нас тут сумасшедший дом. Мне следует оставить пустые надежды и заняться разработкой моего манифеста.

– Конечно, мы с радостью встречаем твоего дядю. Тебе это может нравиться, может не нравиться, но семья есть семья. Мы ведь не как эти немцы, которые уже в четырнадцать лет детей из дома выпихивают. Мы уважаем семейные ценности, а не собираемся раз в год, чтобы индейку поесть.

– Ты о чем? – озадаченно начала Асия, но не успела толком задать вопрос, как сама угадала ответ. – Ты про американцев сейчас? Про День благодарения?

– Не важно, – отмахнулась тетушка Фериде. – Я хочу сказать, что на Западе семейные узы ослабели. У нас – совсем другое дело. Отец всегда останется отцом. А брат всегда останется братом. К тому же этот мир и без того достаточно странное место, – продолжила тетушка Фериде, – поэтому я так люблю читать третью страницу таблоидов. Я их вырезаю и храню как напоминание о том, в каком безумном и опасном мире мы живем.

Асии еще не доводилось слышать, чтобы тетка подводила рациональное объяснение под свое безумное поведение, и она невольно посмотрела на женщину с явным интересом.

Они сидели на кухне. Вокруг очень вкусно пахло, а в окно светило мартовское солнце. Потом тетушка Фериде ушла смотреть объявленный ее любимым виджеем клип какой-то новой группы, а Асии страшно захотелось курить. Вернее, ей не столько захотелось курить, сколько покурить вместе с Карикатуристом-Пьяницей. И самой стало странно, что она по нему так соскучилась. Гостей привезут из аэропорта самое раннее через два часа. Да и кому какая разница, даже если она опоздает?

Через пять минут Асия бесшумно закрывала за собой входную дверь. Но тетушка Бану все равно услышала, собралась ее окликнуть, но та была уже на улице.

– Что вы теперь хотите делать, госпожа? – прокаркал мсье Стервец.

– Ничего, – прошептала тетушка Бану, вынимая из ящика комода какую-то коробочку.

На бархате лежала брошь в виде граната.

Отец подарил эту брошь Бану, самой старшей из детей, как сам когда-то унаследовал ее от матери – не от мачехи, Петит-Ma, а от родной матери. От матери, о которой он никогда не говорил. От матери, которая оставила его, когда он был совсем маленьким. От матери, которую он так и не простил. Тетушка Бану боялась, что при всей своей совершенной красоте брошь таила в себе глубокую печаль. Никто не знал, что она даже специально вымачивала брошь в соляном растворе, чтобы смыть с золотого граната его горькую повесть.

Под пристальным взором джиннов тетушка Бану дотронулась до броши, ощутила пленительный блеск мерцающих камней. Теперь, узнав историю брошки, она не представляла, что делать дальше. С одной стороны, склонялась к тому, чтобы отдать ее Армануш, ибо считала, что та, как никто другой, могла считаться ее законной хозяйкой. Но вместе с тем колебалась, не зная, как объяснить девушке этот неожиданный дар.

Могла ли она просто сказать Армануш Чахмахчян, что эта брошь когда-то принадлежала ее бабушке, умолчав обо всем остальном? И в какой степени можно было делиться обретенным? Что именно можно было рассказывать людям, чьи истории она узнала благодаря волшебству и силе колдовских чар?

Сорок минут спустя на другой окраине города Асия отворила скрипучую деревянную дверь кафе «Кундера».

– Эй, Асия! – радостно позвал ее Карикатурист-Пьяница. – Давай сюда, я здесь! – Он прижал ее к груди, а когда она высвободилась из его объятий, воскликнул: – У меня для тебя три новости: одна хорошая, одна плохая, а c третьей я еще не определился. С какой начнем?

– Давай с плохой, – ответила Асия.

– Я сяду в тюрьму. Похоже, мои рисунки с изображением премьер-министра в виде пингвина были приняты не слишком благосклонно. Меня приговорили к восьми месяцам тюрьмы.

Асия уставилась на него в изумлении, которое, впрочем, быстро переросло в тревогу.

– Ш-ш-ш, дорогая, – кротко сказал Карикатурист-Пьяница, прижимая палец к ее губам. – А хорошую новость не хочешь услышать? Я решил стать верным моему сердцу и развестись! – объявил он, сияя от гордости.

Эти слова повергли Асию в некоторое замешательство. Но пробежавшая по ее лицу мрачная тень быстро рассеялась, и наконец пришло в голову спросить:

– А третья новость, с которой ты еще не определился?

– Я сегодня уже четвертый день как не пью. Ни капли. И знаешь почему?

– Ну, наверное, ты снова пошел к анонимным алкоголикам, – предположила Асия.

– Нет! – обиженно процедил Карикатурист-Пьяница. – Потому что с нашей последней встречи прошло четыре дня, а я хотел быть трезвым, когда мы увидимся. Ты ведь единственное, что побуждает меня стать лучше. – Он покраснел. – Это все любовь. Я влюблен в тебя, Асия.

Ее карие глаза скользнули по стене и остановились на одной из рамок. Это была фотография изрытой колесами трассы в Монголии, на которой в 1997 году проходили соревнования «Кэмел-трофи». Вот бы там оказаться, пересекать пустыню Гоби на джипе 4 × 4, в тяжелых грязных ботинках и солнечных очках, так, чтобы вместе с пóтом выходили все тревоги, стать легкой, как ничто, стать легкой, как гонимый ветром сухой лист, и таким листом влететь в какой-нибудь затерянный в монгольских степях буддийский монастырь.

– Не бойся, милая птичка, – улыбнулось Гранатовое Дерево и отряхнулось от снега, – я расскажу тебе историю со счастливым концом.

Ованес Стамбулян поджал губы, в голове лихорадочно роились мысли, водоворот слов затягивал все глубже и глубже. В каждой новой строчке отражались уроки прошедших поколений, некоторые из них приводили в уныние, иные – наоборот, наполняли воодушевлением, но все в равной степени доносились отзвуком каких-то иных времен, времен без начала и конца. Детские сказки – самые старые истории на свете, в них доносятся призрачные голоса давно ушедших поколений.

Бессознательная потребность закончить охватила его с неудержимой силой. Он начинал писать, когда вокруг было не очень-то весело, и сейчас, не мешкая, должен был довести работу до конца, как если бы от этого зависела судьба всего мира, как если бы, завершив свой труд, он мог бы сделать его чуть-чуть менее безотрадным.

– Ну, хорошо, – проворковал маленький Голубок-потеряшка. – Расскажи мне про маленького Голубка-потеряшку. Но предупреждаю, я улечу прочь, как только услышу что-то грустное.

После того как солдаты увели Ованеса Стамбуляна, родные много дней не решались зайти в его кабинет. Они ходили по всем остальным комнатам, а эту дверь даже не открывали, словно он сидел там внутри и работал день и ночь. Но в какой-то момент охватившее весь дом уныние стало столь явным и невыносимым, что больше не было смысла притворяться, будто все может вернуться на круги своя. И Армануш решила, что лучше им какое-то время пожить у ее родителей в Сивасе. Только тогда они вошли в кабинет Ованеса Стамбуляна и обнаружили там незавершенную рукопись «Голубка-потеряшки и Блаженной Страны». А между страниц нашли и брошь в виде граната.

Там, на отцовском письменном столе из орехового дерева, Шушан Стамбулян впервые увидела эту брошь. Все прочие события того злополучного дня изгладились из ее памяти, но брошь она помнила. Быть может, ее заворожило мерцание рубинов, быть может, она забыла все остальное от ужаса, когда в один день у нее на глазах весь мир вдруг распался на куски.

В любом случае Шушан никогда не забывала про брошь. Ни когда ее, полумертвую, бросили на дороге в Алеппо. Ни когда две турецкие женщины, мать и дочь, подобрали и выходили ее. Ни когда бандиты забрали ее и отвезли в приют. Ни когда из Шушан Стамбулян она превратилась в Шермин 626. Ни когда много лет спустя Реза Селим Казанчи по счастливой случайности наткнулся на нее в этом самом приюте и, узнав, что это племянница его покойного мастера Левона, решил взять ее в жены. Ни когда она на следующий день должна была стать Шермин Казанчи, ни даже когда она, еще сама будучи ребенком, должна была стать матерью.

Повитуха-черкешенка задолго до родов определила пол ребенка по форме живота и по еде, на которую ее тянуло. Крем-брюле из модных шикарных кондитерских, яблочный штрудель из булочной, которую открыли бежавшие из России белые эмигранты, домашняя пахлава, конфеты и всевозможные сладости… И ни разу за всю беременность ей не захотелось съесть что-нибудь соленое или кислое, как непременно было бы, будь она беременна девочкой.

И действительно, это был мальчик, мальчик, рожденный в тяжелые времена.

– Аллах да благословит моего сына и дарует ему жизнь более долгую, чем всем его предкам, – сказал Реза Селим Казанчи, когда повитуха протянула ему новорожденного.

Он поднес губы к правому уху младенца и возвестил ему имя, которое ему предстояло носить впредь:

– Ты нарекаешься Левоном.

Это имя Реза Селим избрал не только потому, что хотел почтить память мастера, научившего его делать котлы. Назвав сына Левоном, он также надеялся сделать ответный жест и порадовать принявшую ислам жену. Поэтому он избрал для сына имя Левон и, как подобает доброму мусульманину, троекратно повторил его: «Левон! Левон! Левон!»

Между тем Шермин Казанчи хранила каменное молчание.

Три раза прозвучало имя и вскоре откликнулось подозрительным вопросом.

– Левон? Это разве мусульманское имя? Не может быть такого имени у мальчика-мусульманина, – заартачилась повитуха.

– У нашего – может! – отрезал Селим Казанчи и всякий раз отвечал именно так. – Я принял решение. Имя его будет Левон.

Но когда пришло время регистрировать ребенка официально, он пошел на попятный.

– Как звать мальчика? – спросил долговязый раздражительный секретарь, не поднимая головы, склоненной над гигантской тетрадью в матерчатом переплете с бордовым корешком.

– Левон Казанчи.

Чиновник сдвинул очки на переносицу и впервые пристально посмотрел на Резу Селима Казанчи.

– Казанчи и правда прекрасная фамилия, но Левон… Это еще что за имя для мусульманина?

– Это не мусульманское имя, но его носил один хороший человек, – с напряжением ответил Реза Селим Казанчи.

– Что?! – повысил голос чиновник и продолжил с осознанным самодовольством: – Я знаю, что Казанчи – весьма влиятельное семейство. Имя вроде Левона сослужит вам дурную службу. Если я запишу мальчика как Левона, у него могут быть трудности в будущем. Все будут принимать его за христианина, хотя он стопроцентный мусульманин… Или я ошибаюсь? Разве он не мусульманин?

– Конечно-конечно, – поспешил заверить Реза Селим, – слава Аллаху!

Он подумал было признаться чиновнику, что мать мальчика – принявшая ислам армянка и имя он выбрал ради нее, но что-то подсказало ему, что лучше промолчать.

– Ну, тогда при всем уважении к доброму человеку, в честь которого вы хотите назвать ребенка, давайте внесем небольшие изменения. Подберем какое-нибудь исламское имя, и, если вам угодно, пускай оно звучит похоже на «Левон». Как насчет имени «Левент»? – И прибавил ласково, слишком ласково, так что тон совсем не вязался с суровым смыслом его слов: – В противном случае, боюсь, я не смогу его зарегистрировать.

Так и получился Левент Казанчи. Мальчик, рожденный на тлеющем пепле прошлого. Мальчик, о котором никто не знал, что отец когда-то хотел назвать его Левоном. Мальчик, которого бросила мать. Мальчик, который вырос мрачным и ожесточенным. Мальчик, который стал ужасным отцом своим детям.

Если бы не эта гранатовая брошь, решилась бы Шермин Казанчи оставить мужа и сына? Сложно сказать. С ними она обрела семью и начала новую жизнь, которая могла идти лишь в одном направлении. Чтобы иметь будущее, она должна была стать женщиной без прошлого. От детства у нее оставались лишь крупицы воспоминаний, крошки хлеба, которые она рассыпала, чтобы их склевали птицы, ведь ей самой уже никогда не найти по ним дорогу домой. Но даже когда со временем поблекли самые дорогие детские воспоминания, образ броши не покидал ее, крепко врезавшись в память. И когда многие годы спустя на пороге ее дома появился какой-то американец, именно эта самая брошь помогла ей осознать, что незнакомец этот не кто иной, как ее родной брат.

Ервант Стамбулян возник у ее порога. У него были блестящие темные глаза под кустистыми черными бровями, острый мощный нос и густые усы, спускавшиеся до самого подбородка, так что казалось, будто он улыбался, даже когда ему было грустно. С дрожью в голосе, не находя нужных слов, сказал ей, кто он такой, и на смеси турецкого и армянского сообщил, что приехал за ней из самой Америки. Как ему ни хотелось сразу обнять сестру, он помнил, что она была замужней мусульманкой, и оставался на крыльце. Вокруг них веял стамбульский ветерок, и на миг показалось, будто они выпали из времени.

По окончании их краткой беседы Ервант Стамбулян дал Шермин Казанчи золотую брошь в виде граната и время, чтобы подумать. Растерянная и потрясенная, она закрыла за ним дверь и замерла, пытаясь осознать то, что на нее обрушилось. Рядом с ней полный безудержного воодушевления ползал и лопотал маленький Левент. Она бросилась в свою спальню и быстро спрятала брошь в ящике платяного шкафа. А по возвращении обнаружила, что малыш только что умудрился встать на ноги и теперь радостно хохочет. Он простоял целую секунду, сделал шаг, другой, а потом плюхнулся на попу. Глаза у него блестели от восторга и страха. Вдруг мальчик улыбнулся во весь свой беззубый рот и сказал: «Ма-ма».

Весь дом наполнился каким-то нездешним волшебным, почти призрачным сиянием, и Шермин Казанчи вышла из оцепенения и повторила: «Ма-ма!» Это было его второе слово. За день до этого, поэкспериментировав с «да-да», он сказал: «Ба-ба». Она поняла, что ее сын произнес слово «отец» по-турецки, а слово «мать» – по-армянски. Мало того что ей самой пришлось разучиться говорить на столь дорогом ей языке, теперь ей надлежало проделать то же самое с сыном. Она смотрела на мальчика растерянно и задумчиво. Ей не хотелось поправлять его, заменять армянское «мама» на соответствующее турецкое слово. Откуда-то возникли далекие, но все еще яркие образы ее предков. Это новое имя, религия, национальность, семья, ее новое Я так и не смогли вытеснить ее истинное Я. Гранатовая брошь тихонько звала ее по имени, звала по-армянски.

Шермин Казанчи обняла сына и целых три дня умудрилась не вспоминать про брошь. Но на третий день она задумалась, сама не зная о чем, а сердце ее заныло от какой-то неведомой тоски. Она побежала в спальню, открыла ящик, достала брошь и крепко сжала ее в ладонях, чувствуя тепло камней.

Рубины – благородные камни, знаменитые своим огненно-красным цветом. Однако нередко бывает, что они меняют цвет и постепенно темнеют изнутри, особенно когда их владельцы в опасности. Существует особая разновидность рубинов, которую знатоки называют «голубиная кровь», – это драгоценный кроваво-красный рубин, с оттенком синего, словно затуманенный изнутри. Этот рубин был последней памятью о «Маленьком Голубке-потеряшке и Блаженной Стране».

Вечером третьего дня Шермин Казанчи улучила момент после ужина и незаметно прокралась в свою спальню. Ища утешения, которого никто не мог ей дать, она вглядывалась в «голубиную кровь».

И тогда она осознала, что надо делать.

Неделю спустя, воскресным утром, она отправилась в гавань, где ее поджидал брат, с бешено бьющимся сердцем и двумя билетами в Америку. Вместо чемодана у нее была лишь сумочка. Шермин оставила все свое имущество, а гранатовую брошь положила в конверт вместе с письмом к мужу. В письме была попытка объяснить случившееся и две просьбы: простить ее и передать брошь сыну как воспоминание о ней.

Когда самолет приземлился в Стамбуле, Роуз была совсем измучена. Она осторожно пошевелила опухшими ногами, опасаясь, что они не влезут в обувь, даже в такие удобные оранжевые кожаные туфли, как ее DKNY. И как только эти стюардессы выдерживают целые дни в полете на таких высоченных каблуках?

Еще полчаса ушло на то, чтобы пройти паспортный контроль и таможню, получить багаж, разменять деньги и найти автопрокат. Мустафа решил, что лучше им иметь собственную машину, а не пользоваться семейной. Изучив буклет, Роуз выбрала полноприводный «гранд-чероки-ларедо», но Мустафа убедил ее, что для тесных стамбульских улиц подойдет что-то поскромнее. В итоге сошлись на «тойоте-королле».

Вскоре после этого они вышли из зоны прилета, толкая перед собой тележку с комплектом одинаковых чемоданов. Снаружи их поджидали какие-то выстроившиеся полукругом люди. Первым делом прибывшие заметили Армануш, она улыбалась и махала. Рядом с ней была бабушка Гульсум, с прижатой к сердцу правой рукой, готовая потерять сознание от волнения. Чуть позади стояла тетушка Зелиха, высокая и отстраненная, на ней были темно-лиловые солнечные очки.

Глава 17

Белый рис

Первые два дня в Стамбуле Роуз и Мустафа провели за столом. При этом они также отвечали на множество вопросов, которыми их со всех сторон засыпали члены семейства Казанчи. Как живется в Америке? А в Аризоне действительно настоящая пустыня? А правда, что американцы питаются чудовищным количеством фастфуда, а потом худеют на телешоу? А какая версия шоу «Ученик» лучше, американская или турецкая? И так далее.

Потом пошли вопросы более личного свойства. Почему у них нет детей? Почему они раньше никогда не приезжали в Стамбул? Почему бы им не остаться подольше? ПОЧЕМУ?

Вопросы эти оказывали на супругов противоположное действие. Роуз этот допрос, кажется, нисколько не смущал. Скорее, наоборот, ей нравилось быть в центре внимания, тогда как Мустафа все больше отмалчивался и как-то съеживался. Он мало говорил и бóльшую часть времени проводил за чтением турецких газет как консервативного, так и прогрессивного направления, словно хотел наверстать упущенное за годы отсутствия. Время от времени что-то спрашивал про того или иного политика, ему отвечал, кто мог. Он, конечно, всегда любил читать газеты, но никогда так не интересовался политикой.

– Похоже на то, что консервативная партия власти обескровлена. Какие у них шансы на победу?

– Сволочи! Да это просто банда лжецов, – вместо ответа проворчала бабушка Гульсум. На коленях у нее было блюдо с горой риса, который она перебрала перед варкой, на случай если попадутся камушки или шелуха. – Только и знают, что наобещать народу с три короба и напрочь забыть все свои обещания на второй день после выборов.

Сидевший в кресле у окна Мустафа взглянул на мать поверх газеты:

– А как насчет оппозиционной партии? Социал-демократы?

– Без разницы, – последовал ответ, – они все – шайка обманщиков. Все политики – продажные твари.

– Все было бы иначе, будь у нас в парламенте больше женщин, – подключилась к беседе тетушка Фериде, облаченная в подаренную Роуз футболку с надписью: «I love Arizona».

– Мама права. Если меня спросить, в этой стране есть единственная достойная доверия организация, и это – армия, – заявила тетушка Севрие. – Слава богу, есть наша турецкая армия! Если бы не она…

– Да, но они должны разрешить женщинам служить, – перебила ее тетушка Фериде, – вот я лично пошла бы.

Асия перестала переводить для сидевших рядом с ней Роуз и Армануш и, хохоча, сказала по-английски:

– Одна тетка у меня феминистка, другая – непоколебимая милитаристка. И они прекрасно ладят. Вот дурдом!

Вдруг бабушка Гульсум, неожиданно встревожившись, обернулась к сыну:

– А ты, дорогой? Ты когда собираешься отслужить?

Роуз, которая, несмотря на мгновенный перевод, с трудом следила за разговором, повернулась к мужу, хлопая глазами.

– Обо мне не волнуйся, – сказал Мустафа, – мне не придется служить полный срок, надо только оплатить небольшой штраф и предоставить им свидетельства того, что я живу и работаю в Америке. Все ограничится базовым курсом. Месяц, не больше.

– А для этого не установлен крайний срок?

– Да, конечно, – ответил Мустафа, – надо пройти курс, пока не исполнится сорок один.

– Ну, тогда тебе надо пойти в этом году, – сказала бабушка Гульсум, – тебе ведь сейчас сорок…

Тетушка Зелиха, сидевшая на другом конце стола и красившая ногти блестящим вишневым лаком, подняла голову и неожиданно прошипела, метнув на брата злобный взгляд:

– О, какой роковой возраст! В этом возрасте умер твой отец, и дед, и прадед тоже… А теперь тебе самому сорок стукнуло. Ты, наверное, места себе не находишь, братик… Так близко подойти к смерти…

Повисла такая тишина, что Асия невольно сжалась.

– Как ты можешь так разговаривать с братом? – Бабушка Гульсум встала, держа в руках блюдо с рисом.

– Я могу говорить, что мне угодно и кому угодно, – передернула плечами тетушка Зелиха.

– Ты меня позоришь. Убирайся, милочка! – рявкнула бабушка Гульсум низким стальным голосом. – Немедленно убирайся из моего дома!

Так и не докрасив два ногтя, тетушка Зелиха оставила кисточку в бутылочке с лаком, отодвинула стул и ушла.

На третий день Мустафа сказался больным и целый день не выходил из комнаты. У него был жар, лишивший его не только сил, но, судя по всему, и способности говорить. Мустафа все больше молчал. Он осунулся, во рту пересохло, а глаза покраснели будто от слез или с похмелья. Он часами неподвижно лежал на спине и изучал еле различимые пыльные узоры на грязном потолке.

Тем временем Роуз, Армануш и три тетушки разгуливали по стамбульским улицам, особенно по тем, где были расположены торговые центры.

В ту ночь они легли спать раньше обычного.

– Роуз, милая, – прошептал Мустафа, гладя тонкие белокурые волосы жены.

Его всегда успокаивали ее прямые светлые гладкие волосы. Они словно окутывали его нежным покровом, отгораживали от всего этого темноволосого мира, мира его прошлого, мира, где осталась его семья. Она лежала рядом, такая теплая и мягкая.

– Роуз, любимая, по-моему, нам пора возвращаться. Давай завтра полетим домой.

– Ты с ума сошел? Да у меня до сих пор джетлаг, и все тело ломит.

Роуз зевнула и устало потянулась. В купленной сегодня на Гранд-базаре атласной вышитой ночной рубашке она казалась бледной и утомленной не столько джетлагом, сколько неистовым шопингом.

– Да что ты так дергаешься? Это же твоя семья. Ты что, и пару дней с ними побыть не можешь?

Она натянула мягкое покрывало до самого подбородка и, зарывшись в теплой постели, прижалась к нему грудью. Погладила его по руке, словно умасливала маленького мальчика, очень мягко, осторожно поцеловала в шею и попыталась отстраниться, но он, изголодавшись, хотел большего.

– Все хорошо, – сказала Роуз и вся вдруг напряглась, ее дыхание участилось, но тут же стихло. – Я так устала, прости, милый… Еще пять дней – и поедем домой. – С этими словами она выключила свет и через несколько секунд уже спала.

А Мустафа остался лежать в полутьме, разочарованный от неудовлетворенного желания. Глаза слипались, но уснуть явно не удастся. Он пролежал так довольно долго, когда в комнату постучали.

– Да?

Дверь со скрипом отворилась, и мгновение спустя в комнату заглянула тетушка Бану.

– Можно войти? – спросила она приглушенным, робким голосом.

Раздавшиеся в ответ звуки можно было более-менее истолковать как «да», и она осторожно прокралась по комнате, босыми ногами утопая в пушистом ковре. Ее красный платок таинственно светился в полутьме, а темные круги под глазами придавали ей призрачный вид.

– Ты весь день к нам не спускался. Я просто хотела тебя проведать, – прошептала она, поглядывая на Роуз, которая, обняв подушку, крепко спала на другой стороне кровати.

– Мне было нехорошо, – сказал Мустафа, посмотрев на нее, и отвернулся.

– Вот, держи, брат. – Бану протянула ему вазочку с ашуре, украшенную гранатовыми зернами. – Мама сварила для тебя целый котел. – Ее серьезное лицо осветилось улыбкой. – Надо сказать, что готовила, конечно, она, но украшала вазочки я.

– Спасибо, ты так добра, – проговорил Мустафа, запинаясь, и почувствовал, что у него мороз пробежал по коже.

Он всегда побаивался старшей сестры. Под испытующим взглядом Бану он потерял последние остатки голоса. Она имела привычку пристально изучать других, оставаясь при этом непроницаемой. Бану была полной противоположностью Роуз: уж ее насквозь не увидишь. Прозрачность явно не относилась к числу ее добродетелей. Напротив, она была как написанная тайными знаками сокровенная книга. Как ни старался Мустафа понять, что у нее на уме, ему было в жизни не разгадать таинственное выражение ее лица. И все же, принимая вазочку с ашуре, он постарался изобразить благодарность.

Последовала тяжелая, бездонная тишина. Никогда еще тишина не казалась Мустафе такой безжалостной. Даже Роуз словно почувствовала что-то и заворочалась во сне, но не проснулась.

Уже не раз бывало, что Мустафа с трудом удерживался от того, чтобы признаться жене, рассказать, что она знает лишь одну его сторону. Но чаще ему нравилось изображать человека без прошлого, человека, культивировавшего в себе отрицание. Это беспамятство было осознанным, хотя и не по расчету. Словно у него в голове была дверца, которая никогда не закрывалась, и через нее все равно просачивались какие-то воспоминания. А с другой стороны, некая сила заставляла ворошить то, что его мозг так аккуратно стер. Эти два потока сопровождали его всю жизнь. И сейчас в родительском доме, под пронзительным взглядом старшей сестры, он понимал, что один из этих потоков неизбежно ослабеет. Если он останется здесь еще, то начнет вспоминать. И каждое воспоминание повлечет за собой другое. В тот самый миг, когда он вновь переступил порог родительского дома, разрушились чары, столько лет защищавшие от его же собственных воспоминаний. Разве он мог и дальше укрываться в своем искусственном беспамятстве?

– Мне надо кое-что у тебя спросить, – произнес Мустафа и жадно глотнул воздух ртом, почти как ребенок, которого наказывают, между двумя шлепками.

Кожаный ремень с медной пряжкой. Мальчиком Мустафа гордился тем, что никогда не плакал, ни единой слезинки не проливал, когда отец доставал свой кожаный ремень. Но, научившись сдерживать слезы, он ничего не мог поделать с этим судорожным вдохом. Как он это ненавидел! Вечно цепляться за глоток воздуха, за пятачок пространства, за каплю любви.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Меня кое-что гложет некоторое время…

В его обычно спокойном голосе можно было услышать лишь легкий намек на страх. От проникавшего сквозь занавески лунного света на турецком ковре образовался маленький круг. Сосредоточенно глядя на световое пятно, он наконец решился задать свой вопрос:

– Кто отец Асии?

Быстро обернувшись к сестре, Мустафа успел заметить, как исказилось ее лицо, но Бану сразу взяла себя в руки.

– Когда мы встречались в Германии, мама сказала, что Зелиха родила от какого-то человека, с которым была коротко обручена, а потом он ее бросил.

– Мама тебя обманула, – перебила его Бану, – но какое это имеет значение? Асия выросла без отца. Она не знает, кто он. И в семье никто не знает, – добавила она поспешно. – Никто, кроме Зелихи, понятное дело.

– И ты тоже? – недоверчиво спросил Мустафа. – Я слышал, ты самая настоящая прорицательница. Фериде говорит, ты подчинила себе парочку злых джиннов и можешь от них все узнавать. Похоже, у тебя полно клиентов. И ты мне будешь говорить, что ничего не знаешь по такому важному вопросу? Неужели твои джинны ничего тебе не открыли?

– Вообще-то, открыли, – призналась Бану. – Лучше бы мне не знать того, что я знаю.

У Мустафы при этих словах заколотилось сердце. Окаменев от ужаса, он закрыл глаза, но даже сквозь сомкнутые веки чувствовал пронзительный взгляд Бану. И не только его. В темноте зловеще поблескивала еще одна пара пустых, леденящих душу глаз. Должно быть, это ее злые джинны. А впрочем, это все ему, наверное, приснилось, потому что, когда Мустафа Казанчи снова открыл глаза, в комнате не было никого, кроме него и жены.

Но у кровати стояла мисочка ашуре. Мустафа пристально посмотрел на нее и вдруг понял, почему ее туда поставили, что именно ему предлагали сделать. Выбор был за ним… за его левой рукой.

Он посмотрел на свою левую руку, лежавшую рядом с миской. Улыбнулся при мысли о том, какая у нее власть. Его рука могла взять эту миску, а могла – оттолкнуть. Если он выберет второй вариант, то наутро снова проснется в Стамбуле. Встретит Бану за завтраком. Они не будут вспоминать об этом ночном разговоре. Сделают вид, что этой мисочки с ашуре просто не было, ее никогда не варили и не подносили. Но, если выбрать другой вариант, круг замкнется. Ведь он уже достиг рокового для мужчин Казанчи возраста, и смерть в любом случае была не за горами, так что днем раньше, днем позже, какая разница. Где-то из глубины его памяти всплыла одна старинная легенда – о человеке, который бежал на край земли, чтобы спастись от ангела смерти лишь для того, чтобы встретить его именно там, где им было суждено встретиться.

Это был выбор не столько между жизнью и смертью, сколько между смертью осознанной и смертью случайной. Он не сомневался, что с таким наследием все равно скоро умрет. А теперь его левая рука, его грешная рука, могла выбрать, когда и где ему умирать.

Он вспомнил записку, которую засунул между камнями в стене часовни Эль-Тирадито. «Прости меня, – написал он в ней. – Я смогу быть, только если прошлого не станет».

Сейчас он чувствовал, что прошлое возвращалось. И чтобы оно было, должно не стать его.

Все эти годы его тихо грызло мучительное раскаяние, понемногу, изнутри, с виду и не скажешь. Но, возможно, сейчас пришел долгожданный конец борьбе между забвением и памятью. Подобно морской глади, расстилающейся после отлива далеко-далеко, насколько хватит взгляда, воспоминания прошлого возникали здесь и там среди отхлынувших вод.

Мустафа протянул руку к ашуре. Он стал есть осознанно, понимая, что делает, понемножку, смакуя каждую ложечку.

Какое облегчение – взять и уйти сразу и от прошлого, и от будущего. Как хорошо просто взять и уйти.

Он едва успел доесть последнюю ложечку, как у него перехватило дыхание от жесточайшего желудочного спазма. Две минуты спустя он вовсе перестал дышать.

Так Мустафа Казанчи умер в сорок лет и девять месяцев.

Глава 18

Цианистый калий

Его тело очистили куском травяного мыла, благоуханным, чистым и зеленым, как райские пастбища. Его терли, мыли и ополаскивали, а потом, нагого, оставили сохнуть на плоском камне во дворе мечети. Затем окутали хлопковым саваном из трех полотнищ, положили в гроб и, несмотря на то что старики настоятельно советовали похоронить его в тот же день, погрузили в катафалк, чтобы отвезти обратно в особняк Казанчи.

– Вы никак не можете забрать его домой! – воскликнул тщедушный служитель, совершавший омовение тела.

Он перегородил выход со двора и обвел всех присутствующих хмурым взглядом:

– Во имя Аллаха, он начнет смердеть. Вы же его позорите.

Где-то в середине его тирады начал накрапывать дождик, падали редкие, неуверенные капли, словно дождь тоже захотел принять участие в происходящем, но не знал, чью сторону принять. Похоже, этот мартовский вторник, а март в Стамбуле, как известно, взбалмошный и выводящий из равновесия месяц в году, передумал быть весенним днем и решил, что относится к зиме.

– Да, но брат-омыватель, – фыркнула тетушка Фериде, для которой этот нервный человек тотчас стал частью ее мира гебефренической шизофрении, мира, который всех был готов поглотить и всех уравнивал. – Мы отвезем его домой, чтобы все могли посмотреть на него в последний раз. Видишь ли, мой брат столько лет прожил за границей, что мы почти забыли его лицо. Спустя двадцать лет он возвращается в Стамбул и на третий день испускает дух. Он умер так неожиданно, что соседи и дальние родственники не поверят, что он умер, если не увидят тело.

– Женщина, ты в своем уме? Наша вера такого не допускает! – рявкнул омыватель, надеясь, что это остановит поток ее слов. – Мы, мусульмане, не выставляем наших усопших напоказ. – И совсем ожесточенно добавил: – Если соседи хотят на него посмотреть, придется им пойти на кладбище и посетить могилу.

Фериде задумалась над этим предложением. А стоявшая рядом с ней тетушка Севрие уставилась на него, подняв бровь. Так она обычно смотрела на школьников во время устного экзамена, когда хотела, чтобы они сами поняли, какую глупость только что сморозили.

– Но брат-омыватель! – снова подхватила тетушка Фериде. – Как же они увидят его, когда он будет лежать в могиле?

Омыватель в отчаянии поднял брови, но отвечать не стал, наконец поняв, что с этими женщинами спорить бессмысленно.

Тетушка Фериде с утра выкрасила волосы в черный цвет. У нее теперь были траурные волосы. Она решительно покачала головой и добавила:

– Ты не беспокойся. Заверяю тебя, мы не будем выставлять его напоказ, как христиане в кино.

Хмуро глядя на тетушку Фериде, которая непрерывно вращала глазами и размахивала руками, омыватель стоял как вкопанный и был не столько зол, сколько измучен. Похоже, с такой сумасшедшей он в жизни еще дела не имел. Его хищные, как у хорька, глазки беспокойно забегали по сторонам, но помощи ждать было неоткуда. Тогда он посмотрел на покойника. Лежит себе и покорно ждет, пока они смогут договориться о его дальнейшей судьбе. Он поднял глаза на теток, но ни одна не в силах была расшифровать послание, заключенное в этом леденящем взгляде, поэтому тетушка Севрие просто щедро дала ему на чай. Омыватель взял чаевые, а Казанчи – покойника.

Из четырех автомобилей выстроилась процессия. Во главе ехал катафалк серо-зеленого цвета, как положено у мусульман, в то время как черные катафалки предназначались для похорон иноверцев, будь то армяне, греки или евреи. Гроб стоял в задней части трехстороннего фургона, и нужно было, чтобы кто-то поехал вместе с покойным. Вызвалась Асия, а совершенно растерянная с виду Армануш так крепко вцепилась в руку подруги, что казалось, будто они вместе вызвались.

– У меня в катафалке женщины не поедут, – заявил водитель, поразительно похожий на омывателя трупов.

Возможно, они были братья, один мыл покойников, другой – возил. А может, у них еще третий брат на кладбище могильщиком работал, закапывал в землю.

– Придется, потому что в нашей семье больше не осталось мужчин, – бросила откуда-то сзади тетушка Зелиха таким ледяным голосом, что он сразу замолк.

Возможно, до него дошло, что если мужчин и правда не осталось, то уж лучше взять девушек, а не ехать с этой мегерой в мини-юбке и с кольцом в носу. Водитель перестал ворчать, и катафалк загромыхал по дороге. Сразу за ним на «тойоте-королле» ехала Роуз. Она была в полной панике. Это было видно по тому, как она ведет машину, то вихляя, то притормаживая, еле передвигаясь. Казалось, ее мучила непрерывная икота или безумно пугали бешено носившиеся машины. Было сложно представить эту трепещущую Роуз за рулем пятидверного ультрамаринового джипа «гранд-чероки», с восьмицилиндровым двигателем. Женщина, которая с ревом проносилась по широким аризонским бульварам, стала совсем другим водителем на извилистых и людных улицах Стамбула. По правде говоря, Роуз была полностью ошарашена, поэтому недоумение и растерянность почти заглушали горе. После приезда шли всего четвертые сутки, а она словно провалилась в какую-то космическую дыру и очутилась в совершенно ином измерении, в странном месте, где все было ненормальное и даже сама смерть превращалась в сюр.

Рядом с ней сидела бабушка Гульсум. Она никак не могла общаться со своей американской невесткой, которую и видела-то впервые в жизни, но все равно жалела ее, даже тревожилась за эту женщину, столь внезапно потерявшую мужа, хотя о себе, потерявшей сына, она тревожилась больше и больше себя жалела. На заднем сиденье восседала Петит-Мa. Сегодня на ней был выходной сине-зеленый платок с чернильно-черной траурной каймой. В свой первый день в Стамбуле Роуз довольно долго тщетно пыталась понять, почему одни турчанки ходят в платке, а другие – нет. Но довольно быстро была вынуждена сдаться, ведь ей не удалось разрешить эту загадку даже на местном, семейном уровне, среди живших под одной крышей женщин. Ну как понять, почему, казалось, не имевшая возраста Петит-Мa ходила в платке, ее невестка Гульсум – без платка, а из четырех тетушек, опять же, одна ходила в платке, а ее три сестры – без платка. Нет, это было выше ее разумения.

Следом ехала тетушка Зелиха на серебристой «альфа-ромео». Внутри прижались друг к другу ее сестры. Султан Пятый тоже ехал с ними, уютно свернувшись в корзинке на коленях у тетушки Севрие. Он сегодня пребывал на редкость в мирном расположении духа, словно человеческая смерть как-то успокоила его свирепый кошачий нрав. А рядом с «альфа-ромео» катил Арам на желтом «фольксвагене-жуке». Он тоже не вполне понимал, зачем женщины семьи Казанчи везут покойника обратно домой. Но был человек мудрый и знал, что возражать тетушкам, особенно когда они выступали единым фронтом, – напрасная трата времени и сил. Он не стал задавать вопросов, а просто пристроился рядом с ними, чтобы во всей этой суматохе не спускать глаз с любимой.

До кладбища, куда их пытался направить омыватель, оставалась пара кварталов, когда перед очередным светофором образовалась страшная пробка. Получилось так, что все четыре машины выстроились бок о бок, как передовой полк непобедимой армии, рвущийся в бой, но не имеющий общего дела, за которое можно было бы сражаться. Тетушка Фериде высунулась из окна и стала махать рукой, в полном восторге оттого, что они, по счастливой случайности, оказались рядом и впервые действовали синхронно по велению механического светофора. Но Роуз и бабушка Гульсум проигнорировали и саму Фериде, и восторженный жест.

Когда они встали на следующем светофоре, Асия, сидевшая между Армануш и водителем катафалка, внимательно оглядела ближайшие к ним машины и с облегчением обнаружила, что они потеряли друг друга из виду. Как хорошо, подумала она самым бесстыдным образом, когда единственный Казанчи в поле твоего зрения лежит в гробу, и то, можно не оборачиваться, тогда и его не увидишь. Они ехали еле-еле, словно увязали в какой-то густой и местами окаменевшей желеобразной массе и временами проскальзывали сквозь неожиданные ходы. Перед ними возник ярко-красный грузовик фирмы «Кока-Кола».

На светофоре загорелся зеленый свет, и они снова тронулись, в правом ряду появилась вереница машин с футбольными болельщиками. Машины были украшены баннерами и флагами, а сами болельщики – шарфами, банданами и кепками. Все красно-желтое, в цветах любимой команды, у некоторых даже волосы были так выкрашены. Раздраженные тем, что машины еле ползли в пробке, болельщики в большинстве своем быстро впали в какое-то летаргическое оцепенение, праздно переговаривались или лениво помахивали банданами в открытые окна. Когда же пробка сдвинулась с места, они сразу оживились и с удвоенной силой принялись скандировать кричалки.

Через некоторое время в небольшой зазор между катафалком и грузовиком «Кока-Колы» нагло протиснулось желтое такси со множеством наклеек на бампере. Сидевший рядом с Асией водитель злобно выругался и убавил скорость. Пока водитель продолжал что-то сердито бурчать себе под нос, а Армануш с возрастающим любопытством разглядывала такси, Асия пыталась разобрать, что написано на бамперных наклейках. Среди прочего был радужный стикер, гласивший: «НЕ НАЗЫВАЙТЕ МЕНЯ ДЕРЬМОМ. У ДЕРЬМА ТОЖЕ ЕСТЬ СЕРДЦЕ».

За рулем сидел грубоватый чернявый дядька, с седыми висячими усами, он был явно староват для футбольного ажиотажа, лет шестидесяти, не меньше. Его консервативный облик как-то совсем не вязался с тем, как отвязно он вел машину. Еще интереснее выглядели его клиенты или, возможно, приятели. У сидевшего рядом с ним пассажира пол-лица было выкрашено красным, а другая половина – желтым. Асия могла хорошо это разглядеть, когда он высунулся из окна, размахивая красно-желтым флагом. Он вылез из машины аж по пояс, а нижняя часть тела оставалась в салоне. Выглядело это так, словно какой-то фокусник распилил его туловище пополам. Разделявшее их расстояние не помешало Асии заметить, что симметрию его двуцветной боевой раскраски несколько нарушал багровый от пьянства нос.

Пока она гадала, какой именно напиток, пиво или ракия или их сочетание, мог окрасить человеческий нос в такой удивительный цвет, заднее окно машины опустилось, и оттуда вылез еще один фанат. Одной рукой он ухватился за машину, а в другой держал барабан, который воздел высоко в воздух. Оба хулигана одновременно высунулись из окон по пояс, словно ветки, привитые к желтому таксомоторному дереву. Передний болельщик вытащил палочку и стал бить в барабан, который его товарищ держал на весу. Похоже, практически невыполнимая задача только придала им куража, и вскоре к барабанному бою присоединилось исполнение национального гимна.

Иные прохожие просто остолбенели на тротуаре, но многие бурно аплодировали и подпевали дуэту, с возрастающим энтузиазмом выговаривая слова гимна:

Пусть земля, небо и вода услышат наш голос,

Пусть весь мир содрогнется от наших шагов.

– Что это они говорят? – Армануш толкнула подругу локтем, но та была не в состоянии переводить, так как все ее внимание привлек к себе один прохожий.

Это был тощий парень в каких-то лохмотьях, он жадно вдыхал клей из полиэтиленового пакета и притоптывал босыми почерневшими ногами в такт гимну. То и дело он отрывался от пакета с клеем и тоже подпевал, только с некоторым опозданием, словно жутковатое эхо: «От наших тяжелых шагов…»

Тем временем остальные участники празднества тоже принялись размахивать флагами и банданами и весело подхватили песню. Барабанщик то и дело переставал стучать и размахивал палочкой, выписывая в воздухе воображаемые круги, словно дирижировал прохожими и уличными торговцами, словно направлял всю сутолоку большого города.

Когда гимн допели до середины, возникла небольшая заминка, потому что почти никто из этого хора не знал, как дальше. Но они не позволили такой мелочи нарушить их общий порыв и начали петь сначала, на этот раз еще задиристей.

Пусть земля, небо и вода услышат наш голос,

Пусть весь мир содрогнется.

Красно-желтый поток струился по проспекту среди всего этого хаоса и гудения, а Армануш, Асия и водитель молча наблюдали за происходящим, не сводя глаз со стоявшего перед ними желтого такси. Они ехали в такой опасной близости к машине, что Асии было видно, как сзади перекатываются банки из-под пива.

– Вы только полюбуйтесь на них. А еще взрослые мужчины! – взорвался водитель катафалка. – Это ведь периодически случается: помирает такой фанат, и родственники или друзья-буяны желают завернуть гроб во флаг той или иной футбольной команды. И им еще хватает наглости ожидать, что я повезу эти кощунственные гробы на кладбище. Да такой бред надо по закону запретить. Если меня спросить, то допусти`м только зеленый молитвенный покров. Ничего другого. Что они себе думают? Они мусульмане или нет? Во имя Аллаха, зачем покойнику футбольный флаг? Аллах что, стадион на небесах построил? Может быть, на том свете чемпионаты проводятся?

Затрудняясь ответить на последний вопрос, Асия смущенно заерзала на сиденье, но водитель уже снова отвлекся на желтое такси. У высунувшегося из переднего окна фаната зазвонил мобильник. Тот попробовал было ответить на звонок, хотя одной рукой продолжал держаться за машину, а другой – дирижировал городом. В итоге он потерял равновесие, а заодно и барабанную палочку, и телефон. Они упали на дорогу, прямо под колеса катафалка. Тот успел остановиться на волосок от резко затормозившего желтого такси. Асия и Армануш подались вперед, потом одновременно оглянулись на гроб. Гроб был на месте, цел и невредим.

Красно-желтый мигом выпрыгнул за своим имуществом, ни на секунду не переставая петь, улыбаться и сиять от воодушевления. Он оглянулся на поток машин, будто извиняясь за то, что всех задерживает. И только теперь заметил, что у них на хвосте едет не обычный автомобиль, но мрачной тенью следует символ смерти, серо-зеленый катафалк. Парень с растерянным видом застыл посреди дороги, окруженный машинами. Лишь когда мимо проехала еще одна компания распевающих гимн фанатов, а его товарищ нетерпеливо застучал по барабану, красно-желтый сообразил подобрать с дороги телефон и палочку и, бросив последний взгляд на стоявший на катафалке гроб, залез обратно в такси, но больше не высовывался, а остался смирно сидеть внутри.

Армануш и Асия невольно улыбнулись.

– У вас, должно быть, самая уважаемая профессия в городе, – заявила Асия водителю, который вместе с ними наблюдал всю эту сцену. – Одна ваша тень внушает ужас самым буйным и неистовым футбольным фанатам.

– Нет, – ответил водитель, – платят копейки, ни тебе компенсации убытков, ни медицинской страховки, ни права на забастовку, ровным счетом ничего. Я раньше дальнобойщиком работал, на больших грузовиках. Уголь возил, бензин, бутановый газ, техническую воду для производственных нужд и все такое.

– И что, лучше было?

– Шутите? Конечно лучше. Загружаешься в Стамбуле и выезжаешь в другой город. Ни к начальнику подлизываться не надо, ни перед надсмотрщиком стелиться. Ты сам себе хозяин. Хочешь – можешь и задержаться на дороге, если только начальник не велит быстро груз доставить, тогда, конечно, и ночью придется ехать, не спать совсем. А так, чистая работа была. Чистая и достойная. Никому не надо было кланяться.

Движение стало оживляться, и водитель переключил скорость. Футбольная колонна свернула к стадиону.

– А почему же вы ушли с той работы? – поинтересовалась Асия.

– За рулем уснул. Мчался себе по дороге, а потом – бах! Взрыв жуткий, словно Судный день настал и Аллах нас всех к себе призывает. Когда открыл глаза, оказалось, что я посреди кухоньки какой-то несчастной придорожной хибары.

– Что он говорит? – прошептала Армануш.

– Поверь, лучше тебе этого не знать! – шепотом же ответила Асия.

– Ну спроси, сколько он покойников в день перевозит?

Когда вопрос перевели, водитель покачал головой:

– Все от времени года зависит. Весной хуже всего, совсем мало народу умирает. А потом наступает лето, это у нас самый горячий сезон. Особенно если температура выше восьмидесяти поднимается, то работы хоть отбавляй, особенно старики… Мрут как мухи… Да уж, летом стамбульцы чаще помирают. – Он глубокомысленно замолчал, предоставив Асии нести семантическое бремя последней фразы.

Увидев прохожего в смокинге, который выкрикивал в мобильный телефон какие-то распоряжения, водитель воскликнул:

– Ох уж эти богачи! Пфуф!!! Всю жизнь деньги копят, и чего ради? Вот дураки. Разве у савана есть карманы? Мы же все в итоге оденемся в хлопковый саван. И все дела. Никаких модных шмоток. Никаких драгоценностей. Разве в могилу можно надеть смокинг или бальное платье? И кто же держит небо для всех этих людей?

Асии было нечего ответить, и она даже не пыталась.

– А если никто не держит, то как же мы под ним живем? Что-то я не вижу, чтобы небо какие-то столбы подпирали. И как они будут играть в футбол на этих своих стадионах, если Аллах скажет: «Все, не желаю больше держать для вас небо»?

Этот вопрос так и висел в воздухе, когда они завернули за угол и наконец остановились перед особняком Казанчи.

Тетушка Зелиха дожидалась перед домом. Она перекинулась с водителем парой слов и дала ему на чай. Перед домом уже выстроились «фольксваген», серебристая «альфа-ромео» и «тойота-королла». Похоже, они были последние. Дом был полон гостей, и все ждали, когда выгрузят гроб.

Войдя в дом, Асия и Армануш увидели, что там было столько народу, что камню негде упасть, причем все – исключительно женщины. Большинство посетительниц теснилось в гостиной на первом этаже, но некоторые разбрелись по другим комнатам, чтобы перепеленать младенца, отругать ребенка, поболтать или помолиться, благо наступило время полуденной молитвы. Поскольку их спальня тоже была оккупирована гостями, девушки направились на кухню и обнаружили, что тетушки уже собрались там в полном составе, шепотом обсуждают постигшую их трагедию и готовят для гостей подносы с ашуре.

– Бедная мама просто убита. Ну кто бы мог подумать, столько ашуре для Мустафы наготовила, а теперь все пойдет на его поминки, – сказала стоявшая у плиты тетушка Севрие.

– О да, американская женушка тоже убита горем, – заметила тетушка Фериде, не отрывая взгляда от какого-то непонятного пятна на полу. – Бедняжка, впервые в жизни приехала в Стамбул – и сразу лишилась мужа. Жуть какая!

– Ну, я думаю, она сейчас вернется в Америку и снова выйдет замуж, – заявила тетушка Зелиха, которая до сих пор слушала сестер, сидя за столом с сигаретой. – Знаете, Бог троицу любит. Вышла замуж второй раз, выйдет и в третий. Только вот интересно, первый муж был армянин, второй – турок, кто же будет следующий?

– Женщина в трауре! Как у тебя язык поворачивается такое говорить! – возмутилась тетушка Севрие.

– Траур – как невинность, – вздохнула тетушка Зелиха, – надо его поберечь для достойного.

Тетушки, в ужасе отпрянув, остолбенели от услышанного. Но на кухню вошли Асия и Армануш в сопровождении Султана Пятого, жалобно мяукавшего от голода.

– Ладно, сестрички. Давайте покормим кота, пока он не сожрал все ашуре, – сказала тетушка Зелиха.

Тетушка Бану, которая последние двадцать минут молча хлопотала у кухонного прилавка, заваривала чай, резала лимоны и никак не участвовала в словопрении, повернулась к младшей сестре и заявила:

– Погоди, у нас есть дело поважнее.

Она выдвинула ящик, вытащила огромный блестящий нож и разрезала пополам лежавшую на прилавке луковицу, затем взяла одну половинку в ладонь, как в чашу, и сунула Зелихе под нос.

– Ты что делаешь? – Тетушка Зелиха аж подпрыгнула на стуле.

– Помогаю тебе поплакать, дорогая, – покачала головой тетушка Бану. – Ты ведь не хочешь предстать перед нашими гостями в таком виде? Даже такое вольнодумное создание, как ты, не может не пролить пару слезинок, когда в доме покойник.

Зелиха прижала к носу луковицу и закрыла глаза. Она походила на авангардную скульптуру, которую никогда не выставят в мейнстрим-музее: «Женщина, которая не могла плакать, и луковица».

Они прошествовали в гостиную: впереди четыре тетки, следом за ними – Армануш и Асия. Шагая в ногу, они вошли в полную гостей комнату, где лежало тело. В углу на напольной подушке сидела Роуз, зажатая между какими-то посторонними людьми, ее белокурые волосы были покрыты платком, а глаза опухли от слез. Увидев Армануш, она стала знаками подзывать ее поближе к себе.

– Эми, где ты пропадала? – спросила Роуз и, не дожидаясь ответа, обрушила на дочь еще множество других вопросов. – Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Ты не могла бы как-то выяснить, что они собираются делать с телом? Они хотят его похоронить?

Армануш сама едва ли могла ответить на все эти вопросы, поэтому просто придвинулась поближе к матери и взяла ее за руку:

– Мама, я уверена, они знают, что делают.

– Но ведь я его же-на. – Роуз даже запнулась на последнем слове, будто сама начала сомневаться в том, что это так.

Его положили на диван. Руки со сцепленными большими пальцами сложили на груди, поверх тяжелого листа стали, который не давал телу вздуться. Веки прижимали две большие монеты из потемневшего серебра. В рот влили несколько ложек святой воды из Мекки. В изголовье на медном блюде курились кусочки благовонного сандалового дерева. Все окна были наглухо закрыты, нигде ни щелки, но дым время от времени начинал клубиться с новой силой. Словно раздуваемый ветром, веявшим откуда-то из-за стен, он петлял вокруг дивана, а потом расходился серыми клубами. Временами дым направлялся прямо на тело и концентрическими кругами опускался к нему все ниже, как хищная птица, кружащая над добычей. От кисловатого и резкого запаха сандалового дерева у всех уже слезились глаза. Но это никого особо не беспокоило, они и так плакали.

В углу, зажатый толпой гостей, громко читал Коран имам-калека. Он читал нараспев, самозабвенно, ритмически раскачиваясь взад-вперед, во все нарастающем темпе. Потом наступала пауза. Армануш изо всех сил старалась не обращать внимания на то, насколько странно тщедушный имам смотрелся среди окружавших его тучных женщин.

После определенных аятов имам замирал на секунду, казалось, он смакует послевкусие священных слов, а потом продолжал чтение. Собственно, этот волнообразный ритм и трогал сердца слушательниц. Никто из них не знал ни слова по-арабски. Время от времени они принимались рыдать, но не слишком громко, чтобы не заглушить голос имама. Но и тихо они тоже не плакали, ни на секунду не забывая, что это место, где они все столпились, было концом пути.

Рядом с имамом, также на почетном месте, восседала Петит-Ma, маленькая и сморщенная, как высушенная на солнце слива. Новоприбывшие первым делом целовали ей руку и выражали соболезнования, хотя было неясно, насколько она воспринимает их слова. В основном Петит-Ma просто разглядывала тех, кто целовал ей руку, но некоторым гостьям задавала вопросы.

– А кто ты, моя милая? – спрашивала она ближайших родственниц и подруг. – И где ты пропадала?

– Никуда не уходи, шалунишка! – грозила она пальцем совершенно незнакомым женщинам.

Ее молчание внушало благоговение, а замечания повергали в молчание. Но временами она переставала понимать, кто все эти люди, почему они собрались у нее в гостиной и так горько плачут, и тогда старушка смущенно моргала в тайном испуге.

Диван был неподвижен. Женщины – в постоянном движении. Диван был белый. Женщины – черные. Диван был погружен в молчание. Женщины непрерывно голосили. Как если бы живым надлежало быть полной противоположностью мертвым. Через какое-то время все женщины встали и смиренно склонили головы. Под их полными скорби, почтения и любопытства взглядами имам-калека вышел из комнаты. Тетушка Бану проводила его, поцеловала ему руки, много раз поблагодарила и щедро одарила.

Не успел имам выйти из комнаты, как раздался душераздираюший вопль. Кричала какая-то никому не знакомая полная женщина. Она вопила все пронзительнее, пока не побагровела от сотрясавшего все ее тело крика. Все присутствующие с трепетом взирали на столь безграничное горе и боль. Это была наемная плакальщица, за деньги оплакивавшая совершенно незнакомых людей. Она плакала так трогательно, что окружающие женщины невольно тоже заголосили.

Находясь в толпе скорбящих незнакомок – теперь уже и родная мать казалась незнакомкой, – Армануш смотрела, как размеренно и слаженно двигались эти женщины. Давние гостьи менялись местами с новоприбывшими, они смешивались, сходились и расходились, образуя странным образом упорядоченный водоворот. Они, как птицы, расселись на креслах, софе и напольных подушках, тесно, плечо к плечу. Они безмолвно приветствовали друг друга и пронзительно рыдали. Такие тихие по отдельности и такие громкие, когда скорбели вместе.

Армануш стала постепенно распознавать правила, по которым проходил траурный обряд. Например, в доме ничего не готовили. Каждая гостья приносила поднос с едой, уже вся кухня была забита кастрюлями и судками. Не видно было ни соли, ни мяса, ни алкоголя, свежей выпечкой тоже больше не пахло. Как и запахи, звуки подчинялись правилам. Никакой музыки, телевизор и радио выключены. Армануш вспомнила про Джонни Кэша и поискала глазами Асию. Та была на софе, окруженная соседками. Она сидела с высоко поднятой головой, рассеянно теребила прядь волос и пристально смотрела на тело. Армануш шагнула к подруге, но остановилась, увидев, что тетушка Зелиха садится рядом с дочерью и с непроницаемым выражением лица что-то шепчет ей на ухо.

На диване лежало тело.

А среди непрерывно голосящих и рыдающих женщин тихо сидела Асия, бледная как полотно.

– Я тебе не верю, – сказала Асия, не глядя на мать.

– Ты и не обязана, – пробормотала тетушка Зелиха. – Но я наконец поняла, что должна тебе все объяснить. И если я не сделаю этого сейчас, другого случая не представится. Он мертв.

Асия медленно встала и уставилась на тело. Она смотрела пристально и внимательно, словно изо всех сил старалась не забыть, что это тело, вымытое зеленым мылом и обвитое тройным хлопковым саваном, это тело, неподвижно лежащее под стальной пластиной и двумя потемневшими серебряными монетами, тело, напоенное святой водой из Мекки и окуренное сандаловыми благовониями, было ее отцом.

Ее дядя… ее отец… ее дядя… ее отец…

Она подняла взгляд и поискала глазами тетушку Зелиху. Та уже сидела где-то сзади, с видом столь равнодушным, что даже свежеразрезанная луковица не проймет. Асия во все глаза глядела на мать и только теперь поняла, почему та позволяла называть себя «тетушкой».

Ее тетя… ее мать… ее тетя… ее мать…

Асия сделала шаг в сторону дивана, где лежал ее покойный отец. Шаг, другой, все ближе и ближе. Все сильнее и сильнее клубился дым. Откуда-то раздавались горестные рыдания Роуз. Рыдали все женщины, словно связанные одной цепью. Они сливались в общем ритме и не подозревали, что также сплетаются и их истории. Возможно, даже в самом горестном оплакивании наступает момент временного затишья и присутствует кто-то, кто не может скорбеть вместе с другими.

– Баба, – прошептала Асия.

Ислам учит, что в начале было слово, оно предшествовало всему сущему. Пусть так. Но с ее отцом дело обстояло ровно наоборот. Сначала слова не было. Существование предшествовало слову.

Было то или не было, но говорят, давным-давно в стране не столь отдаленной, когда решето было среди соломы, осел был городским глашатаем, а верблюд – цирюльником… Когда я была старше своего отца и укачивала его в колыбельке, чтобы не плакал… Когда мир был перевернут вверх тормашками, а время вечно шло по кругу, так что будущее было старше прошлого, а прошлое было чистым и первозданным, как свежезасеянные поля…

Было то или не было… Когда-то давным-давно Божьим созданиям не было числа, как зернам пшеницы, а говорить слишком много считалось грехом, потому что ты мог рассказать то, чего не должен помнить, и помнить то, чего не должен говорить.

Цианистый калий – это бесцветное вещество, соль калия и синильной кислоты. С виду он похож на сахар и легко растворяется в воде. В отличие от многих других ядовитых веществ, у него сильный запах. Он пахнет миндалем. Горьким миндалем.

Если взять мисочку ашуре и посыпать ее гранатовыми зернами и цианистым калием, никто даже не учует яд, потому что в состав блюда тоже входит миндаль.

– Что вы наделали, госпожа? – прокаркал мсье Стервец и, как ему полагалось, мрачно ухмыльнулся. – Вы вмешались в порядок вещей.

Тетушка Бану плотно сжала губы.

– Да, это так, – сказала она, и по щекам ее потекли слезы. – Это правда, я дала ему ашуре, но ведь он сам сделал выбор и съел его. Мы оба решили, что так будет лучше, куда достойнее, чем дальше существовать под тяжким бременем прошлого. Лучше так, чем знать и ничего с этим не делать. Аллах никогда меня не простит. Я навеки изгнана из мира праведных. Никогда не попаду на небеса. Буду ввергнута в адское пламя. Но Аллаху ведомо, что я не жалею о содеянном.

– Может быть, твоим вечным пристанищем станет чистилище, – попыталась утешить ее мадам Милашка, ощутившая полную беспомощность при виде плачущей госпожи. – А армянская девочка? Ты откроешь ей тайну бабушки?

– Не могу. Это слишком. К тому же она мне не поверит.

– Жизнь состоит из совпадений, госпожа, – произнес мсье Стервец.

– Я не могу ей ничего рассказать, но я отдам ей это.

Тетушка Бану открыла ящик и вынула золотую брошь в форме граната, внутри которой пламенели рубиновые зерна.

Бабушка Шушан, которой эта брошь когда-то принадлежала, была одной из тех душ-изгнанниц, что всю жизнь обречены принимать одно имя за другим, а потом от этих имен отказываться. Она родилась как Шушан Стамбулян, потом ее превратили в Шермин 626, затем она стала Шермин Казанчи, а после этого – Шушан Чахмахчян. И с каждым новым именем она теряла какую-то часть себя.

Реза Селим Казанчи был хитроумным дельцом, сознательным гражданином и, в своем роде, хорошим мужем. Ему хватило смекалки оставить ремесло котельщика в самом начале республиканского периода, как раз тогда, когда нации нужны были флаги, все больше и больше флагов, чтобы разукрасить ими всю страну. Так он стал одним из богатейших стамбульских предпринимателей.

Когда-то в тот период он и посетил приют, у него были какие-то дела с директором. И там в тускло освещенном коридоре он увидел обращенную в ислам армянскую девочку, лет четырнадцати, не больше. Он быстро выяснил, что это была племянница его обожаемого мастера Левона, человека, который позаботился о нем, когда он был мальчиком, который вырастил его и обучил искусству делать котлы. Теперь настал его черед помочь семье мастера Левона. Он вновь и вновь приходил в приют и замуж позвал ее движимый уже не добротой, но любовью. Он верил, со временем она забудет. Он верил, надо только окружить ее нежностью и обожанием, подарить ей ребенка и великолепный дом, и она постепенно забудет прошлое, и рана в конце концов затянется. Он рассуждал так: родив собственного ребенка, женщина освобождается от бремени своего детства.

Узнав, что жена покинула его и уехала с братом в Америку, он сначала отказывался верить, а потом просто вычеркнул ее из своей жизни.

Шушан исчезла из анналов семейства Казанчи, равно как и из памяти собственного сына. И не важно, звали его Левон или Левент. Так или иначе, вырос он суровым, мрачным, угрюмым человеком. Мягкий и вежливый вне дома, он был жесток к своим детям, четырем дочерям и сыну.

Семейные истории переплетаются столь удивительным образом, что случившиеся за много поколений события могут повлиять, казалось бы, на незначительные обстоятельства в настоящем. Прошлое – это что угодно, но не былое.

Не вырасти Левент Казанчи таким ожесточенным и злым, может быть, и из его единственного сына Мустафы получился бы совсем другой человек? А если бы много поколений тому назад, в 1915 году, Шушан не осталась бы сиротой, то и Асия сегодня не была бы безотцовщиной? Жизнь – это совпадения, хотя иногда нужен джинн, чтобы это постичь.

Ближе к вечеру тетушка Зелиха вышла в сад. Там уже много часов ее ждал Арам. Он не хотел заходить в дом и давно выкурил все свои сигары.

– Я тебе чая принесла, – сказала она.

Их лица ласкал весенний ветерок, доносивший откуда-то издалека запах моря, растущей свежей травы и еще не расцветшего в Стамбуле миндаля.

– Спасибо, любимая, – ответил Арам. – Какой прелестный стакан!

– Тебе нравится? – Благодарно просияв, тетушка Зелиха повертела стаканчик в руке. – Так странно. Знаешь, что я только что поняла? Я купила этот сервиз двадцать лет тому назад. Так странно.

– Что странно? – спросил Арам, чувствуя, как на него упала капля дождя.

– Ничего, – тихо ответила тетушка Зелиха. – Никогда бы не подумала, что они так долго протянут. Всегда боялась, что они такие хрупкие, так легко бьются, но, похоже, им есть что рассказать. Даже у чайных стаканчиков имеется своя история.

Через пару минут из дому вышел Султан Пятый, сытый и сонный. Он обошел их кругом и свернулся рядом с тетушкой Зелихой. Какое-то время он старательно вылизывал коготь, но потом прервался и встревоженно посмотрел по сторонам, пытаясь понять, что нарушило его безмятежный покой. Вместо ответа ему на нос упала теплая капля дождя. Потом еще одна – на голову. С крайне недовольным видом кот потянулся и поспешил обратно в дом. Еще капля. Он ускорил шаг.

Наверное, он не знал правил. Он просто не знал, что нельзя роптать на то, что падает с неба. В том числе на дождь.

Благодарности

Этот роман был написан во время регулярных поездок в Аризону, Нью-Йорк и Стамбул. Хочу выразить бесконечную признательность многочисленным армянским и турецким семьям, которые оказывали мне радушный прием в своих домах, готовили для меня национальные блюда и делились своими личными историями, хотя им и было тяжело вспоминать прошлое, до сих пор причиняющее боль. Моя особая благодарность армянским и турецким бабушкам. У них почти естественная способность преодолевать те самые границы, которые националисты каждой стороны считают само собой разумеющимися.

Большое спасибо Марли Русофф и Майклу Радулеску, моим литературным агентам и дорогим друзьям, за великолепную поддержку, работу и дружелюбие. Спасибо Полу Словаку за редакторскую помощь, веру и ободрение, а также Мюге Гёчек, Энн Беттеридж, Эндрю Уэделу и Дайан Хиггинс за их щедрый вклад.

После публикации романа на турецком и английском языках в 2006 году меня судили за оскорбление нации по статье 301 Уголовного кодекса Турции, а в качестве обвинения были предъявлены высказывания некоторых армянских персонажей. Мне грозило тюремное заключение до трех лет, но в конце концов обвинения были сняты. За это время мне посчастливилось получить огромную поддержку со стороны очень многих, как друзей, так и совсем незнакомых людей разной национальности и различного вероисповедания. У меня не хватает слов, чтобы выразить им свою благодарность. Я у них в неоплатном долгу.

И наконец, как всегда, я благодарю Эйюпа за его терпение и любовь… за то, что он просто есть…

Примечания

1

Позор! (армян.)

2

Месроп Маштоц (361/362–440) – основоположник армянской письменности и литературы.

3

«Цвет граната» – фильм об армянском поэте XVIII в. Саят-Нове, снятый в 1968 г. на киностудии «Арменфильм».

4

Джонни Кэш (1932–2003) – американский композитор и исполнитель песен в стиле кантри.

5

«Полуночный экспресс» – триллер, действие которого происходит в Турции; снят в 1978 г. режиссером Аланом Паркером.

6

Комитас, настоящее имя Согомон Кеворк Согомонян (1869–1935) – армянский композитор, музыковед и дирижер.

7

«Я люблю Стамбул» (англ.).

8

Абдул-Хамид II (1842–1918) – султан Османской империи, халиф в 1876–1909 гг.

9

«Заводной апельсин» – фильм, снятый режиссером Стэнли Кубриком в 1971 г. по одноименному роману Энтони Берджесса.

10

Джеймс Болдуин (1924–1987) – американский писатель, борец за права человека.

11

Автор Уильям Барретт (1913–1992).

12

Фланнери О’Коннор (1925–1964) – американская писательница, мастер жанра южной готики.

13

Песня Джонни Кэша (англ. Dirty Old Egg-Sucking Dog), написанная в 1966 г.

14

Танзимат – название реформ в Османской империи и период их проведения (1839–1876).

15

Жан Жене (1910–1986) – французский писатель и поэт.

16

Индоевропейская сказка, взятая из «A Brother Wants to Marry His Sister», Range, Lithauische Volksmärchen, no. 28. – Примеч. автора.

Content

Элиф Шафак
Стамбульский бастард

Глава 1 Корица

Глава 2 Нут

Глава 3 Сахар

Глава 4 Жареный фундук

Глава 5 Ваниль

Глава 6 Фисташки

Глава 7 Пшеница

Глава 8 Кедровые орешки

Глава 9 Цедра

Глава 10 Миндаль

Глава 11 Курага

Глава 12 Зерна граната

Глава 13 Сушеный инжир

Глава 14 Вода

Глава 15 Золотой изюм

Глава 16 Розовая вода

Глава 17 Белый рис

Глава 18 Цианистый калий

Примечания