Андрей Валентинов

Аргентина

Книга 7. Нестор

© А. Валентинов, 2020

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2020

© Издательство «Фолио», марка серии, 2018

* * *

Военное танго 1939 года[1]

Прощайте, милые, прощайте, не рыдайте,

Ведь должен кто-то

Быть на войне?

Мне пожелайте вы здоровья и удачи,

Большой удачи

Желайте мне!

Мне пожелайте вы здоровья и удачи,

Большой удачи пожелайте мне!

Утри, подруга, слёзы,

Не рви на память розы,

А винограда лозы

Подарят нам вино,

Вернусь к тебе однажды,

Одной томимый жаждой,

А дальше, знает каждый,

А дальше всё равно!

Прощайте, милые, махните мне платками,

Пройдусь я маршем

Весёлым днём,

Пусть встретит враг меня гранёными штыками,

Врага я встречу

Лихим огнём!

Пусть встретит враг меня гранёными штыками,

Врага я встречу яростным огнём!

Не надо плакать, крошка,

Нужна к обеду ложка,

А нам уже немножко

Осталось до конца,

Не позже, чем к обеду,

Опять к тебе приеду

И привезу победу,

А ты нальёшь винца!

Прощайте, милые, трубач трубит побудку,

Мой полк уходит,

А с ним и я,

Я на войне немного времени пробуду,

Не плачь, красотка,

Любовь моя!

Я на войне немного времени пробуду,

Не плачь, красотка, девочка моя!

Ты улыбнись, подружка,

Пуста без фляги кружка,

Где хлеба есть осьмушка,

Там к хлебу есть винцо,

Сегодня понедельник,

А в среду твой бездельник

Вернется в самом деле

И прыгнет на крыльцо!

Глава 1. Гроза

Смерть над Берлином. – Учебная тревога. – Улица Шоффай. – Мэкки Нож. – Крестный. – Допрос комиссара. – Мансарда. – В подвале.

1

Сейчас… Еще немного!.. Сейчас!

Миг, когда из черных туч ударит молния, угадать нелегко, но Смерти это подвластно. Острая трепещущая черта рассекла небосвод над утонувшим в вечернем сумраке Берлином. Дрогнула… Погасла… Но и малого времени хватило: Смерть увидела то, что хотела, о чем мечтала уже давно.

…Город исчез, ни крыш, ни острых шпилей соборов, ни ровных, линейку прикладывай, улиц, ни еще не одевшихся листвой скверов. Только руины, от горизонта до горизонта, неровные остовы стен, груды битого кирпича, стволы сгоревших деревьев. Смерть замерла от восторга, впитывая видение из неизбежного Грядущего. Это будет, скоро, скоро! Жаль, не сейчас, не сию минуту…

Гром…

Его удар не впечатлил, громыхнуло, прокатилось над крышами да и стихло. То ли дело тонные бомбы, «блокбастеры», от которых спасения нет. Ровные «коробки» бомбардировщиков, желтые линии трассеров – и море огня внизу над беззащитным городом.

И это будет. Скоро! Смерть нетерпеливо оскалилась. Жаль, Время не в ее власти! Они дружат, Смерть вольно скользит между дней и секунд, успевая всюду и никогда не опаздывая. Но всемогущее Время все равно берет свое. Город, залитый желтым электрический огнем, обязательно погибнет – но в свой черед. А ей, тоже всемогущей, пора за работу. Каждый взмах не ведающей промаха косы приближает день, когда настанет великий праздник, и на землю древнего континента тяжкой поступью шагнет подруга – Война. И тогда не только Берлин (что – Берлин? Всего лишь один город!), вся Европа утонет в океане огня.

Скоро!

Пора было браться за дела, но Смерть не утерпела. Еще немного, чуть-чуть! Именно здесь, в Берлине узнаются самые свежие новости. Надо только вспомнить адреса. А дальше просто – упасть вместе с каплями холодного мартовского дождя на нужную улицу, заглянуть в завешенное черными шторами окно. Стекло и тяжелая ткань не преграда, у Смерти – превосходный слух.

Голоса!

Смерть довольно кивнула. Двое, один просто подручный, но вот тот, кто постарше, – истинный мастер. Ее, Смерти, мастер.

– Завтра объявлю на совещании, но без подробностей. Надежда только на вас, Хельтофф[2]. Взялся бы сам, но иных дел много. Справитесь?

– Справлюсь. Благодарю за доверие, шеф!

Смерть еле слышно клацнула желтыми челюстями. Мастер! Наверняка скажет о том же всем остальным – и про надежду не забудет добавить. Лучше будут рыть. И глубже.

– Не спешите благодарить, дело тухлое… Информация пришла от Грека. Сам-то он не спешит делиться с коллегами, но возле него крутится полезный человечек… Греку сообщила его агентура, что в ближайшее время в Рейх прибудет иностранный агент. Кличка – Нестор. Больше ничего – ни кто, ни откуда, ни зачем, неясно даже мужик это или баба. Но миссия важная, Грек объявил ее приоритетной и спустил с цепи весь Абвер-3.

– Понял, шеф. Разрешите приступить?

Пора было исчезать, Время торопило, но Смерть смогла урвать лишнюю минуту, чтобы дослушать. Она очень любопытна, да и новость касалась ее самой. Скоро придется навестить неведомого Нестора, а возможно, не только его.

– Что вы поняли, Хельтофф? Завтра рейсовым лайнером в Гамбург или еще куда-нибудь прибудет швед с абсолютно подлинными документами. Или уже прибыл.

– И такое вероятно, шеф. В Рейх постоянно приезжают шпионы, они к нам, мы к ним, рутина. Но ради этого Канарису… Греку незачем спускать с цепи Абвер-3. Значит, намечается нечто необычное. А если так, то и в Рейх этот Нестор прибудет… не совсем обычным образом. Сейчас же подниму все сводки по происшествиям на границе, озадачу агентуру…

– Уже сделано, Хельтофф. Завтра вам придется побегать, а вот сейчас, именно сейчас, надо очень серьезно поразмышлять. Информации не так и мало. Прежде всего – кличка. Нестор… Почему он – Нестор?

Смерть оторвалась от стекла, малый миг подождала – и темной молнией унеслась вверх, к близким облакам. Сюда она еще вернется, а теперь пора за работу. Два срочных вызова – Париж и какая-то несусветная глушь на самом краешке Европы. Логойск? Ло-гойск, да, именно так.

Куда вначале?

И снова молния – из самой глубины черной тучи.

2

Гроза пришла к нему во сне, и он очень удивился. Почему – гроза? Только что небо было ясным, деревья в майской зелени, а вокруг огромный парк, странный, заброшенный, с каменными беседками и пустыми мраморными пьедесталами.

…Май? Но сейчас еще март![3]

Он был не один, рядом, локтем коснись, девушка в белом платье, очень красивая, но почему-то без лица. То есть лицо конечно же было, но разглядеть он не мог, как ни старался. А еще смущал парк. Очень похоже на Павловск, где он был прошлым летом, но еще тише, еще безлюдней. Шаги тоже не слышны, а в конце аллеи, куда они держали путь, клубился серый сумрак. Девушка что-то говорила, он отвечал, но слова таяли, растворяясь в тишине. Сумрак в конце аллеи… Нет, уже близко, совсем рядом!.. Колыхнулся, надвинулся… Самое время пугаться, и тут ударил гром – прямо из сияющего дневной синевой зенита. Раз, другой, третий!..

Бах! Бах!! Бах!!!

– Тревога, товарищи! – дохнул серый сумрак. – Подъем! Подъем!..

И только тогда он проснулся. День и парк исчезли, сумрак остался, только не серый – темный и густой, хоть ножом режь. Но тут же прямо перед глазами вспыхнул желтый огонь зажигалки.

– Па-а-адъем! – уже в полный голос, мощным басом. – Время пошло, скорее, скорее!..

Бах! Бах!..

Уже совсем близко, полог палатки дрогнул, звякнули кружки на тумбочке у входа. На миг стало не по себе, но он вовремя вспомнил, что тревога учебная. Это было последним, о чем ему сообщили перед отбоем. Голосистый сосед и шепнул, мол, сам имей в виду и товарищей предупреди. Он бы и не прочь, только некого, на деревянных, наскоро сбитых нарах, он – крайний.

Учебную тревогу наверняка выдумал штабной майор, вместе с которым он и прибыл вчера на аэродром. «Майор Грищенко Анатолий Николаевич» – подсказала память. А голосистый сосед – здешний старшина, четыре треугольника в петлицах, как и у него самого. Только кант не черный – синий.

– Главное – сапоги, товарищ замполитрука. Разберетесь или подсветить?

Это уже ему, новичку. Заботливый старшина попался.

– Спасибо, уже разобрался.

Собственный голос внезапно успокоил. Сапоги – это только новичку трудно. А его гоняли целых четыре месяца, было время научиться нехитрой науке. Портянку – поверх, а дальше нога сама разберется. Потом найдется минута, чтобы перемотать правильно. Теперь шинель… Ремень…

Бах! Бах!.. Тох! Тох-тох! Тох!..

– Чего-то сильно шумят, – бросил кто-то из глубины. – Боевыми, между прочим.

Тох! Тох!

Кажется, приезжий майор взялся за дело всерьез. В штабе подобное именовали «ужесточенной бдительностью». Об этом его тоже предупредили. Граница рядом, вероятный противник то и дело совершает провокации, значит, следует быть готовым к любой неожиданности. Последнее слово начальство интонировало с особым тщанием.

– Все помнят, куда по тревоге бежать? – надавил голосом сосед-старшина. – Товарищ замполитрука…

– В штабную палатку, – вздохнул он. – Помню…

Фуражка… Поправить… Ребро ладони от носа до козырька… Порядок!

Полог палатки уже откинут. Сумрак поредел, став серым, точно таким, как во сне. Странно, что он так и не смог разглядеть лицо той девушки…

Пошел!

* * *

Ночь пахла порохом, и ему сразу же вспомнился полигон, где довелось отстреливать офицерское упражнение «номер три». Их, будущих политработников, стрелять учили вприглядку, и чуть ли не половина курса опозорилась, послав все три пули «в молоко». Он поразил первую мишень, ростовую, самую легкую, и втайне этим гордился.

Порох… Значит, действительно стреляют, причем от души. Внезапно где-то совсем рядом заорали, отчаянно, изо всех сил.

– Тох-тох! Тох! Ба-бах!..

Он успел повернуться, и взрывная волна ударила прямо в лицо. Рыжее пламя, черная ночь.

«Не учебная», понял он, когда холодная земля ударила в затылок.

* * *

В Минске, в штабе округа, считай, повезло. Полковой комиссар (три «шпалы», черный кант), бегло проглядев его бумаги, первым делом поинтересовался гражданской специальностью. Узнав оную, поморщился, словно лимона вкусив, и без особой надежды поинтересовался на предмет навыков иных, более полезных в данный непростой момент. Знание немецкого комиссара почему-то не заинтересовало, как и невеликий, но все же имеющийся лекторский опыт. Тогда он вспомнил интернат и машины, которые довелось ремонтировать под чутким руководством дяди Николая. Комиссар кивнул, вполне удовлетворенный, и, бегло проглядев какой-то список, сообщил, что имеется вакантная должность в одном из БАО. С тем и отправил с глаз долой прямиком в «кадры».

Что такое БАО, он узнал, только получив на руки предписание. Равно как и то, что довелось попасть в авиацию, пусть и не в ту, что летает. Последнее слегка огорчило, только что купленные в минском военторге общевойсковые петлицы (две на гимнастерку, две на шинель) оказались не нужны.

Новые петлицы, синие с черным комиссарским кантом, он успел получить все у того же соседа-старшины. И даже пришить успел. Треугольников столько же – по четыре на петлицу, но старшина в роте, считай, первый после командира, а кем предстоит быть ему, замполитрука (поди выговори!), спросить не у кого. Комроты направил к комиссару, а того, как на грех, не оказалось на месте. В нетях, как выразились бы предки. Батальонный «молчи-молчи», молодой и очень серьезный паренек, предположил со знанием дела, что в роту новоприбывшего направлять не будут, а назначат сразу заместителем комиссара. Работы много, половина состава из только что набранных по линии БУС[4], поэтому настроение у людей разное. Заодно посоветовал спрятать личные документы в батальонный сейф, потому как жить придется в палатке, где тумбочка одна на отделение и та самодельная, сбитая из досок.

Комсомольский билет исчез за стальной дверцей как раз перед ужином. Личное время ушло на перешивание петлиц, а перед отбоем всезнающий сосед предупредил об учебной тревоге. Обо всем прочем предстояло узнать назавтра.

Завтра наступило слишком рано.

* * *

Голова болела, в ушах стоял звон, но веки он сумел разлепить. И даже привстал, опираясь на локти. Взглянул, глазам не поверив. Локоть скользнул по земле.

…Горели самолеты, легкие одномоторные Р-Z[5], горел деревянный штабной домик, и земля горела – слева, где еще недавно стояли бензовозы. Ночь отступила, желтое пламя отогнало тьму, обострив контуры и сгустив цвет. Лежащие на земле люди казались черными, их было много, очень много. И такими же черными были фигуры тех, что неторопливо шли по взлетному полю от самолета к самолету, превращая боевые машины в пылающие темным огнем костры. В этих фигурах имелось что-то заведомо неправильное, чему здесь, в расположении 5-го легкобомбардировочного полка, к которому причислен его БАО, не место. Он всмотрелся и понял. Силуэты! Шинели и короткие карабины еще можно спутать, но на головах у поджигателей фуражки – польские, их, кажется, называют конфедератками…

Поляки?!

Двое в фуражках, что были поближе, переглянулись и неторопливо двинулись в его сторону.

Он понял, что ждать больше нечего, и встал, безоружный, в расстегнутой шинели. Ремень где-то потерялся, фуражка сползла на левое ухо. Тот, что шел первым, задержался возле одного из тел, вскинул карабин…

Т-тох!

Тело дернулось… Застыло.

Он оглянулся. Сзади, где палатки, было заметно темнее, а дальше, у близкой лесной опушки, ночь стояла тяжелой стеной.

Надо бежать. И он побежал.

* * *

– Товарищ старшина! Сюда! Сюда!..

До опушки не добрался, раньше перехватили, шагов за двадцать. В желто-сером сумраке он сумел разглядеть форму и облегченно выдохнул. Свои! Взгляд зацепился за петлицы – общевойсковые, как и его прежние, но это не удивило. 5-й ЛБАП только начал осваивать новый аэродром на северной окраине Логойска, рядом стоят строители и еще кто-то…

– У вас есть оружие, товарищ?

Спрашивал лейтенант, суровый, подтянутый, в застегнутой на все крючки шинели. Рядом с ним двое, такие же аккуратные, хоть сразу на плакат. Эти с карабинами, но в него не целятся, при ноге держат.

– Н-нет, – проговорил он, устыдившись собственного вида. Не герой-комиссар, бойцам пример, а воплощенная паника. Поэтому поспешил добавить:

– Мне не выдали. Я… Я только сегодня прибыл. То есть вчера.

– Представьтесь, старшина. И доложите обстановку!

Он сглотнул. Армия как она есть. Доложите обстановку! Неужели и так не понятно? Впрочем, если эти, аккуратные, из соседней части, все вполне логично.

– Замполитрука Александр Белов! 124 БАО при Минской авиабазе. Направлен в 5-й легкобомбардировочный полк. Ночью ждали учебную тревогу, а вместо этого…

Хотел добавить про конфедератки, но не стал. Этот аккуратный – начальство невеликое, тут кто постарше разбираться должен.

Лейтенант поглядел куда-то в сторону, в самую темень. Кивнул. И темень откликнулась – звонким девичьим голосом.

– Młodszy personel dowodzący. I komisarz też. Weźmy to![6]

Лейтенант вновь кивнул, но уже тем, что стояли рядом. От первого удара прикладом замполитрука Белов сумел уклониться.

Второй пришелся точно в звенящий болью висок.

3

Перед тем как шагнуть на влажную после недавнего дождя крышу, она на малый миг задержалась у чердачного окна. Нет, так не годится! Во-первых, страшно. Во-вторых, очень-очень страшно…

За окном – ночь и яркие огненные строчки, белым и желтым по черному:

Р-рдах! Рдах! Тох-тох-тох!.. Р-рдах!

У тех, кто осаждает дом, – пулемет, у тех, что внизу, – карабины. Строжайший приказ: только земное оружие, особенно если уходить некуда. Как раз сегодняшний случай.

Тох-тох-тох!.. Тох! Тох!..

Их было шестеро в маленьком деревянном доме за высоким забором. Улица Шоффай, XII округ, «черная дыра Парижа», как шутил отец. Посреди тяжеловесных скучных шестиэтажек – село чуть ли не позапрошлого века. Как и почему уцелело, ведают лишь спекулянты недвижимостью.

Рдах! Р-рдах! Рдаум!..

Страшно! А еще холодно, очень холодно, подогрев она включать не стала. Вчера, в пробном полете (три круга над утонувшим в ночной тьме кварталом) чуть пóтом не изошла. Уже март, сырая парижская весна, комбинезон рассчитан на полярные морозы…

И руки плохо слушаются. И зубы стучат так, что за ушами больно.

Тох-тох-тох!.. Р-рдах! Рдах!

Еще пять минут назад она гордилась полученным приказом. Четырнадцать лет – и самый настоящий подвиг. Пусть даже она сделает по неровной черепице всего несколько шагов…

Страшно… За крышей наверняка наблюдают. Те, что за ними пришли, прекрасно знают, с кем имеют дело. Могли и Прибор № 5 прихватить. Если так, совсем плохо, от «марсианского ранца» не уйти, перехватят прямо на взлете, скрутят, кинут на землю.

…На Старую Землю. На чужую Землю.

Тох-тох-тох!.. Р-рдах! Рдаум!..

Нет, так не годится! С такими мыслями она уже, считай, мертва.

Мертва…

Тяжелое каменное слово ударило прямо в сердце. И внезапно стало легче. Умереть – все равно что нырнуть в холодную воду. Чем быстрее, тем легче. Мама погибла сразу, за долю секунды, когда Транспорт-2 превратился в пламя.

Мертва? Ну и пусть.

Тело четырнадцатилетней девочки в сером летном комбинезоне с черным тяжелым «блином» на груди, с надвинутым на самый нос шлемом, бесшумно и безвидно сползло вниз по деревянной лестнице. Дрогнуло, застыло. Она, проводив мертвую равнодушным взглядом, шевельнула губами:

Прощай!

И шагнула на крышу.

Тем, кто уже убит, – не страшно!

* * *

Повезло – «марсианин» не встретился. У полиции и у Второго управления Генштаба[7] нет своих ранцев, но к операции могут подключить людей майора Грандидье. У этих ранцы есть, и летать они умеют. Одна ликвидация Гейдриха чего стоит![8]

Но – повезло. И пули не задели, хотя наблюдатели, не сплоховав, команду дали вовремя. Пулеметная очередь прошла совсем рядом, еще одна прочертила желтую строчку под ногами. А больше почему-то не стреляли, хотя взлетала она медленно, не птица – воздушный шарик. И только поднявшись повыше, поняла в чем дело. Французы о ранцах знают, а об аппарате «С» (черные блины на груди и на спине, тяжелый пояс, микрофон у губ) – нет. Стрелять же по взлетевшему «марсианину» бесполезно, тяжелый ранец за неполную секунду унесет вверх на сотню метров.

Повезло…

С высоты улицу Шоффай не разглядеть. Только желтые фонари – у шестиэтажки и возле их дома. Там чуть светлее. Два легковых авто, одно горит, возле другого мечутся тени. Стрельба доносится еле слышно, словно удары маленьких молоточков.

Тох! Тох! Тох!..

Она задержалась на минуту, прощаясь с теми, кто остался внизу – и с собой, прежней. Той девочки уже нет, она шагнула в холодную воду, лицом к волне. У девочки было длинное многосложное имя, такое, что с ходу и не запомнишь, долгий ряд предков, которыми полагалось гордиться, – и очень короткая жизнь. Тринадцать лет в Германии, которую теперь чаще называют Рейхом, год в чужой враждебной Франции, проводившей ее пулями. Даже на Родине не довелось побывать.

Прощай, девочка! Тебя уже нет.

А кто есть?

Она улыбнулась сухими губами. В том, ушедшем навсегда детстве, девочка любила играть в рыцарей. Оrden de la Hacha[9], рыцарственная дама Соланж, стальные латы, верный меч!

Соланж… Слишком длинно.

Соль!

Пальцы скользнули к переключателю на поясе. Основной режим? Нет, рано, лучше остаться на подлете, пусть медленно, зато ни на что не надо отвлекаться. Просто скользи над крышами, время от времени сверяясь с компасом. Впрочем, пока даже он не нужен, маршрут она помнит. Северо-северо-запад! Но сначала надо уйти подальше от земли. От чужой Земли.

Соль включила перчатку-гироскоп и начала медленно подниматься прямо в черный зенит.

* * *

В Германии, где Соль родилась и прожила почти всю свою недолгую жизнь, ей очень нравилось. Одно плохо, семья постоянно переезжала. Берлин, окраина-новостройка в модном стиле Баухауз, Ратен, маленький городок в Саксонии, шумный и яркий Мюнхен и мрачный, продутый холодными ветрами Кенигсберг. И снова Берлин, на этот раз самый центр, большой шестиэтажный дом неподалеку от Александерплац. Труднее всего со школой, ни к учителям привыкнуть, ни друзей завести. Приходилось учиться самой, хорошо, мама помогала. Немецкий язык стал родным, а тот, что родной, Соль зубрила дома как иностранный.

– Откуда ваши родители, фройляйн?[10]

– Из Аргентины. Но они немцы, эмигранты.

Про эмигрантов – неправда, хотя и не совсем ложь. Среди отцовских предков и в самом деле были немцы. Однажды они на семейном «мерседесе» съездили в какую-то невероятную глушь в самом сердце Тюрингии, чтобы увидеть невысокий заросший травой и густым кустарником холм, где семь веков тому назад возвышался замок пращуров. Отец долго стоял у подножия и смотрел, не отводя взгляд. Они с мамой не мешали, хотя семилетняя Соль быстро заскучала.

– Все мои мечтали увидеть это место, – сказал потом папа. – Отец, дед, прадед… А мне вот довелось.

Когда три года назад вся Европа запела танго про фиолетовую планету Аргентина, Соль поразилась совпадению – и невольно возгордилась. Да, Аргентина! Пусть не она сама, но все ее предки – из Аргентины.

Она – аргентинка!

В знойном небе

пылает солнце,

В бурном море

гуляют волны,

В женском сердце

царит насмешка,

В женском сердце

ни волн, ни солнца,

У мужчины

в душе смятенье,

Путь мужчины —

враги и войны,

Где, скажите,

найти ему покой?

Ах, где найти покой?!

Слово «Клеменция» произносить вслух было нельзя, даже дома. Если очень нужно, папа говорил «Монсальват».

Аргентинское происхождение порой выручало. Соль так и не вступила в Гитлерюгенд, а вся ее «политическая работа», обязательная для школьников Рейха, заключалась в руководстве шахматным, а потом и туристским кружком. Отец пытался увлечь ее археологией, но к тому времени в Германии всякая археология, кроме арийско-нордической, оказалась под запретом.

Последний год в Берлине был трудным. Отец постоянно уезжал, возвращался мрачный, неразговорчивый, очень часто злой. Что-то шло не так, исчезали отцовские знакомые, а потом они узнали, что в Париже погиб дядя Виктор, папин двоюродный брат.

А затем мама и папа поссорились. Соль надеялась, что ненадолго, а вышло навсегда. Маму отозвали на Транспорт-2, где срочно понадобился врач ее специальности. Отец без всякой радости сообщил, что мама задержится там – на месяц или даже на два.

…Холодным ноябрьским утром 1937 года Соль узнала, что Транспорт-2, он же орбитальная станция Монсальват, уничтожен предателями – «нечистыми», продавшими Родину за чечевичную похлебку из чужой миски. Погибли не все, но среди спасшихся мамы нет. Уже потом рассказали, что она осталась с ранеными, для которых не нашлось места в спасательных шлюпках.

Мы ушедших

слышим сердце

Шаги умолкшие

мы слышим

Пускай их рядом нет,

Мы вместе, тьма и свет,

И тень твоя – со мной!

Еще через месяц, когда плакать уже не осталось сил, отец как-то вечером пришел к ней в комнату. Усадил в кресло, наклонился, посмотрел в глаза.

– Тебе пришлось рано повзрослеть, девочка. В этом и моя вина, разведчику опасно заводить семью. Но ничего уже не изменить, поэтому слушай… И меня, и тебя могут убить. Если погибну первый, ты останешься и продолжишь работу. Для начала запомни несколько адресов…

* * *

Подогрев все же пришлось включить. Под облаками ее встретил холод, и Соль поспешила повернуть регулятор на поясе. Режим подлета, он же «режим черепахи» – не слишком высоко и очень медленно. Был бы у нее марсианский ранец! Но Прибор № 5 слишком габаритен, да и запрещено им пользоваться тем, кому нет еще восемнадцати. Пусть она уже не ребенок, но технике этого не объяснишь. Летит не прибор – человек и силы тратит тоже он. Для ее возраста час полета – максимум, а затем отдых не менее чем на сутки. «Техника позапрошлого дня, – сказал как-то отец. – Потому мы их дарим. Левитация для дикарей!»

Аппарат «С» – иное дело. Совсем, совсем иное…

В ночном небе было спокойно. Соль помахала вслед самолету-полуночнику, поднялась еще выше, насколько позволял «режим черепахи», и только тогда посмотрела вниз.

Париж! Никакой карты не нужно, подсветка куда надежнее. Сена, остров Ситэ, мосты, ровные линии бульваров, площадь Согласия, черные пятна скверов и парков. А ей чуть севернее, жилой район в самом сердце Х округа рядом с Северным вокзалом. Жаль, нельзя упасть туда молнией, отключив ранец! Ничего, она еще успеет.

Вниз! Тихо-тихо ползи, черепаха!..

4

Острый запах нашатыря, электрический огонь у глаз…

– Obudziłem się, komisarzu?[11]

Спина упирается во что-то теплое, ноги не стоят, расползаются, но чьи-то крепкие руки придерживают за плечи, не давая упасть.

Ночь. Девушка из его сна. Нет, девушка с лесной опушки. Лица не разглядеть, фонарик убран, виден только силуэт. Фуражка-конфедератка, погоны.

– Mówisz po polsku? Mówisz? Nie milcz, odpowiedź![12]

Александр Белов попытался вытереть кровь с лица, но чужие пальцы сжали запястья. Слева парень в форме, и справа такой же, похожий в темноте, словно близнец.

Отвечать не хотелось, но выбора не было. Впрочем… Поляки, кажется, немцев не любят?

– Verstehe nicht, meine Fröilein![13]

Она не удивилась – рассмеялась. Ответила тоже по-немецки. Мягкий lausitzer, каким, если учебнику верить, говорят на востоке, ближе к польской границе.

– Какой образованный политработник! Немецкий учил по солдатскому разговорнику? Ну, скажи что-нибудь еще, у вас, русских, такой забавный акцент!

Это был вызов, и бывший студент ИФЛИ вызов принял. Lausitzer, значит? А Berlinerisch слабо?

У акулы зубы – клинья,

Все торчат, как напоказ.

А у Мэкки – нож и только,

Да и тот укрыт от глаз.

Суматоха в Скотланд-Ярде —

То убийство, то грабёж.

Кто так шутит – всем известно:

Это Мэкки – Мэкки Нож.[14]

Брехта он перечитывал совсем недавно. Берлинское издание 1930 года с вырванной титульной страницей попало к нему случайно, через знакомого библиотекаря. Книгу списали – антифашист Брехт чем-то не угодил государству диктатуры пролетариата.

– Браво, – теперь на ее лице не было и тени улыбки. – Образованный комиссар – почти как крещеный еврей. Это хорошо, что знаешь немецкий, замполитрука. По-русски понимаю, но говорить – выше моих сил.

Махнула рукой парням, что держали:

– Przeciągnijcie go do nas![15]

Взяли под руки, дернули, развернули. Теплое, что было за спиной, оказалось самолетом, причем очень знакомым. Белые буквы по борту, различимые даже в полутьме: «Машина штаба округа». Этот У-2 Белов заметил сразу же по прибытии на аэродром. Самолет стоял на краю взлетного поля, а возле него сгрудилась чуть ли не дюжина озабоченных механиков. Штаб округа – не шутка.

Голова болела, но думать уже было можно. Машину наверняка угнали, причем вместе с ним в качестве груза. А поскольку это – поляки, значит, он… Значит, он в Польше?

В Польше!

Его куда-то вели, подталкивая в спину. Ночь исчезла, сменившись освещенным коридором. Некрашеная дверь без таблички, маленькая комнатка, ставни на окнах, стол, два табурета. Замполитрука Белов смотрел не видя и думал о том, что обратной дороги уже нет. Польша… Военнослужащему РККА в чужую страну без приказа вход воспрещен. Перешагнуть границу – предать Родину, иначе не бывает. Добровольно или нет – без разницы, разбираться не станут. Как пишут трудящиеся по поводу очередного процесса над врагами народа, пигмеями и козявками: «Расстрелять бешеного пса!»

Крик не слышен, плач излишен,

Пуля в спину – будь здоров.

Фирма «Мэкхит» марку держит.

Больше дела, меньше слов.

Один табурет для нее, другой – для него. Стол пуст, словно нейтральная полоса. Теперь Белов смог наконец-то разглядеть ее лицо. Ничего особенного – серые глаза, слегка вздернутый нос… Погоны – по звездочке на каждом. Форму иностранных армий они изучали, но только вприглядку. В бою главное не звезды и просветы, а силуэт, чтобы со своими не перепутать.

Легкий стук – на столешницу лег открытый блокнот. Карандаш…

– Ко мне следует обращаться «пани подпоручник». Отвечайте не торопясь, ваши ответы мне еще надо будет перевести. И учтите, вопросы здесь задаю только я. Итак, фамилия, имя, отчество?

– Белов Александр Александрович, – все еще не думая, ответил он.

– Год рождения?

– 1918-й, 5 июня.

* * *

Второй ребенок в семье, старший брат сгорел в 1919-м от испанки. Маленькому Саше повезло – уцелел и от голода не умер. Отец был на фронте, где-то очень далеко, мама служила переводчиком в штабе Московского округа и получала паек. От этих первых лет в памяти не осталось ничего, и только из маминых рассказов он узнал, как трудно было пережить войну, уже вторую подряд. Отец служил с 1915-го. Почему пошел к большевикам, а не к белым, никогда не говорил, а Саша не спрашивал. Сперва думал, что иначе и быть не могло, а потом понял: некоторые вопросы лучше не задавать.

В 1920-е стало легче, отец снял форму и устроился на работу в Высший совет народного хозяйства. Семье выделили отдельную квартиру в Москве, пусть маленькую и не в центре. Иногда отец подвозил Сашу в школу на служебном авто, старом, но еще бодром «форде». Белов-младший очень этим гордился.

Отец погиб в 1931-м. Последнее письмо от мамы Александр получил год назад.

* * *

Карандаш пробежался по бумаге, замер.

– С какого времени служите в РККА?

И тут он, наконец, очнулся. Провел ладонью по щеке, брезгливо стряхнув с пальцев засохшую кровь, оглянулся, скользнул взглядом по плотно закрытым ставням.

…Если Польша, то, вероятно, Раков, там у них ближайший аэродром. Центр местной контрабанды и филиал Экспозитуры № 1. Обо всем этом было в бумагах, которые ему дали прочесть в Минске, в секретном отделе.

Соберись, студент!..

– Имя и фамилию я назвал, место службы вы и без меня знаете. Больше ни на какие вопросы отвечать не буду. Я не военнопленный, наши страны не воюют.

Пани подпоручник лицом не дрогнула.

– Не будете? Хорошо подумали, господин Белов?

Он пожал плечами.

– А что тут думать? Вы наверняка из «Двуйки», Второго отдела Главного штаба. Работаете против нас, значит, офензива, Секция ІІа.

Лекцию о польской разведке им читали на курсах месяц назад. Конспектировать пришлось в секретных тетрадях. Страницы прошиты суровой ниткой при сургуче, синяя печать на обложке.

– Вы, пани подпоручник, офицер, хотя меня не старше. Наверняка служите недавно, а до этого учились, как и я. Значит, и вам и мне объясняли правила поведения на допросе.

Девушка, кивнув, поглядела с интересом.

– Объясняли. Равно как и технику допроса при полном отказе фигуранта от сотрудничества.

Наклонилась вперед, улыбнулась краешком губ:

– Бифштексом стать не хочешь, комиссарчик?

Он почему-то не испугался. На ответную улыбку сил не хватило, но ответил твердо:

– А ты войну хочешь начать, красивая? Нападение на советский аэродром, похищение военнослужащего РККА… Для ноты НКИДа вполне хватит. А дальше, сама понимаешь… «Bronya krepka, i tanki nashi bystry». И с кого за все спросят? С вашего Рыдз-Смиглы?[16] С тебя спросят, тебя стрелочником назначат… «Назначить стрелочником» – это такая русская идиома. Пояснить?

Пани подпоручник встала, подошла к подоконнику, тому, что справа, взяла стоявшую там пустую консервную банку. Поставила рядом с блокнотом, достала пачку сигарет.

Негромкий щелчок зажигалки. Запах бензина, такой же, как на погибшем аэродроме.

– Тебе не предлагаю. Курить, комиссарчик, вредно. А я вот оскоромилась – из-за тебя, между прочим. Мы с мужем устроили… Как это у вас называется? Да, социалистическое соревнование – кто первый бросит. Так что тебе – еще один черный камешек.

Курила молча, тянула паузу. Наконец, затушила окурок.

– Офицеру, выполнившему прямой и точный приказ командования, ничего не грозит, у нас не Совдепия, где стрелочников назначают. Такой вот тебе мой ответ, комиссарчик. Может, и не наградят, но… Не боюсь! А ты не зря войну помянул, ох не зря!.. И ты, и я недавно учились, но я кадровая, из младшего офицерского состава, сама на учебу попросилась. А ты, комиссарчик, из гражданских. Образован, язык подвешен, значит, почти наверняка из студентов. И не просто мобилизован, тебе где-то лекции умные читали, иначе не кинули бы по четыре треугольника в петлицу. Складываем вместе – и что получится?

И тут замполитрука понял, что ошибся. Его действительно учили, но не этому. Разговорился, не выдержал, а ведь на допросе важна каждая фраза. Надо было просто молчать, язык закусив!

– А получится БУС – Большие учебные сборы, так у вас стыдливо именуют скрытую мобилизацию. По нашим данным, призвано уже больше полумиллиона, и все отправлены не на Дальний Восток, не на финскую границу, а сюда, в Белоруссию. Аэродром в Логойске новый, его даже достроить не успели, но уже перебросили из-под Полоцка ваш 5-й ЛБАП. Пока четыре эскадрильи, пятую переучивают на СБ, а это уже не легкая авиация, а ударная. И все это против кого? Против нас, комиссарчик. Мы, между прочим, мобилизацию не проводим.

Он охотно кивнул:

– Вы просто наши самолеты сжигаете.

Девушка потянулась вперед, ударила взглядом.

– Мы?!

Отвечать замполитрука Белов не стал. Темные силуэты в приметных фуражках, выстрелы, добивающие раненых, горящие самолеты… Может, у тех, кто аэродром уничтожил, еще и справку с печатью потребовать?

– Значит, рассмотрел, – кивнула пани подпоручник. – И я, представь себе, конфедератки заметила. Только вот беда, наших там не было, только моя разведгруппа. На всякий случай послала запрос, но в ответе уверена.

Тонкие пальцы пробежались по столу, потянулись к пачке сигарет. Замерли.

– Нет, не буду… Плохая привычка, разведчику курить нельзя, многие на этом погорели. В одном ты прав, комиссарчик, искать тебя станут, причем именно у нас. Но – не найдут. Был бы ты просто бойцом непобедимой и легендарной РККА, тебя прямо здесь выпотрошили бы и прикопали. Но ты – парень интересный, перспективный. Поэтому мы тебя отсюда уберем. Спрячем где-нибудь подальше, и будем разделывать, не спеша, с пониманием. Пока до донышка не вывернем.

Блокнот легко ударил о столешницу.

– А если ваши спросят, руками разведем. Какой Белов? Не знаем никакого Белова, у себя ищите.

Усмехнулась.

– Готовься!

И внезапно пропела, негромко, но красиво и чисто:

Рвутся люди выйти в люди,

Кто сорвется, тех не жаль.

Вот правдивое преданье —

Трехгрошовая мораль.

5

Приход Гитлера к власти в семье отметили своеобразно – отец предложил в ближайшую субботу сходить в кинотеатр, где повторным экраном шла «Трехгрошовая опера» режиссера Георга Пабста. «А потому что запретят!» – пояснил он, наставительно вздевая указательный палец. Маленькой Соль только-только исполнилось восемь, и фильм произвел на нее сильное впечатление. Сеанс, на который они сходили, действительно оказался последним, а юная зрительница, подумав несколько вечеров, взяла чистую тетрадку и принялась сочинять роман на ту же тему, конечно, но совсем по-другому. Главной героиней оказалась девочка, очень похожая на автора, но в весьма зрелом возрасте – ей было уже целых двенадцать. Героическая героиня вступила в поединок с мерзким и жестоким Мэкки Мессером, причем не без успеха. В первой же главе она спасла свою похищенную школьную подругу, которую негодяй запер в гостиничном номере на двенадцатом этаже. Для этого пришлось спускаться на парашюте прямиком на балкон…

Балкон!

Ноги коснулись тверди, и она поспешила выключить перчатку-гироскоп. Выпрямилась, посмотрела вниз. Двор пуст, только два желтых пятна света вокруг часовых-фонарей. За стеклами балконной двери – темно и тихо. Что ж, так даже лучше.

Этаж не двенадцатый, как в ее незаконченном романе (полтетради все-таки исписала!), пятый. И не гостиница, обычный жилой дом, построенный в начале века и уже начинающий потихоньку ветшать. Даже лифт работал исключительно по собственному желанию. Когда они в последний раз были здесь с отцом, подниматься пришлось на своих двоих.

Соль сдвинула на лоб летные очки и поправила чуть сбившийся на сторону рюкзак, отметив, что левый ремень следует обязательно подтянуть. Но это потом, сейчас – пояс. Две кобуры, слева поменьше, побольше справа. Правую! За балконной дверью нет страшного Мэкки Мессера, значит, хватит и обычного Borchardt-Luger P08, в просторечии именуемого «парабеллум».

Перчатки снять, кобуру расстегнуть, оружие достать, проверить предохранитель и патроны.

Глушитель?

Пистолет «местный», купленный отцом еще в Германии. А вот глушитель – самоделка, постарались умельцы с Транспорта-2. Земные аналоги слишком громоздки и примитивны.

Есть глушитель! С ним пистолет стал заметно тяжелее, и Соль поспешила перехватить оружие двумя руками. Стрелять рано, сейчас требуется молоток.

Тре-е-есь!

В недописанном романе отважная двенадцатилетняя героиня поступила куда умнее. Заранее купив баночку меда, намазала им газету, приложила к оконному стеклу… Ничего, сойдет и так! Только бы не порезаться…

Соль, осторожно просунув руку сквозь дыру в стекле, нащупала задвижку. Повернула. Пальцы скользнули, она, закусив губу, повернула еще раз. Дверь приоткрылась. Есть!

В комнате темно и тихо, но из-за приоткрытой двери, что ведет в коридор, – какой-то странный шум.

Пистолет – в правую. Вперед!

Уже у самой двери поняла, в чем дело. Шум никакой не странный, просто в ванной льется вода. Время позднее, здешний обитатель решил принять душ перед сном.

Усмехнулась, распахнула дверь настежь, впуская в коридор холодный воздух. Почувствует? Почувствует! Решит, что забыл закрыть балкон, поспешит восстановить статус-кво…

Выглянула в коридор, никого не заметив, тихо ступая, прошла к входной двери. Кажется, именно здесь телефонный провод. Вот он, у самого плинтуса.

Оружие положила на коврик, достала из-за пояса нож.

Теперь можно возвращаться в комнату и спокойно ждать. Пусть отмывает свою грязь!

* * *

Когда Соль была совсем маленькой, отец объяснял все просто. Люди бывают хорошие, но иногда встречаются и плохие. Поэтому доверять следует тем, кого знаешь и кому веришь. А потом принес детскую книжку с картинками и показал ту, на которой красовался герой-рыцарь в полном доспехе верхом на сером коне.

– Ты что, папа, и в самом деле рыцарь? – не поверила маленькая Соль. – А-а… А меч у тебя есть?

Много позднее отец познакомил ее с руководителями «Общества немецкого Средневековья», с теми, кому верил сам. Девочка даже выполняла нехитрые поручения – перезвонить, передать, напомнить. А потом пришлось ходить на похороны. Три года назад по рядам рыцарей словно коса пронеслась. Ордена избрали новых гроссмейстеров и ландмейстеров, но с ними отец встречался реже и не спешил откровенничать.

В отличие от Германии, где старину уважали, Франция, глубоко вспаханная революционным плугом, казалась пустыней. С «почетными легионерами» говорить не о чем, прочие же были откровенными самозванцами, подобно многочисленным «наследникам» давно сгинувших тамплиеров. Маленькими островками оставались чудом уцелевшие приораты Ордена Святого Лазаря Иерусалимского и Странноприимного Ордена Святого Иоанна. С ними отец и поддерживал связь. Возможности у братьев не слишком велики, но им, рыцарям Клеменции, они помогали.

Все изменилось месяц назад.

* * *

Шум воды стих, негромко хлопнула дверь в ванной. Соль поправила лежавший на коленях «парабеллум» и вдруг поняла, что она во Франции – последняя. Те, что отстреливались на улице Шоффай, наверняка уже мертвы. Отца, если он жив, должны были два дня назад вывезти в Италию друзья из Туринского приората ордена Святого Лазаря. Если и они предали, значит, отец тоже мертв. Завтра или послезавтра уедет она сама.

Францию, родину предков, они потеряли. Смогут ли вернуться? После гибели Транспорта-2 связь с Клеменцией практически прервалась, за два года прислали только один корабль. И еще приказ: перейти на нелегальное положение, аппаратуру и все запасы, кроме хранящихся в тайниках, уничтожить, ждать дальнейших распоряжений. Ждать, ждать, ждать…

Тяжелые шаги в коридоре, громкое сопение, легкий скрип двери. Вот и свет загорелся. Следовало поздороваться, но она даже не взглянула.

– С-соль! – надтреснутым басом прозвучало с порога. – Соль, девочка! Что случилось? Почему…

– Потому, крестный.

Эжен Виктор Бертье, давний друг отца, «человек, влюбленный в Грааль», как сказал когда-то папа. Профессор, европейское светило, а еще шутник, душа общества и великий дамский угодник.

Ее крестный отец. Рыцарь…

Она наконец-то взглянула. Толстяк с мокрой бородой в китайском халате и шлепанцах. Волосатое брюхо, ноги волосатые. И душа шерстью поросла.

Подняла с колен пистолет и спокойно прицелилась – прямо в брюхо.

– Предложила бы тебе кресло, крестный, но лишнего нет, а вставать не хочется. Так что садись прямо на ковер. И, очень прошу, не заставляй меня стрелять.

– Но Соль!..

Бас обернулся фальцетом. Ствол пистолета дрогнул, и профессор Бертье грузно опустился на пол. Запахнул халат, задышал громко.

– И не стыдно! Грозить оружием – и кому?! Влезла через балкон, стекло разбила… Ты уж извини, но я буду вынужден всё рассказать Жеану…

Соль кивнула.

– Расскажешь, когда встретитесь. Начальство наверняка поручило тебе узнать, где мой отец, но это крестный, извини, вам знать ни к чему. Кстати, на кого работаешь? На майора Грандидье или на кого-нибудь повыше? Впрочем, разницы нет, рыцарь Эжен. Ты предал всех нас – и Грааль свой тоже предал. Но это мы обсуждать не станем…

– Почему? – взгляд крестного внезапно налился злобой. – Спрашиваешь, Соль, на кого я работаю? На Францию, девочка. Когда мы познакомились с твоим отцом, мне обещали помочь в исследованиях древней Окситании, альбигойцев, катаров. Вы же прямые их наследники! А чем кончилось? Грязная политика, заговоры, террор!..

Голос загустел, налился металлом. Соль поморщилась.

– У меня хорошая память, крестный. В Берлине ты много раз повторял, что республика во Франции умирает, что только возрожденная аристократия сможет спасти и твою родину, и всю Европу. Все-то ты знал! Между прочим, пока нас не начали отстреливать, по нашей вине не пострадал ни один французский гражданин. Мы даже ваших шпионов отпускали. Помнишь художницу, внучку Верлена, за которую ты просил? И правительство о нас знало. Мы обещали не вступать в контакт с вашими политическими партиями и обещание сдержали…

Профессор засопел, мотнул тяжелой головой.

– Обстоятельства изменились, девочка. В ближайшие дни в Европе может начаться большая война. Франции не нужна «пятая колонна».

От удивления она даже привстала.

– Война? Какая война? Где?

Крестный усмехнулся в густую бороду.

– Политикой ты не интересуешься, я давно заметил. На востоке война. Русские вот-вот нападут на Польшу, у поляков – военный договор с Францией. А Гитлер только этого и ждет. Между прочим, в Рейхе ваших тоже начали давить, несмотря на все соглашения. Может, и правильно. Земляне сами должны решать свои дела.

Соль вдохнула. Выдохнула… Война? Впрочем, даже это сейчас не важно.

– Ты прекрасный полемист, крестный. Выходит, мы сами виноваты, и да здравствует прекрасная Франция? Только за предательство надо платить, рыцарь Эжен.

Встала, подняла пистолет повыше.

– Н-нет! – профессор даже не упал, растекся по ковру. – Нет, девочка. Т-ты! Ты добрая, ты не сможешь выстрелить в человека!.. Нет!..

Легкий хлопок. Пуля из «парабеллума» вонзилась в стену. Бертье взвизгнул.

– Тебя будут судить, крестный. И если ты хочешь дожить до суда, мы сейчас пройдем в кабинет, и ты откроешь сейф, который за портретом маршала, твоего прадедушки. Мне нужны документы, часть мы сожжем, остальные заберу с собой. Постарайся не делать глупостей… А насчет того, что не смогу выстрелить, так это мы сейчас, если хочешь, проверим.

– Не надо! – Бертье приподнялся, не отводя взгляд от «парабеллума», встал на четвереньки. – Я согласен, согласен!

Соль усмехнулась, подошла к столику, где стоял графин с водой. Плеснула в стакан, шагнула к замершему в ожидании профессору.

– Ты знаешь историю, крестный. Тому, кто нарушил долг рыцаря и не соблюл свою честь, выливали на голову позорную чашу, а потом разбивали щит с его гербом.

Вода плеснула на затылок, потекла по шее, по плечам.

– Да будут дни твои кратки, и достоинство твое да возьмет другой. Отныне ты не рыцарь, Эжен Виктор Бертье!

6

Из плена надо бежать. Это и в уставе записано («бежать самому и помочь бежать товарищам…»), и здравый смысл велит, особенно когда на бифштекс намекают. Но это больше для кино про «Красных дьяволят», потому как враг тоже уставы читал и здравым смыслом владеет.

Пусть не тюремная камера, не башня старинного замка, а поди убеги! Окошко маленькое, под самым потолком, решеткой забрано, из подручных средств – две старые бочки, и те пустые. И почти полная тьма. Пленному не полагался даже чадящий свечной огарок. Всего-то и успел, что взглядом узилище окинуть, когда втолкнули и тяжелую дверь закрывали. Одно хорошо, шинель оставили, понятно, без ремня. Ее и на пол земляной положить можно, и просто закутаться, если не спится.

Александру Белову не спалось. Болела голова, перед глазами плавали желтые пятна, пульс назойливым дятлом стучал в ушах. А на душе безраздельно царила сестра-тоска. Куда ни кинь, всюду выходил даже не клин, а целый кол, осиновый и заостренный, как у англичанина Стокера, что про вампиров писал.

На курсах подготовки политсостава в Подольске Александр откровенно скучал. Лекции и лекции, стрельба хорошо если раз в неделю, гранату же только посмотреть дали, и то одну на отделение. Словно институт не покидал, конспекты, зубрежка, зачеты. А выходит, правильно учили! И форму польскую по силуэту распознал, и «Двуйку»-офензиву, чтоб она пропала, титуловал правильно, главное же собственную судьбу вычислил сразу и без ошибок.

«Тем, кто попал в плен, верить нельзя!» – сказал на лекции товарищ бригадный комиссар и велел занести слова в конспект. А потом, словно мысли слушателей прочитав, снисходительно посоветовал не обращать внимания на книжки «про войну» и кинофильмы для наивной молодежи. Да, там героические бойцы РККА из плена бегут, похвалы удостаиваются и дальше к победам шагают. Такое пишут и снимают ради оптимизма – и в доказательство превосходства советского человека над буржуазными выродками.

Нельзя! Нельзя верить!

Причина не в том, пояснил бригадный комиссар, что пленный наверняка все тайны-секреты разболтал. Жизнь – не кино, разговорят сразу. Есть нечто похуже. Вернулся красноармеец живой, снова в строй встал, а на душе зарубку сделал. Ни к чему ему теперь умирать, идти грудью на вражьи пули, если все так удачно обернулось. В следующий раз надо сразу бросать винтовку и руки вверх тянуть. Не наш уже человек, порченый! И сослуживцам дурной пример, поймут, что плен – это не так и страшно.

Поэтому товарищам будущим комиссарам следует запомнить и затвердить: бывшим пленным не верить, оправданий их не слушать, общение с иными бойцами пресекать. Есть компетентные органы, они и разберутся, до донышка вывернут.

Замполитрука Белов сидел, прислонившись спиной к холодной бочке, и думал о том, что от судьбы не уйти. Он не зря попросился добровольцем с третьего курса ИФЛИ, когда в институт пришла разнарядка на учебные сборы. И потом, в Подольске, на курсах, не стал дожидаться лейтенантских «кубарей», попросился на границу, когда объявили набор. И в Минске, в штабе Белорусского округа, сразу заявил, что желает в часть, к бойцам, чем очень удивил кадровика. Подальше, подальше, подальше… А выходит, никуда не ушел, чего боялся, то и случилось. «Двуйка» или родные «компетентные» – разница невелика.

Бифштекс по-польски: лук, яйца, мука, масло растительное, масло сливочное, соль – и один хорошо отбитый комиссарчик в собственном соку.

Smacznego![17]

* * *

За ним пришли на рассвете. Обыскали, вытолкали в коридор, отвели в отхожее место. Затем – снова коридором, руки назад, смотреть прямо, дверь на улицу…

…Тьма! На глаза надвинули повязку из прочной ткани. Удар в спину…

– Idź, komisarzu![18]

Вместо перевода – ободряющий толчок приклада.

А потом гудели моторы. Сначала грузовик и холодный продуваемый ветром кузов, а потом знакомый самолетный гул. Рядом постоянно кто-то сопел, поэтому Белов даже не пытался выглянуть из-под ткани. Понял лишь, что летит не на угнанном У-2, а на чем-то заметно покрупнее, определенно с двумя моторами. Скамья была жесткой, борт давил в спину, а в ушах по-прежнему метрономом частил пульс.

Не ушел… не ушел… не ушел… не ушел…

– Przybyliśmy![19]

Когда толкнули в плечо, он очень удивился. Думал, что лететь придется долго, но прошел едва ли час, а моторы умолкли, и сопящий конвоир торопит.

– Szybko! Szybko![20]

На землю замполитрука не сошел, а упал. Лестница, а его не предупредили. Встал не сам, за плечи вздернули. Александр глубоко вдохнул сырой весенний воздух… Может, хоть сейчас повязку снимут?

Не сняли. И снова загудел мотор.

* * *

– Повязку можете снять, молодой человек. Смелее, смелее! Только зажмурьтесь сперва, а то, знаете, с непривычки…

Послушался. На дворе наверняка уже белый день. Взлетали на рассвете, но пока добрались, пока улицами ехали…

…Город не слишком большой, петухи кричат.

А еще ждали на ветру неподалеку от какого-то гаража, если чувству обоняния верить. И на второй этаж поднимались.

За приоткрытыми веками и в самом деле если не день, то позднее утро. Кабинет, окна с черными шторами, стол при табурете, а табурет всеми своими четырьмя к полу привинчен. Напротив – стул и тот, кто на стуле при бронзовой пепельнице и коробке незнакомых папирос.

– Проморгались, господин Белов? Неприятно, конечно, но что поделать, стандартная процедура. Лишние знания отягощают. Садитесь, садитесь…

Что по-русски говорит, не слишком удивило. В панской Польше беглых беляков и прочих «бывших» полным-полно, на то она и панская. А вот вид непривычен. Голова брита под ноль, усики, как у Гитлера, в правом глазу – монокль. Точно артист Илларион Певцов, который в фильме «Чапаев» полковника играл, только годами моложе. Тому за пятьдесят, этому едва за сорок.

…В штатском, но выправку не скроешь. Плечи развернуты, бритый подбородок – вражьим штыком вперед, на спинку не облокачивается, словно деревянный метр к спине привязали.

– Именовать меня следует «господин майор», на «товарища» претендовать не смею, – бледные губы дернулись усмешкой. – И сразу, дабы лишних эмоций избежать… Я не русский, чистокровный поляк, среди предков матушки кто-то из Пястов отметился. Не эмигрант, коренной варшавянин. А вот в Белой армии служил, было дело. В офицеры произведен лично генералом Корниловым во время Ледяного похода, в селе Лежанки. А до этого носил уникальное звание – «походный юнкер». Мало нас тогда, «походных», уцелело, а какие ребята были, зерно к зерну! Горжусь!..

Замполитрука Белов пожал плечами. Каждый своим гордится. А вот то, что с настоящим белогвардейцем встретиться довелось, и в самом деле интересно. Жаль, никому не расскажешь.

Крепкие пальцы открыли папиросную коробку, картонный мундштук негромко ударил в столешницу. Александр невольно усмехнулся. Это уже не кино, это Багрицкий, «Дума про Опанаса».

А штабной имел к допросу

Старую привычку —

Предлагает папиросу,

Зажигает спичку.

Не предложил. И спички не было, «штабной» обошелся зажигалкой, как и пани подпоручник.

Сквозь папиросный дым – неяркий блеск монокля.

– Надеюсь, молодой человек, вы в полной мере осознали свое положение?

– Вполне, – не стал спорить замполитрука. – Незаконно, в нарушение всех существующих международных соглашений, похищен и доставлен на территорию вероятного противника.

Рука с папиросой взметнулась вверх.

– Незаконно! Подумать только!.. И кто это говорит? Комиссар! Да ваш Ульянов-Бланк от таких слов в своем стеклянном гробу перевернется! Нет-с, молодой человек, на войне закона нет, а есть целесообразность. В вашем случае – революционная, в нашем – совсем наоборот… Кстати, в каком высшем учебном заведении изволили грызть гранит науки?

А тебе дорога вышла

Бедовать со мною.

Повернешь обратно дышло —

Пулей рот закрою!

Александр Белов взглянул сквозь папиросный дым.

– Забыл, господин, майор. Память отшибло, такая вот беда.

«Штабной» невозмутимо кивнул. Подумав немного, извлек из ящика стола маленький медный колокольчик.

Дзинь-дзинь-дзинь!

Дверь за спиной отворилась.

– Познакомьтесь! – улыбнулся господин майор.

Александр встал, повернулся…

– Kazimierz, – представился невысокий плечистый крепыш в сером, мышиного цвета костюме.

– Белов, – шевельнул губами замполитрука.

– Вот и прекрасно, – подхватил господин майор. – Kazimierz, nasz gość ma złą pamięć[21].

Тот молча кивнул в ответ. «Штабной» вновь полез в ящик стола, откуда были извлечены два листа белой бумаги. Один лег на другой, крепкая ладонь придавила сверху, разгладила.

– Господин Белов, не сочтите за труд взять все это в правую руку. Просто зажмите сверху ладонью. А теперь – руку вперед!

Полюбовался тем, что получилось.

– Kazimierz!

Тот, неспешно расстегнув пиджак, сделал шаг вперед. Взмахнул в воздухе правой рукой, лениво, словно воду стряхивал. Раз, другой…

Тр-р-ресь!

Верхняя половина обоих листов так и осталась в пальцах, четыре практически ровных квадрата бесшумно опустились на пол. Крепыш потер запястье и застегнул пиджак.

– А теперь подключите воображение, господин красный комиссар. Я бы, признаться, прямо сейчас и приступил. Не терпится молодость вспомнить! Увы, жду распоряжений из Варшавы. Так что подумайте до завтра. Пока еще думать способны.

Опанас, твоя дорога —

Не дальше порога…

7

Соль плыла над утонувшим в электрическом огне городом и думала о войне. Политикой она и в самом деле не увлекалась. Газеты просматривала, но главным образом заголовки. Не слишком интересно, предсказуемо и очень грязно.

Война на востоке… Ее предки даже не считали те земли Европой. Ни городов, ни дорог, бескрайние леса, по которым бродят лохматые зубры и злобные язычники, убивающие миссионеров. С той поры мало что изменилось. Лесов стало поменьше, как и зубров, зато язычники, обернувшиеся русскими комиссарами, расплодились во множестве. С Церковью и Монархией покончено, а о судьбе «рабочих и крестьян», ради которых все эти зверства и творились, лучше к ночи не вспоминать. Поляки, если им самим верить, не пустили большевистский кошмар в Европу, подобно пращурам, остановившим нашествие татар.

Но и поляки никакой симпатии не вызывали. Из-за них все и заварилось. Три года назад Речь Посполитая отрезала от маленькой Литвы чуть ли не треть вместе с Каунасом, а этим летом предъявила литовцам очередной ультиматум.

– Воевать они не будут, – уверенно заявил отец. – Пошлют Siesindnichtdorten.

Соль решила, что ослышалась или, того хуже, забыла немецкий. Отец невесело усмехнулся:

– Sie-sind-nicht-dorten. Их-там-нет-ов. Навербуют всякую сволочь, раздадут оружие и перекинут через границу, чтобы действовали под видом местных повстанцев. В 1921-м именно так поляки захватили Вильно. А Siesindnichtdorten – это уже покойный доктор Геббельс. В марте 1936-го немцы перебросили в Рейнскую область несколько батальонов в штатском. Они и организовали народный энтузиазм вместе с плебисцитом. Геббельс все обвинения отверг и заявил с трибуны: «Sie sind nicht da!»

– Ихтамнеты, – повторила Соль. – Когда-то даже восставшие вилланы воевали под знаменами. Ты прав, папа, с этими людьми договариваться не о чем. Их здесь, на Земле, действительно нет. Их – настоящих рыцарей.

Однако на этот раз у поляков не выгорело – на стороне Литвы внезапно выступил СССР. Польша ультиматум отозвала, но почти сразу же на советско-польской границе стало неспокойно. По чьей вине, поди разберись. К границе подтягивали войска, ведомства иностранных дел посылали гневные ноты, газетные статьи пенились ненавистью…

Значит, война. И ладно. A plague on both your houses![22]

У нее – своя война. Во Францию они приехали, чтобы заменить высланных из страны коллег. Отец и мама, подданные Рейха, получили вид на жительство, как политические эмигранты, удалось снять маленькую, но удобную квартирку в тихом пригороде Сакле. Отец устроился на работу, Соль принялась обживаться в очередной школе, срочно подтягивая французский. Но спокойная жизнь длилась недолго. Гибель Транспорта-2 стала не только их личной трагедией. Оборвалась связь с родной Клеменцией, потеряна база со всеми запасами и техникой, погибли командиры и духовные пастыри.

Те, что остались на Земле, были обречены.

– Собирайся, уходим! – велел отец, и Соль поспешила в свою комнату, где ждал «тревожный» чемоданчик с самым необходимым. Учебники, тетради, любимые книги, игрушки, которые она не решалась выбросить или подарить…

Прощайте!

Они перебрались на улицу Шоффай. Вовремя! По всей Франции началась охота. Рыцарей Клеменции не арестовывали, их убивали на месте.

…Крестный очень постарался. В его сейфе обнаружились подробные списки и даже картотека. Карточку со своим именем Соль захватила с собой, на память, все остальное сгорело в кухонной раковине. Крестный не спорил, смотрел исподлобья и даже пытался улыбаться. Свою войну он выиграл.

Соль – последняя. Земля предков не знала жалости.

* * *

Она скользнула из поднебесья вниз возле базилики Святого Сердца и сразу же услыхала музыку, легкий американский джаз. Кому-то в эту ночь весело. Чему удивляться? Внизу Монмартр, взбитые сливки парижской богемы, художники, рисующие розовых, в цвет кокаина, собак, поэты, не знающие, что такое рифма, безголосые певцы и музыканты, не умеющие читать ноты.

Прямо над острым шпилем храма, построенного в память убитых при Коммуне, Соль поглядела на компас. Карту она помнила, но в темном лабиринте старых улиц потеряться легче, чем в джунглях, по которым бегает Тарзан.

…Точно на западе – площадь дю Кальвер, от нее – сразу на юг до сквера Жана Риктюса. Нужная улица как раз перед ним, в сотне метров…

Соль протерла летные очки. Не заблудится!

С крестным говорить не о чем, как со всеми прочими рыцарями Франции. Бывшими рыцарями. Но есть еще и настоящие.

Вниз!

* * *

Время к полуночи, однако на улице Трех Братьев все еще светились огни. И людей пусть не толпа, но не так и мало. Авто, мотоциклы, автобус… Соль нерешительно потянулась к одной из кнопок на поясе. Режим невидимости, последняя секретная новинка. К сожалению, он так только именуется, в электрическом свете она не исчезнет, а превратится в неясный бесформенный призрак, который к тому же отбрасывает тень. Нет, лучше не рисковать.

Дальше!

Огни остались позади, народу стало меньше. А вот и нужный двор, каменная арка ворот, дома – квадратом, в центре груда кирпичей за невысоким забором. Все как и ожидалось, можно спускаться, вот только не все окна темны. Огонек, еще огонек, еще…

Детективы Соль читать не любила, но для книг бельгийца Сименона делала исключение. Комиссар Мэгре ловил жуликов и убийц в самом Париже, поэтому очень интересно было читать и сравнивать с тем, что рассказывали газеты. Один момент запомнился сразу. Если убийство произошло в квартире, да еще в позднее время, мудрый сыщик сразу начинал искать полуночников, тех, кто не спит и смотрит в окно. Таковые всегда находились и помогали изобличить злодея. Вначале Соль сочла это выдумкой, умелым авторским ходом, но вскоре узнала, что такое – обычная практика. Вот и сейчас кто-то смотрит из окна на темный двор, может, и дневник наблюдения ведет скуки ради.

Нет, иначе!

Она спустилась на влажный асфальт прямо перед каменной аркой, на улице. Оглянулась, заметив нескольких прохожих, подождала немного… И успокоились. Фонари хоть и светят, но не слишком ярко, люди спешат по своим делам, торопятся домой. Ее не заметили, а если скользнули взглядом, то без всякого интереса. Вышел из тени паренек в летном комбинезоне. Ну и что? Это же Монмартр!

Перед тем как зайти во двор, еще раз вспомнила план, чтобы не бродить от подъезда к подъезду. Взглянула на часы – десять минут первого. Поздновато, но тот, к кому она шла, тоже полуночник.

…Говорить лучше по-немецки. Поймут!

* * *

– Дин-дин-дин! – сказал дверной колокольчик.

Соль оглянулась. Старый, давно не знавший ремонта подъезд пуст, но лучше бы открыли сразу. Мало ли у кого хороший слух?

Шаги за дверью… Она вспомнила описание нужного человека. Двадцать восемь лет, высокий, спортивный, волосы темные…

– Вы к кому?

Рука дернулась к расстегнутой кобуре. Не двадцать восемь, а едва-едва пятнадцать, если не меньше, невысокая, светловолосая, тяжелый подбородок, внимательный взгляд. Спросила по-французски, но с акцентом.

Соль опустила руку, попыталась улыбнуться.

– Добрый вечер! Извините, что поздно, но мне нужен Крабат.

Тоже по-французски, и тоже с акцентом, от которого так и не смогла избавиться. Та, что ее встретила, скользнула взглядом по кобуре – и тоже улыбнулась.

– Крабат – это из сказки. Если точнее, из сорбской мифологии, эпический герой, Метеор, сын Небесного Камня. Таковой, мадемуазель, здесь не проживает.

Соль внезапно успокоилась. Конспиративная квартира, а что хозяйка ее лет, так на то и конспиративная, меньше подозрений.

– Я… Я знаю пароль. Три кольца…

– Три? – светлые брови взметнулись вверх. – Не четыре? У вас чрезвычайное положение? Мадемуазель, ваш пароль скоро в детских журналах напечатают. Неужели вы такие дилетанты? В общем, никакого Крабата здесь нет, а русский шпион Иванов живет в соседнем подъезде. Дорогу указать?

Соль покачала головой. Чрезвычайное положение… И это знает, и про шпионов, и, конечно, про Крабата. Никакие они не дилетанты, «Зеленый листок» тем и хорош, что служит вместо верительной грамоты. Сразу ясно, кто пришел, от кого и зачем.

Не повезло…

Повернулась, застегнула кобуру, шагнула к близким ступеням.

– Ночевать где будешь? На крыше? – толкнуло в спину.

Оборачиваться Соль не стала, плечами дернула.

– Мало ли чердаков? У меня костюм с подогревом.

– Это тоже чердак, хотя и называется очень красиво – «мансарда», – рассудила светловолосая. – Ладно, заходи, я как раз ужин грею. Ты обезьянину ешь?

– Ч-что?

* * *

…Одного возраста, одного роста, и лица чем-то похожи, только на одной летный комбинезон с черным «блином» на груди, другая же в простом сером платье, поверх которого накинуто пальто. И акцент одинаковый, немецкий, пусть и не слишком заметный.

– Жертюд Грандидье на самом деле, конечно, Гертруда. Фамилия знакома?

– Майор Пьер Грандидье…

– Мой дядя и заодно опекун. Но в вашей войне я не участвую, мне своей хватает. Крабата действительно нет, уехал три часа назад. Ты что, с ним стреляться пришла?

– Н-нет, мне просто поговорить. Крабат – единственный рыцарь в Париже, которому еще можно верить.

– Крабат – кто? Рыцарь? Он бы посмеялся. Ладно, что с вас взять, с марсиан? Застряли в своем Средневековье, как Янки у Марка Твена… Гертруда – слишком длинно, поэтому – Герда.

– Соланж. Но это слишком длинно, поэтому – Соль.

8

– Опанасе, не дай маху,

Оглядись толково —

Видишь черную папаху

У сторожевого?

Александр Белов сидел на цементном подвальном полу, обхватив руками колени, и вполголоса читал «Думу про Опанаса». Привязалась! Стихи очень хорошие, да и сюжет, если подумать, близок и понятен.

– Знать, от совести нечистой

Ты бежал из Балты,

Топал к Штолю-колонисту,

А к Махне попал ты!

С Всеволодом, сыном покойного поэта, Белов не раз сталкивался в ИФЛИ[23]. Тот заканчивал школу и работал литературным консультантом в «Пионерской правде». Познакомились на ходу – и разбежались. А Багрицкого-старшего отец встречал на фронте. Тесен мир!

Отец и рассказал маленькому Саше, что настоящий Махно не преследовал евреев, они воевали в его Повстанческой армии и даже учили Батьку анархической премудрости. Красный комиссар Александр Белов-старший с махновцами общался неоднократно, но, как догадывался Саша, не воевал с ними, а… Как-то иначе. Но про войну отец рассказывать не любил, из РККА ушел сразу после Перекопа, и сыну в армию идти не советовал. Если повестку принесут, иное дело, а самому – смысла нет. Не та контора.

– Ну, а кто подымет бучу —

Не шуми, братишка:

Усом в мусорную кучу,

Расстрелять – и крышка!

В предыдущем подвале были бочки, в этом – куча строительного мусора, которую наскоро сгребли в дальний угол. А в остальном похоже, окошки под потолком, решетками забраны, входная дверь дубовая, тараном не прошибешь. Из всех удобств – старое ведро у стены.

Воды не было, а просить Белов не стал. Из гордости! Просить в тюрьме – последнее дело, как объясняли ему видавшие виды приятели в интернате. Лучше язык узлом завяжи.

– Опанасе, наша доля

Машет саблей ныне…

Не дочитал. Дверь с противным скрипом приоткрылась, затем распахнулась. Александр без всякой радости решил было, что в Варшаве проявили излишнюю оперативность, но тут же понял – не за ним.

– Поганые пшеки! Чтоб вы передохли, Himmekreuz, Donnerwetter, Hurensoehne verdammte, Schweinebande, bloede saecke!..[24]

Александр искренне посочувствовал. Гостя не просто втолкнули, а сапогом, от всей души. Упал все же не лицом, а на бок, успев сгруппироваться. И тут же зашипел от боли, схватившись левой рукой за обмотанную грязными бинтами правую. Помотал головой…

– Ублюдки мазурские!

Встать даже не пытался, присел и то со стоном. Лицо в царапинах, синяк под левым глазом, один пиджачный рукав оторван, другой в пятнах крови.

– Здравствуйте! – сочувственно вздохнул Белов, вспомнив, что «доброго дня» в тюрьме не бывает. И в этом приятели его просветили.

Гость не без труда поднял голову, взглянул, поморщился.

– Мерещится, что ли? Ты же, парень, вроде по-немецки говоришь. А почему петлицы русские?

Поздоровался Александр действительно на языке Гёте – из вежливости. И пожалел. Объясняйся теперь! И тут же вспомнил, что в камеру к таким, как он, часто подсаживают внимательных слушателей. А что сапогом в спину, так это ради достоверности, строго по системе Станиславского.

Поправил шинель, плечами пожал. Мол, велик мир, много в нем чудес. Сам же любопытствующего взглядом из-под ресниц окинул, чтобы не так заметно. Парень как парень, его несколькими годами старше, в плечах же явно пошире. Лицо, если царапины убрать, на пропагандистский плакат просится – истинный ариец, только волосы темные. А больше и не скажешь, разве что «ублюдками мазурскими» соседей-поляков в Восточной Пруссии и Силезии титуловать принято.

Гость все-таки заметил. Усмехнулся криво, вытер кровь из разбитой губы.

– Любуешься? Любуйся, если нравится. Der Teufel! Эти пшеки то ли очень умные, то ли совсем идиоты. Я был уверен, что ко мне стукача подсадят, но… Ты же русский фельдфебель! Неужели настоящий?

Объясняться не было ни малейшей охоты, и он просто представился.

– Александр Белов.

Ариец моргнул.

– Белов? Все-таки немец? У меня в роте… То есть знаю я одного Александра Белова. Из Мекленбурга, между прочим, настоящий аристократ, родственник генерала Отто фон Белова…

Понял, что разговорился и оборвал фразу на полуслове. Замполитрука вспомнил лекцию по марксизму-ленинизму. Как там сказано в незабвенном «Кратком курсе»?

– Материя – категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в его ощущениях. Принимай ее такой, как она есть. Хуже, по крайней мере, не будет.

– Философ! – презрительно бросил гость.

Александр не обиделся.

– Нет. Но первую букву ты угадал.

Несостоявшийся филолог-германист поглядел в зарешеченное окошко. Реальность и в самом деле соответствовала ощущениям. А вот насчет того, что хуже не будет, можно и поспорить.

Опанасе, наша доля

Развеяна в поле!..

Глава 2. Беглецы

Фридрих, не Фриц. – Подруга Герда. – Пятьдесят на пятьдесят. – Чужая комната. – Побег. – Старт. – По грунтовке. – «Хранилище». – Граница.

1

В ИФЛИ Александр поступал без особого желания, но выбор оказался невелик. Московскую прописку получить нелегко, помогать же никто не стал, даже мама. На завод без разряда и опыта устроиться можно разве что разнорабочим. Он, вспомнив, как ремонтировал машины под чутким руководством отставного старшины дяди Николая, пробежался по автомастерским. Но там тоже требовалась прописка, да и знакомства бы не помешали. Так почему бы не в институт?

В Москву Белов хотел вернуться из принципа. Слишком все несправедливо сложилось. Многое уже не исправить, но хоть что-то, пусть и не главное. В конце концов, по отцу он коренной москвич, предки жили в Белокаменной, если семейным преданиям верить, еще с допетровских времен.

18 июня 1931 года (дата незаживающей царапиной врезалась в память) пришла телеграмма с пометкой «срочная». Семью извещали о трагической гибели Александра Белова-старшего. Самолет, на котором он летел в командировку, разбился где-то на Урале. Потом был траурный митинг на Донском кладбище, стена колумбария, где замуровали урну с прахом, слова сочувствия от отцовских сослуживцев, тоскливый до боли напев «Вы жертвою пали…»

А через полгода мама вышла замуж. Новый супруг, военный в больших чинах, потрепал Сашу по щеке и велел называть его «дядя Миша». Со своими двумя детьми от двух прежних жен знакомить не стал, пообещав, что очень скоро, а если не скоро, то когда-нибудь обязательно. Жить вместе не стали, мама переехала на служебную квартиру мужа, а Сашу посадили в авто и отвезли в школу-интернат № 53, что в Сокольниках. Само собой, временно, до окончания ремонта. И в самом деле, пробыл он там недолго, меньше месяца. Снова авто, гремящий задымленный поезд – и новый интернат, на этот раз в городе Владимире. Мама провожать не пришла, но вскоре написала короткое письмо, дав наказ хорошо учиться и никому ни на что не жаловаться.

Александр не жаловался. Закончил десять классов на «хорошо» и «отлично», отказался поступать в военное училище, куда, как выяснилось, рекомендовал его отчим, и купил билет до столицы. Про Московский институт философии, литературы и истории он прочитал в «Известиях». Бойкий репортер обещал, что из стен «передового советского вуза» скоро выйдут пролетарские Пушкины и Некрасовы, но упомянул также, что на филологическом факультете создано отделение всеобщей литературы и романо-германского языкознания. Слава тезки-Пушкина Александра не прельщала, а вот немецкий язык он знал очень хорошо.

Пригодилось…

* * *

– Фридрих, – наконец представился сосед. – Только Фрицем не называй, не люблю.

Александр Белов молча кивнул. Выходило, как ни крути, скверно. Друг другу они не верят, и это, если подумать, правильно. Но – не поговоришь, что плохо. Можно только о погоде или… Или о географии!

– Фридрих, если это не военная тайна, куда мы попали? В смысле, что за город?

Сосед взглянул удивленно.

– В самом деле не знаешь? Ковно, бывший литовский Каунас. Здесь у пшеков отделение Экспозитуры № 1, подчинение двойное – Секция Восток при «Двуйке» и Корпус охраны границы. Если ты действительно русский, то попал по адресу, они работают непосредственно против СССР, Литвы и Латвии. Не удивил?

Замполитрука покачал головой. «Мы тебя отсюда уберем». Вот и убрали подальше, чтобы без помех заняться кулинарией. Бифштекс, как и было обещано.

Географическая тема исчерпалась, однако Фридрих (не Фриц) сам нашел новую. Взглянул внимательно, прищурился.

– А скажи что-нибудь по-русски!

Александр покосился на недоступное окно.

– По-русски?

Sizhu za reshetkoj v temnice syroj.

Vskormlennyj v nevole orel molodoj,

Moj grustnyj tovarish, mahaya krylom,

Krovavuyu pishchu klyuet pod oknom.[25]

Подумав немного, вспомнил майора с моноклем.

– Только это ничего не значит, здесь, в Польше, полно эмигрантов. Найти кого помоложе, в шинель нарядить, а для верности по физиономии съездить…

– Знаю! – Фридрих махнул здоровой левой. – Кстати, откровенность – хороший прием, чтобы войти в доверие… А хочешь психологический эксперимент? Все равно делать нечего.

Александр пожал плечами.

– Психологический, говоришь? Ну, давай психологический.

Немец оживился, подсел ближе, ударил взглядом.

– Правило самое простое. Говорю слово, а ты в ответ первое, что на ум приходит. Три подхода. Годится?

Белов хотел сказать «нет» (чего придумал, фашист!), но губы сами шевельнулись:

– Да!

Фридрих улыбнулся:

– Цвет?

– Морская волна.

…Коктебель, яркие камешки на пляже, вкусный чебурек, папа веселый, и мама веселая, на ней смешная шляпа с бахромой, вечером они пойдут в кино в Дом Волошина.

– Любимое блюдо?

– Раки!

…Раки, раки, раки! Укроп, петрушка, лук – и немного пива, не запивать, а в кастрюлю, чтобы появился сладковатый привкус. Те, что на базаре, – ерунда, раков нужно ловить самому, причем не сеткой, а по-честному, руками. Один на один, пусть у рака тоже будет шанс!

Сосед кивнул, весьма довольный, и усмехнулся еще шире, словно нового друга нашел.

– Ты – Нестор?

2

Соль осторожно взяла в руку консервную банку, поднесла к глазам. Прочитала – сначала то, что большими буквами, потом то, что мелкими. Ничего не поняв, прочитала еще раз.

– Но-о… Это же говядина. Обыкновенная тушеная говядина, никакая не обезьянина.

Хозяйка, в этот момент возившаяся у печки, обернулась.

– Плохо тебя шпионской работе учили! Что в банке необычного?

– «Boeuf Bouilli – Madagascar». Говядина. Из Мадагаскара, тушеная. Состав стандартный, мясо, соль, специи… Мадагаскар? Но там нет обезьян, там лемуры!

Герда негромко рассмеялась:

– Плохо, плохо тебя готовили! Географию знаешь, а историю – нет. Это солдатский паек, изобретение времен Великой войны. Когда такие банки стали присылать на фронт, «пуалю» решили, что если из Африки, то значит обезьянина. А надпись исключительно ради конспирации.

Соль вернула банку на подоконник, где скучали две медные джезвы, стеклянная банка с кофейными зернами и пустая, дочиста вымытая пепельница.

– Этим и пробавляюсь, – продолжала Герда, ставя на чугунную конфорку большую сковороду, тоже чугунную, с обмотанной тряпкой ручкой. – Дядя помог, позвонил на какой-то военный склад. Решил, что одна я с голоду помру, потому что по магазинам мне ходить лень. И ничего не лень, просто я иногда о времени забываю. Попадется интересная книга, особенно если по математике, зачитаюсь, а на дворе уже вечер.

Печка выглядела крайне непривычно. Внизу – цилиндр, а дальше возвышалось нечто, очень напоминающее буддийскую пагоду, от которой к потолку тянулась витая труба. Соль подошла ближе и, присмотревшись, заметила на боку литой медальон с остромордым собачьим профилем.

– Казбек, – прокомментировала хозяйка. – Афганская борзая. Эту печку Пабло Пикассо сделал, и собака, понятно, его. Решил увековечить. А проект – дяди Марка, в смысле Марка Шагала, он таких печек у себя в России насмотрелся. Их там называют «женщинами из буржуазии». Бур-джуй-кя.

Теперь, как Соль и предполагала, говорили по-немецки, для обеих язык был родным. Правда, инопланетянка учила его в Германии, а ее новая знакомая, как выяснилось, в Шанхае. Соль решила не удивляться. Почему бы и не в Шанхае?

Комбинезон она сняла, оставшись в трико из плотной ткани, и была оделена еще одним пальто, на этот раз мужским. На чердаке, гордо именуемом «мансардой», царили холод и сырость, против которых даже печка работы Пикассо оказалась бессильна. Вблизи еще терпимо, а в трех шагах без пальто уже неуютно.

– Почему ты здесь живешь? – не выдержала Соль. – Денег на нормальную квартиру не хватило?

Опекуна-контрразведчика решила лишний раз вслух не поминать. Неужели майор племянницу из дому выгнал?

– Из принципа, – не слишком понятно пояснила Герда. – Дядя вообще не хотел, чтобы я от него уходила. Но я сказала, что или сюда – или в Америку. Мама мне предлагала, даже школу какую-то там нашла.

Сняла сковородку двумя руками, присмотрелась.

– Тушенка с кашей, настоящий фронтовой рецепт. Я не солила, потому что всегда пересаливаю. Характер такой.

Кивнула в сторону стола.

– Туда!

* * *

Когда они перебрались в старый дом на улице Шоффай, отец, ставший командиром их маленького отряда, объяснил ситуацию просто. Гости из Клеменции не были на Земле незваными. Правительства европейских стран получили соответствующее уведомление и не стали возражать. По обоюдному согласию о далекой планете было решено пока молчать. Лучше всего отношения складывались с Германией, подписаны несколько соглашений по научному сотрудничеству, немцам передали образцы заинтересовавшей их техники, из Клеменции прибыли специалисты. Французы и англичане встретили гостей настороженно, однако согласились считать их обычными иностранцами с соответствующими правами.

К сожалению, руководство утратило бдительность, и на Землю сумели пробраться вековечные враги из секты «нечистых». На родной планете они держались тихо, не привлекая внимания, но здесь развернулись вовсю. Их агенты принялись убеждать землян, что миссия с Клеменции готовит вторжение, а заодно провоцирует конфликты между государствами Европы. После ужасов Великой войны многие верили. Был даже пущен слух, что гости собираются в самый разгар грядущей Второй мировой высадиться во Франции, свергнуть правительство и реставрировать Средневековье с рыцарскими орденами, феодализмом и даже инквизицией.

Услыхав такое, Соль ахнула от возмущения. В учебнике истории, не местном, а настоящем, присланном с родной планеты, имелась специальная глава, посвященная Контакту. Плебисцит на Клеменции однозначно высказался исключительно за мирные отношения. В земной миссии нет ни одного военного! А так напугавший землян Транспорт-3, он же «Поларис», – обычный грузовой корабль, только очень большой.

Несколько раз посланцы Клеменции предлагали правительствам Европы рассекретить их миссию, чтобы покончить со всеми недомолвками. Но государственные мужи и слышать о таком не хотели. До поры до времени гостей просто терпели. Рейх получал выгоды от сотрудничества, а Франция, где коммунисты насмерть бились с «Огненными крестами», не хотела лишних осложнений. Однако внезапно вмешалась Британия, страна, в которой Клеменция даже не имела постоянной миссии. Она пригрела «нечистых», создав для них целое государство под своей опекой, снабдила средствами и помогла нанести смертельный удар. Транспорт-2 погиб.

* * *

– В чем нас обвиняют? – вздохнула Соль. – В том, что наши сотрудники защищались от «нечистых»? Мы просили помощи у французских спецслужб, но те отказали. «Нечистые» – они же террористы, им ничего не свято, они в Бога не верят!

Герда взглянула угрюмо.

– Тебе бы с моим дядей поговорить. Он, знаешь, опасается, что ваши меня прикончат. Или украдут, станут резать по частям и присылать ему по почте. Сегодня одно ухо, завтра другое… Ладно, приступим, а то остынет.

Взяв вилку, она не без сомнения взглянула на то, что лежало в тарелке.

– А-а… А благодарственная молитва? – удивилась гостья. – У вас разве не принято?

Худой острый палец взлетел вверх.

– Точно! А я думаю, чего на столе не хватает?

Встав, прошла куда-то в глубь полутемной мансарды, вскоре вернувшись с большой черной бутылью. Потянулась к подоконнику… Глиняная рюмка, еще одна.

Соль поспешила перекреститься.

– Jesu Christi Domini, nostri Deus, inhabitare facit unius moris in cibo aut potu naturali…[26]

Герда, кивая в такт словам, между тем наполняла рюмки.

– …Рer orationes sanctorum Beatus, Mater Tua et ex tota Tuum… Но я же не пью! Совсем не пью!.. Tu enim beatus es et in saecula saeculorum. Amen…

Хозяйка вернулась на стул, взялась за рюмку.

– Вместо таблетки для улучшения пищеварения. Алкоголь, кстати, полезен. Ты всяким статьям в журналах не верь, их наркоторговцы проплачивают. Вспомни Сухой закон в Штатах! А это, между прочим, настоящая граппа инвечиата, прямо из бочки нацедили…

Помолчав немного, внезапно проговорила совсем иным, очень взрослым голосом:

– Твои все живы?

Соль вздрогнула, на миг прикрыла глаза.

– Папа… Папа ранен, очень серьезно, ему сделали операцию…

Командор Жеан, приор Галлии и Окситании, попал в засаду, когда шел на встречу с крестным. Три пули в грудь.

– …Врач сказал, что надежда еще есть. А остальные…

Перекрестилась, вспомнив тех, кто остался на улице Шоффай. Может, хоть кому-нибудь повезло! Господь справедлив, Он все видит.

– А у меня только мама, – вздохнула Герда. – Родственников целая толпа, но Снежная Королева – она одна. Однако маме сейчас не до меня, у нее скоро ребенок будет, а я, считай, выросла и характером не вышла… Давай, за твоего отца, чтобы выжил и к тебе вернулся.

Соль, благодарно кивнув, резко выдохнула и влила в горло ровно половину рюмки. Подождала немного… Убедившись, что жива, потянулась к вилке.

– Парня себе уже завела? – поинтересовалась хозяйка, когда тарелка наполовину опустела. – Или до сих пор с куклами играешь?

Медвежонок Тедди остался в брошенной квартире. Соль было его искренне жаль. Но… Какой еще парень?

– Мне же только четырнадцать!

Герда пожала плечами.

– Ты красивая, потому и спросила. Это от меня все шарахались. Уродина, злая, и характер плохой. И еще я заикалась, только недавно перестала.

Усмехнулась.

– А парень, представь себе, есть. Он в Англии, письма пишет. Правда, Николас еще не понял, что я выросла…

Улыбка исчезла, глаза взглянули сурово.

– Крабат в вашей войне не участвует. Но тебе – тебе лично! – он бы обязательно помог. Значит, помогу и я.

В первый миг Соль так растерялась, что даже не поблагодарила.

* * *

– В Германии я постараюсь встретиться с руководителями рыцарских орденов. Нас всегда поддерживали Рыболовы. Сейчас братьев не осталось, всем руководит племянница последнего магистра. Меня она должна помнить, но едва ли станет откровенничать.

– А что тебе нужно?

– Контакт с руководством Германского сопротивления. Отец уверен, что эта женщина как-то связана с самим Харальдом Пейпером.

– Будь он проклят, Пейпер! Но… Если тебе, Соль, это очень важно, я напишу записку. Он тебя выслушает. Можешь, кстати, рассказать Пейперу о рыцаре Крабате, он такое очень любит.

– Пейпер – рыцарь?

– Хуже. Он колдун.

3

Замполитрука Александр Белов сидел «на стреме», внимательно прислушиваясь к тому, что творится за дверью. Занятие скучное и малопочтенное, на такое ставят малолетних сявок, на что-либо иное не способных. Но Фридрих попросил, делать же совершенно нечего. Была надежда, что принесут поесть, но досталась им только вода в ведре и при кружке. Ведро появилось под конвоем, его принес хмурый паренек в синяках и разорванном пиджаке, вероятно, такой же арестант. Двое с карабинами бдили, один зашел внутрь, второй следил из коридора. Дали напиться – и дальше ведро понесли. Тогда-то немец и попросил посторожить – сесть напротив входа, чтобы предупредить, если к двери подойдут. Сам же пробрался в угол, где лежал мусор, и основательно им занялся. Занятие с точки зрения Белова бессмысленное. Он и сам туда заглянул, надеясь обнаружить что-нибудь полезное, хотя бы кирпич. Пусть не булыжник, оружие пролетариата, но вещь тоже нужная. Однако мусор оказался деревянный: разбитый стол, два колченогих стула, тумбочка с проломленным боком. Не иначе осталось от прежних хозяев здания, которое ныне занимала «офензива». Фридрих же взялся за дело методично, перекладывая деревяшки слева направо. Александр прикинул, что палка с гвоздем – тоже оружие, но слишком уж ненадежное.

По поводу же соседа рассудил, что если тот и шпион, то какой-то странный. Ежели ищет какого-то Нестора (то ли Махно, то ли Летописца), почему спрашивает прямо, в лоб? Кто же ему, шпиону, признается? То ли опыта у немца мало, то ли учили плохо. Вот и попался.

В коридоре послышались шаги, и замполитрука привстал. Предупредить? Нет, кажется, удаляются. Стихли… Отбой тревоги!

Вспомнилось, что завтра, так же топая сапогами, придут по его душу, но Александр эту мысль отогнал подальше. Думать о таком определенно не стоит. Легче точно не станет.

Опанас, твоя дорога —

Не дальше порога…

– Поговорить надо! – прозвучало за левым ухом. Фридрих, подобравшись совершенно бесшумно, наклонился, кивнул в сторону мусора, где только что ковырялся.

– Туда!

* * *

Вблизи стало заметно, что куча приобрела первоначальный вид. Аккуратный немец умудрился уложить деревяшки точно на прежние места. Белов решил ничему не удивляться. Странный парень!

– Скоро за мной придут, – негромко заговорил Фридрих. – Они по ночам работают, впрочем, как и наши. Система старая и надежная. Сначала бьют, ни о чем не спрашивая, потом дают часок отлежаться и приводят в кабинет…

– …К доброму следователю, – замполитрука кивнул. – И у нас точно так же.

Фридрих понимающе хмыкнул.

– НКВД! Всего четыре буквы, но какой в них глубокий смысл. Гегель бы позавидовал… Плохо то, камрад Белов, что никакие признания не спасут. Протокол подпишешь, а тебя снова бить примутся. Добрый следователь выслушает, посочувствует, ты ему еще что-то расскажешь. А тебя снова бьют. Пока не сдохнешь – или под трибунал не отдадут.

Бывший студент покосился на дверь.

– Что и следовало ожидать.

Кто нос сует куда не след,

Тому немало будет бед.[27]

– Как? – не понял сосед. – Это ты про меня? Сам сочинил?

– Не сам. Ганс Сакс, «Шванк о невидимой голой девице», в других изданиях – «Шванк об аптекаре». Но что в лоб, что по лбу.

Прищемят нос ему у нас.

На сем Ганс Сакс кончает сказ.

– Ты все-таки немец, – рассудил Фридрих. – Стихи читаешь прямо как наш школьный учитель. Жаль, если на пшеков работаешь. Мне крышка, но и тебе не жить. С собой заберу.

Александр пожал плечами:

– А если на пшеков работаешь ты?

Сосед мотнул головой:

– Tausend Teufel! Теперь ты понял, почему эти мазуры нас вместе посадили? Мы же никогда друг другу не поверим, так и будем смотреть, как нас по очереди сюда без сознания вносят и водой отливают.

Задумался, сжал левую в кулак.

– Ладно! Пятьдесят на пятьдесят, шанс не такой и маленький… Бежать надо сейчас, камрад Белов, после первого же раунда здешнего бокса мы только на четвереньках передвигаться сможем…

Замполитрука вспомнил падающие на пол обрывки бумаги.

– …Поэтому говори «да», а я скажу, что делать. Но учти, пока отсюда не выберемся, я – главный. Ты кто по званию? Четыре звездочки, это, кажется, фельдфебель? Так вот, у меня и звание выше, и опыта больше.

– А почему про Нестора спрашивал? – не утерпел бывший студент.

Фридрих усмехнулся.

– Идеомоторика, микродвижения мышц. Лицо, руки… Как ты расслабился, когда о раках вспомнил! Такое сыграть, конечно, можно, но… Но об этом как-нибудь потом. Итак… Да?

Александр Белов прикинул, что всякий ответ плох. Бежать-то ему, считай, и некуда. Но становиться бифштексом… Нет!

– Да!

– Тогда сыграем в польский преферанс. С болваном.

* * *

От двери вниз – две ступеньки, дальше цементный пол. Немец прямо напротив входа в трех шагах, Белов слева, если от входа смотреть, тоже в трех. Оба сидят, но по-разному: замполитрука в комок сжался, руками колени обхватив, Фридрих же стал похож на Будду из Музея этнографии, что в Ленинграде на Стрелке – руки на коленях, прямая спина, глаза прикрыты.

Режим полного молчания. Слушают. Но пока в коридоре тихо.

На «болвана» замполитрука, конечно, обиделся, но рассудил, что сосед в чем-то прав. Болван в преферансе не деревянная чурка, а условный партнер. Всегда говорит «пас», не участвует в торговле, его карты не открывают. Но если придется вистовать или ловить мизер…

Шинель он снял, простелил на полу. Сидеть удобнее – и двигаться тоже. Что холодно и сыро, не беда, можно потерпеть до начала игры. Правила же простейшие. Первое: игроков только четверо, не больше. Фридрих уверен, что на допрос (на приготовление бифштекса) поведут двое, сержант или взводный с пистолетом в кобуре и обычный солдатик с карабином.

…«Сержант» по-польски так и есть – «Sierżant», взводный же – «Plutonowy». В позапрошлом веке в Русской армии тоже были не взводы, а плутонги. Очередная зарубка в памяти, больше по привычке, чем для пользы дела. Как титулуется, не важно, главное, чтобы не успел выстрелить ни он, ни Szeregowy[28]. Это второе правило, первый же выстрел – проигрыш.

Немец рассказал, что здешнее отделение Экспозитуры создано совсем недавно, как раз с началом событий на советско-польской границе. Потому и обжиться не успели. И мусор в подвале не убрали, и свою охрану не привезли. Караулы несут солдатики местного гарнизона, пехота, а не конвойные волки. Воевать, может, и обучены, но в чистом поле, а не в полумраке подвала.

…За окнами – серый сумрак. Еще немного, и придет Мать-Тьма. Значит, должны включить свет, маленькую электрическую лампочку над дверью. Это не страшно, не ослепит, зато послужит сигналом.

Александр внезапно понял, что голова уже не болит, кровь не стучит в висках, пальцы на руках теплые, и сырость куда-то ушла. В конце концов, шансы, если соседу верить, не так и малы, пятьдесят на пятьдесят.

…Фридриху он решил поверить. Зачем подсадному готовить побег? Строптивого комиссарика можно пристрелить без всяких хлопот, ничем не рискуя.

Пятьдесят на пятьдесят.

Шаги. Где-то в конце коридора… Ближе. Ближе! Не один, как минимум, двое, только бы не трое, тогда игра не состоится, слишком мало шансов.

Скрип замка в двери…

Свет!

Александр Белов встал и зачем-то одернул гимнастерку.

* * *

– Hej, Szwab! Na przesłuchanie!..[29]

На верхней ступеньке – сержант, пистолет на боку, рука на кобуре. Солдат с карабином, как и ожидалось, сзади, карты розданы правильно. А вот игроки-гости еще не на месте, поэтому Фридрих как сидел, так и сидит. Даже глаза не открыл.

– Szwab, kurwa! Ruszać się!..[30]

Шагнул ниже. Вторая ступенька! Фридрих покачал головой.

– Nie mogę. Jestem chory. Potrzebny lekarz[31].

Приподнял перевязанную руку, скривился. Сержант, оглянувшись, кивнул тому, кто стоял сзади, сам же шагнул вниз, на цементный пол. О службе не забыл, быстро осмотревшись, кивнул Белову:

– Na miejscu![32]

Тот послушно кивнул в ответ. Можно и на месте, между ними всего два шага. Велел бы отойти, было бы хуже. Впрочем, этот вариант Фридрих тоже предусмотрел, Замполитрука даже успел заучить фразу: «Nie rozumiem po polsku!»…

Сапоги громко протопали по ступеням. Солдат с карабином, спустившись вниз, повернулся к немцу, махнул ручищей. Тот даже не пошевелился.

– Szybko! Szybko![33] – поторопил сержант. Вновь поглядел на Белова, поморщился.

– A ty odsuń się![34]

Все-таки сообразил. Александр, удивленно моргнув, развел руками. Пусть повторит, тогда можно и про «nie rozumiem» ввернуть. Между тем тот, что с карабином, явно потерял терпение. Шагнув к сидевшему немцу, наклонился, схватил за плечо…

Белов быстро отвел взгляд. Игроки на месте. Сейчас!

– Ogień! – что есть силы заорал Фридрих. – Spalimy się![35]

Есть! Бдительный сержант ожидает чего угодно, но не пожара в сыром подвале. Скорее всего, решит, что послышалось, а значит, повернется к тому, кто крикнул. Идеомоторика!

– Ogień!

Повернулся…

4

Темный потолок. Глаза открыты. Надо спать, а не спится.

За столом, пока пили кофе, Соль то и дело представляла, как ложится… Нет, падает! На кровать, на диван, да хоть на простеленное на полу пальто. И засыпает, в ту же секунду, в тот же миг. И лучше, чтобы ничего не снилось, совсем ничего.

Хозяйка, что-то почувствовав, оборвала фразу на полуслове.

– Все! Иди спать. Если хочешь, умойся, есть теплая вода.

Вода оказалась действительно теплой, даже горячей, пальто же стелить не пришлось. Хозяйка отвела ее в комнату за перегородкой, где стояла узкая, но очень мягкая кровать. Соль даже зажмурилась в предвкушении…

Не спится. Вначале вспоминалась улица Шоффай, плотно закрытые ставни, груда оружия на полу. Стрелять ей не пришлось, каждому – своя война. Пока мужчины посылали пулю за пулей в тех, кто окружил дом, она надевала комбинезон и в последний раз проверяла настройки аппарата. Перечитать инструкцию не успела, как и толком попрощаться. Теперь все пережитое казалось чем-то давним, полузабытым, случившимся не с ней, с кем-то другим. Девочка, которая не могла забыть своего Тедди-медвежонка, так и осталась там, в гибнущем доме…

А потом она почему-то заинтересовалась комнатой. Свет включать не стала, просто села на кровати и принялась спокойно, словно выполняя учебное задание, складывать острые камешки в мозаику. Чья это комната? Кто хозяин? Конечно, женщина, балерина или танцовщица. Балетный станок у стены, плакаты какого-то кабаре от двери до самого окна и тонкий, еле заметный запах дорогих духов. Не Герда, кто-то явно постарше. Если верить досье, Крабат (Йоррит Марк Альдервейрельд, Марек Шадов, 28 лет, немецкоязычный, однако не немец) был женат, но давно в разводе. След чужой жизни… Может, кто-то в погонах или в штатском сейчас точно так же разглядывает ее комнату, перебирает книжки, читает записи в тетрадях.

Соль вдруг поняла, что ни о чем не жалеет. Прежняя жизнь – сброшенный кокон. Она взлетела.

Внезапно почудилось, что она слышит танго. А может, и нет, ночной Монмартр жил своей беспокойной жизнью, и где-то в кафе или кабаре (может, именно в том, где танцевала бывшая хозяйка комнаты) оркестр играл что-то очень знакомое.

Скачет всадник,

к горам далеким,

Плащ взлетает

ночною тенью,

Синьорита

глядит с балкона,

Черный веер

в руках порхает,

Соль улыбнулась, накинула одеяло и уснула.

Ты скажи мне,

о синьорита,

Что за слезы

твой взор туманят,

Что за страсти

тебя забрали в плен?

Ах, где найти покой?!

5

Маленький Саша драться не любил, да и не часто случалось. Однако в интернате пришлось, всерьез и постоянно. Получив первые синяки, он понял, что дела плохи, даже очень. Не растерявшись, записался в секцию бокса и начал ставить удары. Преуспел не слишком, II разряд, юношеский, однако от него отстали. А через пару лет новый преподаватель физической культуры, суровый дядька с военной выправкой, организовал кружок по изучению самозащиты без оружия, если коротко – самбо.

Попав в Москву и освоившись в общежитии ИФЛИ, что на улице Усачева, Александр съездил на стадион «Динамо», где нашел еще одного сурового дядьку с военной выправкой и передал ему письмо от тренера.

…Захват за шею сзади – прием «детский», ответный прием тоже несложен. Руку нападающего перехватить – левой за запястье или локоть, правой – немного выше локтя, поворот туловища влево, потом опуститься на правое колено… Рассказывать долго, делать – быстро. Сержанта наверняка чему-то такому учили, но всякие приемы хороши, только если человек соображает. Но если вместо мыслей – колокольный звон?

Поэтому сначала бокс, и только потом самбо. Кросс, удар дальней рукой, у Александра получался не всегда, все-таки слишком сложен. Не оглушит, с ног не свалит… Но мысли выбьет, пусть и не на полную секунду.

Сержант тянется к кобуре…

Кросс! В голову, в висок!

Локоть на горло. Надавить! Еще, еще!..

– Придуши!

Фридрих уже рядом, кобуру сержантскую расстегивает. Левая рука в крови, на пиджаке тоже кровь.

Белов вздрогнул. Придушить? В смысле – насмерть?!

– Я… Я не смогу!

– Сопляк!

Левая рука немца врезается сержанту в живот. Тот дергается и обвисает.

– Бросай его! Переодевайся, ремень надеть не забудь. И патроны, патроны!

Белов, облегченно вздохнув (насмерть?) и сняв локоть с горла, оттолкнул от себя бессильно обвисшее тело. Где тут солдатик с карабином? Оружие заметил сразу, в шаге от ступеней, а вот поляк…

Сначала он увидел кровь, небольшую очень темную лужицу. Затем руку в крови, потом шинель, потом…

Добычей немца стала пустая консервная банка из-под солдатской тушенки. Крышку с зазубринами он отломил и принялся методично точить жесть о цементный пол. Звук негромкий, но отвратительный, прямо по мозгу скребет…

Поперек горла – широкий темный надрез. Глаза открыты, в потолок смотрят. И рот открыт, словно поляк все еще пытается крикнуть. А сзади – странный звук, похожий на бульканье. Там справились и без него, сопляка.

– Да поторопись ты, Белов!

Он все-таки справился. Перевернув тело, расстегнул шинель, стараясь не испачкаться в крови. Стащил, положил подальше, рядом с нею – ремень. Надевая фуражку, вспомнил название – «rogatywka». У тех, что на аэродроме, похожие, но все-таки другие.

Пытаясь не смотреть на труп, принялся одеваться. Шинель пришлась впору, вот только пахла мерзко. Ладони тут же испачкались в крови.

Ремень… Затянуть…

– Я твою шинель возьму, не возражаешь?

Александр выдохнул, сглотнул.

– Надевай!

Для чего, решил не спрашивать, лишь подивился маскараду. Он – в польском, немец – в русском.

– Пошли, пошли! Чего стоишь?

Уже возле ступеней замполитрука сообразил, зачем Фридриху его шинель. Надевать он ее не стал, просто на плечи накинул. Левая рука с пистолетом – под полой.

– Все помнишь? Я впереди, ты сзади. Карабин наизготовку, если кто попадется, стреляй сразу. С предохранителя снять не забудь, студент!

Первым взбежал по ступеням, выглянул.

– Чисто! Двинули!..

* * *

Куда идти, Александр даже не представлял. Кабинет «штабного» этажом выше, туда ведет лестница, а вот заводили его в здание в повязке, за локти держа. Но Фридрих, явно дорогу зная, уверенно шагал коридором, а когда дошли до конца, налево кивнул.

– Туда! Сейчас выйдем во двор.

Пока им везло, никто не встретился. Вечер, служивые разошлись, бдят лишь караульные и заплечных дел мастера.

Снова коридор, но совсем короткий, несколько ступеней вниз, маленькая площадка, за нею дверь, а перед дверью тумбочка и часовой при карабине.

– Р-рдаум!

Злое эхо ударило в уши. Нет часового! Фридрих, опустив руку с пистолетом, быстро обернулся.

– Чего тормозишь? Стреляй первым, Белов!

И толкнул дверь.

* * *

Когда обсуждали побег, немец несколько раз пытался сжать пальцы правой, но получалось плохо. Одной левой человека убить можно, если умеючи, но вот баранку не покрутишь. Белов успокоил: с автомобилями он знаком не первый год, и ездить приходилось, и чинить, второе, правда, куда чаще. Фридрих, взглянув кисло, усомнился. Какие авто в России? С деревянными колесами при паровозной трубе? Александр в очередной раз обиделся, но, не став задираться, напомнил, что выбор у них невелик, а практика, как известно, критерий истины. На том и сошлись. Сосед обещал, что во дворе их ждут грузовик, легковушка и караульный – или даже двое. Ворота заперты, но – не беда.

Фонари уже успели зажечь, и сумрак отступил, забившись по углам. Четырехугольный двор, влажный асфальт, кирпичные стены, темные окна… Грузовик прямо, рядом с воротами, легковушка справа, возле нее – темный силуэт.

– Ворота, Белов! Ворота!..

Александр кивнул. Там караульный – его караульный. Предохранитель снят, прицел… Какой прицел? Впрочем, не важно, с полсотни метров не промахнется. Хорошо, что у ворот не живой человек из плоти и крови, а тень под фонарем. Можно представить, что это ростовая мишень на стрельбище, и…

– Р-дах! Р-дах!

И тут же эхом:

– Р-рдаудм! Рдаум!

Тени – и та, что у ворот, и другая, возле машины, исчезли. Фридрих опустил пистолет.

– Кажется, мы их сделали. Грузовик или легковушка?

Белов пожал плечами.

– Легковушка, конечно. Польский Fiat 508, скорость до 80 километров в час. Номера наверняка служебные, никто останавливать не станет.

Немец взглянул удивленно.

– Соображаешь! Ты точно не Нестор?

Александр даже не услышал. Он вдруг понял, что только что произошло.

Он убил человека.

Убил человека.

Убил…

6

Прощались возле подъездной двери, на пороге. Соль, сняв перчатку-гироскоп, протянула ладонь.

– Дальше не стоит, вдруг у окна сидит кто-то глазастый. И вообще, считай, что мы друг другу приснились. Это был очень хороший сон. Спасибо!

Герда, крепко пожав руку, закусила губу.

– Вещий. Я все думала, идти ли мне в шпионы. Наследственное ремесло, но уж больно хлопотное. Теперь решила, видать, судьба у меня такая. Загляну прямо к министру, то-то он мне обрадуется.

Улыбнулась, наморщив нос.

– Ты, подруга, в каком классе скучаешь, в седьмом? А я экстерном за все классы сдала, неделю назад аттестат получила. Не разрешали, так я к министру. Не к тому, что школами ведает, к военному. Он коллеге и перезвонил.

– Ого! – поразилась Соль. – А где шпионов готовят?

– В коридоре. Дают швабру и велят полы драить. Я сейчас у себя в мансарде тренируюсь. Ну, удачи!

Ткнулась губами в щеку, махнула рукой.

– Это тоже тебе приснилось. Лети!

* * *

До рассвета еще полчаса. На дворе – сизый туман, только и видно, что асфальт под ногами. Соль прошла вперед, к забору, за которым угадывался темный остов сгоревшего дома. Оглянулась…

Здесь? Можно и здесь, даже те, что носом к стеклу оконному прилипли, заметят только смутный призрак.

Подогрев она не включала, и сырость уже принялась кусать за пальцы. Соль поправила лямки рюкзака, придвинула к губам микрофон, тот, что на шлеме, и на миг прикрыла глаза, вспоминая инструкцию. Аппарат «С» – «Сфера». Совершенно секретно, высшая форма допуска. Шрифт мелкий, самое главное – прописными.

РЕГУЛЯТОР.

Он у пояса, надежно закреплен, и лучше его не снимать. Две кнопки, блокирующая и основная. Первая с секретом, нажимать следует три раза, а затем удерживать не менее двух секунд. Секунда – это «двадцать семь», если произнести без особой спешки.

Двадцать семь. Двадцать семь…

КНОПКА «ВКЛЮЧЕНИЕ».

Оторвала палец, оглянулась. Вокруг никого, туман такой, что и неба не увидишь. Идеально!

Негромко прокашлялась, чтобы проверить микрофон. Наушники ожили. Работает, все в порядке! Это ее личный шлем, регулятор настроен только на ее голос и на привычный ей язык – немецкий. Плюс земная система измерений, чтобы не пересчитывать всякий раз лье в километры.

Перекрестилась. Отец Небесный, Ты все видишь!

Можно начинать. Как там в инструкции?

КОМАНДА «МОДУЛЬ».

– Модуль!

Сперва ничего не изменилось, но через секунду-другую мир вокруг еле заметно потемнел. Земля ушла из-под ног, теперь они упирались в нечто упругое, но очень твердое. Протянутая рука уткнулась в такую же упругую стену. Есть!

КОМАНДА «РАЗМЕР»

– Размер!

Стена еле заметно дрогнула, уходя вслед за рукой. Нет, не так. Лучше слегка присесть, ее рост – метр сорок, пусть высота будет поменьше, полтора метра хватит. «Сферу» можно развернуть до трех метров, но на такое уйдет слишком много сил. Ее сил.

– Запомни! Летает не аппарат, летаешь ты сама, – говорил ей отец на тренировках. – Аппарат лишь преобразует твою силу. Представь себе самый обычный велосипед.

Теперь упругая стена в нескольких сантиметрах от шлема. Размер – полтора на полтора. Ей хватит.

КОМАНДА «ЗАКРЕПИТЬ».

– Закрепить!

А сейчас можно присесть. Неудобно, шар есть шар, но тем, что внутри, можно заняться и потом, на это есть своя команда. Пока все штатно, как на тренировках. Слева и справа темнеет, незримая стена становится видимой, уже понятно, что она – внутри идеально ровной сферы. Впереди – смотровое окно, там все по-прежнему…

Легкий писк в наушниках. Готово! Теперь что? А теперь самое важное.

КОМАНДА «УПРАВЛЕНИЕ».

– Управление!

Получилось! Соль облегченно вздохнула. Перед ней, всего в полуметре, обозначился контур экрана, а под ним – четырехугольная панель. Вспыхнули разноцветные лампочки, экран засветился, выстрелив надписью: «СФЕРА». С этим придется повозиться, управление сложное, только самые главные команды можно отдавать голосом.

Соль вновь кашлянула, услышала ответ в наушниках…

– Внимание! Бортовой журнал. Запись. Указать число, время и место.

Наушники пискнули. Девушка посмотрела вперед, где сквозь редеющий туман уже проступал белый призрак близкого рассвета.

– Я – «Сфера-1». Начало работы. Самочувствие хорошее, условия штатные. Конец записи.

Дождалась ответного писка и выдохнула:

– Старт. Высота – тысяча метров.

Легкий толчок. Смотровое окно подернулось серым, двор исчез, в легкие ударила холодная сырость. Соль, отключив наушники, попыталась взглянуть вниз, но ничего не увидела. Монмартр затянуло туманом.

Она сняла шлем, улыбнулась.

– Лечу, подруга!

* * *

Рассвет она встретила на высоте двух километров. Острый багряный луч ударил из-за туманного горизонта, и Соль зажмурилась, поспешив отвести взгляд. Вниз можно не смотреть, там лишь серая дымка. Париж, город, который она так и не полюбила, исчез за тучами. Дышалось легко, сырость тоже осталась внизу. А вот подогрев пришлось включить сразу, март в году от Рождества Христова 1939-м, от Обретения же Клеменции – 627-м был холодным, как и сердца грешников на Старой Земле.

Аппарат «С» имел два режима – полной герметизации и забора воздуха. Фильтров не предусмотрено, придется дышать тем, что снаружи. Поэтому выше четырех километров подниматься нельзя. «Сфера» настроена на пилота, значит, даже мгновенная потеря сознания очень опасна. Спать же в аппарате категорически запрещено. Собьется с курса – еще полбеды, но может и просто отключиться прямо в поднебесье. Аптечка на поясе, там среди прочего – таблетки первитина, маленькие, по три миллиграмма. Для взрослого – две, ей и одной хватит. Это на самый-самый крайний случай, если сон начнет валить прямо на высоте в километр.

– Наркотик, – предупредил отец. – Лучше без него обойдись, потрать лишний час на поиск ночлега.

Увы, ночевать придется на земле. Риск, причем немалый. Поэтому и нужен был Транспорт-3, промежуточная станция между небесами и твердью. Предатели, уничтожившие Порт Монсальват, украли его и отдали англичанам. Сейчас Транспорт-3 – бесполезная груда металлолома, но британцы упрямы и надеются его оживить.

В маленькой кабине кое-что изменилось. Соль смоделировала кресло, жесткое, как и поверхность аппарата, но это и лучше, не заснешь. Два вентиляционных отверстия, маленький лючок снизу. Больше ничего и не надо, теперь хоть вокруг планеты путешествуй.

Но в путь еще рано. Сначала…

Она надвинула шлем с наушниками, коснулась переключателя на поясе. Радиоприемник миниатюрный, на одну волну настроен. Зато на ту, что нужно.

На циферблате наручных часов – 7.59. Пора!

В наушниках зашуршало, и тут же послышались знакомые позывные, очень популярная у них дома мелодия «Утро в столице». На праздники отец всегда включал запись – пластинку, выпущенную уже здесь, на Старой Земле. «Aamu pääkaupungissa», финская народная песня… Кто догадается?

– Говорит Клеменция! Доброе утро всем, кто сейчас на Старой Земле…

Передача со спутника, последние недели – одна и та же запись. Связь потеряна, но может, случилось чудо?

– …Передаем обращение Высшего Распорядительного Совета к гражданам Клеменции, выполняющим свой нелегкий долг на Старой Земле. Братья и сестры, друзья! В этот нелегкий для всех нас час вы должны знать, что родная планета о вас не забыла. Создана специальная комиссия, куда вошли лучшие ученые Клеменции…»

Соль поморщилась и выключила трансляцию. Все то же! Отец рассказал, что обращение передано не с Родины, его написали тут, на Земле, чтобы как-то подбодрить соотечественников. Обман, конечно, но вдруг хоть кому-то поможет? Очень страшно, когда твоя планета молчит!

Она упрямо мотнула головой. Пора за работу!

– Экран! Географическая карта Европы!..

* * *

Между Парижем и Берлином – 877 километров, если по прямой. Максимальная скорость «Сферы» – 80 километров в час. Делим и считаем? Нет! Летит не аппарат, летит человек. Взрослый на максимальной скорости выдержит три часа, потом следует идти на посадку и отдыхать столько же, но лучше прихватить лишний час. Она, увы, еще не взрослая, значит, делим и умножаем на два – полтора часа полета, семь часов отдыха. Не годится! Скорость рекомендованная, она же крейсерская – 50 километров. Медленно, но на ней можно лететь без посадки десять часов. Делим пополам и добавляем час, ей четырнадцать, не ребенок. В итоге получается не слишком быстрый автомобиль. Зато управлять не надо, достаточно настроить автопилот. А больше никаких проблем, главное – не заснуть.

Прямиком в столицу Рейха ей не надо. Придется кое-куда заглянуть.

– Курс! Начальная точка – Париж. Следующая…

Закончив работу, Соль откинулась на жесткую, почти прозрачную спинку и вспомнила, что после новостей по радио обычно идет музыкальная программа. Сейчас новостей нет, но, может, песни остались?

Переключатель…

…красотки смотрят вслед,

В душе весна, солдату двадцать лет.

Позвякивает фляжка на боку,

И весело шагается полку.

Соль усмехнулась. То, что надо! Песня земная, но написана ее соотечественником. Агент из французской группы наблюдателей пошел добровольцем на Великую войну и погиб под Верденом. Там и сочинил за неделю до смерти. Здесь песню забыли, но на Клеменции она стала очень популярной.

Когда солдат идет вперед на бой,

Несет он ранец с маршальским жезлом.

Когда солдат идет с войны домой,

Несет мешок с нестиранным бельем.

Мудрое руководство запретило исполнять ее по радио, чтобы не напоминать лишний раз о войне. Но это дома, на Земле можно. И даже нужно! Отец как-то предложил вернуть песню землянам – перевести на французский (а лучше сразу на несколько языков), записать на пластинках и пустить в народ. Послушают, может, и поумнеют. Так что пусть играет.

Соль, позывной «Сфера-1», улыбнулась. Пора? Пора!

Пустяк умереть разок

По приказу, по приказу.

За то крест дадут на грудь

Тем, кто шлет нас на войну.

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора.

Прощай, милая моя,

Мы чеканим шаг

И кричим: «Ура!»[36]

7

Когда мост остался позади, Фридрих оглянулся.

– Включай фары. И скорость сбавь, а то поцелуемся с кем-нибудь в самый неподходящий момент.

Александр Белов, облегченно вздохнув, поспешил выполнить приказ. Затылок был мокрый, струйка пота стекла по спине до самой поясницы. Машин да и людей на вечерних улицах не так много, но когда скорость за 80, а сами улицы распланированы еще в позапрошлом веке, риск «поцеловаться» весьма реален. С воротами уже пришлось, посему фара зажглась только одна, левая.

– Ушли, – рассудил немец. – Если сразу в хвост не вцепились, не найдут…

Цепляться было некому. Перед тем, как таранить ворота, грузовику прострелили два передних колеса. На одной из улиц их пытался остановить патруль, но замполитрука надавил на клаксон и промчался мимо. Одного из патрульных снесло в кювет, но на этот раз Белов ничего не почувствовал. Не в гости его сюда пригласили. Да и не приглашали вовсе.

Слева – река, справа – одноэтажные дома, между которыми изредка возникали двухэтажки. Подробнее не разглядишь, солнце уже зашло, и на Ковно, бывший литовский Каунас, надвигалась ночь.

Фридрих, сидевший справа, на переднем сиденье, уверенно кивнул:

– Правильно едем. Пока прямо, вдоль Немана, до Шакяя.

Усмехнулся во весь оскал:

– Не удивляйся, я тут уже год работаю. Только не спрашивай на кого, камрад Белов, не то отвечу, что на Красный крест.

Александр пожал плечами. Спрашивать он и не собирался ввиду полной ясности. Считай, повезло. Не посадили бы к нему в подвал этого шпиона, перспектива превратиться в бифштекс стала бы вполне реальной. «А теперь подключите воображение, господин красный комиссар». Спасибо, обойдется.

Но куда они едут? Шакяй, судя по названию, это еще Литва, точнее, бывшая Литва, ныне Речь Посполитая. А дальше? Может, там у немца – тайный бункер, где можно пересидеть, или конспиративная квартира? Едва ли, Шакяй наверняка город невеликий, на десять домов, а искать их станут плотно. Тогда куда? На севере – остаток Литвы, но там у границы – польские войска, об этом в Заявлении ТАСС было. Что остается?

– Мы что, в Германию?

Справа послышался тяжелый вздох.

– Не спрашивал бы, студент. Приметы, что ли, не знаешь? Нам и так везет, словно утопленникам. А если бы бензина было на дне – или ты не смог бы машину завести? И вообще, чем тебя Рейх не устраивает?

– Но там же фашисты!

* * *

Александр рано понял, что в СССР, отечестве мирового пролетариата, любят и ненавидят только по команде. Он помнил, как отец вырывал из книжек портреты бывшего Льва Революции Троцкого, как по приказу учительницы зачеркивали в учебниках цитаты из Николая Бухарина. А вот товарища Сталина положено любить, причем с каждым годом все истовей. И быть тому до следующей команды с заоблачных кремлевских высот.

Год назад в ИФЛИ ему дали прочесть стихотворение Осипа Мандельштама. Так себе поэзия, не Пушкин и не Блок, однако начало запомнилось.

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны.

Мандельштам исчез тогда же, в 1938-м. Как шептали знающие люди – статья 58–10 УК РСФСР. Поэт плохо разбирался в вопросах любви.

Фашистов же, что германских, что иных, полагалась ненавидеть. Они были очень, очень плохие и даже ужасные. Правда, если выжать из всех обвинений воду и оставить эмоции в стороне, в сухом остатке будет то, что Гитлер занял место, предназначенное товарищу Тельману. Потому и негодяй, и все фашисты негодяи. Страшные рассказы про тюрьмы и концлагеря Белова ничуть не убеждали. Наверняка при Гитлере и сажают, и за решеткой голодом морят, и на допросах бьют смертным боем. Но разве только при Гитлере? Спросите Мандельштама, если он еще жив. Запрещают «неправильное» искусство? Фашисты всего лишь эпигоны. Достаточно открыть подшивку газеты «Правда», чтобы узнать и о художниках-пачкунах, и о сумбуре вместо музыки. Рабочие и крестьяне бедствуют? А вот тут не поспоришь, это в СССР, стране победившего социализма, с каждым днем живется лучше и веселее. И не дай бог кому-нибудь усомниться!

Однако было еще одно. В Германии сжигали книги. Сжигали! В стране, где работал Иоганн Гуттенберг, в отечестве Гёте и Шиллера! Такое казалось просто невозможным. Александр понимал, что книги запрещают везде, по приказу ли, по суду. Но сжигать да еще под песни и барабаны? На такое была способна разве что испанская инквизиция, устраивавшая праздники на Кемадеро. Для студента отделения романо-германского языкознания ИФЛИ Белова фашисты стали врагами.

К Гитлеру он относился с легкой брезгливостью. Тот же Сталин, даже усы похожи, только слишком суетливый и какой-то мелкий. Если уж ты вождь, то будь горой. А, как верно сказано в одной японской книжке, гора не двигается.

* * *

– Запущенный случай, – молвил Фридрих, внимательно поглядев на соседа. – Однако не безнадежный…

Разговаривать можно без помех. Ковно остался позади, как и асфальт, ехали по грунтовке, не слишком широкой, но вполне приличной. Свет единственной фары указывал путь, ночная дорога пуста, лишь изредка справа и слева (Неман уже проехали) мелькали темные силуэты невысоких зданий с острыми крышами. Сзади же пусто, никто не нагонял, не дышал в затылок.

Скорость – чуть за пятьдесят, в самый раз по ночному времени. Гнать опасно, да и до границы, если всезнайке-Фридриху верить, восемьдесят километров с небольшим. Треть, считай, отмахали.

– Они обязательно на посты позвонят, – проговорил он вслух, не потому, что был в этом уверен, а чтобы немец внес ясность. Тот не подвел.

– Позвонят, конечно. То есть уже позвонили. И в полицию, и пограничникам. Только откуда в этих местах полиция? Поле, несколько хуторов и один маленький городок. Сколько в нем может быть полицейских? В Шакяе, конечно, усиленный пост, потому что граница рядом, но мы его объедем. Поляки в этих местах еще не освоились, а дорог хватает. Паршивые, не чета нашим, однако проехать можно.

Помолчал и вновь посмотрел, но уже очень серьезно.

– Не хочу тебя пугать, камрад, но или ты едешь со мной. Или… Или никуда не едешь, мне «Офензиве» свидетелей оставлять ни к чему, уж извини.

Александр заставил себя усмехнуться, хотя губы свело холодом.

– А без шофера остаться не боишься?

Карабин на заднем сиденье, но оружие не поможет. Не справиться ему, филологу-германисту, с фашистским шпионом.

– Боюсь, – не стал спорить немец. – Потому и веду с тобой разъяснительную работу, как у вас это именуют. Выбор у тебя, камрад Белов, очень простой: или ты остаешься в Польше, или со мной, в Рейх. Что будет там, пока не знаю, лгать не буду, зато с Польшей полная ясность.

Замполитрука пожал плечами.

– И с Рейхом вашим ясность. Я комиссар, член коммунистического союза молодежи…

– И поэтому тебя съедят живьем без соли… Да, тяжелый случай.

Авто мчалось сквозь ночь. Пустая дорога, темные силуэты деревьев, ни огонька. Александр внезапно понял, что ему совсем не страшно. В Союзе – было, особенно последние полгода, в подвале… Не просто страшно, а до изморози по коже. Но сейчас, именно в эту минуту, бояться совершенно нечего. Автомобиль в порядке, бензин пока есть, а фашисту нужен шофер. Потом… А что потом? Жизнь известно чем кончается.

– Когда станут допрашивать, не вздумай запираться, – негромко заговорил немец. – Не поможет, только хуже станет. Но говори только то, что знаешь – и что сам видел. Никаких «думаю» и «возможно». Представь, что ты во всем сомневаешься, даже в том, что солнце утром взойдет. Вот, допустим, у польского майора, тебе знакомого, на безымянном пальце – обручальное кольцо, золотое. Как надо сказать?

Белов только моргнул. Сам он кольца не заметил, не до того было

– То есть? Так и скажу: у него на пальце – золотое обручальное кольцо.

Немец покачал головой:

– Нет, студент. Не золотое кольцо, а кольцо из желтого металла, напоминающего золото. Это, понятно, в качестве примера.

Замполитрука поневоле задумался. На их аэродром в Логойске напали… Поляки? А он что, с ними беседы вел и документы изучал? Значит, не поляки, а… Неустановленные личности в форме… Даже не в форме, темно было, не разглядеть. Значит, в фуражках, напоминающих польские конфедератки. Чушь? Вовсе не чушь, протокол подписывать придется, а за слова – отвечать. Поляки – одно, «личности» – иное совсем.

– Спасибо, учту. А чего ты, Фридрих, обо мне так заботишься?

– Не о тебе, – равнодушно бросил тот. – О себе самом. Мне не нужно, чтобы ты застрял у пограничников или попал в некое учреждение на улице Принц-Альбрехт-штрассе. По поводу же Рейха и фашистов… Во-первых, фашистов у нас нет, партия называется НСДАП – Национал-социалистическая немецкая рабочая. А во-вторых… Сейчас будет развилка, нам налево.

И тут немец угадал. Дорога вильнула, а потом разошлась на две. В свете фары мелькнул дорожный знак.

* * *

– А во-вторых, камрад Белов, не будь глупее, чем ты есть. Пропаганда – одно, жизнь совсем другое. Давай сразу: что тебе в Рейхе более всего не нравится?

– Вы книги сжигаете!

– Сжигали – в первые годы после взятия власти. Это не фюрер выдумал, инициатива с мест. Кстати, первыми начали студенты, крестьянам-то книги ни к чему… Во время революции делается много глупостей, увы, неизбежных. Вспомни, как у вас уничтожали помещичьи усадьбы и громили Зимний дворец. Всплеск эмоций и, как сказал бы паршивый болтун Зигмунд Фрейд, изживание комплексов. Сейчас такого уже нет, нормальному здоровому человеку в Рейхе живется неплохо. То, что ты из Союза, не беда, эмигрантов у нас много, и никто их не обижает. И то, что комиссар, не смертельно, у нас своих комиссаров полно… Ты, надеюсь, не еврей?

– А это важно?

– О! Это, студент, очень-очень важно.

8

Два раза она чуть не задремала. Свежий холодный воздух, мягкое обволакивающее тепло комбинезона – и абсолютная тишина. Аппарат летел ровно, словно по рельсам. Лишь изредка «Сферу» подбрасывало или, напротив, уводило вниз, но очень ненадолго. Автопилот вновь нащупывал курс, и аппарат скользил дальше. Наушники умолкли, спутниковая станция вещала всего один час в сутки. Соль поняла, что отец предупреждал не зря, и даже подумывала достать первитин, но переборола себя и, отключив микрофон, принялась вспоминать школьную программу. Физика и математика с их формулами, история, земная и родная, с датами и фамилиями, и самое трудное – французский язык с его бесчисленными исключениями и правилами чтения гласных. Экстерном за весь школьный курс ей не сдать, но седьмой класс когда-нибудь заканчивать придется. Интересно, в какой стране?

Французский язык кончился, и Соль взялась за латынь. В языке древних римлян исключений нет, зато приходится зубрить на память бесконечные тексты. Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? quam diu etiam furor iste tuus nos eludet?[37] Зачем знать наизусть Цицерона в ХХ веке? Издевательство, да и только. O tempora, o mores![38]

Первую речь против Луция Сервия Катилины она так и не одолела. Ровно на половине (Quotiens tibi iam extorta est ista sica de manibus, quotiens excidit casu aliquo et elapsa est![39]) аппарат внезапно вздрогнул. И в тот же миг загорелся огонек на полетной карте.

Есть! Первая точка на маршруте – Валансьен, департамент Нор. Время в пути – 4 часа 20 минут. Почти по графику.

Марк Туллий Цицерон был тут же забыт. Микрофон, наушники…

– Ручное управление! Карту увеличить! Еще! Еще!..

К северу от города, славного своими кружевами, – промышленная зона. В 1920-е местные предприниматели развернулись вовсю. Месторождение угля, считай, единственное во Франции. Но Великая депрессия охладила энтузиазм. Привозной польский уголь оказался дешевле, и многие заводы закрылись. Так и стоят, пустые и лишь иногда охраняемые. На север от Валансьена – Рем, там шахты, работает всего одна. Еще севернее когда-то был лес, ныне изрядно вырубленный, через него идет единственная дорога – грунтовка D 151.

– Карту увеличить! Разбить на квадраты…

Там, где грунтовка поворачивает на северо-запад, в 1927 году начали строить что-то большое. Огородили территорию, залили фундаменты, но успели возвести только один корпус. Через два года фирма разорилась, и стройка замерла на несколько лет, пока не перешла к новым владельцам.

К счастью, крестный об этих делах не знает ничего. Отец предпочел воспользоваться услугами обычной строительной организации. А завершали работу специалисты, прибывшие с Транспорта-2. То, что получилось, среди своих именовалась просто – «Хранилище».

– Квадрат четыре. Снижение! Остановка на высоте ста метров!

Это уже риск. Если внизу чужие, аппарат могут и заметить. Остается надеяться, что людям незачем постоянно смотреть вверх. На крайний случай есть режим невидимости, но только на самый крайний. «Сферу» не заметят, но и она почти ничего не увидит из кабины.

Сто метров! Соль приподнялась, поглядела вниз…

Площадка, большое кирпичное здание, чуть дальше еще два, но поменьше. Ворота. Кажется, закрыты… Охраны нет, ее сняли неделю назад…

– Посадка!

* * *

Сперва она просто пробежалась, разминая ноги. Потом уверенно направилась к одному из домиков, чье назначение вблизи стало очевидным. Затем – колонка неподалеку от входа в кирпичный корпус. Мыло и полотенце ждали своего часа в рюкзаке.

Порядок!

Опасения оказались напрасны, вокруг нет ни души. Да и кому нужна недостроенная фабрика, где и украсть-то нечего? А если и найдутся любители, заинтересует их в первую очередь здание. Его хоть на кирпичи разобрать можно. А вот гараж, что пристроился слева, не понадобится никому. Совершенно пустой, даже без ворот и стекол в окнах. И бетонный, только пушками разбить можно.

Возле входа Соль еще раз оглянулась для верности. Никого, ни у здания, ни у ворот.

Можно начинать.

Кнопка на поясе, третья, слева от блокирующей. Не перепутаешь, квадратная и очень тугая.

Жмем!

В первую секунду ничего не изменилось, во вторую тоже, но затем одна из бетонных плит заскрежетала, отъезжая в сторону. Из глубины с негромким гудением поднялся литой столб тяжелого темного металла. Дрогнул, замер.

Соль подошла ближе. Металл рассекали узкие отверстия-шрамы разной формы и размера. А больше ничего, просто большой круглый цилиндр, ни кнопок, ни надписей, ни указателей.

Те, что строили «Хранилище», свое дело знали. Даже если «Сфера» попадет в чужие руки, даже если заинтересуются недостроенной фабрикой, дальше никто не пройдет. Можно подогнать сюда подъемный кран, вырвать столб из бетона, но и это ничего не даст.

На этот раз пришлось расстегивать комбинезон, Карточки хранились в маленьком кармане с внутренней стороны, красная и синяя. Теперь главное не перепутать. Нужные отверстия она запоминала долго, словно таблицу умножения. Третье во втором ряду от верха, туда красную карточку. И синюю – в щель, что почти на уровне пояса.

Есть!

Изнутри цилиндра донесся негромкий звоночек. Все в порядке, карточки можно вынимать и прятать. Еще звонок – и столб медленно пополз вниз, на его месте засветился овал, чуть выше человеческого роста, перламутровый, чем-то похожий на морскую раковину. Отверстие расширилось, нижний край коснулся бетонного пола, и Соль, затаив дыхание, шагнула вперед. В глаза плеснуло белым, зашумело в ушах и… И все кончилось. Ни раковины, ни бетонного гаража, она в маленькой комнате без окон. Белые светильники под потолком, слева и справа – двери, на стене – пульт с неярко мерцающими разноцветными кнопками.

…И темный лик Святой Девы Монсальватской над одной из дверей. Соль перекрестилась и облегченно вздохнула.

Дома!

* * *

– Прежде всего медицина, – объяснял ей отец. – Мы не можем легально применять наши лекарства на Старой Земле. Здесь ими начнут промышлять наркоторговцы. И еще наша хирургия. Мы, конечно, ею поделимся, но не сейчас. Лечить солдат Адольфа Гитлера я не хочу. А кроме того, убежище на самый крайний случай, там можно спрятать сотню человек. А еще припасы, одежда, кое-что из «марсианской» техники…

«Хранилище» предназначалось не для Франции, для всей Европы. Потому и нашли ему место у стыка нескольких границ. А вот заполнить толком не успели. Только несколько «челноков» разгрузились перед тем, как погиб Транспорт-2.

Ее же задание простое – включить режим консервации, чтобы запасов энергии хватило подольше. Это должен был сделать отец. Не успел – как и объяснить толком, что и как требуется сделать. Ничего, где-то должна быть инструкция…

Дверь, та, что справа, закрыта, за левой же обнаружился коридор. Вспыхнули светильники, и Соль увидела на одной из стен схему в пластиковой рамке: «План объекта». Обрадовалась, но и удивилась слегка. Почему план здесь, а не сразу при входе? И как быть с тем, что за правой, запертой, дверью? Там, план, выходит, не нужен?

Освоиться оказалось совсем просто. Два жилых бокса, любой выбирай, кухонный комплекс, две кладовки и загадочная «комната управления». Именно к ней вел коридор, прочие помещения или справа, или слева.

Туда!

Комната управления больше походила на маленький чуланчик. Стол, стул, сейф, врезанный в стену, и еще одна бумага в пластиковой рамке, на этот раз «Порядок работы». Пункт первый, как и ожидалось, требовал внимательно ознакомиться с инструкцией. А инструкция-то где? Либо в сейфе, либо…

…На столе – простая картонная папка с завязками. Соль присела на стул, открыла. Наверняка, речь пойдет о пожарной безопасности и соблюдении чистоты, а еще о строгой отчетности. Порядок есть порядок!

Прочитала первые строчки, ничего не поняла, перечитала вновь…

«Государство Клеменция. Миссия «Старая Земля».

Высшая форма секретности.

Основные правила работы на объекте «Хранилище».

Внимание! Ввиду того, что в «Хранилище» находятся носители, являющиеся источником мощного ионизирующего излучения, необходимо точное исполнение всех правил и требований, относящихся к носителям подобного типа. Столь же важны соблюдение секретности и ужесточенная бдительность, чтобы избежать попадания объектов, и прежде всего «тяжелых систем», в чужие руки. В связи с этим…»

Дальше читать Соль не стала, вновь пробежалась взглядом по строчкам. Источник мощного ионизирующего излучения…

«Тяжелые системы».

* * *

– Это наша независимость, дочка. ТС – «Тяжелые системы» – оружие, которого еще нет на Старой Земле. И слава Богу! ТС нужны у нас дома. Космос обитаем, и не все гости приходят с добром. Но даже в этом случае мы используем такое оружие, только если не останется иного выхода. Слишком страшно.

– А эти «тяжелые системы»… Ты их видел, папа? Какие они, на что похожи?

– Извини, Соль, но даже тебе ничего сказать не могу. Просто представь себе Ад, такой, как на старых церковных фресках. ТС куда страшнее… Я обязан тебе об этом рассказать, но… Прочитай перед сном 129 псалом. Он дает надежду даже тем, у кого надежды не осталось. Помнишь его?

– Конечно, папа. «De profundis clamavi ad te Domine. Domine exaudi vocem meam…»

* * *

Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! Услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих. Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, – Господи! кто устоит?

9

– Что это? – Александр Белов кивнул на темный силуэт слева от дороги. – Замок?

Немец, думая явно о другом, даже не взглянул.

– Замков тут нет. Чья-то усадьба, в округе их полно. Потому и дорогу проложили.

Шакяй удалось объехать по вязким узким грунтовкам, ведущим от усадьбы к усадьбе. Мотор «форда» протестовал, ревел, но все же справлялся. Замполитрука время от времени смахивал со лба капли пота. Смотрел только вперед, на дорогу и, сам себе удивляясь, наслаждался странным незнакомым ощущением полной свободы. И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Правда, едут они прямиком в волчью пасть…

Грунтовка резко свернула влево. Александр, снизив скорость, чуть расслабил руки. Небольшой спуск, подъемчик…

– Стой! Только мотор не глуши.

Белов, не став переспрашивать, убрал ногу с педали газа и покосился на счетчик расхода топлива. Меньше четверти бака.

– Почти приехали, – подбодрил его Фридрих. – А теперь приведем себя в порядок. Оружие и патроны выбросить, польскую форму тоже…

Вышел из авто и, морщась от боли, стянул с плеч красноармейскую шинель.

– Держи!

– Но… Я же свою оставил, в подвале, – растерялся Белов. – Я же…

Казенные подштанники он даже не успел получить. В Минске было не до того, а аэродромный старшина только пообещал. Синие «семейные» трусы и майка – в чем и приехал из Подольска.

Немец негромко хохотнул:

– Да хоть в бюстгальтере. Голову включи, комиссар! Впереди граница, в чужой форме ее пересекать нельзя.

Александр накинул на голые плечи влажную шинель. И холодно, и неудобно… Фридрих покачал головой.

– Забудь! Не об этом нужно думать. Сейчас выезжаем на главную дорогу, до границы пять километров. Заставы нет, только два поста, польский и наш. Едешь на полной скорости, без света, перед постом притормаживаешь, но не останавливаешься – и прямо на шлагбаум. Дальше, в нескольких метрах, еще один. Твоя задача – никого не сбить и не покалечить. Объяснить почему?

Белов покачал головой.

– А в остальном… Да поможет нам Бог!

Хлопнули дверцы. Мотор «форда» зарычал, взревел…

Они мчались навстречу тьме.

* * *

За руль маленького Сашу усадил отец. Много поездить не удалось, но азы Белов-младший освоил. Потом, в школе-интернате, отцовские уроки очень пригодились. Жили голодно, но в автомастерской дяди Николая всегда находились лишний кусок хлеба с домашней колбасой и сладкий чай. Работа не утомляла, напротив, нравилась. Шкодливый и упрямый грузовичок АМО-Ф-15 был изучен и освоен, а на директорском мотоцикле Александр и сам вволю наездился, и по окрестностям, и по городу Владимиру, когда с поручениями посылали. Хлеб с колбасой и сахар к чаю приходили со стороны – автомастерская жила частными заказами, на что директор, имея свой интерес, закрывал глаза. Так и жили. За год до выпуска шефы подарили интернату не слишком современный, но вполне бодрый АМО-2 и пообещали легковое авто, новенькую «Эмку» Горьковского автозавода. Белов предвкушал, как сядет за руль, но – не довелось.

Грузовики АМО, как и польский «форд», были чистыми «американцами», пусть и местной сборки. Александр, выруливая на главную, прикинул, что не отказался бы проехаться и на «немце». Вдруг Фридриха за его многотрудную службу премируют «мерседесом»?

Черная ночь, еле различимая во тьме дорога, гул мотора… И совсем не страшно. Надо просто ехать вперед.

– Внимание…

«Achtung» резануло по ушам, и Александр поморщился. Здесь уже советы всезнающего Фридриха не нужны. Впереди свет и две черные тени. Ночь, дорога пуста, звук мотора услыхали издалека.

Убираем газ… Медленно, медленно, скорость пусть остается третьей, но тем двоим будет казаться, что машина тормозит. Тени стали больше, уже не тени – два резких силуэта в приметных фуражках, как тогда на аэродроме. Винтовки, причем не за плечами, в руках. Замполитрука успел подумать, что на пост наверняка уже позвонили, значит, стрелять станут сразу, без всяких «Zaczekaj!». Промахнуться мудрено, а выцеливать станут шофера…

Потом! Все потом!..

Дорога внезапно стала огромной, словно летное поле, черные силуэты с винтовками выросли до самых небес. Огромные неповоротливые великаны, слишком медлительные, чтобы поймать юркого колобка.

…Я от бабушки ушел! Влево, пусть решат, что пытаюсь объехать.

…Я от дедушки ушел. Вправо! Пусть тот, что крайний, пятится.

…А от вас, паны-волки, – подавно…

Фара на дальний свет! Прямо в глаза!

Между ними!

Теперь дорога была самой обычной, тьма надвинулась, а через миг машину сильно тряхнуло. Вероятно, шлагбаум, но Белов его даже не заметил. Желтый луч высветил невысокий домик в нескольких метрах – и полосатый шлагбаум, рядом с которым человек в форме, но уже не польской. Александр понял, что пора тормозить…

– Р-рдах! Рдах!…

Переднее стекло треснуло, негромко вскрикнул Фридрих. Замполитрука промедлил долю секунды и не успел. Радиатор «форда» ударил в черно-белые полосы, и только потом подали голос тормоза.

– Стой! Стой! Стреляю!..

По-немецки… Значит, и от волка ушел.

Александр Белов откинулся на сиденье и закрыл глаза. Руки от руля оторвать не смог.

Глава 3. Берлин

Третий подвал. – Второй день миссии. – Про Колобка. – Ингрид фон Ашберг. – «Колумбия». – Харальд Пейпер. – Секция Б-4. – «Черепаха» над Берлином.

1

– Второй жив! Врача! Быстрее врача!..

Возле авто суетились пограничники в серых шинелях, надрывно выла сирена, а замполитрука Белов в трусах, майке и сапогах стоял в ярком прожекторном свете перед немолодым и очень суровым унтером. Шинель заставили снять, ею сейчас занимались сразу двое, то ли прощупывали, то ли на лоскутки резали.

…Фридриху не повезло. Пуля прошила спинку сиденья и вышла через грудь. Уже вылезая из машины, Белов скользнул взглядом по белому недвижному лицу и почувствовал себя очень неуютно. Фашист бы живо всё разъяснил служивым. А ему что сказать? Да и станут ли слушать?

– Тормоза отказали? – печальным голосом вопросил пограничник и, не дожидаясь ответа, открыл блокнот.

– Фамилия?

Имя и год рождения эмоций не вызвали, но упоминание Москвы заставило дрогнуть служебный карандаш.

– Фольксдойче? Когда репатриировались в Рейх?

Александр хотел разъяснить вопрос, но подскочивший служивый показал старшому петлицу на шинели, для верности подсветив фонариком. Тот сглотнул.

– Красная армия?

Взглянул недоуменно, помотал головой.

– А когда войну объявили?

* * *

И снова подвал, уже третий по счету. Окошки под потолком, без решеток, но очень узкие, только худой кошке и пролезть. Железная дверь, бетонный пол, деревянный лежак, лампочка на витом шнуре. На лежаке – почти белый от долгой стирки комплект немецкой формы без погон и ремня. Пахнет сыростью и хлоркой.

Шинель так и не отдали, чужую же форму Александр надевать не спешил – из принципа. Мерз, стучал зубами, пытался делать зарядку, а для пущей бодрости пытался даже напевать. По-немецки, чтобы хозяева услышали и прониклись. Комиссар он или нет, в конце концов?

И так как все мы люди,

то должны мы – извините! – что-то есть,

хотят кормить нас пустой болтовней —

к чертям! Спасибо за честь![40]

За кого его тут приняли, Белов так и не понял. Объясниться не успел, из темноты вынырнул офицер, махнул рукой:

– Скорее! Скорее!..

Его втащили в кузов крытого грузовика, рядом пристроились двое конвойных, взревел мотор. Ехали недолго, менее получаса. Потом команда: «К машине» – и короткая пробежка от открытых железных ворот к ступенькам, ведущим в подвал № 3. Безмолвный конвоир принес немецкую форму и громко хлопнул дверью.

Марш левой – два, три!

Марш левой – два, три!

Встань в ряды, товарищ, к нам, —

ты войдешь в наш Единый рабочий фронт,

потому что рабочий ты сам!

Пение настраивало на боевой лад. Александру и его сверстникам с детства обещали войну с фашистами. И надо же, не соврали. Унтер-пограничник, кажется, даже испугался.

И так как все мы люди,

не дадим нас бить в лицо сапогом!

Никто на других не поднимет плеть,

и сам не будет рабом!

Дверь открылась, замполитрука Белов повернулся и пропел в лицо тому, кто вошел. По-русски, ради полной ясности.

Marsh levoj – dva, tri!

Marsh levoj – dva, tri!

Vstan v ryady, tovarish, k nam —

ty vojdesh v nash Edinyj rabochij front

potomu chto rabochij ty sam!

Унтер-офицер, на этот раз молодой, его не старше, невозмутимо дослушал до конца и только потом равнодушно бросил.

– Одевайся – и пошли!

Но Александра уже понесло. То ли «Einheitsfrontlied» на слова товарища Бертольда Брехта вдохновил, то ли он понял, даже не понял, почувствовал: уступать нельзя. Иначе ноги вытирать станут.

– Службу забыли, унтер-офицер? Во-первых, на «вы», во-вторых, по званию. Я по вашему счету фельдфебель, то есть «господин фельдфебель». Как поняли? Спрашиваю: как поняли?

Рыкнул и аж сам себе позавидовал. Как ни странно, сработало. Унтер подтянулся, легко ударил прикладом карабина о цемент:

– Понял, господин фельдфебель. Но одеться вам все-таки надо.

Если поддается, надо давить дальше. Белов резко мотнул головой:

– Чужую форму не надену! Представьте, унтер-офицер, вы попали в плен, с вас содрали мундир и дали взамен… Да хоть польский. Вы бы согласились?

Глаза унтера блеснули.

– Пшеки?! Да я скорее бы умер. Все ясно, господин фельдфебель. Пойду доложу.

Вновь хлопнула дверь. Александр присел на лежак, отодвинув подальше пахнущую хлоркой форму. Упрямится он, конечно, зря, захотят – в трусах отконвоируют. Но тут же одернул себя. А пусть! У них, в Рейхе, поди, детей страшными русскими комиссарами пугают. Значит, все правильно, надо соответствовать.

Эх, жаль Единый рабочий фронт только в песне и остался! Где вы, братья по классу?

И если ты – рабочий,

то не жди, что нам поможет другой, —

себе мы свободу добудем в бою

своей рабочей рукой!

2

Что же они задумали?

– Не они, – поправила себя Соль. – Мы!

Именно мы!

Пусть она родилась на Земле, но от Родины никогда не отрекалась и не отречется. Она – плоть от плоти Клеменции, дочь приора Жеана, она целовала крест и давала присягу. Слова простые и понятные: служить своей стране и защищать ее, если потребуется, ценой собственной жизни.

Когда солдат идет вперед на бой,

Несет он ранец с маршальским жезлом.

Когда солдат идет с войны домой,

Несет мешок с нестиранным бельем.

Думай, солдат!

Главные бумаги – в недоступном сейфе, но даже из служебных инструкций многое можно понять. «Тяжелые системы» спрятаны на третьем уровне, вход – по особому пропуску и только в сопровождении специального представителя с Клеменции при соответствующих документах. Третий уровень под вторым, жилым, который рассчитан на целую роту, значит, он едва ли меньше по размерам. Не такой и малый объем, будь это обычные бомбы, хватило бы на целый город. Прочей техники, судя по документам, в «Хранилище» нет. Возможно, эта рота – обслуживающий персонал. Пока Транспорт-2 находился на орбите, перебросить людей можно было двумя-тремя рейсами. И тогда в самом центре Европы появится уже не «Хранилище», а военная база с оружием, равного которому нет на Земле.

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора.

Соль вспомнила захваченный предателями Транспорт-3 – «Поларис». «Нечистые» запугали землян тем, что над Европой будет парить высотный аэродром. Неприятно, но не смертельно, в том же Рейхе уже вовсю работают над реактивными двигателями. А вот про «Хранилище» промолчали – то ли не знали, то ли для себя приберегли.

И что же теперь делать?

Прощай, милая моя,

Мы чеканим шаг

И кричим: «Ура!»

Соль аккуратно сложила бумаги в папку, вернула на стол. Совета не спросишь, она – последняя. Некому даже пожаловаться. Да и на что? Клеменция готовилась к войне на Земле? Значит, так нужно для Родины. Ей ничего не говорили? Смешно, она всего лишь маленький солдатик, которого ни о чем не спрашивают, а просто отдают приказ. Бьет барабан, красотки смотрят вслед…

Когда солдат с полком идет в поход,

Кругом цветы и на душе светло.

Когда солдат с войны идет домой,

Ему, пожалуй, просто повезло…

* * *

– А какая она, Клеменция, папа? На что похожа? Фотографии и фильмы – просто картинки, ничего не почувствуешь.

– Знаешь, Соль, я и сам об этом думал, особенно в первые годы на Земле. Что общее, что разное. У нас ходить чуть-чуть легче и прыгать можно выше. Планета меньше, значит, и тяготение иное. Из-за этого мы не смогли посадить Транспорт-2, строили его, исходя из реалий Клеменции, он ведь вначале на нашей орбите был. А так… Деревья с синими листьями и на Земле есть, и жарких стран хватает. Если вечером в Тунисе или Касабланке выйти к морю, чуть прикрыть глаза…

В маленьком жилом боксе имелся музыкальный центр с записями на все вкусы, но Соль предпочла им полную, абсолютную тишину. Лежала на кровати, смотрела в ровный белый потолок и никак не решалась выключить свет. Темнота почему-то пугала.

– Значит, когда я попаду домой, то ничему не удивлюсь?

– Удивляет не география, дочка. Не архитектура, не музыка и даже не вкус мороженого. Если подумать, то… Нам, гостям с Клеменции, кажется, что мы попали к очень странным людям, которые постоянно делают глупости и не владеют логикой. Боюсь, землянин подумает о нас то же самое.

Белый потолок, белые стены, толща земли над головой. Знал ли отец? Мог и не знать, у «Хранилища» имелся свой куратор, но он погиб вместе с Транспортом-2. Но мог и знать – и лгать, придумывая сказку о складе лекарств. Обидно, но… Он же рассказал ей о «тяжелых системах», может, не случись беды, рассказал бы больше!

– Тогда зачем мы здесь работаем, папа? Нелегально, прячась от чужих глаз? На плебисците большинство высказалось за восстановление отношений с землянами, так почему бы просто не включить орбитальный передатчик и не рассказать о нас? Пусть сами решают, дружить им с Клеменцией или нет.

– Когда земляне узнают о Клеменции, они испугаются. Затем все подряд начнут уговаривать нас вступить в военный союз против соседей, дать оружие, технику. Мы откажемся, нас сочтут врагами и возненавидят. А потом объединятся и станут готовить новую войну, уже против нас.

То, что собирались воевать, ее не удивило. Люди воевали всегда, даже на Клеменции «нечистые» поднимали мятежи. И если бы не трагедия Окситании, погибшей под мечами крестоносцев, ее предки не попали бы на далекую планету.

Как попали? Кто помог? Узнать бы!

Земная твердь, скрытая за тонкой белой обшивкой, давила на грудь, воздух сгустился, став холодным и вязким. Странные люди японцы говорят, что долг тяжелее горы, а смерть – легче пуха. Сейчас она, Соль, всего лишь легкая пушинка. Гора недвижна и тяжела, ее не разбить, не сдвинуть с места.

Можно лишь выполнить приказ. И помнить, что последним защитникам Монсегюра было ничуть не проще.

* * *

– Я – «Сфера-1». Второй день миссии. Самочувствие хорошее, условия штатные. Работы на объекте «Хранилище» выполнены. Продолжаю двигаться по маршруту. Очень нуждаюсь в дополнительной информации. Конец записи.

Высота два с половиной километра, внизу тучи, выше – легкие перистые облака, ветер южный, яркое весеннее солнце. Скорость штатная – 50 километров в час.

Соль поправила шлем, а затем, подумав, отключила микрофон. Пока не понадобится, ей же самое время заняться поиском той самой недостающей информации.

Открыв рюкзак, достала небольшой темный коробок с наушниками. На гладкой поверхности – кнопки, верньер, маленький зеленый глазок. Надела наушники, выдвинула маленькую блестящую антенну. Штатный приемник «Сферы» настроен только на волну спутника. А что на прочих волнах?

Радио Соль слушать любила, но главным образом музыку. А еще нравилось просто путешествовать по эфиру, слушая чужую непонятную речь. На ее родине всего один язык, церковная латынь не в счет. На Старой Земле – сотни, и малой части не выучишь. Неудивительно, что землянам трудно договариваться между собой.

Настроилась на Лондон. Девять утра, утренний выпуск последних известий.

– …Как сообщает наш парламентский корреспондент, на вчерашнем заседании Палаты общин вновь не удалось принять решение по индийскому вопросу. Клемент Эттли в своей речи…

Соль, послушав немного, поморщилась и выключила приемник. Нет, политика – не для нее. Все важное происходит где-то в глубине, на поверхности лишь пена и мелкие щепки. Отец умел выхватывать из потока самое важное, а она путается в незнакомых фамилиях, названиях городов и стран. Конвенции, договора, соглашения – несть им числа. Что важно, а что – нет?

Вот, например, сегодня в Лондон прилетает Юзеф Бек, министр иностранных дел Польши. Зачем, догадаться можно, Британия еще два года назад пообещала Польше гарантии, если просто – защиту в случае нападения Рейха. Но сейчас у Польши проблемы не с Германией, а с СССР. Британия должна поддержать союзника в этом случае или нет? А Франция? Она Польше – первый друг, но отец как-то сказал, что против СССР Франция воевать не станет. А Германия? Требует у Польши «коридор» в Восточную Пруссию, но в то же время подталкивает соседку к захвату того, что еще осталось от Литвы. Кто кому друг? Кто враг? А еще есть Советский Союз, далекая и загадочная Россия…

Соль вновь включила радио, настроилась на волну Москвы, Из наушников тяжелым молотом ударило:

Nas utro vstrechaet prohladoj,

Nas vetrom vstrechaet reka.

Kudryavaya, chto zh ty ne rada

Veselomu penyu gudka?

Сделала тише, пытаясь выловить знакомые слова. Бесполезно! Совсем чужой, непонятный язык, и страна такая же, чужая и непонятная. Даже с Китаем больше ясности, там Чан Кайши проводит модернизацию и воюет с японцами. А в СССР? Большевики строят какой-то «коммунизм», новый общественный строй, но общество построить невозможно, как нельзя построить лес. Деревья должны вырасти сами.

Ne spi, vstavaj, kudryavaya!

V tsehah zvenya,

Strana vstaet so slavoyu

Na vstrechu dnya.

А еще в СССР запрещено верить в Бога. Отец как-то показал ей русский журнал с жутким названием «Bezbozhnik». Соль, полистав его, рассудила, что такое могут публиковать лишь поклонники Сатаны. Отец считал иначе. По его мнению, в бывшей Российской империи возродилось новое язычество с вечно живым богом в гранитном мавзолее и его пророками, между которыми то и дело начинается борьба за самое верное толкование заповедей божьих. Коммунизм же – не реальное общество будущего, а обетованный рай, Ирий с молочными реками и берегами из киселя. И это тоже казалось непонятным. Тысячу лет назад такое бы никого не удивило, но язычники в ХХ веке? Или Россия ничем не лучше Центральной Африки, где до сих пор едят миссионеров?

Сейчас Красная армия стоит на польской границе – язычники против самого католического народа Европы. Кому сочувствовать, на чьей стороне правда? Ответ вроде бы ясен, но крестоносцы, уничтожившие Монсегюр, тоже считали себя католиками. Сатанистами для них были «чистые», ее предки!

В «Хранилище» – полный порядок. Всего-то и понадобилось – изучить инструкцию и поколдовать с пультом. Стало даже лучше, чем прежде, пусть и совсем ненамного. Гора по-прежнему давит на плечи, но дышать уже можно.

Бьет барабан, красотки смотрят вслед. Вперед, солдат!

3

– Так вы действительно русский?

На этот раз усомнился не унтер, а целый… одинокая звездочка на погоне… обер-лейтенант. Еще один в такой же форме, но с пустыми погонами, на подхвате. Молчит, сигаретой занят.

Лампа, пепельница, стол, два стула. Александру Белову достался табурет. Темные шторы на окнах и густой дух хлорки. Это от костюма, чистого, выглаженного и почти по росту. Все-таки уважили.

Еще один маленький столик для унтера-стенографиста возле самого окна. Пишет служивый, нос от бумаги не отрывая.

– Русский, – вздохнул замполитрука. – В родне, кажется, чуваши, больше никого.

В третий раз спрашивают. И не лень им!

– Что случилось с жареным цыпленком?

А это уже курящий с пустыми погонами. По-русски, без малейшего акцента.

Александр пожал плечами.

– Поймали, арестовали, велели в карцер посадить.

Ответил тоже на родном и не сдержался.

– Вам, может, еще и Большой Петровский загиб выдать?

Офицер с пустыми погонами (лейтенант?) хохотнул и с удовольствием затянулся.

– Все три варианта выучили? Нет, господин Белов, мы вас не на знание русского проверяем.

– Русский можно выучить и в Польше, – пояснил «обер», понятно, по-немецки. – Особенно если вы из эмигрантов.

Александр наконец-то сообразил. Бритва Оккама! Если кто-то перешел немецко-польскую границу, чьим шпионом он должен быть?

– Не из эмигрантов.

Встал, поглядел прямо в глаза русскоязычному:

Под Кенигсбергом на рассвете

Мы будем ранены вдвоем,

Отбудем месяц в лазарете,

И выживем, и в бой пойдем.

Молодой поэт Симонов ему нравился. Уж всяко получше, чем гении из ИФЛИ, у которых и рифмы порядочной не найдешь.

Святая ярость наступленья,

Боев жестокая страда

Завяжут наше поколенье

В железный узел, навсегда.

Офицер взгляд выдержал, лицом не дрогнул.

– Вставать не надо, господин Белов. А если соберетесь «Интернационал» исполнить, то предупредите заранее.

«Обер», не говоривший, но явно понимавший, криво усмехнулся.

– Симонова можно и в Польше прочитать… Ладно, продолжим. Вы заявляете, господин Белов, что являетесь военнослужащим РККА. В таком случае, назовите номер части и место службы.

Александр мысленно возмутился (еще чего?), но тут же сообразил, что номера части просто не помнит. Некогда было заучивать.

– Служил в Логойске. Минская область, Белорусская Советская Социалистическая Республика…

Офицеры молча переглянулись.

– …Больше о своей службе говорить ничего не намерен. Я не военнопленный. Границу действительно нарушил. Виноват – отвечу.

– Логойск, – невозмутимо повторил «обер». – У вас лётные петлицы…

– 5-й ЛБАП, батальон аэродромного обслуживания и строители, – подсказал русскоязычный. – Тот самый аэродром…

Не договорил, но взглянул со значением. «Обер» кивнул.

– В таком случае, господин Белов, изложите обстоятельства вашего появления на территории Рейха, причем желательно очень и очень подробно.

* * *

Щадить и выгораживать польских панов, матерых врагов отечества мирового пролетариата, Александр не собирался. Раз межимпериалистические противоречия существуют, значит, их следует использовать. Но и опаску имел. О своих – никаких подробностей, начал прямо с кромки летного поля, где встретили его диверсанты. Все, как и учил сосед по подвалу: не «поляки», а «неизвестные в советской форме, говорившие по-польски», не Каунас и не Ковно, а «Ковно, как мне сказал Фридрих». И про убитых умолчал. Стрелять – стрелял, а о результатах ему не доложили.

«Очень и очень подробно» затянулось часа на два. За это время сменились стенографисты, офицеры же слушали очень внимательно, не перебивая. На столе словно сама собой возникла чашка кофе. Белов отказываться не стал. Русскоговорящий курил одну сигарету за другой, а затем молча поднялся, прошел куда-то вглубь, вернулся с большой черной папкой. Дослушал до конца и только тогда вынул оттуда несколько фотографий.

* * *

– Да, узнаю. Вот майор, что меня допрашивал, а вот девушка, которая пани подпоручник.

– Витольд Орловский и Агнешка Волосевич… Вы с ней и вправду встречались?

– Невысокая, симпатичная, серые глаза. По-немецки говорит хорошо, но сразу заметен Lausitzer, вероятно, она из Позена. А еще красиво поет.

– Ох, господин Белов… Если бы я служил в вашем НКВД… Как это правильно сформулировать? Ne smej vrat, padla kontrrevolyucionnaya! Kolis, suka, u nas i ne takie bobry kololis!

– Могу спросить почему?

– Вопросы здесь задаем мы, господин Белов. Но спросить можете. Все просто, пообщаться с двумя такими персонажами и уцелеть – это уже на грани фантастики.

* * *

В отличие от первых двух, подвал № 3 был хоть и узилищем, но вполне терпимым. Перед допросом покормили из солдатского котелка, после вывели в узкий квадратный двор, дав побродить полчаса. А когда Александр вернулся, на лежаке его ждала сложенная вчетверо газета. Он решил было, что ему подсунули «Фолькише беобахтер», дабы начать идеологическую обработку в духе фашизма, но тут же понял, что ошибся. «Правда», позавчерашняя. Название передовой статьи обведено карандашом: «Советско-польские отношения».

Не зря, выходит, подкинули! Может, все-таки за польского шпиона сочли?

Присев, развернул газету, на колени положил. Интересно, угадает первую фразу или нет? Как сказал товарищ Сталин в Отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б)…

«Товарищ Сталин в отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б) сказал…» Угадать не трудно, интрига в том, что вождь в докладе Польшу ни разу не помянул. Зато о многом другом высказался весьма пространно, в том числе о Второй мировой войне, которая, оказывается, уже началась.

В статье об этом говорилось, но походя, для затравки. Основное же содержание откровенно удивило. Несмотря на название, речь шла вовсе не об отношениях СССР и Речи Посполитой. О них – только в последнем абзаце с обязательным поминанием миролюбивой внешней политики. Статья совсем о другом.

* * *

В Подольске будущих комиссаров учили всякому. Но если со стрельбой и метанием гранат вышла неувязка, то лекции о международном положении читались регулярно и очень серьезно. Лекторы непростые, кто из Главпура, а кто прямо из ЦК. Причем говорили о таких вещах, что ни в одной советской газете не прочитаешь. Скажем, о той же Польше. Гость из ЦК начал с того, что обрушился на информационное агентство «Гавас», печально известное своими клеветническими материалами об СССР и Коминтерне. Врут мерзавцы и даже не краснеют! Вот и недавно они распространили текст секретного доклада французского МИДа, тоже, ясное дело, лживый от первой до последней строчки. Говорится же в мерзком пасквиле о том, что поляки (врут! врут!) в начале года тайно предложили СССР сделку: Союз не возражает против аннексии Северной Литвы в обмен на совместный раздел Латвии. Третьей стороной должен выступить Рейх, претендующий на Курляндию. Речь Посполитая желала получить бывшее Инфлянтское воеводство с Даугавпилсом, все прочее же, включая Ригу, мог забрать себе СССР. Лектор подчеркнул, что это не просто клевета, а опасная провокация, имеющая целью стравить Германию и Союз, что является целью и мечтой всего мирового капитализма.

Никаких переговоров на эту тему СССР ни с кем не вел. Но даже если на миг поверить клеветникам из «Гавас», советское правительство от сделки отказалось, более того, решительно выступило в защиту суверенитета Литвы. Отсюда и гнев польских панов, и переброска войск, и провокации на границе.

Слушатели дружно возмутились польским коварством, однако будущий комиссар Белов заметил странную неувязку. СССР объявил о готовности защитить литовскую независимость не через «Гавас», а вполне официально, в ноте Наркоминдела. По крайней мере, в этом клеветники не солгали.

Переждав шум, закаленный оратор успокоил аудиторию. Панам за все воздастся, причем очень скоро. Естественно, СССР не собирается нарушать международные соглашения и тем более нападать на соседнюю страну. Чужой земли не надо нам ни пяди! Речь Посполитая рухнет сама под тяжестью своих грехов, решающим же станет вопрос национальный. Паны желают включить в свою державу литовцев и латышей, а между тем в самой Польше поляков едва-едва половина. Немцы, евреи, украинцы, белорусы, а с недавнего времени еще и чехи из Тешина. Прав они не имеют, экономически ограблены, да еще польский костел наводит свои порядки. Почему терпят? Не терпят, просто сил пока не хватает. Но времена меняются, на нашей планете, как прозорливо отметил товарищ Сталин, началась новая мировая война. А еще Ленин говорил, что при империализме войны неизбежно приближают революцию.

На вопросы лектор отвечать не стал, лишь предположил, что если случится изложенное выше, правительство СССР будет действовать прежде всего в интересах страны и народов, ее населяющих. Умному – достаточно.

И вот теперь обо всем этом писала «Правда». Клеветники из «Гавас» не поминались, но о польских планах на Литву и Инфлянтию было, равно как о невыносимом положении национальных меньшинств в Речи Посполитой, причем с подробностями и цифрами. А чтобы читатели не пребывали в сомнениях, в предпоследнем абзаце красовалась цитата из выступления на недавнем съезде начальника Главпура товарища Мехлиса: «В случае возникновения войны Красная армия должна перенести военные действия на территорию противника, выполнить свои интернациональные обязанности и умножить число советских республик». Не больше и не меньше.

Александр на всякий случай проверил выходные данные. Уж не из типографии ли «Гавас» газета? Умножить число республик – это, конечно, сказано сильно.

Но ведь и поляки хороши!

4

Над Берлином царил холод. Даже подогрев не спасал, черное небо казалось ледяной глыбой, в которую вмерзли бессильные бледные звезды. Мороз добрался до пальцев, пополз выше по руке, дышалось тяжело, воздух застревал в горле. Слишком высоко, три с половиной километра. Ниже нельзя – сплошные тучи. Столица Рейха утонула в дожде.

Надо снижаться, но Соль не торопилась, терпела. Полет в тучах опасен, инструкция рекомендует всячески его избегать, в крайнем же случае лететь строго по прямой, экономя секунды. Значит, вертикальный спуск. Из туч аппарат вынырнет почти у самой земли, над городскими крышами. А дальше? Экран честно пытался помочь, высветив план города, но сейчас поздний вечер, она увидит не улицы и площади, а темное поле, рассеченное тысячами огней. Радиомаяк мог бы выручить, но его сначала требуется установить.

Четвертый день миссии. Уже на подлете к Берлину, когда пришлось резко набирать высоту, Соль даже не поняла, прочувствовала, что «Сфера» – только приложение к ней самой, хитрое устройство, позволяющее подняться ввысь. Но двигателя нет, двигатель – она сама, ее силы, энергия и нервы. Небесный велосипед, как говорит папа. Теперь все на исходе, каждая сотня метров дается с трудом, пространство пружинит, отталкивает, а если пытаешься набрать скорость, аппарат попросту вязнет, словно муха в меду.

От «Хранилища» до Берлина чуть более 700 километров. Вчера было легче, погода позволяла лететь на штатной высоте. И с ночевкой повезло – спустилась над лесом и уже через несколько минут нашла большую поляну, посреди которой возвышались два стога сена. Спалось хорошо, но проснулась уже под дождем. Тучи пришли с запада. Пришлось завтракать на скорую руку и стартовать, уходя сквозь сизую пелену к чистому утреннему небу. Высота чуть не втрое выше рекомендованной, значит, и скорость ниже, и сил уходит больше.

Седьмой час полета. Не так и много, а ее едва хватит на спуск. А еще придется лететь над крышами и улицами, постоянно сверяясь с картой. Проще просто приземлиться, выключить аппарат и пройти к ближайшей автобусной остановке или взять такси. Если бы не приметный комбинезон с черным «блином» на груди!..

Соль пошевелила пальцами, разгоняя кровь, скользнула взглядом по равнодушным звездам. На войне легко не бывает, солдат!

– Я «Сфера-1». Спуск!

* * *

Крыша была холодной и очень мокрой, но Соль, не удержавшись, легла на спину, подставляя лицо дождю. Стекла очков тут же покрылись водой, капли дождя барабанили по железу, а она ничего не чувствовала, только усталость.

Аппарат пришлось отключить полчаса назад на такой же мокрой крыше. Дома, темные корабли с огнями-иллюминаторами, ночью похожи, словно близнецы. Трептов, жилой комплекс Фалькенберг, непопулярный ныне в Рейхе стиль Баухауз, очень похожий на тот, где когда-то жила она сама. Отец рассказывал, что какой-то Корбюзье хотел снести центр Парижа, застроив его такими же коробками-кораблями, только повыше. Не разрешили, и Соль даже огорчилась. Жаль! Нынешние французы лучшего не заслужили. И вообще, Нотр-Дам надо разобрать по кирпичику и перенести на Клеменцию, в Новый Монсальват.

…Химеры оставить Парижу, не было на соборе химер!

Отдохнула? Соль, привстав, попыталась протереть стекла очков. Не отдохнула, но лететь пора. Время позднее, а заходить через подъезд слишком опасно. Значит, снова воздушный цирк. Если на балкон, придется выдавливать стекло. Не хотелось бы, она здесь гостья…

Четвертый этаж, почти все окна темны. Нужное – начиная с четвертого от края. Оно, кстати, светится…

Соль подобралась к самым стеклам, но прежде чем постучать, оглянулась. Пустой двор, мокрый автомобиль, а напротив почти такой же дом, только на этаж выше.

Представила, что сейчас увидят те, кто за стеклом. Лётный шлем, стеклянные стрекозьи глаза, тяжелая перчатка… Пугало марсианское.

А теперь вспомним азбуку Морзе.

– Тут! Тук-тук! Тук-тук! Тук!..

Знакомое лицо появилось в окне в середине первой фразы. «Добрый вечер, госпожа…»

Рама приоткрылась, пахнуло теплом.

– И кто здесь такой вежливый?

Голос тоже знакомый, и Соль облегчено перевела дух.

– Добрый вечер! Я Соланж, дочь приора Жеана. Мы познакомились у вашего дяди, барона фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау. Я была с отцом…

– Погодите, открою окно.

Соль решила, что лучше снять очки, но не успела.

– Очень оригинально, фройляйн. Ну, заходите, раз прилетели. Сейчас кастрюлю с подоконника сниму…

Прошлый раз пришлось заходить в чужую квартиру с балкона, на этот раз с кухни. Газовая печка на три конфорки, столик, два стула, посуда на полках… Не разбить бы чего!

Разбить не разбила, зато натекло с комбинезона изрядно. Ботинки шлепнулись в лужу.

– Эффектно! – невозмутимо констатировала баронесса Ингрид фон Ашберг. – Приор Жеан, надеюсь, осведомлен о ваших занятиях небесной акробатикой?

– Нет, – выдохнула Соль. – Но… Пароль: три кольца…

– Сначала снимите свой водолазный скафандр и умойтесь. О шпионских делах поговорим после ужина.

Она покорно кивнула и вдруг поняла, что того и гляди упадет прямо на мокрый линолеум. Вот прямо сейчас… Уже падает…

* * *

В маленькой комнате, так похожей на ее прежнюю, парижскую, темно и тихо. Но тишина не мертвая, как в «Хранилище», живая, наполненная еле различимыми, на грани слышимости, отзвуками. Тиканье часов, шум воды в трубах, гудки авто за влажным оконным стеклом. Непрочный уют, маленький островок, око тайфуна. Между Вчера и Сегодня, между одним боем и неизбежным следующим.

Лицо мокрое, словно стекла под весенним дождем, но Соль уже не плакала. Даже на это не осталось сил. Призраки-тени убитых и навеки сгинувших отступили, оставив ее одну. Никто не виноват, и она не виновата. Просто каждому положен свой предел. Она исчерпалась, выпив саму себя глоток за глотком.

Соль было искренне жаль себя-прежнюю, девочку, убитую на крыше дома, что на улице Шоффай. Но ей уже не помочь. Пилота «Сферы» никто жалеть не станет, и прежде всего она сама. Кто бежал – бежал, кто убит – убит.

Она жива!

На смутно различимом циферблате стенных часов две минуты второго. До утра еще далеко, можно много успеть.

Соль встала, накинув висевший на спинке стула халат прямо на голое тело. Волосы еще не успели высохнуть до конца. Свет лучше не включать и в зеркало не смотреться. В шлеме и лётных очках – это еще не пугало, а вот сейчас…

Нащупала ногами домашние тапочки, завязала поясок халата. Как шутил папа: «Форма номер восемь – что украли, то и носим».

Ингрид, баронесса фон Ашберг-Лаутеншлагер, сказала, что будет или у себя, в большой комнате, или на кухне. Уже открывая дверь, она явственно различила бодрящий запах кофе. Значит, на кухне. Зеркало висело на стене напротив, но Соль отвернулась. Потом, сначала кофе! Если, конечно, угостят.

* * *

– А я такой уже пила, – удивилась она, ставя невесомую фарфоровую чашку на блюдце. – Или очень-очень похожий…

Прикусила язык, чтобы не поминать Герду, новую подругу, однако баронесса, кажется, даже не обратила внимания. Взяла с подоконника пачку сигарет «Ramses», покосилась на гостью.

– Не возражаете? Мне так лучше думается.

Соль покачала головой. Негромкий щелчок зажигалки.

– В дальнейшем, пожалуйста, без «баронессы». Ваш отец называет меня по имени, будем считать это наследственной привилегией. Врача к вам приведу завтра, и не вздумайте возражать. Наркотики не принимали?

Соль сглотнула.

– Н-нет… Нет! У меня есть первитин, но я не стала…

– Правильно. Из группы «марсиан», которые служат в Люфтваффе, двое погибли из-за таблеток. Я еще на Эйгере поняла, какая это гадость…

Знакомое слово заставило вздрогнуть. Эйгер – гора в Швейцарии, на которой гибнут альпинисты. Их-то баронесса и имела в виду. Но Эйгер еще и фамилия. Вальтер Эйгер, руководитель Германского сопротивления! Ингрид наверняка его знает!..

– Не представляю, что за технику на вас испытывали, но марсианскими ранцами детям и подросткам пользоваться строжайше запрещено. Угробить себя хотите? Пользуясь своими полномочиями исполняющей должность магистра Ордена Рыболовов, запрещаю вам, дева Соланж, выходить из квартиры в течение минимум трех дней. Спать, читать детективы, пить чай с медом и немного красного вина. Это приказ.

Баронесса не шутила, и Соль послушно склонила голову.

– Повинуюсь, рыцарственная дама.

– От следственных действий я вас избавлю. То, что случилось во Франции и у нас в Рейхе, имеет самое простое объяснение. Миссию Клеменции терпели бы и дальше, но вмешалась новая сила – Великое княжество Тауред…

Руки сами собой сжались в кулаки. «Нечистые»! Проклятые предатели!

– Говорим «Тауред», подразумеваем «Британия». Правительство Франции любыми силами пытается добиться от Соединенного Королевства согласия на участие в будущей войне. Англичане вроде бы не возражают, но от высадки на континенте отказываются, в крайнем случае обещают две дивизии и то через полгода. Ваша миссия – всего лишь маленькая гирька на весах.

Соль прикусила язык, чтобы не напомнить о погибшем Транспорте-2. Будь он на орбите, британцы бы не посмели.

– А Рейх просто испугался. Тауред предъявил ультиматум: или разрыв всех связей с вашей планетой, или они сами в этом помогут. Если вспомнить, что за последние два года на фюрера было уже несколько покушений, угрозу восприняли очень серьезно. Что случилось с вашими соотечественниками, я попытаюсь узнать.

– Спасибо!

Баронесса Ингрид затушила сигарету.

– Пока не за что. Отвечаю на следующий вопрос. Поможет ли вам «Общество немецкого Средневековья»? Лично вам, Соланж, поможет. Деньги, документы, конспиративная квартира… Клеменции – нет. Германские рыцари не выступят против Рейха. А вот следующий вопрос задам я… Кто угощал вас очень-очень похожим кофе? Марек Шадов?

Имя показалось знакомым. Кажется, это боевик из Германского сопротивления, тот, что стрелял в Геббельса…

– Нет, меня одна девочка… То есть девушка угостила.

Баронесса улыбнулась, тонкие брови взлетели вверх.

– Не может быть! Герда? И что она велела передать?

Все оказалось проще, чем думалось. Соль облегченно вздохнула.

– Вам – большой привет, и от себя, и от Крабата. А Харальду Пейперу – письмо.

Ингрид взглянула удивленно.

– Харальд Пейпер – это кто?

Теперь уже улыбнулась Соль.

– Ее дядя. Колдун.

5

На этот раз «обер» был в комнате один. Ни русскоязычного лейтенанта, ни стенографиста, ни кофе. Александру даже не предложили сесть. Тем не менее, офицер улыбался.

– У меня для вас две новости, господин Белов, причем обе очень хорошие…

Улыбка сразу же не понравилась. И вообще, откуда хорошие новости у фашиста?

– Прежде всего, вас не выдадут Польше. Общение с майором Орловским откладывается, хотя он, представьте, лично приезжал…

Довольно потер руки, и внезапно спохватился.

– А чего вы стоите? Ах, да, совсем забыл. Садитесь, господин Белов, садитесь!

Сам же встал, подошел ближе.

– И похвалиться не перед кем, разве что перед вами. Вы, надеюсь, оцените. Знаете, что той ночью произошло на пограничном посту?

Замполитрука честно напряг воображение. Неисправные тормоза – уже было, марсиан к делу не пришьешь…

– Нападение американских гангстеров, промышлявших до этого в Варшаве?

Немец взглянул с интересом.

– Думаете в правильном направлении, но все равно не угадали. Все куда проще. Поляки предприняли вооруженную провокацию против миролюбивой соседки-Германии.

– Машина со служебными номерами! – осенило Белова. – Они наверняка военные!..

– …И еще стрельба прямо по нашим пограничникам, которые проявили невиданную выдержку и даже героизм. А вас, господин Белов, в том «форде» не было и быть не могло. Водитель неизвестной национальности тяжело ранен, показаний давать не может, по его личности проводится тщательное и полное расследование. А если поляки продолжат настаивать, им ответим уже не мы, а Министерство иностранных дел. С учетом того, что завтра Юзеф Бек приезжает в Берлин, подобное не слишком вероятно.

Александр задумался, поглядел на серые тучи за окном.

– Меня, значит, в машине не было. А где же я?

«Обер» развел руками.

– Ищут! Советы выкатили целую ноту по поводу трех приграничных инцидентов. Там сказано, что без вести пропали несколько военнослужащих РККА. Естественно, требуют их немедленно вернуть. Но пусть поляки беспокоятся, мы здесь, естественно, не при чем.

– И на вашем пограничном посту меня никто не видел, – понял Александр. – И вы меня не видели.

Офицер согласно кивнул.

– Не видел. Но протоколы оформил и отослал, вдруг пригодятся? Но это уже не моя забота… Вторая новость, господин Белов! Наша служба работу завершила, отныне вашим делом займется кто-то другой. Кто именно, не скажу, не знаю. Будь вы обычным нарушителем, то прокуратура. Но вдруг вы, извините, шпион?

Александр вспомнил детского поэта Сергея Михалкова. У того была поэма про отважного пионера, попавшего в плен к японцам. В свое время Белов только посмеялся. И в самом деле, зачем японской разведке отважный пионер? А отважный комсомолец? Фашисты даже не спросили, желает ли он вернуться в СССР. Ни банки варенья, ни корзины печенья…

А может, именно так вербуют агентуру?

– Поскольку меня здесь нет, господин обер-лейтенант, отвечать на этот и все прочие вопросы не считаю возможным.

Тот взглянул равнодушно.

– И не надо. Разве что… Человек, который вам известен как Фридрих, успел назвать одно имя. Нестор! Вам оно ни чем не говорит?

Александр вспомнил о хитрой науке идеомоторике. И этот, выходит, с подходцем?

– Нестор из «Илиады» Гомера. Нестор Каландарашвили, сибирский партизан. А еще Нестор Иванович Махно.

Не зря, не зря ему «Дума про Опанаса» вспоминалась! Там тоже про комиссара.

Хуторские псы, пляшите

На гремучей стали:

Словно перепела в жите,

Когана поймали.

Не повезло товарищу Когану. Сперва поймали, как и его самого, замполитрука Белова, а потом…

Повели его дорогой

Сизою, степною, —

Встретился Иосиф Коган

С Нестором Махною.

* * *

– Какие-нибудь пожелания будут, господин Белов? Много не обещаю, но… Если нам удастся поймать майора Орловского, могу передать ему от вас привет. Или, если нам очень повезет, госпоже Волосевич.

– Ему не надо, обойдется. А ей… Передайте привет от Мэкки Мессера.

* * *

Три подвала, два самолета… Этот он узнал, Ю-52, точно такой, как на фотографиях. Польского явно побольше и, конечно, удобней. Не трясет – и целая лавка под спиной. Повезли его, как был, в костюме с чужого плеча, зато оделили наручниками, причем не на цепочке, а хитрыми, вроде толстой стальной пластины с прорезями для рук. Конвоиры с карабинами, гул моторов, вечерний сумрак за иллюминатором.

Перед посадкой старшой конвоя предупредил: стрелять будут сразу на поражение, никаких тебе «Стой!» и «Назад!» Чего стесняться? Его в Рейхе, считай, и нет. Какой-то подпоручик Киже, только наоборот.

А тебе дорога вышла

Бедовать со мною.

Повернешь обратно дышло —

Пулей рот закрою!

И все-таки в этой ситуации было и что-то хорошее. Маленький просвет в обступившей со всех сторон тьме.

Его везут не в СССР.

* * *

Когда однокурсники не без зависти спрашивали у Белова, откуда он так хорошо знает немецкий, тот обычно отшучивался. Учиться, мол, лучше надо! Что интересно, завидовал ему и самый настоящий немец, Володя Берг из Саратова. Для того язык был родным, даже думал на нем, но вот произношение! Как он сам признавался, говорит, словно русскоязычный тунгус, хоть и правильно, но шибко-шибко странно, однако. Александр же щеголяет хохдойчем, а в хорошем настроении переходит на Berlinerisch.

Сам Белов не обольщался. Язык он действительно знал прилично, но только на разговорном уровне. О физике и уж тем более о философии беседовать бы не решился. С чтением тоже имелись проблемы, столь необходимый по работе готический шрифт он разбирал примерно как церковнославянский, медленно, не слишком уверенно и с ошибками. А вот произносил правильно и диалекты ловил с ходу. Причина проста – абсолютный музыкальный слух. Потому и запоминалась «мелодия» чужой речи. На хохдойче изъяснялся школьный учитель, проживший в Германии полжизни, а берлинский диалект выучился сам собой, при общении с приятелями-немцами в интернате. Оба из Берлина, дети эмигрантов, причем мать одного родом из бывшего Позена, второй же по отцу баварец.

– Без моего немецкого ты бы с голоду умер, – не раз говорила мама. – Учи, обязательно пригодится!

Пригодилось. На отделение романо-германского языкознания Александр поступил легко, желающих оказалось не так и много. А когда им, первокурсникам, раздали машинописные листы с темами курсовых работ, Александр почти инстинктивно стал искать то, что подальше от опасной и непредсказуемой современности. XVI век? Годится! А еще прельстило незнакомое словечко «гробианизм». Тут же вспомнился пушкинский «Гробовщик». Веселая была у немцев жизнь!

С «Гробовщиком» вышла промашка, но в целом Белов не ошибся. В Прошлом оказалось куда уютней, чем в продуваемой всеми ветрами текущей реальности. Маркса и, конечно же, очередной съезд ВКП(б) приходилось регулярно поминать, но чисто в ритуальном контексте. Даже в зубастой комсомольской организации на него махнули рукой. Утонул парень в древности, что с такого взять? С докладами о международном положении выступает – и ладно.

В ИФЛИ царили молодые поэты, народ неадекватный, нервный и очень обидчивый. Время от времени Александру приходилось по долгу студенческой службы знакомиться с плодами их творческих мук. Наследники Пушкина все как один мечтали умереть в боях будущей Мировой революции, причем желательно на реке Ганг, в флибустьерском дальнем синем море и прочих экзотических местах. Белов пожимал плечами и возвращался к Гансу Саксу.

Все шло хорошо до третьего курса. А потом Александр Белов понял, что даже в XVI веке ему не отсидеться.

* * *

– Выходи, выходи! Не задерживай!..

Замполитрука невольно удивился. Вроде бы только-только сели в крытый кузов серого грузовика, который старшой конвоя отчего-то посчитал зеленым да еще обозвал женским именем. Аэродром, где приземлился Ю-52, рядом, гул моторов слышно. А они, выходит, уже приехали?

Что за город? У конвоя не спросишь. Или все-таки попробовать?

– Камрады! Куда вы меня привезли? Хоть намекните, если говорить нельзя.

– Ма-а-алчать! – с явным удовольствием рявкнул старшой в серой, в цвет грузовика, форме. Подумал немного, оглянулся и уже шепотом:

– Не повезло тебе, парень. В «Колумбию». Выходи, сам увидишь.

В первый миг представилось невозможное. Ю-52 за час пересек океан, и они сейчас где-то чуть севернее экватора. Быстро понял, что ошибся, однако название все равно казалось знакомым. Слышал, слышал, причем не так и давно.

«Колумбия» – и аэродром рядом. Было, было!

Вспомнил, когда сползал вниз по железной лесенке на мокрый асфальт. Наручники сильно мешали, он едва не упал…

«Колумбия»! Нет, не слышал – читал, причем совсем недавно и на немецком. Курт Биллингер, писатель-антифашист, книга «Заключенный 880». Там «Колумбия», не страна, конечно, а следственная тюрьма, описана во всех подробностях, со знанием дела. Значит, прилетели они в Темпельгоф, который даже не аэродром, а целый аэропорт.

Берлин! Рабоче-Крестьянская Красная армия в его лице – в логове фашистского зверя.

– Пошел!

Асфальт в лужах после недавнего дождя, слева и справа – бетонные стены с «колючкой» наверху, впереди широкая спина старшого конвоя. Курт Биллингер попал сюда в 1933-м, почти сразу же после поджога Рейхстага. Если ему верить, «Колумбия» – настоящий ад, такой, что и не выжить. Написано ярко, только вот автор не просто уцелел, но и через полгода очутился на свободе. А между тем, он коммунист, то есть политический. В отчестве мирового пролетариата за «политику» по статье 58 дают минимум «червонец», и то если очень повезет. Значит, пропаганда? Хоть и не хочется, а придется проверить…

– Стой-стой! Уже пришли.

6

Ей снилась родная планета. Далекая, недостижимая, никогда не виденная, но все равно самая лучшая из всех. «Боже великий, Боже единый, храни Клеменцию, землю праведных!», – повторяла она каждый вечер перед сном. Может, именно потому Клеменция снилась ей очень часто, похожая, однако, не на учебные фильмы и фотографии, а на знакомую с детства Германию. В последний год, уже во Франции, родная планета представала перед ней уже иной, сумрачной, тревожной, даже чужой. Ей приходилось скрываться, бегать по незнакомым адресам, прятать оружие. Во сне она даже удивлялась. Почему? Ведь это не Париж, это Новый Монсальват, там можно не бояться французской контрразведки! Сны не давали ответа, но становились все тяжелее и безысходнее.

На этот раз все было иначе. Родную планету Соль увидела из космоса, точно такую, как в кино, только без белой пелены облаков. Темная синь океанов – Южного, покрытого тысячами островов, и Северного, где вечно бушуют шторма. И зелень континентов, неровной полосой протянувшихся вдоль экватора. Предки назвали их Европой и Африкой в память о Старой Земле, но эти имена остались только в академических атласах. Клементийцы, новый народ, почти сразу переименовали их в Старый, где были построены первые города, и Новый, который еще предстояло освоить. Так и называли впредь.

Соль знала, что спит, и радовалась хорошему сну. Прошлой ночью она видела черную тьму над улицей Шоффай, желтые вспышки выстрелов и ступени деревянной лестницы, на которых лежала она сама. Надо было встать, подняться на крышу, но Соль понимала, что не сможет. Мертва… Она даже успела пожалеть о том, что никогда не увидит свою планету. Раньше, до гибели Транспорта-2, ее бы отозвали домой после совершеннолетия, чтобы дать возможность самой выбрать профессию и судьбу. Теперь этому не быть. Девочка, жалевшая об оставленном в пустой квартире плюшевом медвежонке, прикована к чужой и жестокой Земле.

Но в эту ночь, в этом сне можно без всякой опаски парить над родной планетой, жалея лишь о том, что нельзя спуститься вниз. Космопорт не дает посадки. Соль не обижалась. Рано! Слишком много дел осталось на Земле.

Горы, леса, извилистые русла рек, синие пятнышки озер… Все это так близко – и так невероятно далеко!

Соль подумала о том, что надо все же запросить посадку, но вдруг поняла, что во сне она уже не одна. Кто-то совсем рядом, незнакомый, чужой, опасный…

Синий океан исчез в желтом электрическом огне.

– Господи! Да они ребенка прислали!

Знакомая комната, стены в линкрусте, неяркий свет лампы на столе, книжные полки. И темный резкий силуэт, словно вырезанный из жести. Широкие плечи, острый подбородок, резкие складки у губ, короткая стрижка. Глаза не увидеть, только черные пятна.

За окном ночь, уже третья в квартире рыцарственной дамы Ингрид. Все верно, баронесса предупредила, что гость придет очень поздно, может, даже под утро.

– Я не ребенок, – не думая, возразила она. – Я уже в седьмом классе.

Тонкие губы дрогнули.

– Моя дочь – в четвертом. Я тебя разбудил, извини, но времени мало. Ингрид спит, поговорим на кухне. Одевайся, умывайся, а я пока кофе заварю. Тебе много времени нужно?

«Бьет барабан, красотки смотрят вслед». Маленький солдат улыбнулся.

– Сорок секунд. Засекайте время!

* * *

– Семейный рецепт, – не без гордости сообщил Харальд Пейпер, наливая кофе из джезвы. – В концлагере пригодилось, охранники по настоящему кофе соскучились. Порадовал их… напоследок.

Пахло восхитительно, но Соль даже не чувствовала вкуса. В концлагере… Начальник штаба Германского сопротивления бежал сам и помог спастись десяткам обреченных. Если и бывают на свете герои, то вот он, в недорогом костюме, крепкий, спортивный, коротко стриженный, с еле заметной сединой на висках. Неуловимый, всезнающий, бесстрашный. Французские газеты (что с лягушатников взять?) называли его провокатором и шпионом, но отец считал иначе. «Этот парень переиграл самого Гиммлера, – как-то обмолвился приор Жеан. – Такого бы нам союзника!»

Германское сопротивление отказывалось иметь дело с предателями из Тауреда, но и с Клеменцией в контакты не вступало. Странный, но по-своему логичный нейтралитет. Германию освободят сами немцы.

Пейпер, отхлебнув из своей чашки, покосился на лежавшую на кухонном столе пачку сигарет «Ramses».

– Курите, господин Пейпер, – вздохнула Соль. – Баронесса Ингрид считает, что так лучше думается. Может, и правда?

Гость взял сигареты, повертел пачку в крепких длинных пальцах.

– Слушай, давно хотел узнать… У вас на Клеменции это в самом деле серьезно? Рыцари, бароны, аристократия, феодальные порядки?

Соль усмехнулась.

– В самом ли деле мы живем в Средневековье? Господин Пейпер! Мои предки покинули Землю, чтобы остаться свободными. У нас никогда не было ни рабства, ни крепостного права. «Аристократия» по-гречески – «власть лучших». Они, самые лучшие, и правят.

Харальд Пейпер задумался на миг, затем резко мотнул головой.

– Не верю! Так не бывает.

– У нас – бывает, – твердо, без улыбки, ответила дева Соланж. – Хотите, расскажу?

* * *

– Папа, смотри, что здесь написано! «Видимый мир – это Ад, и он будет непременно уничтожен. Но все души человеческие окажутся тогда в раю, и в небесах будет столько же счастья для одной души, сколько и для другой; все будут спасены, и каждая душа будет любить другую». Значит, мир должен погибнуть, иначе не настанет Рай?

– Это сказал великий учитель Пейре Отье шесть веков назад[41]. Многие соблазнились, посчитали нас, «чистых», самоубийцами. Они ошибались, Рай – не смерть, а бессмертие в бесконечном просторе Вселенной. Сейчас наши ученые знают, как такого достичь. Кое-кто предлагает поделиться этой великой тайной с землянами, но, думаю, еще рано. Они испугаются.

* * *

Ингрид они все-таки разбудили, хотя оба старались говорить как можно тише, а Пейпер под конец вообще перешел на шепот. Не помогло. Сначала послышался шум воды в ванной, а потом баронесса возникла в дверях. Синий китайский халат, полотенце на плече. Харальд резко вскочил, и Соль сообразила, что стульев в маленькой кухоньке всего два. Хотела встать, но Ингрид, заметив, только рукой махнула.

– Постою! Где мои сигареты?

Щелкнула зажигалкой, затянулась.

– И кто кого завербовал?

– Мы не вербовались! – возмутилась Соль. – Я господину Пейперу про Клеменцию рассказывала. Но вы, господин Пейпер, кажется, мне не верите.

Начальник штаба Германского сопротивления пожал плечами.

– Отчего же? Тебе так объяснили, а ты попыталась объяснить мне. Сказать, на что это очень похоже? Или лучше я кофе еще заварю?

– Кофе завари, – поморщилась баронесса, – А говорить ничего не надо, девочку обидишь.

Соль вспомнила много раз слышанную притчу. «Вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали…»

– Говорите, господин Пейпер!

Тот тоже взял сигарету, взглянул неуверенно.

– Я мог тебя, конечно, неправильно понять… Но то, что ты рассказала, очень похоже на Рейх. Только не настоящий, а тот, о котором любил распространяться покойный доктор Геббельс. Все как в фильмах Лени Рифеншталь – солнце, ясное небо, стройные колонны, белозубые улыбки. Только вместо евреев у вас «нечистые». А поскольку на Земле народ не знает, в чем его счастье, вы посылаете сюда агентуру и оружие.

Она хотела возмутиться, но вспомнила о «Хранилище». Нет, лучше не спорить. Земляне, даже самые умные, меряют мир по себе.

– Хватит! – отрезала баронесса. – Давайте о наших делах. Соланж хочет узнать, что случилось с ее соотечественниками в Рейхе. Ей сказали, что они арестованы. Если это так, то почему? По какому обвинению?

Харальд Пейпер кивнул.

– Постараюсь. Проблема в том, что сегодняшняя Германия очень похожа на ту, что была тысячу лет назад. Император, герцоги, распри между ними. За сотрудничество с Клеменцией всегда выступал Геринг, а вот Гиммлер был против. Два года назад моего бывшего шефа крепко прижали, однако он справился. Эти аресты – удар не по инопланетянам, а по Борову и тем, кто его поддерживает. Вы думаете, ультиматум Тауреда появился на свет случайно? А насчет того, что Гитлер испугался… Фюрер, конечно, человек – пугается, закатывает истерики, грызет ковры. Но все это делает очень и очень вовремя и к месту. Потому он и фюрер.

– Есть еще одна причина, – негромко проговорила Ингрид. – Не исключено, что в ближайшее время начнется большая война. Сначала Россия и Польша, а затем, возможно, и Рейх. Карты уже сброшены, и в этом раскладе Клеменция лишняя.

– Погодите! – взмолилась Соль. – Ничего не понимаю, ничего! Война, Геринг, Гиммлер… Мы-то тут причем? Мы только исследователи…

Не договорила, вновь вспомнив «Хранилище» и то, что спрятано на нижнем ярусе. Встала, провела ладонью по лицу. Начальник штаба Германского сопротивления прав. Сюда прислали ребенка. Ребенок сейчас расплачется от обиды и бессилия.

«Бьет барабан, красотки смотрят вслед, в душе весна, солдату двадцать лет. Позвякивает фляжка на боку, и весело шагается полку…»

Да, прислали ребенка, девочку, которая еще не закончила седьмой класс. Почему? Потому что она дочь приора Жеана и знает то, что не положено знать остальным – тем, кто остался на улице Шоффай. У каждого свой приказ, маленький солдат!

– Я не смогу сделать много, – тихо проговорила она. – Но то, что мне поручили, сделаю. А потом сюда прилетят взрослые и все объяснят. И вам, и мне.

7

Стальное перо на миг зависло над желтоватым листом бумаги.

– Белов или Белофф? – равнодушным голосом уточнил восседавший за столом чин.

– Белов. Через «в».

Перо принялось за работу. Чин работал без всякой спешки, тщательно выводя букву за буквой, словно заводной механизм. Серая форма, но не виденная уже, армейская, а иная, незнакомая. На столе чернильница, груда папок в дальнем углу и еще одна, пустая. В эту будут упаковывать его, новичка.

Пока что происходящее ничем не напоминало книгу антифашиста Биллингера. На ее страницах орали, топали ногами и лупили дубинками по поводу и без. И тюрьма была переполнена, в канцелярию, что на втором этаже, стояла немалая очередь. Этаж оказался действительно вторым, но вокруг – пусто-пустынно. А еще в книге имелись страшные эсэсовцы в черной форме, чуть ли не целый батальон. А здесь мундиры серые, и лица серые, и голоса пустые. И никаких дубинок. Один чин, годами постарше, за столом, другой, моложе и много габаритней, сзади, в затылок дышит.

– Имя?

Перо еле слышно скрипело по бумаге, механизм работал. Место рождения никакого впечатления не произвело, Москва так Москва.

– Воинское звание?

– Замполитрука.

Может, хоть это прошибет?

Перо и вправду замерло. Чин неспешно поднял взгляд.

– Чему данное звание соответствует в Вермахте?

– Фельдфебель. Политический состав.

Чин покачал головой.

– Не политический, а унтер-офицерский. Это военное учреждение, господин… э-э-э… Белов. В дальнейшем при рапорте звание упоминать обязательно. Не знаю, как там у вас, в Москве, а нас тут полный порядок…

Задумался, пошевелил губами.

– По крайней мере, с августа прошлого года.

Если верить книге, в «Колумбии» всем распоряжалось СС, но автора арестовали в 1933-м, с тех пор много воды утекло. Значит, в августе 1938-го тюрьму передали армии. Кажется, Биллингер писал о том, что и прежде тут держали дезертиров и прочих нарушителей устава. Значит, не передали, а вернули.

– Причина задержания?

Не он удивил, его удивили. Еще и на такое отвечать?

– Шлагбаум повредил. Врезался на авто.

Механизм скрипнул. Чин поджал серые губы.

– Железнодорожный?

Белов обреченно вздохнул. Да чего скрывать? Все равно докопаются.

– Пограничный.

На этот раз чин задумался надолго. Перечитал уже написанное, раз, другой…

– Место рождения – Москва… Это в России? Шлагбаум, говорите? Нет, это незаконный переход государственной границы Рейха. Так в дальнейшем и рапортуйте.

– На третий его? – дохнул в затылок тот, что сзади.

Чин извлек из-под пустой папки какую-то бумажку, поднес к глазам.

– Нет, на четвертый. В одиночку.

Сзади зашевелились.

– Так ведь там, на четвертом…

– Отставить! – поморщился чин. – На четвертом этаже никаких нарушений не происходит. Как и на всех прочих этажах… А вы, господин Белов, сейчас будете ознакомлены с правилами внутреннего распорядка. Извольте их соблюдать, в противном случае последует наказание согласно существующим предписаниям. Отныне вы – Номер 412. Запомните и не путайте.

Вот и номерком оделили, словно в гардеробе. Александр вдруг подумал, что ведет себя как-то неправильно. Настоящий комиссар должен на его месте… Что? Спеть «Интернационал»? Воззвать к трудящимся всего мира? Потребовать освободить Эрнста Тельмана?

– Вы не записали, что я гражданин СССР.

Чин поводил пальцем по бумаге и внезапно усмехнулся, жестко и зло.

– А некуда, боль-ше-ви-чок!

* * *

В семье саму возможность эмиграции отвергали с порога. Когда уехал сосед по лестничной площадке, профессор-химик, отец объяснил на пальцах. Беглецы из СССР никому не нужны, кроме как спецслужбам. Работу хорошему специалисту, допустим, химику найти можно, если знаешь язык, но при первом же кризисе эмигранта первым и уволят. Общаться не с кем, для белогвардейцев они так и останутся чужими. А лет через десять, когда Красная армия дойдет до Бискайского залива, с каждого персонально спросят, причем очень жестко. Мама, став очень серьезной, возразила, напомнив, что спросить могут и здесь, причем не через десять лет, а значительно раньше. Отец лишь пожал плечами. Потом, подумав, рассудил, что проще затеряться в СССР. По линии ВСНХ ему постоянно приходится ездить в командировки, причем в такие места, что иногда и возвращаться не хочется. В Якутии, к примеру, достаточно отъехать полсотни километров от города – и никакой тебе советской власти. На бумаге вроде есть, а на практике ни райкомов, ни даже ОГПУ. А на Чукотке только ленивый не ездит регулярно в Северо-Американские Соединенные Штаты. Граница, конечно, на замке, но забор построить не успели.

Маленький Саша этот разговор запомнил. Уже в институте студент отделения романо-германского языкознания тщательно изучил висевшую на стене в комнате общежития географическую карту СССР, прикидывая, куда лучше попроситься при распределении. Места в столице наперечет, а в какой-нибудь Улан-Удэ отпустят без разговоров. Но и там задерживаться не стоит. Как верно заметил осужденный за формализм поэт Василий Луговской: «Широки просторы. Луна. Синь». Есть, есть места, где только Месяц комиссарит, обходя посты. С Месяцем Месяцовичем и поладить можно.

В Минске, в штабе Белорусского военного округа, он сразу же попросился в часть, куда-нибудь подальше. Получилось же не «подальше», а совсем далеко. Но все равно – тюрьма.

Не ушел, комиссар, не ушел!

* * *

Теперь хлоркой несло не только от костюма, но и от него самого. Тюремный душ оказался химическим. Как только выжил? Шнурки от ботинок, выданных на заставе вместо форменных сапог, исчезли в глубине бумажного пакета, куда следовало сложить все лишние вещи. Таковых, кроме шнурков, не нашлось. Карманы вывернули и, ничего не обнаружив, отправили дальше по вечному тюремному конвейеру. А вот арестантской робой не наделили, не положено подследственному. И волосы, и без того коротко стриженные, не стали изводить под ноль, потому как арестанту еще суд положен. Не пугать же почтенную публику!

«Руки назад! Пошел!» И – вверх по гулким железным ступеням, при двух надзирателях. В интернате видавшие виды одноклассники титуловали таких «два сбоку». Александр механически перевел на немецкий, но рассудил, что в здешних краях свое тюремное арго. Значит, эти в сером с блестящими пуговицами зовутся не «zwei seite», а как-то позаковыристей.

За железом ступеней – гладкий ровный камень, чуть ли не гранит. Широкий коридор, слева двери, справа они же, и все в железе. И лампочки под потолком в железных решетках, и проход, что дальше ведет, решеткой заперт.

– Стой!

Конвейер тащил его без задержек и помех. От Понтия к Пилату, от одних «два сбоку» к другим, точно таким же. Разве что ростом разнились. Те, что его сюда привели, обычные середнячки, а вот один из здешних – сущий громила, такой и в дверь не протиснется.

Сдал-принял, роспись по всей форме. Серые деловито затопали вниз, громила же неторопливо подошел ближе. На поясе – большая связка ключей и резиновая дубинка. Не соврал антифашист!

– Н-ну?

Замполитрука вовремя вспомнил недавно читаные правила. Какой там порядок? Ах, да.

– Номер 412, Александр Белов, фельдфебель, незаконный переход границы.

Громила негромко хохотнул.

– По пьяному делу, что ли? Вы там у себя в Пруссии горазды надираться.

И тут же, став серьезным, нахмурился.

– Запоминай, фельдфебель. Это, стал быть, секция Б-4, а ты в ней – третья категория, потому как унтер-офицерский состав. Но только до первого нарушения, учти. Матрац, смотрю, не выдали? Ну, пошли, есть у меня один в запасе.

Четвертая дверь слева, не запертая, приоткрытая.

– Стой! Кру-угом!

Громила не торопился. Сперва осмотрел с головы до пят, потом задумался, почесал крепкий подбородок.

– По первому разу?

Пришлось признать очевидное. Громила оскалился.

– Непривычно, да, фельдфебель? Не ты строишь, тебя строят. Смотрю, молодой ты, и десять классов на лбу светятся. Артиллерия?

Отмолчаться? Так уже, считай, раскололи.

– Авиация. Аэродромное обслуживание.

– Люфтваффе? – громила даже присвистнул. – Давненько к нам птенцы рейхсминистра не залетали! Вы там чего, небесную ось спиртом чистили? Только, фельдфебель, в дальнейшем не просто отвечай, а к каждому ответу прибавляй «господин старший надзиратель». Правила такие! Понял?

– Так точно, господин старший надзиратель!

– Во! А теперь слушай. Раз ты третья категория, то камеру твою запирать не будем…

Вначале Александр решил, что послышалось. Как так? Это же тюрьма! Громила ухмыльнулся.

– А куда побежишь? До первого поста? Так вот, камеру не запираем, но выходить можно только по сигналу. Загудит, сразу услышишь. Оправка утром и вечером, прогулка – или если начальство распорядится.

Оглянулся, бросил взгляд на пустой коридор и уже шепотом, хоть и громким:

– А еще чтобы ты вовремя выбежать успел, если чего неправильное увидишь. Только не спрашивай, все равно не скажу. А как увидишь, сразу в коридор – и ори! Не накажу, напротив, чаю с сахаром дам, чтобы успокоился. Понял?

Посмотрел прямо в глаза.

– Вижу, не понял. Ну, тогда я тебе просто совру для пущей ясности. «Колумбию» в 1933-м штурмовики Рёма под себя подгребли, а через год вместо них СС пожаловали. Что тут они творили, точно не знаю, но есть байка, будто ходит призрак кого-то из умученных – из камеры в камеру, прямо сквозь стены. Не веришь?

Белову вспомнилась канцелярия. «Так ведь там, на четвертом…»

– Никак нет, господин старший надзиратель. Не верю.

В ответ – тяжелый вздох.

– Вот и я не верю. Но если что, ори погромче.

* * *

Хлорки прибавилось. В камере ею тоже несло, правда, в демократической смеси с карболкой. Стены в свежей побелке, решетчатое окошко под самым потолком, железная койка – и жестяная кружка на ней. В углу, как полагается, ритуальный сосуд, именуемый в отечестве женским именем. Собственно, и все. В книжке Биллингера стены были густо исписаны, но здесь ни царапины. Озаботились, причем не так и давно. Портить стены правила запрещают. А что еще запрещают?

Он присел на твердое железо, поглядел в мертвое око «глазка». Да, считай, все, даже лечь на койку до отбоя нельзя. Но это правила. Биллингер писал, что подпольщики вышли с ним на связь буквально на следующий день. Только кто ему, замполитрука Рабоче-Крестьянской, весточку передаст? Советское посольство – или батальонный «молчи-молчи»?

Издалека донесся гул самолетных моторов. Темпельгоф… Александр скользнул взглядом по зарешеченному оконцу и с удивлением понял, что уже вечер. А еще говорят, в неволе время идет медленно! Сбросил пиджак, уложил рядом, шевельнул губами:

Но вот уже вечер уходит прочь…

И вздрагивает тишина.

Последней каплей падает ночь

У моего окна.

Тоже Багрицкий, но другой, Всеволод Эдуардович. Сева… Маленький, смешной, какой-то весь несуразный.

– Александр Александрович, я должен вас предупредить. Я должен… Вам лучше уехать, Александр Александрович, причем как можно скорее…

Вот он и уехал.

8

Руки раскинуты, словно при затяжном прыжке с парашютом, но воздух не свистит в ушах, не бьет в лицо. Она не падает, плывет. Внизу огни, несть им числа, а над головой бледные вечерние звезды.

Берлин. И «черепаха» над Берлином. Упрямая маленькая черепашка.

Баронесса Ингрид отпускать не хотела, даже грозила пожаловаться самому Харальду Пейперу. Есть правила конспирации, а еще есть риск, разумный и не очень. Какие гарантии, что нет засады?

Соль не спорила, соглашалась. Никаких гарантий, кроме слова приора Жеана. Отец в этом человеке уверен. Даже объяснил почему. Наибольшую выгоду от сотрудничества с Клеменцией получили летчики. Разрыв лишает их слишком многого, хоронит все надежды. К тому же тот, к кому она летит, рыцарь, причем не по рождению, а по чести, обретенной на поле боя.

По телефону назвали время. Сама Ингрид и звонила из автомата. Если меньше тридцати секунд, разговор засечь не успеют.

Дожди ушли, над огромным шумным городом – чистое весеннее небо. Лететь совсем легко. Во-первых, отдохнула, а во-вторых, никуда не спешит. Два дня изучала план города, намечая ориентиры. Не собьется!

Центр позади, внизу темное пятно – знаменитый парк Тиргартен, а ей дальше на север. Почти сразу за парком река, от нее и следует начинать поиск.

Дни в тихой квартире не прошли даром. Появилась уверенность, которой так не хватало раньше. Приказ четок и ясен, она его выполнит. Что многого не понимает, не страшно, солдат из окопа видит не всю войну, а лишь малый участок поля, отделяющего его от врага. Но это его поле. А здесь, над спокойным вечерним Берлином – ее небо.

Пустяк умереть разок

По приказу, по приказу.

За то крест дадут на грудь

Тем, кто шлет нас на войну.

Автор песни прав и не прав. Соль не любила войну, на Клеменеции за оружие брались в последний раз больше века назад, во время последнего мятежа «нечистых». Пролитая кровь образумила почти всех, с тех пор планета живет под мирным небом. Но если это мирное небо надо защитить? А чем именно, дипломатией или «тяжелыми системами», решать не ей, ученице седьмого класса.

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора…

Вот и река. Дальше просто, на северо-запад до большого моста. А там уже рядом.

Вдали мелькнули самолетные огни. Наверняка с Темпельгофа. Соль помахала летчикам рукой. Не увидят, но…

Счастливого полета!

Глава 4. Сердце Льва

Генерал-инспектор. – Подследственный. – Odbor Pravih. – Аббат Фариа. – Доктор Отто Ган. – На выход с вещами. – Высота – тысяча метров.

1

Уже на балконе, крепко встав на ноги, она поглядела на светящийся белым фосфором циферблат. Не опоздала, минута в минуту. Даже успела облететь дом, не заметив ничего опасного. Конечно, это мало что значит, засада может ждать в квартире.

Легкий холодок у сердца. Засада? А сейчас увидим! За балконным стеклом неяркий электрический свет, дверь не заперта, только за ручку потяни.

Она расстегнула кобуру и распахнула дверь.

– Добрый вечер!

Человек, сидевший за столом, пружинисто встал. Одернул теплую домашнюю стеганку, шагнул вперед.

– Добрый вечер! Рад встрече, камрад!..

Соль не удивилась. Сейчас она лишь темный силуэт на фоне балконной двери. Удивится хозяин, когда поймет, кого ему прислали.

– Проходите! Ради такого случая выпросил у командования исключительно редкий коньяк…

Не договорил. Соль, сняв шлем, поправила коротко стриженые волосы, улыбнулась.

– Мне бы лучше мороженого.

Генерал-инспектор Люфтваффе Эрнст Удет протянул руку.

– Будет! Сейчас же позвоню в ближайший ресторан. Кстати, на фронт я попросился в семнадцать.

Почти одного роста, она даже чуть выше, но сразу понятно, что разница между ними – целая жизнь. Она только начинает свою войну, он отвоевал одну, а сейчас готовит другую. Крепкий плечистый мужчина в летах и девочка-подросток, маленький солдат и генерал-полковник.

– Соланж или просто Соль. Я много ваших фотографий видела, господин генерал. Военные, где вы совсем…

Кавалер Голубого Макса, 62 подтвержденные победы, подмигнул:

– Я и сейчас очень даже «совсем». Вы не моя подчиненная, поэтому просто Эрнст. Вижу у вас иной аппарат, не ранец. Давайте догадаюсь. Вас потому и прислали, что пилот должен быть не слишком габаритный? Не отвечайте, Соль, это наверняка военная тайна. Да! Итак, звоню по поводу мороженого.

62 победы… Кто-то из сбитых уцелел, но не слишком многие. Небо Эрнста Удета пахло кровью.

* * *

– …Не стану оправдываться, Соль, но мой шеф сделал все, от него зависящее. Четырех ваших сотрудников мы переправили в Швецию. Спасли бы и остальных, но мы их просто не знали. Я не дипломат, поэтому не стану именовать случившееся недоразумением. Это, увы, война, которая не нужна ни вам, ни нам. Она нужна только Гиммлеру. Подлец желает добиться того, что не удалось Рёму с его штурмовиками – стать сначала вторым, а потом и первым. Поэтому предлагаю поговорить о мире.

– О сепаратном мире?

Генерал-инспектор чуть заметно нахмурился.

– Сепаратном – нет. Мой шеф предан фюреру и не видит будущее Рейха без него. Кстати, неделю назад Адольф Гитлер выступал на совещании высшего командования Рейха. Смысл его речи в том, что для нашей страны только сейчас начинается самое главное. Фюрер надеется, что успеет в течение своей жизни осуществить необходимую… Как бы это правильно назвать? Да! Необходимую реконструкцию Европы.

Мороженое, присланное с посыльным, оказалось выше всех похвал, но сейчас Соль даже забыла о нем. Так и слушала с ложечкой в руке. Пальцы дрогнули, белая капля упала в вазочку.

– А если еще проще, господин Удет? Мировая война?

Назвать генерала по имени она так и не решилась.

Тот поджал губы.

– Именно реконструкция. Да! Фюрер очень надеется обойтись без войны. Она в Европе никому не нужна, даже Сталину. За последние годы Рейх вернул почти все территории, где проживают немцы, исключительно мирным путем. Воюют пусть другие… Соль, у вас как с географией?

От неожиданности она сглотнула, зачем-то облизнула губы и долгую секунду соображала, о какой именно географии речь.

– В смысле, земной? Отлично. Ну, почти.

Удет улыбнулся.

– Возьмите карту Европы 1914 года и найдите там Рейх. Вот приблизительно то, что мы хотим получить в ближайшие два-три года. Без войны! Поляки заигрались. Да! После смерти Пилсудского его наследники слишком громко кричали о «Польше от моря до моря», слишком хвалились прошлыми победами. Слова следует подкреплять делами, и они решили для начала проглотить Литву. Русских это насторожило, а когда Мосцицкий и Бек замахнулись и на Латвию, Сталин твердо решил воевать. Да! Ни Британия, ни Франция за Польшу не вступятся, разве что только на словах. А мы… Мы станем проводить миролюбивую политику и твердо защищать интересы Германии. Германии и немецкого народа. Да!

Соль понимала, что это говорится не ей лично, для генерала девчонка с черным «блином» на груди всего лишь курьер облегченного веса. Но ведь и курьер – не попугай, запоминающий все слово в слово.

– Карту я помню, господин Удет. Немецкий народ, если ей верить, проживает и вне границ нынешней Германии. Но мы, миссия Клеменции, не вмешиваемся в ваши территориальные споры.

Об этом ей говорил отец. Именно из-за претензий на чужие земли Клеменция отказалась от военного сотрудничества с Рейхом.

– Не вмешивайтесь, – легко согласился Удет. – Все проблемы мы решим сами в ближайшие годы. Соль! Я не ушел от темы, сейчас из-за Гиммлера наши отношения разорваны. Но… Время идет быстро. Да! Передайте своим: где-то к 1941-му вопрос с Гиммлером так или иначе будет решен, и тогда мы предложим Клеменции настоящий союз. И не думайте, что с Гиммлером проще договориться…

Соль старательно запоминала. 1941 год, настоящий союз. Тот, что был прежде, выходит, не настоящий?

– …У Рейхсфюрера имеется свой план реконструкции – Европа СС. Ее центр будет не в Рейхе, Германия – всего лишь одна из провинций. Гиммлер хочет создать Государство СС на месте исторической Бургундии. Черное сердце Европы… Да! Как это касается вас? Самым прямым образом – вы ничего не получите. Гиммлер вас использует и выгонит прочь. Не сразу, но как только мы выйдем в космос, непременно. Мой шеф не страдает манией величия, планы фюрера его полностью устраивают.

Помолчал, затем ударил взглядом.

– После нашей совместной победы над Францией Клеменция получит весь юг, Прованс и соседние области. Юг вам, север – нам. Да! О границах можно будет поторговаться. Запомнили?

По спине ползли непрошеные мурашки, но Соль сдержалась и кивнула, постаравшись не отвести взгляд. Она внезапно поняла, что чувствовали французские пилоты, когда пилот «Летающего цирка» шел в атаку.

– Но для этого прежних договоренностей недостаточно. Кроме первого и второго списка мы передадим вам третий. Там указаны дополнительные объекты, причем не только на территории Европы. В указанный срок от них должен остаться только пепел. Нам обещали, что это для вас не слишком обременительно.

«Тяжелые системы»! Она с трудом разлепила губы.

– Те, кто меня сюда прислал… Им… Им не нужен пепел! Много веков мы мечтали вернуться в Европу. Но не так!

Генерал улыбнулся.

– Понимаю… Вас учили одному, а сейчас требуют совсем иного. Нет, Соль, ваше руководство вас не обманывает. Я искренне верю, что на Клеменции не хотят превращать Европу в руины. Но иначе у вас ничего не выйдет, так и передайте. За мечту придется заплатить, причем не так и дорого. Да! Мы же не требуем от вас солдат, умирать станут наши парни. Ваше вмешательство позволит уменьшить потери до минимума, в списках в основном военные объекты и промышленные предприятия. Мирные жители если и пострадают, то незначительно.

Соль понимала, что все решали без нее. И дальше решать будут. Она – всего лишь маленький солдат. Легко рисковать собой, слыша барабанный бой… Но кто-то мудрый сказал, что каждый солдат должен знать свой маневр.

– Мы все-таки ушли от темы, господин Удет. Я тоже не дипломат, поэтому не стану именовать случившееся недоразумением. У вас в Рейхе Герман Геринг планирует одно, Генрих Гиммлер – иное. Мое руководство обязательно спросит: кто именно дал вам обещание по этим спискам? Что нам докладывать Высшему Распорядительному Совету?

– Вопрос о компетенциях, очень знакомо, – невозмутимо рассудил генерал-инспектор. – Придется вам поднапрячь память, отважный пилот Соль. Да! Сейчас я вкратце перескажу ход переговоров. Запоминайте!

* * *

Черное железо крыши и острый темный силуэт на фоне уже начавшего белеть неба. Химера… Непрошеный призрак среди ровных, словно из-под линейки, зданий Фалькенберга.

Пора было возвращаться, спускаться вниз, к приоткрытому кухонному окну, но Соль все так же недвижно сидела у самого края. Ничего не видя, ни о чем не думая, даже не чувствуя холода. Хотела немного, минуту-другую, передохнуть, но, видно, и в самом деле отпуска нет на войне, есть только короткая передышка. Бой продолжается, он где-то близко, не отпускает, забирает последние силы.

Химера вытесана из камня. Но и камень иногда способен чувствовать.

Бьет барабан, красотки смотрят вслед,

В душе весна, солдату двадцать лет.

Вообразить себя солдатом не так и сложно. Пусть тяжело в сражении, зато совесть чиста. Выполнил приказ – и живи до следующего. Даже если ты генерал с голубым крестиком под горлом, все равно отвечаешь не ты, а всемогущий «шеф».

У маленького солдата не осталось командиров. Ни доложить, ни отчитаться об исполнении. Некому, разве что себе самой. Легко рисковать собой, слыша барабанный бой…

Был бы рядом отец. Был бы хоть кто-то из взрослых!

Она поглядела на белый предутренний восток. Оттуда придет война. Европа, земля ее предков-рыцарей, станет пеплом. «Тяжелые системы» создавались против инопланетян. Земляне, если подумать, тоже инопланетяне.

Соль заставила себя встать. Солдат не жалеют, солдатам отдают приказ. Если некому, прикажет последний, оставшийся в строю.

Скоро утро. Время!

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора…

Она шагнула с крыши навстречу заре.

2

– Держать дистанцию! Не разговаривать! За разговоры подам рапорт!..

Башмаки гремят по железным ступеням. У секции Б-4 – прогулка, полчаса на холодном весеннем ветру. Дистанция пять шагов, разговоры запрещены, руки сцеплены сзади.

– Не разговаривать!

Связка ключей с тяжелым звоном бьет в металлические перила. Все это лишь для порядка, никто разговаривать и не пытается. Не о чем, они – подследственные, у каждого своя забота. Потому и мерзнут. У тех, кто с приговором, обмундирование казенное, без бушлата, шапки и шарфа во двор не выпускают. Инструкция! А они, из Б-4, в том, в чем взяли. Только у половины шинели, остальные в мундирчиках, а он, Номер 412, вообще в цивильном.

– По одному, по одному! Не толпиться!

Все четыре этажа не прошли, пробежали. Вот и дверь при карауле, а за нею двор. Пахнуло холодом, номер 412, переступив порог, поглядел в небо. Повезло, дождя сегодня нет. Прошлый раз были тучи, капало, а потом лило, но их все равно гоняли по двору. Порядок есть порядок.

– Дистанция пять шагов! Руки назад! Пошли, пошли!

Александр Белов отвел глаза от клочка синевы между бетонными стенами. Где-то там уже весна. Здесь же, в «Колумбии», зимой и летом все одним цветом. Серым…

– Пять шагов! Пять шагов!..

Замполитрука вдруг понял, что уже привык, почти сразу, после первой же ночи в одиночке. Там, в Союзе, он очень боялся тюрьмы. Здесь, в Рейхе, попал в тюрьму – и не боится. Для фашистов он – красный комиссар, классовый враг и нарушитель границы. Но это все же не 58-я статья через 10 и 11! Пусть родные «органы» клювом щелкают. Упустили вражину!

– Бодрее! Бодрее! Шире шаг!..

Надзирателю скучно, никто ничего не нарушает, не разговаривает, не передает шифрованные послания от ЦК местной компартии. И всего-то их в секции Б-4 двадцать семь душ, по крайней мере, тех, кого на прогулку пускают. Господин старший надзиратель, который громила, обмолвился, что «третья категория» главным образом по части расхищений, приписок и перевода казенного имущества на шнапс. Не бойцы! Он, номер 412, нарушитель государственной границы, здесь чуть ли не знаменитость. Шлагбаум – и в щепки! Да ни у кого на такое духу не хватит!

Само собой, отважные подпольщики так и не объявились. Никто не заглядывал в приоткрытую дверь, не шептал в глазок. Зато нынешним утром юркий уборщик с подбитым глазом предложил купить табаку, а когда некурящий Белов отказался, пообещал принести журнал с девочками, но за особую цену, потому как товар редкий.

– Руки назад! Из строя не выходить! Пять шагов дистанция!..

Антифашист Курт Биллингер определенно писал о какой-то другой «Колумбии». Здесь не рычат от ярости, не лупят дубинкой, не требуют назвать адрес партийного секретаря. Господин старший надзиратель, сидя в стеклянной «дежурке», штудирует журнал по сельскому хозяйству. А голубой мечтой тех, что уже с приговором, является должность кальфактора[42]. И власть, и деньги, пусть невеликие.

Газет нет, радио слушать разрешено не всем, и то лишь по воскресеньям. И не надо. Этим он дома досыта наелся.

– Сто-о-ой! Сейчас будем греться. Приседания! Я сказал – приседания! И-раз! И-раз! И-раз!..

Надзирателю скучно. Даже не смотрит, отвернулся. Почти никто и не приседает.

– Эй, табачку не найдется?

Белов удивленно поглядел на соседа в шинели без ремня. Надо же, заговорили!

– Извини, камрад, с этим не ко мне.

Тот взглянул странно.

– А я думал, тебя сюда за то, что в кинозале курил, упекли.

Александр развел руками. Не курил он в кинозале. Не было такого!

* * *

– Итак, подследственный Белов, подтверждаете ли вы факт незаконного пересечения государственной границы Рейха…

Александр едва удержался, чтобы не зевнуть. Следователь оказался сер и скучен, как и все в этих стенах. Хоть бы заорал, дубинкой взмахнул. Так и дубинки нет, только перышко при чернильнице. Скользит по бумаге, буквы готические выводит.

– …марта сего, 1939 года?

Номер части замполитрука вспомнил, однако называть не стал. Из принципа. И о себе почти ничего, только год рождения и Москву, столицу нашей Родины. Перо зафиксировало – и пошло скрипеть дальше. Ждал, что станут расспрашивать о Польше и о шпионе Фридрихе, однако следователя это почему-то не заинтересовало. Вопросы крутились вокруг одного единственного: имелся ли в деяниях подследственного злобный умысел? Видел ли он предупреждающие надписи и дорожную маркировку? Если не видел, то почему? Добил вопрос о наличии водительских прав.

– Отнеситесь к вопросам серьезнее, – подбодрил следователь. – Умысел, между прочим, вполне может быть квалифицирован как террористический акт. А если учесть, что на вас, подследственный, была надета форменная шинель иностранной армии, то это уже военная провокация. В протоколе сказано, что поляки стреляли. Вы утверждаете, что по вашему автомобилю, но может, они осуществляли огневую поддержку? Вы-то не пострадали.

Александр решил промолчать. У его знакомых по интернату такое именовалось «брать на пушку». Тут главное не поддаться, труса не спраздновать.

Следователь макнул перо в чернильницу.

– Следующий вопрос касается…

Чего именно, подследственному Белову узнать не судилось. Резкий стук. Отворилась дверь.

– Хватит! Дальше буду работать я.

Невысокий, крепкий, коротко стриженный. Дорогой костюм, темный галстук, до блеска начищенные ботинки. Уши чуть оттопырены, залысины на лбу, тонкие нервные губы. Годами под сорок, но выглядит моложе. Человек как человек, только вот глаза, взгляд…

Следователь вскочил, перо покатилось по столу. Александр тоже встал. Кажется, начальство пришло.

Резкий взмах руки, и следователь поспешил на выход. Гость, подождав, пока дверь закроется, поморщился, шагнул к столу.

– Меня следует называть «господин советник криминальной полиции».

Поворошил бумаги на столе, взял ту, что сверху, просмотрел бегло, снова поморщился.

– Ерунда!

Резко повернулся, ударил тяжелым колючим взглядом.

– Белов! Вы не хотите возвращаться в СССР. Могу поинтересоваться почему?

* * *

Теперь над столом клубился густой ядовитый дым. Господин советник криминальной полиции курил сигару, уже вторую подряд. Затягивался, резко выдыхал, время от времени взмахивая перед собой ладонью, словно комаров отгонял.

– Чепуха, Белов! Я просмотрел все протоколы, все бумаги. Вы ни разу не потребовали вызвать консула или позвонить в посольство. Даже письменный протест не изволили сочинить. В Гамбурге мы недавно задержали трех ваших моряков за пьяную драку. Так они, представьте себе, голодовку объявили. Один принялся писать письмо товарищу Сталину прямо на стене камеры, карандашом. Я их прекрасно понимаю, отвечать перед НКВД все равно придется, но будут, так сказать, смягчающие обстоятельства.

В том, как держался господин советник, было нечто странное. Двигались лишь губы, лицо оставалось каменным, безразличным. И голос не менялся, резкий и чуть брезгливый, словно подследственный Белов успел лично перед ним сильно провиниться.

– У меня нет смягчающих обстоятельств, – стараясь не дрогнуть голосом, проговорил замполитрука. – Потому и не протестовал. В СССР меня расстреляют только за то, что я оказался в Польше. А я даже не в Польше, а у вас, фашистов.

– Национал-социалистов, не путайте, – господин советник затушил сигару. – Если вы это понимаете, Белов, почему на первом же допросе отказались давать показания о службе в РККА? Домой вам уже не вернуться.

Белов посмотрел прямо в чужие глаза.

– Я не предатель.

– Угу-угу, – любитель сигар вновь перелистал бланки протоколов. – Вас, кажется, предупредили, что ваше положение не слишком завидное? Вас, Белов, могут просто вернуть в СССР со всеми последствиями. В Рейхе же вам светит тюрьма, причем строго по закону. Не время ли о себе подумать? Вы же понимаете, что нужные сведения мы все равно от вас получим.

Вспомнилась книга Биллингера. Не лгал антифашист, не лгал!

– Читал. У вас в гестапо людей бьют плетьми из шкуры бегемота.

И тут случилось странное. Господин советник на какой-то момент ожил. Моргнул недоуменно.

– Из, простите, чего? Бегемота?! Который в зоопарке? А где мы берем эту… Эту шкуру?

Встал, дернул плечами, взглянул обиженно.

– Вы хоть представляете, сколько такая шкура стоит? Какая чушь! И зачем бегемота убивать? Жалко его, симпатичный. Я понимаю, пропаганда, но шкура бегемота!..

Сел, достал из кармана портсигар, на стол бросил.

– И такое приходится выслушивать каждый день. Белов! Если вас начнут бить, вы скажете именно то, что от вас потребуют. Какой в этом смысл? Подобное годится для вашего СССР, где признание – царица доказательств. А я не выдумываю заговоры, я их раскрываю. И мне всегда говорят правду, пусть и не сразу. Вот так!

Чуть дрогнули уголки губ. Взгляд стал острым, внимательным.

– Ладно, Белов, последний вопрос на сегодня… Вы – Нестор?

3

В шерстяном трико, предназначенном для высотных полетов, неудобно и жарко, и баронесса, вникнув в проблему, оделила Соль одним из своих платьев. Получилось не лучше. Слишком длинное, неудобное, да еще с какими-то блестками. Ингрид, понимающе кивнув, села за машинку «Зингер». О том, чтобы просто выйти на улицу ясным днем, и речи не шло. Консьерж (привратник по-здешнему) хоть и надежен, но слишком глазаст и любопытен. В «стапо» не побежит, но соседям разболтать может.

Баронесса уходила утром и возвращалась ближе к вечеру. Дела Ордена Рыболовов, как объяснила она, требуют много времени. Полно бумаг, а еще больше всяческих встреч и заседаний в «Обществе немецкого Средневековья». Соль чуть было не поверила, но вовремя вспомнила, куда попала. Однако в дела и заботы Германского сопротивления никто посвящать ее не спешил. Она не жаловалась и честно старалась не скучать. Когда оставалась одна, надевала комбинезон с черным «блином», включала кнопку на поясе и высвечивала призрачный экран, постигая премудрости хитрого устройства. С большой картой мира, как оказалось, можно проделывать много интересного, даже задавать ей вопросы. А на карте Германии, если с ней немного поработать, появлялось множество меток и значков, к сожалению, совершенно непонятных. Миссия Клеменции работала здесь не один год. Жаль, отец ничего ей не рассказал, приор Жеан собирался лететь сюда сам.

Каждый день в одно и то же время Соль включала передачу со спутника. «Говорит Клеменция! Доброе утро всем, кто сейчас на Старой Земле…» Старая запись. Чуда не случилось, связи с Родиной по-прежнему нет.

* * *

– Колдунов у нас не сжигают, – улыбнулась Соль. – У нас вообще никого никогда не сжигали. Только колдунов не бывает. Я имею в виду настоящих.

Харальд Пейпер согласно кивнул.

– Примем за аксиому. Значит, и каяться не придется. Не был и даже не пытался. Ну, почти… В библиотеке Берлинского университета есть книга «Коррактор». Издание прошлого века с очень подробными комментариями. Если интересуешься…

Сегодня начальник штаба Германского сопротивления пожаловал в неурочное время – ясным днем. Ингрид не было, и Соль сразу поняла, что Пейпер пришел именно к ней. Что-то случилось… Но ни о чем серьезном не говорили, Харальд заварил кофе, помянув предка, мельничного подмастерья Йвана, ставшего полковником Шадовицем. От него и турецкий рецепт – трофей из-под Вены. Соль вспомнила учебник земной истории и восхитилась. 1683 год! Пейпер лишь развел руками. Семейная легенда от деда-краеведа.

– А насчет колдуна… Год назад мы с племянницей, с Гертрудой, помирились. Она приехала в Берлин, встретились, пообщались. А я взял и показал ей одну реликвию, как раз от деда. По-сорбски – Odbor Pravih, доска Счета Истинного. С ее помощью колдуны, если верить легенде, мерялись силами.

– Здорово! – ахнула Соль. – Настоящая?

Пейпер негромко рассмеялся.

– Если очень в это верить, наверняка. Нужно взять кусочек пумперникеля, черного ржаного хлеба с непромолотыми зернами, пропеть несколько фраз из «Коррактора»… Гертруда, представь себе, поверила. Вот уж не подозревал в ней таких задатков! Но что было, то было, нашу семью издавна считали колдунами. Мы же потомки самого Крабата.

– Колдуны? – возмутилась Соль. – Крабаты – рыцари, один из древнейших орденов Европы! Мне отец рассказывал, он знает!

Пейпер покачал головой.

– Значит, твой папа – тоже краевед. Наши предки – сорбы, крестьяне из Лужицы, самый бесправный народ Германии. Им даже на родном языке запрещали говорить.

– Ваши предки – жрецы Черного бога! А потом они приняли Христа, и Крабат стал великим магистром нового ордена. Их цветом был зеленый, цвет Чаши Грааля!..

Не договорила. Взгляд Пейпера ударил тяжелым огнем.

Boha Chorneho,

stare kralestwo

rapak netko wobydli.

stary moch so zeleni,

na skale, kiz wołtar bese[43].

– Не Грааль, фройляйн. Мох на старом алтаре. Зеленый цвет – цвет колдовства, цвет Мельника Теофила… Этак и в тайны тамплиеров начнешь верить! Они, кстати, действительно были сатанистами? Что там в ваших учебниках пишут?

Соль, чуть не задохнувшись от возмущения, хотела заступиться за безвинных Братьев Ордена бедных рыцарей Христа, но внезапно вспомнила. Один из псевдонимов начальника штаба Германского сопротивления – Мюллер, Мельник.

Мельник Теофил…

– Это лишь старые легенды, – Пейпер слово читал ее мысли. – Иногда страшные, иногда забавные… Соланж, у вашего руководства есть контакты в СССР? Нужно передать туда нечто очень важное.

Она растерялась, но лишь на малый миг. Все правильно, Харальд Пейпер пришел сюда не ради разговора о древних преданиях.

* * *

– Нет, я ничем не рискую, Соланж. С Великобританией и Францией ваша миссия в ссоре, а в Германии и так это знают. Информация нужна русским, она поможет им избежать войны с Рейхом. А чтобы они быстрее поверили, положим в коробочку большую и вкусную конфету. Все это следует упаковать и передать в Москву в течение ближайших двух недель. Мы это сделаем, каналы связи есть, но Германскому сопротивлению Сталин не верит напрочь. Даже если через здешних коммунистов передать, все равно не поверит, у них в подполье провокатор на провокаторе. Вы далеко, чужая планета, к вам хотя бы прислушаются. Это очень важно! Если Красная армия войдет в Польшу, Европа не рухнет, но германо-советская война – начало новой Мировой. В этом случае подполье откажется от планов свержения Гитлера. Большевиков слишком боятся.

– Мы для большевиков – феодалы и аристократы, господин Пейпер. А может, и вообще – вымысел британской разведки. Отец как-то сказал, что Сталин не верит в марсиан. С какой стати нам угощать их большой и вкусной конфетой? Но в Германии наверняка есть кто-то, кому русские доверяют. Можно передать информацию от его имени.

– Русские никому не доверяют, Соланж. Но в чем-то ты права, буду думать… А теперь слушай внимательно. Приказ об аресте вашей миссии был отдан лично Генрихом Гиммлером. Согласован ли он с фюрером, неизвестно, но скорее всего, да. Занималась арестами Тайная государственная полиция, ее еще называют «стапо» или «гестапо». В списках было одиннадцать человек. Кое-кто успел уехать, Геринг предупредил…

* * *

Ночь выпала неожиданно теплой и тихой. Ни ветерка, ни облачка, только огромное полное звезд небо. Соль, раскинув руки, скользила по упругой пустоте, любуясь морем огней от горизонта до горизонта. Берлин не спал, снизу доносился негромкий, но отчетливо различимый гул, тысячи голосов сливались в один, отчего огромный город казался живым. Шум то усиливался, то стихал, словно могучее ровное дыхание. Она хорошо помнила совсем другой Берлин, улицы, площади, парки, свою школу. Три года назад Соль впервые увидела город из иллюминатора самолета, но это было днем и продлилось совсем недолго. Иное дело сейчас.

Баронессе она сказала правду. Никаких дел нет, просто хочется полетать. То есть, конечно, не хочется, а очень надо, чтобы не терять навыка. Ингрид лишь головой покачала, почему-то вспомнив скалолазов, таких же точно сумасшедших. Баронесса, оказывается, тоже ходила по горам и была знакома с Курцем и Хинтерштойсером! Соль невольно позавидовала. Везет же людям!

В небе хорошо думалось. Ни стен, ни потолка, полный простор. А еще звезды! Их Солнце, очень похожее на земное, отсюда не увидеть, однако нужный ориентир она нашла быстро. Созвездие Льва – то, что между Раком и Девой. Звезда по имени Регул – Cor Leonis, Сердце Льва. Солнце Клеменции чуть ниже и значительно дальше. Свет от него идет к Земле много-много лет.

Связи нет… «Родная планета о вас не забыла…» Бело-голубой Регул смотрел равнодушно и холодно.

Соль отогнала ненужные мысли, заставив себя думать о самом-самом важном. Германской миссии больше нет. Генерал Удет не солгал, четверых успели переправить в Стокгольм буквально из-под носа у «стапо». Семеро, пятеро мужчин и две женщины, погибли, исполнив свой долг до конца. «Чистые» всегда предпочитают благородную смерть позору плена. У каждого – свой Монсегюр, своя последняя битва.

Один жив. Пейпер узнал имя и фамилию – Гюнтер Нойманн. Если его забрало «стапо», значит, Нойманн где-то у них. Штаб-квартира тайной полиции здесь, в Берлине, на улице Принца Альбрехта…

Соль сложила руки перед собой, словно при прыжке в воду, заскользила вниз, к ярким огням. Спуститься бы сейчас к самым окнам «стапо», выбить стекло, пригрозить оружием первому же, кого увидит… Нельзя! Остановят, считай, сразу, такое даже не риск, чистое самоубийство. К тому же использовать аппарат «С» для любых подобных акций строжайше запрещено. Марсианские ранцы у немцев есть, а вот «Сферы» нет и быть не должно.

Гул, доносящийся от земли, распался на отдельные голоса. Черные крыши и ярко освещенные улицы были уже близко, и Соль вновь перешла на горизонталь. Кто-то глазастый наверняка сумеет заметить легкую, почти неразличимую тень в черном небе. Ну и пусть. Она все равно улетит!

Соль улыбнулась, глядя на яркие желтые огни. Конечно улетит! Есть еще режим невидимости, есть и другие сюрпризы. Улетит… Только куда? В Германии ее станут искать, возможно, уже начали. Во Францию возвращаться бесполезно, в Англию дорога закрыта. В Швецию, вслед за беглецами? Пейпер не советует, в маленькой стране все на виду. Тем, кто сумел попасть в Стокгольм, следует немедленно брать билеты куда-нибудь подальше. Но все равно их не оставят в покое. Отец сказал, что даже в Штатах, Гувер, глава ФБР, распорядился начать поиск среди эмигрантов. Куда-нибудь в Африку? На Таити? Слишком далеко…

А где ее не будут искать? Где можно исчезнуть?

Nas utro vstrechaet prohladoj,

Nas vetrom vstrechaet reka.

Ответ Соль уже знала, и этот ответ ей очень не нравился. Совсем!

4

Надзиратель, «два сбоку», окинув камеру равнодушным взглядом, прикрыл дверь, оставив небольшую щель. И почти сразу же погас свет. Отбой! Можно ничего не нарушая ложиться на железные нары и вкушать здоровый тюремный сон. Подушка не полагалась, но матрасом его оделили. Выдали также одеяло, серое, очень короткое и, как и все прочее в камере, благоухающее хлоркой.

К хорошему привыкаешь быстро, но здесь, в «Колумбии», Александр Белов понял, что и к плохому привыкнуть нетрудно. Если особо не задумываться, в камере немногим хуже, чем в армейской палатке. В минусе хлорка и отсутствие газет, в плюсе все остальное, в том числе самое-самое главное. Там он боялся ареста, а здесь бояться не надо, потому что уже.

…О том, что он, замполитрука Белов, в Германии, дома, скорее всего, пока не знают. Рейху незачем ввязываться в советско-польские свары. Пропал комиссар? Ищите в Польше своего комиссара. Значит, пока на границе неспокойно, его в СССР не вышлют. Но это пока, мало ли что дальше будет? Возьмут и обменяют, к примеру, на немецкого шпиона. А потом что? Ne smej vrat, padla kontrrevolyucionnaya! Kolis, suka, u nas i ne takie bobry kololis!.. Нет уж, лучше проскучать в «Колумбии» до победы Мировой революции, о которой так мечтают знакомые поэты из ИФЛИ.

Он прилег, закинув руки за голову, и принялся разглядывать темный потолок, прислушиваясь к неумолчному гулу моторов за окном. Темпельгоф не спал… На какой-то миг захотелось подняться в самое небо, взглянуть с ночных высот на берлинские огни… Только потом все равно придется возвращаться!

Допрос был позавчера, сегодня замполитрука ждал продолжения, но его никуда не вызвали. То ли поймали настоящего Нестора, то ли охотятся за несчастным бегемотом. Не поймешь этих немцев! В родных «органах» он сразу бы признался, и в том, что Нестор, и в том, что осколками стекла масло на молочном комбинате начинял. То-то Курт Биллингер умудрился не только выжить, но и на свободе оказаться. А еще говорят: фашизм, фашизм!

Александр на всякий случай скрестил пальцы, указательный и средний. Не сглазить бы! На Московских процессах старые большевики, тюрьмы и каторгу прошедшие, признавались в таком, что и через сто лет не отмоешься. Знали, что все равно смерть, но не молчали, себя клеймили. Значит, есть у этих умельцев такое, что смерти страшнее. А если в Москве умеют, так и в Берлине наверняка тоже. Не очень успокаивало даже то, что его секреты здешним сыскарям без особой надобности. Кто их знает? Потому и об ИФЛИ молчал. Сперва назовешь тему курсовой, потом фамилию научного руководителя, затем однокурсников по списку, всех этих пролетарских Пушкиных, мечтающих о флибустьерском синем море. Внешность, привычки, успехи в учебе, родственники в Наркомате авиационной промышленности…

Тени стали гуще, навалились со всех сторон, словно мягкая, но тяжелая перина. Сейчас он уснет… Уснет… Уже спит. Камера никуда не делась, но стала заметно больше, окошко, потеряв стекла, оделось вычурной решеткой. Тюрьма, но совсем другая. Ну конечно! Замок Иф, бедняга Дантес, попавший в эти стены за покушение на Александра Сергеевича Пушкина, великого пролетарского поэта. Раскололся Дантес, здесь и не такие бобры кололись!

«Добрый вечер! Извините, если помешал…»

Вот и аббат Фариа со своими сокровищами. Клад надо у него непременно изъять и отдать в фонд Пятилетки. За это господин старший надзиратель даст почитать журнал по сельскому хозяйству…

«Кто вы?»

«Несчастный узник», – строго по Александру Дюма ответил Белов, хотел добавить, что он француз, моряк и Эдмон Дантес, но вдруг услышал свой голос словно со стороны.

– Несчастный узник…

Вздрогнул, открыл глаза – и понял, что не спит.

– Сочувствую, – негромко проговорила нависшая над ним черная тень. – Впрочем, счастливых узников я еще не встречал.

Белов потер лицо и привстал, возвращаясь в привычный мир. Тень… Не тень, конечно, просто человек высокого роста отступил на шаг.

– На лавры здешнего призрака не претендую. На лавры иные, провокаторские, тем более. Если хотите, сейчас же уйду.

Александр покосился на дверь. Никаких чудес, никаких тайных ходов в толще стен. Взял человек – и вошел. Надзиратель не заметил? А кто сказал, что не заметил?

– Я не через дверь, – гость негромко рассмеялся. – Невелик секрет, но здешним церберам не по зубам.

Белов не поверил, но и орать во все горло, как рекомендовал старший надзиратель, посчитал излишним. Пришел человек, и ладно. Без чая с сахаром и обойтись можно.

– Александр Белов. Номер 412.

– Гюнтер Нойманн. Номер 453.

Несчастный узник из «Графа Монте-Кристо» сразу нашел тему для разговора. Эдмон Дантес не жил в СССР. Замполитрука Белов откровенничать не собирался да и расспрашивать позднего гостя тоже. О чем им говорить? О погоде?

Гюнтер Нойманн отыскал тему сам.

– Господин Белов, у меня к вам крайне нетактичный вопрос, поэтому заранее извиняюсь. Есть ли у вас шанс прожить еще хотя бы месяц? Если два, было бы совсем удачно.

Замполитрука не хотел, а улыбнулся. Хороший вопрос! Жаль, сразу не ответить!..

Опанас, твоя дорога —

Не дальше порога…

* * *

Двое на железных тюремных нарах. Темно, только из-за приоткрытой двери – узкая полоска желтого электрического света. Не люди – черные тени. Один явно выше ростом и в плечах пошире. Он и говорит.

– Если войдут, так и сидите, меня не увидят. Больше чем двоим сюда не протиснуться, а на двоих моих сил еще хватит. Но, кажется, здешнее начальство и само не рвется ловить злосчастного призрака. Засмеют! Кстати, ради этого они и придумали «третью категорию», чтобы местные обитатели в запертые двери не ломились. Ее давно отменили, и полагалась она отнюдь не подследственным, а тем, у кого заканчивается срок заключения… Вы, вероятно, спросите, отчего я не пытаюсь бежать?

Второй отвечает не сразу. Думает.

– Не спрошу. Каждый решает за себя.

Негромкий смех. Первый качает головой.

– Не верите. Разумно. А вдруг я вашим следователем подослан? И я вам не верю до конца. Здешняя публика в основном из Вермахта, злостные нарушители устава. А вы – целый русский комиссар. Русский, не отпирайтесь. «Neschastnyj uznik» – вы еще спали, поэтому ответили на родном языке. Если не тайна, вы действительно комиссар?

Второй пожимает плечами.

– Для фашистов – да. Для наших – самый мелкий чин из политического состава, комиссары всё больше начальники.

– Тогда понятно. Вас здесь спрятали, как и меня. Тюрьма из самых надежных, и кто станет искать серьезного человека среди мелкой шпаны? Но это ненадолго, просто пересадка. Не провидец, но сейчас за наши души и тела в здешних верхах идет драчка. Рейх очень похож на феодальную Германию с ее герцогами и баронами. Кто победит, не уверен, но в любом случае нас отсюда вывезут, и вот тогда начнут разделывать по-настоящему.

– В бифштекс, – без особой радости кивает второй.

– Если мы им это позволим… Поэтому я и задал такой странный вопрос. Меня станут искать, причем не только здесь, но и в тайных узилищах, у моих друзей такая возможность есть. Найдут – хорошо, однако, думаю, не успеют. Существует некая вероятность, что они встретятся с вами – и спросят обо мне. Вопрос будет звучать так: «Что сказал Гроссмейстер?»

Теперь настает очередь смеяться второму, тоже не слишком громко.

– Е-2 – Е-4.

– Прекрасно! Не теряете духа, это обнадеживает. Господин Белов, если все это провокация, как бы вы ответили на такой вопрос?

Второй думает недолго.

– Ну-у… Скажу, что приходил тут один и велел передать: «Chtob vy sdohli, gady fashistskie!»

– Насколько я знаю русский… Вполне, вполне. Годится! Только переформулируйте так: «Я ошибся. С нацистами нельзя иметь никаких дел». Согласны? А вместо подписи – К-12, чтобы сомнений не было. Следователю тоже можете сообщить, запись в протоколе не помешает.

– Даже так?

Некоторое время оба молчат, затем второй резко машет рукой.

– К черту! Нельзя никому не верить, иначе себе верить перестанешь. Передам, не велик труд. Только… Если бы, к примеру, я вас искал, то сразу бы засомневался. А вдруг все это следователь выдумал? Вдруг настоящие слова совсем иные? Внешность вашу описать толком не смогу. А даже если смогу, тоже не выход, провокатору вас и показать нетрудно. Подлая она жизнь, господин Нойманн, я это еще мальчишкой понял. В собственной стране прячешься, словно шпион какой. За каждым своим вздохом следишь, ничему и никому не веришь…

На этот раз первый медлит с ответом. Наконец находит слова.

– Вы ошибаетесь, господин Белов. Жизнь человека такова, каков он сам. Вам на Родине, как я понимаю, пришлось несладко, но вы же ее не предали, иначе бы здесь не сидели! Значит, вы поступаете правильно, поэтому и жалеть не о чем. А тем, кто меня будет искать, напомните про звезду Регул. Это не пароль, просто яркая звезда в созвездии Льва. Очень красивая, бело-голубая…

– Погодите, погодите… Cor Leonis?

– Да. Сердце Льва.

* * *

Александр Белов лежал на старом продавленном матрасе и смотрел в укутанный тьмой потолок. Сон оказался правдой, Эдмон Дантес встретил своего аббата Фариа. И даже получил клад в наследство – прямо здесь, не выходя из пропахшей хлоркой камеры.

«Я ошибся. С нацистами нельзя иметь никаких дел».

Просто и понятно. И незачем кивать на жизнь, она такова, каков сам человек.

Александр попытался вспомнить Регул, бело-голубую звезду. Астрономия ему нравилась, в интернате имелся даже телескоп, правда, не слишком мощный, кратеры на Луне разглядывать. Созвездия помнил, хоть и не все. Лев – зодиакальное, видимое в северном полушарии, рядом с Девой. А Регул… Нет, как-то мимо прошло.

Вспомнить не смог, но увидел. Сначала белой искрой средь обступившей его тьмы, потом огоньком, тоже белым, и наконец въяве, совсем близко. Cor Leonis – огромный шар в голубом ореоле на черном небесном занавесе.

Звезда глядела равнодушно и строго.

Человек смотрел на звезду и улыбался.

5

– Командуйте, фройляйн! – Доктор Отто Ган усмехнулся и положил руки на руль «мерседеса».

Соль улыбнулась в ответ:

– Старт!

Мотор послушно взревел, дизельный W138 бодро тронулся с места, набирая скорость. Улица пуста, раннее-раннее утро, фонари еще горят. Берлин просыпается, но они успеют покинуть город прежде, чем кто-то обратит внимание на черное авто.

Доктор Ган ей сразу понравился. Симпатичный, улыбается приятно и гладко-гладко выбрит, так и хочется ладонью прикоснуться. Кроме того, он не просто доктор, а историк, который пишет книги про Святой Грааль. Соль их, когда в Германии жила, прочитала, и первую, и вторую.

А еще он жить не учит. И командовать не пытается.

* * *

– Дева Соланж! – Баронесса нахмурилась. – Благоволите не спорить с теми, кто желает вам только добра. Возраст ваш препятствует рациональным суждениям. Вам некуда и незачем ехать, пока не обеспечена безопасность ваша, за которую, между прочим, в данный момент отвечаю я!

Соль упрямо мотнула головой:

– Несправедливы слова ваши, рыцарственная дама! Покорна я вашей воле, находясь под этим кровом. Однако же покинуть его я вольна, и ничто не удержит меня от исполнения долга.

– Эй! Эй! – воззвал Харальд Пейпер, оседлавший стул. – Дамы! А на понятном языке можно? Нас, колдунов, рыцарскому арго не учат.

Спорили на кухне, единственном месте в квартире, где можно курить. В пепельнице уже три окурка.

– Вспомни, Харальд, с чего начинала я, – вздохнула Ингрид. – Рыцари в подполье не выживают. «Стапо» пустило «частый гребень», начались аресты военных. Вчера чуть не схватили Лонжу.

Пейпер кивнул.

– Именно поэтому даже твоя квартира под угрозой. В небе девочке будет безопасней. А главное, приказы надлежит выполнять. Думаешь, ты здесь ее удержать сможешь?

На «девочку» Соль не обиделась. Начальник штаба Германского сопротивления прав. Прошлой ночью она случайно услыхала, как он говорил рыцарственной даме, что квартиру надо срочно менять.

Внезапно ей подумалось, кто они друг другу – бесстрашный суровый герой и красивая светлоглазая девушка, словно сошедшая со старой картины. Харальд женат, у него дочь… Нет! Дальше не стоит, не ее это дело.

То, что конспиративная квартира под угрозой, стало последней каплей. Дни шли за днями, а новостей не было. И Соль решилась. В Германию она еще вернется, а пока…

План продумывала целый день. А ночью, когда пришел Пейпер, довелось поспорить.

– Я попрошу кого-нибудь из «Общества немецкого Средневековья», – неохотно согласилась Ингрид. – Не откажут. Найду пожилого барона на «оппель-адмирале» с личным шофером. Все станут смотреть на барона…

Харальд Пейпер задумался.

– Нет, посторонних привлекать не станем. Твой барон в «стапо» запоет на первом же допросе. Куда, говоришь, Соль, тебе нужно? В Кельн?

Соль кивнула, надеясь, что взгляд ее не выдаст.

…Не в Кельн, но этот город ближе всего к границе. Документов у нее нет, значит, придется стартовать оттуда. Все лучше, чем из Берлина. Соль хорошо помнила, чего стоил ей предыдущей перелет. «Сфера» рассчитана на взрослого, у нее просто не хватает сил. Лишний день в воздухе – и назавтра ей уже не взлететь. Между Берлином и Кельном почти 500 километров, как раз день и выйдет. А на поезде слишком опасно.

Платье, ботинки и все, что к ним полагалось, Ингрид купила сама в ближайшем торговом центре. Пальто и шляпка нашлись в квартире. День Соль просидела за картами, уточняя маршрут, потом немного поспала. Безжалостный будильник зазвонил в 4 утра, а еще через полчаса на соседней улице они встретились с доктором Ганом. В первый миг Соль даже не поверила. Ее повезет сам автор «Крестового похода против Грааля»! Тот самый! А потом подумала о Харальде Пейпере и баронессе Ингрид. Если в Германском сопротивлении есть такие люди, борьба с Гитлером небезнадежна. Значит, и новой Мировой можно избежать.

«Тяжелые системы» пусть так и останутся в глубине земли.

* * *

– Я, фройляйн, поражен не меньше, – рассудил доктор Ган, объезжая приткнувшийся к обочине автобус. – Столько лет писать о катарах и, наконец, получить шанс лично с ними познакомиться. Герр Пейпер мне только намекнул, но… Правда?

– Panem nostrum supersubstantialem da nobis hodie[44], – твердо, без единой запинки промолвила дева Соланж. – Хлеб наш присносущий дай нам днесь… Сonsolament[45] надо мной свершен месяц назад.

Перекрестилась и поняла, что сказала слишком много. Доктор Отто Ган знает, что обряд утешения проводится либо ради очищения от грехов, либо перед возведением в сан, либо…

К счастью, доктор ни о чем не спросил. Наверняка знает, что лгать им, «чистым», нельзя, а ответить молчанием просто невежливо.

Авто вырвалось за город. Теперь впереди почти пустая в этот ранний час новая, недавно построенная двухполосная трасса. Соль вспомнила рассказы отца. Гитлер зря ставил автобаны себе в заслугу. Проект был еще 1920-х годов, нацисты же все время до прихода к власти критиковали его как напрасную трату народных средств. Фюрер предпочитал тратить деньги на купольные дворцы и триумфальные арки.

На спидометре – 70 километров. Наверняка Пейпер попросил доктора не слишком гнать. Но все равно, до ночи успеют.

– А нетактичный вопрос можно? – внезапно поинтересовался Отто Ган.

– Можно, – вздохнула Соль.

Если о религии, она просто ответит, что не сильна в теологии. И это будет правда.

– Когда я начал изучать альбигойцев, то быстро понял, что многим из них удалось спастись. Мне даже удалось проследить их путь до Монсальвата на испанской границе. Они шли от Грааля к Граалю, от Зеленого камня до Валенсийской чаши… Потом, уже много позже, я узнал о Клеменции. Мне показалось это очень справедливым и логичным, «чистые» слишком отличались от всех остальных. На одной планете нам вместе не ужиться.

Соль попыталась угадать. Если доктор спросит о том, как они перебрались на Клеменцию, лучше не пересказывать детские книжки. Подлинные знания доступны лишь наставникам из числа «совершенных». На всю планету таких два десятка, имена их скрыты, а покидать Новую Землю запрещено.

– Но затем мне рассказали, что у вас до сих пор есть те, кто не принял учения «чистых». Их не так и мало, если они смогли создать Тауред. Откуда? Вы же никого насильно на Клеменцию не забирали?

– Их мало! – привычно возмутилась Соль. – Тауред создали не они, а британцы, это просто ширма. «Нечистых» на Земле не больше трех десятков…

Осеклась. Три десятка – лишь те, о ком удалось узнать наверняка. И вдобавок к ним еще и погибшие вместе с Транспортом-2, человек пятьдесят, а то и больше…

– Ну, в книжках пишут так… В семьях «чистых» оставались те, кто не принял учение. Они затаились, начали тайно собираться. А потом на Клеменцию стали попадать эмигранты, главным образом французы. Особенно много их появилось после штурма Бастилии. Для виду они соблюдали наши обычаи, но многие в душе оставались католиками, а то и вообще атеистами. Стали создавать свои партии, газеты, радиостанции. У нас ведь, доктор, свобода слова. А потом «нечистые» призвали к свержению «Старого режима», точно как на Земле. Свобода, равенство, братство – и гильотина.

– Интересно бы послушать их версию, – задумался доктор. – Не обижайтесь, Соль, я ученый, поэтому старюсь быть объективным.

За окном – снова дома, улицы, полные людей. Весеннее утро вступило в свои права.

– Потсдам, – подсказал Отто Ган. – Идем по графику, пообедаем в Ганновере… Рискну повториться, Соль. Кажется, я был прав, на одной планете нам не ужиться. Не знаю, кому сочувствовать. Когда я изучал XIII век, то был, конечно, за вас, «чистых». А потом представил, что победили не католики, а вы. Костры, может, и не жгли бы, вы своих врагов предпочитали топить – с камнем на шее. Я вас не обидел?

Вновь вспомнились рассказы старших. На плебисците противники контактов с Землей так и говорили: разные планеты, разные человечества. Но с синими ракопауками и договориться можно, а на чем поладить с грешниками? Никто не захочет уступать.

– Мы хотели рассказать вам о себе, – нерешительно заговорила она. – Чтобы вы на Земле сами решили, стоит ли нам общаться друг с другом. Но… Отец считает, что следовало обращаться прямо к людям, а не к правительствам. Однако тогда бы вы посчитали, что мы подбиваем землян на мятеж.

– Очень печально, – доктор вздохнул. – Со времен штурма Монсегюра изменилось очень мало. Раньше я верил, что если найду Грааль, жизнь станет лучше. А потом понял, что вначале люди должны стать достойны Грааля. Иначе это просто зеленый камень, вставленный в витраж заброшенной часовни.

* * *

В книжках писали одно, но от отца и его друзей довелось услышать и совсем иное. «Нечистых» на Клеменции искали и находили во все века, однако далеко не все они оспаривали догматы. В их число записывали всех неугодных власти, причем несколько раз преследования заходили очень далеко. Если бы не твердая воля «совершенных», все могло кончиться, как и на Земле, инквизицией и казнями. Те, что предлагали свергнуть «Старый режим», выступали за свободу веры – или неверия. Но их тоже посчитали «нечистыми».

Отец как-то сказал, что за всем этим раздором наверняка стоят политики. Кое-кто из них не прочь найти поддержку на Старой Земле. Когда формировался состав миссии, основное внимание уделяли квалификации и опыту, на лояльность не проверяли.

А еще был разговор о том, что в Новом Монсальвате уже спорят, кто именно станет править Окситанией и всей Францией. Именно править, грешникам со Старой Земли кормило власти вручать нельзя.

Соль запретила себе подобные мысли. В политике она, ученица седьмого класса, ничего не понимает. Есть наставники, есть Высший Распорядительный Совет, есть Капитул Ордена. Им всем и решать. «Нечистые», кем бы они ни были – враги. Они предали Родину, уничтожили Транспорт-2, отдали врагам «Поларис». Они убили маму.

И пусть Господь даст ей силы сражаться с ними до конца!

6

– Подследственный, извольте отвечать точно на поставленный вопрос. Итак, имели ли вы умысел при подготовке и пересечении государственной границы Рейха?

Прошлый раз следователь показался ему серым, как старая промокашка. Теперь же и цвету набрал, и голосом затяжелел. Был мебелью, стал вражеским дотом.

– Суть же вопроса в том, что ваше утверждение о случайности и ненамеренности помянутого деяния никак не подтверждается вашими же словами.

В глазах-амбразурах – яркий злой огонек, словно вспышки выстрелов. Не спрячешься, не убежишь.

Александр Белов напрасно надеялся, что о нем забыли. На следующее же утро после знакомства с таинственным Гюнтером Нойманном, сразу же после утренней бурды, именуемой здесь благородным словом «кофе», дверь камеры отворилась рывком.

– Номер 412? На допрос!

Дальше уже привычное «Руки назад!» и вниз по лестнице, гулкие ступени считать. Слева стена, справа густая стальная сетка, чтобы вниз прыгнуть не пытался, дни свои сократив. И – в знакомый уже кабинет.

– Заходи!

После первых же вопросов замполитрука чуть не дал слабину, не потребовал переводчика. Говорить за жизнь или, допустим, о творчестве Ганса Сакса – одно, юридические же термины – иное совсем. Вроде и понятно, а объяснить не можешь.

– За мною… То есть за нами гнались, – в который уже раз повторил он. – У нас не было иного выхода.

Следователь, пошуршав бумагами, достал одну.

– Никто не гнался, Белов. На посту заметили только одну машину – вашу. Следующие подъехали через час после инцидента. Вы просто ехали к границе с намерением ее пересечь, причем на автомобиле, принадлежащем Войску Польскому. Об этом свидетельствуют как номера, так и найденный технический паспорт. То, что впереди граница, вы знали, шлагбаумы и пограничные посты ярко освещены.

Александр вспомнил то, что говорил ему Фридрих. Никаких лишних слов, никаких догадок и предположений.

– Меня похитили польские диверсанты. Это может подтвердить человек, который был со мной в машине.

Следователь дернул бровями.

– Он при этом присутствовал? Согласно вашим же показаниям, вы познакомились с ним в Ковно, в подвале, куда вас привели. Если помянутый вами и может что-то подтвердить, то только этот факт. Вы также показали, что не знали дороги. Куда ехать, подсказывал вам все тот же человек, которого вы именуете Фридрихом. Это так?

Белов вспомнил детскую игру. «Да» и «нет» не говорить. Но в протоколе уже и так все есть.

– Да.

В глазах-амбразурах плеснуло пламя.

– Таким образом, вы подтверждаете, что действовали в сговоре. Неизвестный вам человек, с которым вы встретились в подвале контрразведки, руководил вашими действиями по уже помянутой подготовке незаконного пересечения границы, равно как и самим деянием. То есть мы имеем преступное сообщество, которое в контексте свершенного может быть названо не иначе, как агентурной группой, созданной на территории Польши с известной уже целью.

«Да он же ваш шпион!» чуть было не крикнул Александр, но укусил себя за язык. Скажешь, а тебя спросят, откуда сей факт взят. Фридрих предъявил удостоверение или назвал пароль?

Следователь сложил бумаги, подумал немного.

– Дела ваши, Белов, таковы. Само появление военнослужащего иной державы на территории Рейха, особенно учитывая ситуацию на советско-польской границе, есть чрезвычайное происшествие. Но проникнуть в Рейх можно по-разному. Если бы вы заблудились и случайно перешли границу, доказывать факт преступного умысла пришлось бы следствию, и, скорее всего, вас бы просто интернировали. Сообщили бы советскому посольству, а дальше делом бы занялось Министерство иностранных дел. Но ваш случай совсем иной. Налицо обоснованное подозрение в вашей принадлежности к специальным службам иностранной державы. Какой именно – следствию еще предстоит установить.

Замполитрука вспомнил читанный в газете перл: «Японо-чешский шпион». Посмеяться бы, так совсем не смешно.

– Так за что меня будут судить?

Следователь взглянул удивленно.

– Вопросы в этом кабинете задаю я. Но если вы, подследственный, столь непонятливы, отвечу. За шпионаж, Белов! А это – вплоть до смертной казни, если интересно. Я же передаю дело новому следователю, которого назначат соответствующие инстанции.

Наклонился вперед и внезапно подмигнул:

– Раскаяние вам не поможет. А вот сотрудничество со следствием и помощь ему – возможно. Полное сотрудничество, Белов, без лишних вопросов! Ясно? Иначе вас отвезут в тюрьму Плётцензее и отрубят голову. Чик!..

* * *

Страх – как липкое одеяло, пытаешься сбросить – пристает к телу, с кожей надо отдирать. Но Александр Белов все же попытался. Сев на нары, уткнулся затылком в холодную стену. На этот раз не «на пушку» берут, все слишком реально. И не такие бобры кололись! Как ни старался язык придерживать, а все равно наболтал. Но и молчать не станешь – в красноармейской-то шинели на чужом пограничном посту!

Страх никуда не делся, но думать Белов наконец-то смог и попытался понять, отчего следователь цвет поменял. В прошлый раз работал словно арифмометр, а теперь его хоть к Станиславскому. «Передаю дело новому следователю» – не в этом ли все дело? Ночной гость уверен, что в «Колумбии» только пересадка. Вывезут – и начнут разделывать… Здешний следователь просто готовит пациента, чтобы не слишком трепыхался. Анкетные данные, характеристика личности – и лошадиная доза страха.

За окном – привычный самолетный гул. Замполитрука встал, с силой провел ладонью по ноющему затылку. Чик! А перед этим вытрясут до донышка да еще заставят сотворить какую-нибудь мерзость. Скажем, предложат выбор: или пресс-конференция перед иностранными журналистами – или гильотина в Плётцензее. А на основе того, что он наболтает – да хоть про ИФЛИ! – можно статью для их «беобахтера» написать, причем не одну. Откровения красного комиссара…

Если, конечно, он им это позволит.

Александр Белов посмотрел в недоступное весеннее небо. Где-то там, в невероятной дали, бело-голубая звезда Регул, Сердце Льва. «Вам на Родине, как я понимаю, пришлось несладко, но вы же ее не предали, иначе бы здесь не сидели! Значит, вы поступаете правильно, поэтому и жалеть не о чем».

Он вдруг понял, что ни о чем не жалеет.

* * *

– Получите!

Шнурки из бумажного пакета. Александр Белов, не думая, положил их в карман. Значит, действительно увозят. Только что покинутая камера внезапно показалась уютной и безопасной. Может, еще придется пожалеть о «Колумбии».

– Пошел!

Двое в штатском в одинаковых пальто и шляпах зашли в его камеру незадолго до отбоя. Один извлек из кармана фотокарточку, всмотрелся и удовлетворенно кивнул:

– На выход с вещами!

Перед тем как сделать первый шаг по железным ступеням, замполитрука оглянулся. Тюремный коридор секции Б-4 скучен и пуст, надзиратель в стеклянной будке читает газету. Завтра о нем, Номере 412, никто здесь и не вспомнит.

Ступени…

Наручники надели сразу, как только он вышел из канцелярии. Двор встретил холодом, внезапным и колючим. Белов попытался застегнуть пиджак, но тот, кто шел слева, оказался бдителен.

– Руками не дергай. Сожмет так, что кости треснут.

Подумал и добавил:

– Пальтишко мы тебе подобрали.

Александр спорить не стал. Почему-то вспомнились «деревянные бушлаты». В Гражданскую революционные матросы щедро выписывали этот род одежды всяческой «контре».

– Сюда!

И тут он впервые за весь день удивился. Не грузовик, не тюремный автобус – легковой автомобиль, большой и очень красивый. Шофер оказался на месте, один из сопровождающих сел на переднее сиденье, второй открыл заднюю дверцу.

Обернулся, окинул взглядом.

– Ты, Белов, главное, не дури. Если что, вырублю сразу. Давай сюда руки!

И снял наручники.

А дальше пришлось удивляться почти не переставая. Авто, покружив по городу, остановилось возле большого пятиэтажного дома. Снова ступени, но не из тюремного железа, а самые обычные подъездные. Третий этаж… Из открытой двери пахнуло теплом и запахом кофе.

– Заходи, заходи!..

А еще через час (под душем пришлось стоять долго, вымывая хлорку) замполитрука уже примеривал у зеркала черный «с искрой» костюм. Рубашка, запонки, галстук – все новое и на вид очень дорогое. Добила его стопка носовых платков.

– Теперь и на человека похож, – с некоторым сомнением рассудил один из одинаковых. Второй взглянул чуть брезгливо, но спорить не стал.

Его взяли за плечо, повернули.

– В общем, так, Белов. Через час мы тихо-мирно сядем в машину и отправимся на вокзал. Там грузимся в поезд. Дернешься, сделаю тебе укол и спрячу в багажное отделение, поэтому веди себя пристойно. И никому не слова, разговаривать будем мы. Если все понял, кивни.

Выбора не было. Кивнул. Сопровождающие переглянулись.

– Покормим? – предложил один.

– Обойдется, – рассудил второй. – После тюремных харчей его сразу в сон потянет, а до поезда еще полтора часа. Лучше кофе заварю.

* * *

Кофе, очень крепкий и без сахара, пили в одной из комнат, где нашелся радиоприемник. Сначала передавали бодрую музыку, затем прозвучали позывные, и диктор принялся излагать новости. Министр просвещения и пропаганды Рудольф Гесс открыл выставку народного творчества в Дрездене, пресса всего мира обсуждает и комментирует визит Юзефа Бека в Берлин, в Италии новым главой правительства стал князь Алессандро Руффо ди Скалетта, СССР и Польша обменялись угрожающими нотами…

– Как думаешь, будут воевать? – лениво поинтересовался любитель кофе.

– Как фюрер решит, – рассудил второй. – Поляки хотят, чтобы мы им помогали, а русские – наоборот. Это и называется «гегемония в Европе». Правда, комиссар?

И дружно рассмеялись.

7

Соль поглядела на дома под черепичными крышами. Солнце уже зашло, над дорогой – сизый сумрак. Редкие машины весело светят желтыми фарами.

– Мы дальше не поедем, доктор. Мне и здесь нравится.

Отто Ган удивленно моргнул.

– Но Кельн совсем рядом. Там и гостиницу можно найти приличную, и магазинов много…

Соль улыбнулась.

– И цирк наверняка есть. Мне вообще-то Кельн не нужен. Так что остановимся здесь. На гостиницу я согласна и неприличную.

Несколько раз за время пути она хотела попросить доктора проехать еще дальше, к близкому Брюсселю или лучше Амстердаму. Но не решилась. А вдруг у Отто Гана чужие документы? Пограничники – они глазастые.

Кельн же не нужен по самой простой причине. Из большого города стартовать сложно, слишком много чужих глаз. Лучше уж здесь.

Городок именовался Кюртен. Гостиница нашлась сразу, причем прямо возле дороги. Рядом – сад, ряды черных, еще не одетых листвой деревьев. То, что и требуется. Доктор Ган заранее предупредил скучавшего у входа администратора, что юная фройляйн уедет очень рано. Сам же он собирался все-таки добраться до Кельна, надеясь повидаться с коллегами из университета, что на площади Альберта Великого.

Перед тем как лечь спать, они встретились в маленьком зале, украшенном охотничьими трофеями, где горел настоящий камин. Черные тени плясали на стенах, поленья негромко трещали, а за окном подавал голос поднявшийся к ночи ветер.

– Герр Пейпер еще не знает, куда переберется, – негромко рассказывал Отто Ган. – Может, ему придется уехать из Берлина. Поэтому вынужден взять на себя роль вашего опекуна. Вы уж не сердитесь, фройляйн.

Соль задумалась. В глубине души на такого опекуна она была согласна.

– Не сдавайте номер, доктор. День побудьте в Кельне и возвращайтесь. А я вам ночью в окошко постучу.

Отто Ган улыбнулся в ответ.

– А я, представьте себе, летать боюсь. На Брокен меня бы не взяли. Впрочем, как показал опыт, я с нынешней нечистью уживаюсь плохо.

Она заснула сразу, только коснувшись щекой подушки. Сны обошли ее стороной, только за мгновение до того, как подал голос будильник, кто-то негромко позвал ее по имени.

* * *

– Я – «Сфера-1». Высота – тысяча метров. Самочувствие хорошее, условия штатные. Конец записи.

Восток, где уже занималась заря, подернут тучами, над близким Кельном – легкие белые облака. Чуть дальше – темная лента Рейна.

– Экран! Географическая карта Европы!..

Карту она помнила наизусть, но хотелось еще раз все проверить и учесть. Прошлый раз летела над сушей, теперь впереди море. Инструкция рекомендует увеличить высоту, значит, и сил уйдет больше. А еще ветер, над морем курс держать тяжелее.

– Англия. Графство Суффолк… Сделать больше! Район Мид-Суффолк…

По прямой даже ближе, чем от Берлина до Кельна, но – море. Значит, лишний час. Скорость увеличивать нельзя, да и не надо. До заката должна успеть.

Красная линия – только что проложенный курс – еле заметно дрожала, словно от волнения. Соль же, напротив, была совершенно спокойна. В Берлине, где от нее почти ничего не зависело, и в самом деле временами становилось не по себе. Здесь же, в воздухе, можно думать только о приказе. А это совсем нетрудно. Бьет барабан, красотки смотрят вслед…

Позвякивает фляжка на боку,

И весело шагается полку.

– Не успеваю, – сказал отец. – И никого не пошлешь, «Сферу» нельзя рассекречивать. На всякий случай: только разведка, запомни. Только разведка!

Она не забудет. Она успеет.

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора…

– Старт. Высота – полторы тысячи метров.

* * *

Генерал Удет недаром угощал ее мороженым. Правая рука Германа Геринга не только куратор научно-технического сотрудничества с Клеменцией. В министерстве он отвечает за новые разработки, в том числе и самые перспективные, с реактивным двигателем. Как поняла Соль, миссия передала Герингу некоторые образцы. На Клеменции они давно уже устарели, но на Старой Земле казались чудом.

– Геринг хочет иметь к 1942 году тысячу реактивных истребителей, – заметил генерал. – Построить-то их можно, если получим дополнительные средства. Но это будут слабые, еще очень несовершенные машины. Вот если бы поднять их в небо и оттуда уже стартовать…

В Германии очень надеялись на Транспорт-3, летающий аэродром «Поларис». Но из-за предательства «нечистых» недостроенная небесная платформа попала к англичанам.

– Абвер сообщает, что в британском Министерстве авиации надеются через год поднять «Поларис» в воздух. Не на штатную высоту, но летать он уже сможет.

Отец об этом знал, потому и готовил воздушную разведку. Три «марсианина» и «Сфера», которой думал управлять сам. Операцию планировали начать через месяц, в апреле.

– «Поларис» мы уничтожим, – сказала она генералу. – Как только найдем.

Тот покачал головой.

– Это будет очень нелегко. Я на месте Чемберлена охранял бы «Поларис» с большим старанием, чем Букингемский дворец.

Подумал и проговорил негромко:

– Возможно, он в Лейкенхите.

Соль только кивнула в ответ. «Возможно». Вот она и узнает, насколько это возможно.

Любой делает парад

Перед боем, перед боем.

Хорошо, когда не надо думать о политике. Когда важно лишь правильно проложить курс.

Легко рисковать собой,

Слыша барабанный бой.

Соль беззвучно напевала, вдыхая холодный утренний воздух. «Сфера», маленькая, затерявшаяся в небесной синеве капля, неслышно скользила на север. День обещал быть солнечным.

Глава 5. Альпы

Лейкенхит. – «Des Alpes». – Транспорт-3. – Новый следователь. – В Швейцарию. – Ганс и Ганс. – «Айгерглетчер».

1

Несколько лет назад, когда они еще жили в Берлине, Соль взяла почитать у одноклассницы книжку в мятой бумажной обложке – очередной том бесконечных похождений героического Капитана Астероида и красотки Кейт. Прочитала за один вечер, восхитилась, но и слегка обиделась. Верным союзником Черного злодея в титановой маске оказалась фиолетовая планета Аргентина, населенная голодными и очень злыми баронами, а заодно и фанатиками-инквизиторами, желающими захватить Землю и устроить там всеобщее аутодафе. Рассказала отцу. Тот посмеялся и подарил ей еще одну книжку – тоже в бумажной обложке, однако новенькую, только из типографии. На этот раз автор был отечественный, книгу же издали в Новом Монсальвате. Говорилось в ней о подвигах славного рыцаря Маруты, прибывшего на Землю с целью спасения человечества вообще и прекрасных дам в особенности. То, что писавший никогда не покидал Клеменции, стало ясно со второй страницы. Во Франции, если ему верить, правил якобинский император Робеспьер Пятый, а в Германии шла гражданская война между монархистами и приверженцами Коминтерна.

Про Капитана Астероида Соль читать больше не стала, но повзрослев, узнала, что в земных миссиях не так редки последователи борца за счастье всех землян Маруты Меченосца. Некоторых, приказам не поддающихся, отзывали на Клеменцию, однако самые рьяные дезертировали, чтобы сложить буйные головы в огне очередной революции, причем по обе стороны баррикад. Даже среди руководителей шли споры. Отец считал, что к серьезному вмешательству они еще не готовы. А вот Гюнтер Нойманн, социолог и научный консультант германской миссии, был уверен: воздействовать на земную историю надо прямо сейчас, иначе через несколько лет станет поздно. Соль подозревала, что именно из-за Нойманна, возглавившего миссию после гибели Транспорта-2, приор Жеан переехал во Францию. Отец часто повторял слова из клятвы Гиппократа: «Не навреди!» Земляне и так относятся к ним без всякого доверия, но это лучше, чем откровенная вражда.

Что планирует высшее руководство Клеменции, Соль не представляла. Впрочем, «тяжелые системы», да и помянутый Удетом «Поларис», заставили крепко задуматься. Но ТС надежно укрыты от чужих глаз, а летающий аэродром уже не первый год изучают враги. Может, Нойманн и прав. Завтра что-то менять будет поздно.

* * *

Английское побережье блокировал облачный фронт. Серые тучи стояли стеной, и Соль выключила автопилот. Инструкция на этот случай рекомендовала запросить данные со спутника, однако код связи в памяти аппарата отсутствовал. Пришлось лететь в обход, по-прежнему над морем, минуты шли за минутами, пошел уже второй час, но в тучах не было даже просвета. Выше пяти километров «Сфера» подняться не могла, но даже в этом случае пришлось бы лететь вплотную к серой влажной кромке. А еще нужна кислородная маска, иначе сознание можно потерять в любой миг. Аппарат нырнет в облака, потеряет управление…

Наконец, возле мыса Лоустофта, самой восточной точки Англии, облака поредели. Соль вытерла холодный пот со лба и принялась прокладывать новый курс, теперь на юго-запад. Солнце уже клонилось к закату, но времени должно хватить, пусть и в обрез. Если повезет, она будет над Лейкенхитом через полтора часа. Только бы не облака, в темноте их не обойти…

Она ошиблась. Прожектора аэродрома удалось увидеть только через два часа с четвертью.

* * *

– На месте. Держаться этой точки.

С высоты Транспорт-3 и в самом деле походил на авианосец, неизвестно за какой надобностью перенесенный в пустоши Суффолка. Всю переднюю часть скрывала маскировочная сеть, а сверху парил серебристый аэростат. Соль сделала несколько фотографий, еще раз уточнив и записав координаты. Собственно, и все, можно прокладывать обратный курс. «Только разведка», – сказал отец. Это оказалось совсем не трудно. Устала – не беда, погода хорошая, надо будет найти тихое место в нескольких километрах отсюда, переночевать, завтра с утра еще раз взглянуть на аэродром…

И все?

Предатели уничтожили Монсальват. Мама осталась в госпитале, не бросив раненых. Погибли самые лучшие. «Нечистые» тоже погибли, Транспорт-2 им не достался, но они сумели украсть «Поларис».

…«Поларис» мы уничтожим. Как только найдем.

Не солгала, просто сказала не подумав. Не «как только». Сначала она доложит… Кому? С отцом они увидятся не скоро, германская и французская миссии уничтожены, у беглецов забота одна – спастись, исчезнуть. И ни у кого нет настоящего оружия.

Ей четырнадцать, она почти ничего не знает и не умеет, но именно ей достался аппарат «С».

Предатели не должны побеждать!

Пальцы коснулись лба.

– Domine Iesu Christe, Filie Dei, misere mei, peccatoris![46]

Задохнулась воздухом, провела пальцами по глазам… Сейчас!

– Режим невидимости…

Поглядела вниз, сжала губы.

– Спуск!

2

Дверца авто распахнулась рывком.

– Вылезай, приехали!

Наручников на этот раз не было, сняли еще на вокзале, и Александр Белов без труда выбрался сам. Поежился, запахнул ворот. Пальто вместе со шляпой ему тоже достались, причем, если по виду судить, совсем не из «Москошвея». Но после теплого автомобильного нутра свежий ветер слегка оглушил.

Прямо над головой висели тучи. И дальше тоже тучи, а еще и легкий туман. На пятьсот шагов видно, дальше – лишь смутные контуры. Справа, в разрыве облаков – черный склон.

Горы…

То, что попал в Швейцарию, замполитрука понял только на вокзале в Берне, заметив краем глаза расписание на стене. Спутники, все те же двое одинаковых, ничего пояснять не стали. Освободив от наручников, быстро провели на привокзальную площадь к одному из автомобилей. Шофер молча завел мотор.

Потом была почти пустая трасса – и горы. Черный «мерседес» летел, как стрела. Только когда от близких склонов подступил белесый туман, шофер снизил скорость. Смотреть стало нечего, Белов лишь догадался, что они свернули в какую-то долину. Трасса сменилась проселком, слева и справа время от времени мелькали смутные силуэты каких-то строений, а затем долина словно расступилась.

– Туда! – дернул подбородком один из конвоиров.

Уточнять не стал, этого и не требовалось. Огромный четырехэтажный дом странного бурого цвета, большие окна, балконы, над квадратным выступом что-то похожее на веранду. Там же и вход между двумя квадратными колоннами.

Справа – еще одно здание, чуть ниже и видом явно новее.

– Может, сразу в Нордхауз? – хохотнул один из конвоиров. Второй усмехнулся, но отвечать не стал.

Подвели к самому входу, взяли под локти, встряхнули от души.

– Не скучай, комиссар!

Ушли. Хлопнула дверца, загудел мотор. Александр оглянулся. Дорога, слева ровная, справа вроде как на подъем. А впереди туман и тучи, только в разрывах что-то черное и очень большое. Наверняка еще одна гора, чему тут еще быть?

– Приветствую вас, майн герр! Отель «Des Alpes» окажет вам все возможное гостеприимство.

Белов повернулся – и узрел швейцарского швейцара, величественного, сурового, в таком наряде, что фельдмаршалу впору. Решив ничему не удивляться, кивнул в ответ:

– Добрый день!

И не удержался, поглядел в сторону белой туманной пелены.

– У вас тут всегда так весело?

– О, нет, майн герр! – с превеликим достоинством ответствовал швейцарский швейцар. – Уже завтра распогодится, майн герр. А через несколько дней расцветет наша альпийская гентиана. Весна на склонах Эйгера прекрасна, майн герр!.. Заходите, стойка регистрации налево, ваши вещи принесут.

Александр только моргнул. Вещи? И тут только заметил стоящий слева большой кожаный чемодан.

Открыть большую стеклянную дверь швейцар гостю не позволил, отворил сам. В холле было тепло, в воздухе плавал еле различимый табачный дух. Картины на стенах, фотографии – и стойка регистрации из полированного дерева. Справа, как и обещано.

Замполитрука снял шляпу и, решив, что хуже не будет, подошел ближе. Сидевший за стойкой немолодой мужчина невозмутимо кивнул:

– Добрый день, господин Белов. Извольте получить ключи. Номер на третьем этаже с прекрасным видом на Эйгер.

Оставалось поздороваться, поблагодарить и… И что дальше?

Он сунул ключи в карман пальто и присел на большой диван черной кожи. Прямо перед ним оказался столик, на котором красовались пепельница и проспект в яркой обложке. Надпись зазывно вещала: «Эйгер ждет вас!»

– Не помешаю?

Парень его лет или чуть старше, без пальто, но в шляпе, улыбнулся и кивнул на диван.

– Едва ли, – рассудил Белов. – Падайте, веселее будет.

Тот охотно принял приглашение. Александр, не удержавшись, мельком взглянул на соседа. Лицо решительное, словно у спортсмена на старте, яркие губы, уши плотно прижаты к черепу. Если все вместе сложить, ничего приметного. Разве что выбрит очень гладко и, если верить легкому запаху одеколона, совсем недавно.

– Можно в седловину Девы сходить, – парень, взяв в руки проспект, перевернул несколько страниц. – Незабываемые впечатления! Там, правда, сейчас снегу по пояс… А еще можно на ледник.

Александр не хотел, а вздрогнул.

– Знаете, н-не надо, пожалуй.

В горах он никогда не бывал, а высоты не то что боялся, но… Не надо!

– Не стоит! – охотно согласился сосед. – На леднике сейчас – чистый мрак. О! А если к траверсу Хинтерштойсера? Снег там почти сошел, всего-то и дел – вбить десяток крючьев. Вы «кошки» с собой захватили? Вид от траверса, я вам скажу, потрясающий. Сейчас, конечно, март, лавины чаще, чем обычно…

– Издеваетесь, – рассудил Белов.

Парень негромко рассмеялся.

– Не над вами, скорее, над самим собой. Сегодня утром сбегал на разведку… Ой-й-й! Но раз уж сюда приехал…

Протянул широкую ладонь.

– Петер Хельтофф. По фамилии и называйте, так оно проще.

От крепкого рукопожатия заныла рука.

* * *

– Нет-нет, я не фанатик-скалолаз, но когда еще выберешься в горы? Скоро шеф приедет, с ним и пойдем в связке. Присоединяйтесь, Белов! Надо же когда-нибудь начинать?

– В горы… Мне бы, Хельтофф, сперва разобраться.

– Да помилуйте! В чем? Швейцария, первоклассный отель, Эйгер! Живи и радуйся! Что вас смущает? Почему вы не в Рейхе, а в Швейцарии? Из-за Министерства иностранных дел. Риббентроп – редкий чистоплюй, отказывается лгать, даже если в этом есть нужда. А теперь он с полным основанием может заявить советскому послу, что никакого Александра Белова на территории Рейха нет. Советский Союз не признал аннексии швейцарских кантонов, так что это будет чистая правда. Ну и еще кое-что… Отель сейчас находится в ведении Главного административно-хозяйственного управления СС, все под охраной, никакой чужак нос не сунет. Идеальное место, чтобы провести следствие – серьезно, вдумчиво, вплоть до конечного результата.

– А вы мой новый следователь.

– Догадались? Только, извините, плети из кожи бегемота нет, не выдали.

* * *

Чемодан был уже в номере. Александр, сняв пальто, кинул шляпу на кровать и поглядел в окно. Никакого прекрасного вида, только туман. Итак, подвал №… № 5, если камеру в «Колумбии» посчитать. Здесь тоже камера-одиночка, кровать с двумя подушками и портьеры на окнах – всего лишь детали. И решеток не нужно, с третьего этажа не выпрыгнешь.

Во внутреннем кармане пиджака – желтый кожаный бумажник. Значит, завтрак с обедом носить не станут, полное самообслуживание. А вместо прогулок во дворе – маршрут по обледенелым скалам. И не найдут, даже если искать станут. Кто догадается заглянуть в швейцарский отель?

Но все-таки в словах веселого парня Хельтоффа имелась некая неувязка. Александр постарался вспомнить весь разговор. Риббентроп, редкий чистоплюй, не желает лгать… Кем бы его новый следователь ни был, но чина невеликого, а между тем берется министров судить. Значит, не его эти слова а… А, допустим, шефа, который в горы собрался. Гюнтер Нойманн считает, что Рейх очень похож на феодальную Германию – ту самую, которую застал Ганс Сакс.

О боги! Издавна

Германия полна

Безжалостной и лютой

Междоусобной смутой.

Рейхстаги собирались,

Дела не поправлялись,

И смутой вся страна

Была истощена.

Герцоги и бароны… Герцог Риббентроп не хочет лишних неприятностей. А каких? Белов усмехнулся. А таких! От тайги до британских морей Красная армия всех сильней! Значит, если о нем узнают в СССР…

…Ne smej vrat, padla kontrrevolyucionnaya! Kolis, suka, u nas i ne takie bobry kololis!

Александр помотал головой. До подвала № 6, который на площади Дзержинского в Москве, еще дожить надо. А игру этим штукарям он постарается поломать. Вот только Москва далеко, а отель принадлежит Главному административно-хозяйственному управлению СС.

Он вновь поглядел в окно – и не увидел тумана. Из-за туч сияло солнце. Края их истончились, открывая взгляду острый горный пик. Черные склоны в трещинах-морщинах, белый лед на вершине… Александр подошел ближе, коснулся рукой холодного стекла.

Здравствуй, Эйгер!

* * *

С новым следователем договорились встретиться через час в местном баре на первом этаже. В бумажнике нашлись полторы сотни марок разными купюрами. Александр вспомнил, что в последний раз ужинал в «Колумбии»…

– Закажем запеченные яйца по-швейцарски, – рассудил Хельтофф, кивая на ближайший столик. – Здешнее фирменное блюдо. Кофе тут тоже приличный и… А не взять ли нам, Белов, коньячку? Не пьянства ради, а для знакомства.

Время раннее, в баре – никого, тем не менее, музыка играла. Сначала что-то легкое, веселое, а затем, как только они освоились за столом, ударил тяжелый бас.

Хайди-хайди-хайди-хай!

Ходи-ходи-ходи-хо!

Хиди-хиди-хиди-хи!

Сонный бармен поставил на стол две хрустальные рюмки. Хельтофф взял свою, зажал в руке, чтобы коньяк согрелся.

– Вот это жизнь, Белов! А вы: плети, плети! У ваших комиссаров никакого воображения.

Эй, народ, расскажу вам про Минни,

Что Попрошайкой у нас дразнили.

Без политесов, грешна и проста.

Но сердце большое, как у кита.

Хайди-хайди-хайди-хай!

Ходи-ходи-ходи-хо!..

– В Рейхе такого не услышим. Негритянский джаз, музыка вырожденцев. Хорошо-то как, Белов! Ну, прозит!..

Вкуса коньяка Белов не почувствовал, просто во рту вспыхнул и погас горячий огонек. Ничего не изменилось, только бифштекс из комиссара будут готовить под музыку и в коньячном маринаде.

Сошлась со Смуки Минни-шлюха.

Она любила – он коку нюхал!

Он в Чайна-таун ее отвез

И посадил на иглу всерьез.

– А знаете, кто там сиживал? – следователь кивнул на маленький столик у стены. – Сам майор Вансуммерен, живая легенда. Вот просто так сидел и цедил венгерский ликер. Жаль, когда мы до него доберемся, раскручивать его станет лично шеф. Я бы не отказался!

Наклонился, взглянул в глаза.

– Но вдруг повезет? А пока я раскручу вас, Белов, можете быть уверены. С чего начнем? Вам наверняка уже надоело, но все-таки спрошу. Вы – Нестор?

3

Она выключила аппарат в полуметре от поверхности и чуть поджала ноги, ловя подошвами влажный металл. Присела, оглянулась. Желтый свет прожектора не движется, она в темноте, но если выпрямится, могут и заметить. С охраной не поскупились, люки закрыты, кроме бокового, возле него трое с оружием. Периметр тоже огорожен, у КПП – бронетранспортер, а еще аэростат в небе. Но не это критично…

Соль поглядела на прожекторные лучи, пытаясь заметить в желтом огне темный силуэт «марсианина». У британцев есть ранцы, пусть только два, у «нечистых» тоже, причем не меньше трех. Значит, могли не пожалеть на патрульного. Хороших приборов ночного видения на Земле еще не изобрели, но какой-то эрзац наверняка придумали. Значит, на крыше ангара может быть наблюдательный пункт. И еще радиолокационные станции, англичане уже пытаются ставить их на корабли.

Снизу, от люка, где стоял патруль, доносились голоса. Служивым наверняка скучно. Что может случиться в английской глубинке, где врага не видели со времен норманнов? Тем не менее сторожат. А еще кто-то должен быть внутри, скорее всего в кабине.

Металл огромного корпуса местами оплавился, пошел мелкими трещинами. Транспорт-3 спустился с орбиты. Главный двигатель не установлен, использовались только маневровые. Практически чудо. Отец считал, что на подобное способен только один человек. Одна… Вероника Оршич – та, что первая достигла звезд. В учебнике даже есть картинка…

Голоса стали громче, и Соль вновь вернула режим невидимости. Не слишком надежно, и двигаться придется даже не черепахой, улиткой…

Включив перчатку-гироскоп, нащупала кнопку на поясе, нажала и, еле заметно двинув рукой, мягко оторвалась от металла. В прожекторный огонь попадать нельзя. Увидят не ее, только размытый контур, но все равно сообразят. Значит, летим в темноте.

Она поднялась на метр и скользнула вперед узким темным коридором. В корпусе наверняка есть еще люки, но чертежа «Полариса» в памяти аппарата не нашлось. Значит, первый вариант – боковой люк…

Не ошиблась, охранников действительно трое и еще мотоцикл. Один, наверняка сержант, сидит в коляске, двое у железной лесенки, ведущей внутрь корабля. Соль нащупала кобуру на поясе. По людям она еще никогда не стреляла, но сейчас поняла – сможет. Потом наверняка ее скрутит, вывернет наизнанку, может, и сниться станет каждую ночь. Но это потом… Глушитель надежный, три негромких хлопка – все. Затем вниз и сразу на лестницу…

Соль представила себе три распростертых на бетоне тела. Страшно? Не очень, это не люди, это враги. Итак, она взбирается по лестнице, там наверняка тамбур, такой же, как на Транспорте-2, вторая дверь. Открыта? Закрыта? Допустим, открыта. Она заходит внутрь…

Отсеков и помещений много, но ей нужно в кабину, там управление и приборы. Соль прикрыла глаза, вспоминая фотографию «Полариса». От этого люка нужно свернуть направо, но проходов наверняка несколько, корабль очень большой. Пока отыщется нужный, тела возле люка могут заметить, они хорошо освещены. Поднимут тревогу, пошлют подкрепление, причем, скорее всего, не пешком, а на автомобиле.

Соль скользнула дальше, к носовой части «Полариса». Допустим, повезет, она успеет попасть в кабину, имея несколько минут форы. А что в кабине?

Носовой иллюминатор неярко светился. То ли лампы не стали выключать, то ли там тоже дежурный. Сидит в одном из кресел, читает газету или роман про Капитана Астероида. Пистолет у нее в руке, она стреляет. В затылок, в лицо?

Она закусила нижнюю губу, надеясь, что боль отгонит подступивший ужас. Она стреляет в человека, пуля наверняка разобьет череп. Темно-красная кровь, желтый мозг, все это плеснет на пульт управления…

Соль резко выдохнула. Может, в кабине никого и нет. Точно нет, какой смысл оставлять там охрану? Она запирает дверь, садится в кресло пилота… Села. Руки на пульте и…

Она подлетела к иллюминатору, пытаясь заглянуть внутрь. На пульте наверняка много всякого, разбираться придется долго. Если бы знать, что на «Поларисе» есть система самоуничтожения, допустим, большая красная кнопка под стеклом… А если нет никакой кнопки? Тогда что? Тогда попытаться включить двигатели. Вдруг англичане их уже починили? Поднять Транспорт-2 в воздух метров на триста, двигатели выключить…

Не получится? Соль грустно улыбнулась. Возможно, и не получится, – сплошные «если» и «вдруг». Но даже если (опять «если»!) ей очень повезет…

…Если ей очень повезет, она погибнет сразу, в разнесенной на части кабине. Но «Поларис» не взорвется, пожар наверняка потушат. То, что от нее останется, отскребут от обшивки, извлекут и примутся изучать. Два плоских черных блина, на груди и спине, пояс с кнопками… Вместо Транспорта-3, который даже летать пока не может, англичане получат аппарат «С».

Напрасно! Все будет напрасно… Ценой ее жизни станет не подвиг – предательство.

Соль дотронулась до иллюминатора пальцами и вдруг поняла, что плачет.

* * *

Во сне ее ждал огонь, черное небо и смутные голоса, окружавшие со всех сторон. Она пыталась прислушаться, но слова превращались в мерные удары волн, невероятно огромных, каких не увидишь на Земле. Северный океан Клеменции, куда до сих пор не решаются заходить корабли. Морская пучина – и пустые, продутые ветрами острова. Она посмотрела на небо и увидела низкую каменную твердь, неровную, точно свод пещеры. Туда ей хода нет. А огонь подступал все ближе, обжигал, дышал в лицо. Море, небо, пламя – и она, последняя. Позовет – не услышат. Погибнет – не помянут.

И тогда она закричала, надеясь проснуться. Но сон не отпускал, сквозь клочья огня кто-то мерно и равнодушно принялся читать знакомую с детства молитву: Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua luceat ei…

Ей все-таки ответили. Уйти можно, но только единственной дорогой, по которой не возвращаются назад…Requiescat in pace. Amen[47].

– Совсем плохо, подруга? – Гертруда Грандидье, племянница Колдуна, щелкнула зажигалкой, прикуривая. – Раскисла ты, как я погляжу.

«Разве ты не видишь? – подумала она. – Разве не слышишь?»

Наследница Крабата усмехнулась.

– А я в это не верю. Ты спи, они тебе больше не помешают.

Соль очень удивилась – и уснула, не видя снов.

* * *

На лице – капли дождя. Соль с трудом привстала, превозмогая затекшее тело. Ночевать пришлось на опушке небольшого леса в нескольких километрах к югу от Лейкенхита. Дальше лететь не было сил.

Только-только рассвело, но спать уже не хотелось. Она наскоро умылась, достала из рюкзака маленький термос с кофе, и только выпив пару глотков, рискнула взглянуть на небо. Сон оказался вещим – тяжелые тучи лежали над Суффолком. Комбинезон потемнел от воды, летные очки, сколько ни вытирай, оставались мутными. Взлетать в такую погоду инструкция запрещает напрочь. Над головой – несколько километров облаков, слишком опасно.

Британия, земля врагов, не желала ее отпускать.

Соль помотала головой, стряхивая тяжелые капли. А кому легко, маленький солдат?

Регулятор… Двадцать семь… Включение!

На упругих стенках кабины – мокрые пятна. Соль закашлялась. Не микрофон проверяя, а из-за комка в горле. Кажется, она все-таки простудилась.

– Размер!

Вставать не обязательно, значит, диаметр по минимуму. Меньше уйдет сил.

– Закрепить!

Под ногами – маленькая лужица. Не годится, лишние граммы скоро станут килограммами. На полчаса воздуха должно хватить. Только бы выбраться из облаков…

– Герметизация!

Дождавшись писка в наушниках, включила управление и мысленно прочертила красную вертикаль – от мокрой земли к зениту и солнцу.

– Я – «Сфера-1». Начало работы. Самочувствие среднее, условия чрезвычайные. Поднимусь на четыре километра, если облака не кончатся, пойду по компасу, пока не встречу чистое небо. Конец записи.

Все! Ничего уже не изменить. Соль перекрестилась, на миг прикрыла глаза.

– Старт!

Бьет барабан, красотки смотрят вслед,

В душе весна, солдату двадцать лет.

Позвякивает фляжка на боку,

И весело шагается полку.

* * *

Окно открылось после первого же негромкого стука.

– Ну, слава богу! – выдохнул доктор Ган. – Конец кошмару. Не спишь всю ночь, прислушиваешься к каждому шороху и ждешь летающего демона.

– Демон очень грязный, – честно предупредила Соль, протискиваясь в комнату. – И очень мокрый. А еще два часа назад я приняла первитин, одну таблетку.

Отто Ган лишь головой покачал. Поглядел на лужу возле подоконника.

– В ванной должна быть тряпка… А я, милая фройляйн, был уверен, что самые сумасшедшие в мире – это скалолазы.

Застежка поддалась только с третьего раза. Доктор понял, помог стянуть комбинезон. Взглянул выразительно.

– К тому же вы хрипите.

Соль виновато улыбнулась.

– А через полчаса вообще свалюсь. Иначе не получалось, доктор. Сначала шла на большой высоте, потом из-за ветра над морем сбилась с курса, а уже над Бельгией пришлось увеличить скорость, чтобы успеть к вам до рассвета. Нарушила все инструкции, ничего не сделала…

Отто Ган подошел ближе, погладил по мокрым волосам, протянул носовой платок.

– В следующий раз обязательно наденьте шарф.

– Зачем? – удивилась она. – У меня электроподогрев, только не всегда помогает.

– А затем, фройляйн, что шарф вы мне подарите. Я повяжу его на шляпу и стану вызывать на бой каждого, кто посмеет сказать о вас худое слово.

Соль удивленно моргнула.

– В самом деле?

– Аой![48] – очень серьезно ответил доктор Ган и поднял вверх правую руку.

4

Хельтофф не поддавался, но и Александр Белов не думал уступать.

– Ладно! Узнали вы, что в Германию хотят заслать страшного и ужасного Нестора. А кто решил? Наверняка какие-то очень серьезные люди, профессионалы. И присылают меня – на угнанной машине, со стрельбой и тараном аккурат в пограничный шлагбаум. Логика?

Новый следователь фыркнул:

– У меня по логике – высший балл. Сколько угодно версий, Белов! С ходу: просто не повезло, шальная пуля. Если бы вашего Фридриха не подстрелили, вы бы попали не к нам, а туда, где вам могли и поверить. Идеальная подсадка! Спасли ценного человека, да еще и представляете серьезный интерес, и как источник, и в политическом плане. Вторая версия: все прошло идеально, и вы попали именно куда собирались, в Государственную тайную полицию.

– Но зачем?!

На третий этаж шли пешком по широкой пустой лестнице. Лифт оба с негодованием отвергли. Хельтофф-следователь шагал широко, не вынимая руки из карманов. Белов, хоть и был быстроног, еле за ним поспевал.

– А затем, Белов… Куча вариантов, глаза разбегаются. Вы идете на вербовку, вас используют как двойного агента, и вы нам сливаете дезинформацию. Или сейчас прямо в кабинете вы начнете вербовать меня. Или вывалите сведения о страшном заговоре в верхушке Вермахта, именно теперь, когда вот-вот начнется война.

Замполитрука на миг задумался.

– Или… Или байку о Несторе вам подкинула чья-то разведка, чтобы отвлечь внимание…

– …От какой-то другой операции, – подхватил Хельтофф. – Поэтому, Белов, осознайте ситуацию и не мешайте человеку работать. Человек – это я, если вы не догадались.

– Так я и не мешаю.

Перед входом в коридор скучал плечистый тип в штатском. Следователь, не удостоив его взглядом, распахнул дверь.

– Прошу! Наш застенок.

Коридор, как и только что покинутая лестница, пуст-пустынен. Ковровая дорожка, неяркий свет из давно не мытых окон.

– Сюда!

Нужная комната оказалась третьей справа. Хельтофф открыл ключом дверь, посторонился, впуская гостя. Тот вошел, взглянув без всякого удивления. Что тот кабинет, что этот. Стулья, стол, на столе лампа, стальная дверь сейфа, кактус на подоконнике.

Из ящика стола вынырнула папка с тесемками.

– Давать показания о жизни в СССР по-прежнему отказываетесь?

Александр охотно кивнул.

– Категорически. Могу выдвинуть версию…

– И я могу, причем целых две, – Хельтофф махнул рукой. – У вас плохо проработана легенда, начальство очень спешило. Только не говорите, что так не бывает. Все прошлые годы советские агенты горели из-за элементарных ошибок в биографии и плохо сделанных документов. И версия вторая. Ваш рассказ предназначен не мне, а кому-то совсем другому. Вы тянете время, ждете… Ладно, будете отвечать на вопросы или предпочитаете все написать сами?

– Сам, – не раздумывая, решил Белов.

Слово – не воробей, а перед тем, как бумагу портить, можно и подумать.

– Тогда стенографиста звать не будем, выдам вам бумагу и список вопросов. Через час к вам зайдут и заберут первую порцию. Работаете до обеда, потом спустимся в ресторан. По коридору можете гулять…

Не поскупился – выдал не меньше полпачки. К бумаге – перьевую ручку и чернильницу.

– Ничего не зачеркивайте в тексте. Если понадобится, берите слово или фразу в скобки, а на полях пишите новый вариант. Каждую страницу подписывайте. Новый вопрос – с нового листа. Что еще? Кофе вам принесут. Что-нибудь не ясно?

Александр покачал головой.

– Тогда – за работу. А я пока позвоню в Берлин. Отстрел бегемота нам запретили, но обещали прислать из Бранденбургского музея воронку святой Маргариты и еще сапог. Испанский…

Хлопнула дверь. Замполитрука, присев к столу, пододвинул список вопросов. Слово не воробей, написанное же топором не вырубить. У каждого штабного к допросу своя привычка. Если Хельтофф хотел его удивить, то… Удивил, конечно, но не до изумления.

Пишем? Нет, думаем!

* * *

«Гробианизм», как выяснилось, переводится простым словом «грубиянство». Когда студент Белов достаточно освоил трудный готический шрифт, то осознал, что термин, придуманный самим Себастьяном Брантом, автором «Корабля дураков», излишне комплиментарен. Немцы эпохи Лютера не стеснялись и за словом в карман не лезли. Курсовую работу он защищал при закрытых дверях. Остальных студентов попросили погулять в коридоре, ибо Каспар Шейт, Иоганн Паули и прочие их коллеги предпочитали кошку именовать именно кошкой и не чурались подробностей. Естественно, первокурсник старался избегать обсценной лексики, но выходило ничуть не мягче, зато куда как многозначительней.

– Вы уж лучше по матушке, – посоветовала почтенная ученая дама, специалист по Томасу Мюнцеру. – А то бог весть что подумать можно.

Защитился на «отлично» да и ушел, не оглянувшись. Однако как Александр ни старался, бытие раз за разом вытягивало его за шкирку из дебрей Времени. Каждую неделю в аудитории № 15 проходили комсомольские собрания. И на каждом – отрекались от арестованных родителей и родственников. Церемониал был разработан не хуже испанского аутодафе. Если сразу поставишь в известность, заявишь о том, что рвешь все отношения, собрание голосовало за строгий выговор. Если откажешься… Впрочем, такого на памяти Белова ни разу не случалось. Порой собрания объявлялись «открытыми», и тогда отречение проходило в зале консерватории. Во время самых патетических моментов, когда очередной раскаявшийся бил себя в грудь кулаком, Александру чудилось, что вот-вот заиграет большой симфонический оркестр.

Студент отделения всеобщей литературы и романо-германского языкознания однокурсников не осуждал. Арестованным упрямство сына или дочери не поможет, а тех, кто раскаялся, привселюдно бия себя в грудь, не исключали. Так было и на аутодафе, к смерти присуждали только самых упрямых, остальным оставляли жизнь – и желтые колпаки «санбенито», которые придется всю эту жизнь и носить. Но если очередь дойдет до него? Допустим, арестуют отчима, и он, Александр Белов, станет членом семьи врага народа, на нынешнем арго – ЧСИРом. Мать сама отреклась от сына, значит, он должен ответить тем же? Нет, лучше думать о Гансе Саксе!

– Они все пожалеют, – сказал как-то Сева Багрицкий, кивая на толпу, выходящую из аудитории. – Они же сами от себя отрекаются!

Молодой поэт с тетрадкой стихов под мышкой забежал в ИФЛИ. Очередное сборище в аудитории № 15 как раз подошло к концу. На этот раз отрекаться пришлось секретарю бюро комсомольской организации факультета Караганову, у которого арестовали отца. Тот, человек знающий, точно соблюл весь ритуал – показав письмо с трибуны, зачитал, что там сказано, помянул недавно прошедший пленум ЦК, а потом свирепо крыл самого себя за утерю бдительности. Оценили, наградив выговором, даже без занесения. 139 голосов за, 37 против.

– Я с матерью недавно виделся, – вздохнул Сева. – Разрешили на полчаса. Знаешь, кто она? «Три толстяка» читал? У моей мамы фамилия Суок. Наверняка заставляли признаваться, что она – кукла наследника Тутти.

Александр слушал, но не отвечал. Он знал, что мать Багрицкого-младшего арестована, и про сказку Олеши был осведомлен вполне. И все равно молчал.

– Им можно помочь, – Багрицкий перешел на шепот. – Можно, Александр! Ничего не говори, но подумай. Люди должны оставаться людьми. Понимаешь?

* * *

Когда мрачный неразговорчивый парень забрал первые исписанные страницы, замполитрука решил воспользоваться советом и погулять. Если уж в тюрьме полагается! Вышел в коридор, налево поглядел, направо. Никого! Тем лучше.

Набрал в грудь побольше воздуха:

– Руки за спину! Пошел, пошел!.. Дистанция пять шагов!

И врезал подошвами в пол. Тут же откликнулось эхо.

– Не разговаривать! Живо рапорт напишу!..

Белов оглянулся. Из двери, что ведет на лестницу, высунул нос довольный охранник. Заметив его взгляд, поднял вверх большой палец.

– «Колумбия»?

Белов кивнул и зашагал коридором. В спину ударило:

– Пять шагов, троглодиты, пять шагов! Я вас еще отжиматься заставлю!..

Александр прикинул, кем был в «Колумбии» этот плечистый. Рассудил, что кем угодно, точнее, кем служба велит. Но на душе почему-то повеселело.

Слева и справа запертые двери номеров. Расширитель с маленьким зимним садом и креслами, и снова пустой коридор. Замполитрука попытался представить, каким был отель в прежние годы. Туристы, любители чистого горного воздуха, скалолазы из тех, что побогаче, и, конечно, девушки. «Des Alpes», Швейцария… Название показалось знакомым, он напряг память. Ну конечно! Министр пропаганды Геббельс! Его, колченогого, здесь и отправили в расход немецкие антифашисты. Хорошее, выходит, место!

Коридор свернул налево. Снова двери номеров, но только шесть, по три с каждой стороны. Впереди, в торце, еще одна при тяжелом замке. И сторож рядом с замком – парень его лет в дорогом костюме. На него не смотрит, ковровую дорожку изучает. Александр решил не мешать, но тот внезапно поднял взгляд:

– Нey, mister!

Голос какой-то странный, словно придушенный. Белову почему-то показалось, что так говорят после долгого-долгого молчания.

Александр подошел ближе. Нет, с парнем явно что-то не так. Растерян, смотрит неуверенно, правая рука почему-то сжата в кулак.

– Is this Switzerland? Швейцария, отель «Des Alpes»?

С английского на немецкий, однако немецкий какой-то странный. Диалект, да еще с заметным акцентом.

– Он самый, – согласился Белов, вовремя вспомнив, что запретил себе удивляться. Парень медленно, словно не веря своим глазам, оглянулся. Затем протянул вперед руку, разжал ладонь.

…Маленькая бронзовая веточка. Листьев нет, только цветок. Венчик, пять тычинок, десять лепестков.

– Значит, что-то случилось.

Александр внезапно словно воочию увидел свою камеру и черную тень без лица. Гюнтер Нойманн. Номер 453… А не Гроссмейстера ли этот англоязычный ищет?

– В шахматы пришел поиграть?

– Что?! – в глазах парня внезапно плеснула боль. Однако он справился, даже попытался улыбнуться.

– Нет! В карты могу, даже когда-то выигрывал. В эльферн… Слушай, что изменилось? В мире, здесь, где-нибудь еще?

Замполитрука прикинул, как правильно на такое ответить, но странный парень не стал ждать.

– Может… Может, я должен тебе помочь?

– Нет, не стоит.

Если не от Гюнтера Нойманна, значит, от нового следователя. Александр, пожав плечами, повернулся и пошел назад. Уже на повороте на всякий случай оглянулся.

Пусто…

Белов прикинул, что замок на двери – обманка. И вообще, в этих стенах никому верить нельзя.

Эльферн… Про такую игру он даже не слыхал.

5

Когда миновали Дюссельдорф, Соль поглядела на бесконечную серую ленту шоссе и крепко задумалась. А уже за Дортмундом, где удалось позавтракать в придорожном ресторане, оглянулась назад.

– Остановимся.

«Мерседес» свернул к обочине. Соль еще раз прикинула, правильно ли поступает. Отто Ган, конечно, хороший человек, а Харальд Пейпер – вообще из героев герой…

– Куда мы едем, доктор?

Тот взглянул удивленно.

– То есть? В один небольшой городок под Берлином. Там тебе придется побыть несколько дней…

– Нет.

Она отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Доктор… Харальд Пейпер нашел нужного человека? Того, которого я попросила отыскать?

Отто Ган пожал плечами.

– Понятия не имею, фройляйн. По телефону я говорил, естественно, не с ним, мне лишь передали, что несколько дней мы не сможем видеться. В Берлине сейчас очень опасно. Надо отыскать надежную конспиративную квартиру, восстановить связи…

Еще бы несколько дней назад Соль поверила. Она и сейчас верила, что доктор говорит правду. Именно это и велел ему Пейпер. Несколько дней – не беда, можно подождать…

В Лейкенхите она увидела, насколько серьезно британцы взялись за «Поларис». Однако они собираются не в космос на только что открытую планету, где летающая платформа очень пригодится. Они готовятся к войне здесь, на Старой Земле. У немцев «Полариса» нет, зато у них есть Гюнтер Нойманн. Он нужен Гитлеру, но… Наверняка нужен и подполью. На месте начальника штаба Германского сопротивления она бы такую возможность не упустила. Вполне возможно, Пейпер сейчас именно этим и занят. Не для того ли разговор о провалах, о новой квартире? Светлоглазая Ингрид могла просто ему подыграть.

Соль, открыв дверцу, вышла на подсохший под ярким солнцем бетон. Плохо, очень плохо не верить людям! А если люди хорошие, это еще и очень больно.

Отто Ган тоже выбрался из машины, подошел, стал рядом.

– Как я понимаю, что-то случилось? Милая фройляйн, я могу помочь?

«Нет, – чуть было не ответила она. – Каждый любит свою планету».

– Дальше мы не поедем, доктор. Помочь не сможете, вы специалист по Граалю, а не по нелегальной работе.

Отто Ган усмехнулся.

– А еще я неплохо хожу по скалам. Фройляйн! Последние два года я только и занят всякой нелегальщиной. Господин Пейпер намекнул мне, в чем дело. «Стапо» арестовало кого-то из ваших знакомых, причем для нацистов он очень важен. Вы хотите узнать, где его прячут.

Соль кивнула и тоже улыбнулась. Утро солнечное, небо – синее и яркое, а доктор Ган ей очень нравится.

– Такое уже было в прошлом году, искали одного физика. И представьте, нашел его я. Нет-нет, сыщик из меня никакой… Хотите расскажу?

– А конспирация? – удивилась Соль.

– Полная! Не назову ни оного лишнего имени. Подполью узнать тайны Гиммлера очень трудно, почти невозможно. Однако они интересуют не только подполье. Один очень толстый министр с Рейхсфюрером буквально на ножах. А возможности у него большие, даже в «стапо» есть его люди. Толстяк-то Государственную тайную полицию и основал. Не знали? А я хорошо знаком с братом этого министра. Надеюсь, ему когда-нибудь поставят памятник, парень уже спас десятки обреченных…

Ей вспомнился генерал Удет. Тот тоже был очень откровенен, даже рассказал о Лейкенхите. Какие здесь добрые и отзывчивые люди!

Кажется, Отто Ган что-то заметил на ее лице. Нахмурился.

– Может, он выполняет поручения брата, может, толстый министр заранее стелет соломку, чтобы потом оправдаться перед трибуналом. Может, и хуже, это всё какая-то страшная игра, многоходовые шахматы… Я привык верить людям, есть такой грех, фройляйн.

Она тяжело вздохнула.

– Я тоже, доктор.

– Так вот, расклад следующий. Самых важных арестантов Гиммлер предпочитает в тюрьмах не держать. Свою личную, так сказать, добычу он увозит на одну из вилл куда-нибудь в глушь. У него их не так и мало, отследить нужную очень трудно. И в «стапо» поступают так же. На Принц-Альбрехт-штрассе арестованные не задерживаются. Тех, что помельче, отправляют в обычные тюрьмы, в криминальные отделения – или в какой-нибудь из «кацетов». Там и проводят следствие. Но самых важных уже два года увозят в Швейцарию, в кантон Берн. Там я своего физика и нашел… Вы когда-нибудь бывали на Эйгере, фройляйн? Это гора такая.

– Эйгер? – поразилась она. – Да, отец меня возил. Я была тогда, кажется, во втором классе…

* * *

Соль, подождав, пока авто доктора скроется за ближайшим холмом, перебралась через невысокое ограждение и зашагала по полю. Отто Ган почему-то очень смутился, когда она переодевалась. Купленную одежду уложили в чемодан, и доктор вручил ей дожидавшийся своего часа неприкосновенный запас из багажника – четыре банки солдатского пайка. Название маленького городка она запомнила, а доктора хотела поцеловать на прощание в щеку, но не решилась. Еще подумает, что она и вправду ребенок!

Под подошвами – черное вспаханное поле, желтые стебли. Соль оглянулась. По шоссе мчатся машины, их много, однако шоферы смотрят, как и положено, вперед. А если кто и заметит девочку в авиационном комбинезоне, не беда. Не поймут, просто не успеют.

Курс юг-юго-восток. Там Берн, федеральный город бывшей Швейцарии. А дальше – строго на юг.

Проверила микрофон, резко выдохнула.

– Модуль!

* * *

Школьницу Соль земные горы не сильно впечатлили. Как-то она положила рядом два учебника, школьный и тот, что мама привезла с Транспорта-2. Сравнила и лишь головой покачала. Эверест! Да на Клеменции таких Эверестов два десятка. А пик Апофеоз, 18 653 метра, если по земному мерить, не хотите?

Отец, в молодости по горам немало ходивший, заступился за землян. Дело не в размере, иногда и километровую стенку с трех подходов не возьмешь. Горы это… Горы!

Из всех земных гор школьница Соль видела только те, что в Баварии, а на Фихтель даже поднялась вместе с папой. Ничего особенного! Красиво, конечно, но как-то не волнует. Отец покачал головой и на следующее лето взял свое чадо в настоящие горы, в ледяное сердце Альп. Соль осознала, но от альпинистской секции отказалась наотрез.

– Я лучше научусь летать, папа!

Сама же оставила в памяти зарубку. На Земле и вправду не стоит, но вот дома, когда вернется… Апофеоз так и не покорили, между прочим.

* * *

Самолеты встретились ей при подлете к Нассау, сразу три. Не «пассажиры», военные. Шли почти параллельным курсом явно по своим делам, но один, внезапно отвернув, пошел наперерез. Заметил! Соль представила, что мог увидеть пилот. Маленький полупрозрачный шар, темный силуэт за иллюминатором.

Невидимость включила сразу, вверх или вниз, решала целую секунду.

– Вниз!

Потолок у самолета выше, скорость больше в разы. Пусть погоняется за тенью! В крайнем случае, можно приземлиться где-нибудь в лесу.

Погони не было, для летчика шар просто растаял в голубом просторе. Радиолокаторы на самолетах ставят пока только англичане, и то на испытательных. Но через несколько лет «Сфере» в небе станет опасно. Впрочем, инженеры на Клеменции к этому времени что-нибудь обязательно придумают.

Когда небо вновь стало чистым, Соль, поднявшись на прежнюю высоту, вернулась на курс. Берн! А пока ничего не мешает, решила заняться важным для каждого разведчика делом – документами. Все, что есть, в кармане при поясе, маленькая стопка в непромокаемом чехле.

Шпионская работа ее никогда не привлекала. Не потому что неинтересно, наоборот. Но шпионы, которые в книжках и фильмах, умные и сильные, главное же находчивые. Наклеил усы, цилиндр на нос надвинул – и ты уже не ты, а граф Лабрадор-Пинчер. И ходишь как граф, и говоришь, а тайны тебе в протянутые ладони так и падают. А за кого может сойти она, Соль? В Германии за эмигрантку из Аргентины, во Франции – за немку, но все равно – школьница, а не Фрау Доктор.

Походить на великую Мату Хари школьница Соль совершенно не желала. Еще чего!

И лишь недавно ей подумалось, что в разведке она уже, считай, четырнадцать лет. И ничего, справляется. Конечно, Харальд Пейпер – герой…

…Но с какой стати ему помогать чужой разведке? Так что Соль не чувствовала себя виноватой. У каждого свое задание, каждый желает узнать секрет первым. Конспирацию она не нарушила, никого не подвела, даже доктора Гана. Тот тоже не прост, не зря про Эйгер обмолвился. У него, выходит, своя игра? Почему бы и нет?

Все это было очень-очень сложно и непонятно, но Соль решила не унывать. Если маршрут слишком труден, его просто надо разбить на участки, ровные и прямые, как поле перед атакующей ротой. И тогда все станет на свои места.

Вперед, маленький солдатик!

Пустяк умереть разок

По приказу, по приказу.

За то крест дадут на грудь

Тем, кто шлет нас на войну.

* * *

Швейцарскую границу «Сфера» пересекла возле городка с длинным названием Шаффхаузен. Официально границы уже три года как нет, весь восток бывшей конфедерации сейчас Альпийское гау Рейха. Но Соль знала от отца, что на деле все не так просто. Граница сохранялась, более того, въезд и выезд стал куда более сложным, чем прежде. Приор Жеан считал, что причин тому две. Новые кордоны с Францией и Италией еще не успели укрепить, местные проводники легко обводят вокруг пальца немецких пограничников, а беглецы из Германии надеются, прежде всего, на швейцарскую «тропу». Но и в самих кантонах неспокойно. Потомки Вильгельма Телля не покорились. Подпольная Армия Гизана ушла из Франции, с которой Рейх сумел договориться, однако никуда не делась, растворившись в родных горах. Поэтому немецкая администрация вела себя очень тихо, стараясь не сильно вмешиваться в дела кантонов. Кое-где в горной глубинке жители без страха вывешивали белые флаги с красным крестом.

…Красный крест в белом квадрате. Желтый картон, свежая типографская краска. А вот номер, что внизу, написан карандашом. Карточка связного Армии Гизана.

Соль усмехнулась. Не связного, а связной. Если, конечно, очень повезет.

Внизу – острые горные пики, синие прожилки рек, темные ущелья, еле различимые домики под красной черепицей.

Альпы!

6

Бах! Второй ботинок приземлился рядом с первым, легкий, черный, с рифленой подошвой.

– Это не сапог, – уверенно констатировал Белов.

– Надевайте, надевайте! – подбодрил Хельтофф. – Зато испанский, как и обещал. Тот парень, что их одолжил, полгода по Каталонии в таких бегал. Но это новые, он их месяц назад купил. Какая-то местная фабрика выпускает.

Замполитрука потер подбородок:

– В Каталонии сейчас французы, насколько я помню.

Хельтофф негромко рассмеялся.

– Поэтому бегать приходилось быстро, причем главным образом по скалам.

После обеда Белову было велено скучать в холле, что он честно и проделал. Пару раз выходил на улицу, смотрел на близкие горы. Вершина Эйгера скрылась за пеленой серого тумана, но знаменитую Северную стену удалось рассмотреть во всех деталях. Пропасти, трещины, осыпи, скальные карнизы… Вездесущий швейцар посетовал, что с веранды видно не в пример лучше, там и телескопы есть. Однако попасть на веранду нельзя. Как заперли ее с «того дня», так с тех пор и сиротеет.

Намек на судьбу слишком разговорчивого Рейхсминистра пропаганды Белов уловил с ходу. Про саму же Северную стену он уже прочел в одном из проспектов. Поразился, а потом задумался. Надо же, какие страсти! Почти Северный полюс, который покорил товарищ Папанин. А в советских газетах – ни слова.

А потом появился Хельтофф и потащил за собой куда-то по коридорам. В конце концов, они очутились в тесной кладовке, где Белову были выданы старые, но крепкие штаны вместе с потерявшей цвет рубашкой, такой же древней курткой и кепи. Все это явно военное, однако без погон и нашивок. Александр вспомнил польскую шинель и невольно поежился. Дело довершил обещанный испанский сапог, обернувшийся парой прочных и очень удобных ботинок точно по размеру.

– Ну, теперь хоть на человека похожи, – рассудил Хельтофф. – Пошли, заплечных дел мастера ждут.

Белов решил не спорить. Ботинки сидели как влитые, при желании в них можно убежать далеко. Насчет же пыток не поверил. Ради дыбы переодеваться бы не заставили.

Ошибся – в очередной уже раз. Понял он это, когда увидел в холле двух парней скучного вида, экипированных в такое же непонятное тряпье и тоже в кепи. Возрастом постарше, но ненамного. Тот, что повыше – блондин, прямо как с фашистского плаката. Второй брюнетистого вида, невысок, но жилист.

– Ваш! – коротко бросил Хельтофф.

– Угу, – не поднимая взгляда, отозвался блондин.

И внезапно дернул рукой.

Александр не зря ходил на тренировки. Кулак просвистел рядом с ухом, второй удар слегка задел плечо. В тот же миг брюнет каким-то образом успел нырнуть за спину – обхватил руками, сжал от души. Белов еле успел перехватить кисть руки, давившей на горло. Ударил локтем назад, в живот: брюнет захрипел, захват ослаб. Александр высвободился: рывок, контроль, рычаг на локоть. Брюнет оказался вертким, но Белов без особых затей показал ему, что перелом – не лучшая идея.

Отпустил, отскочил на шаг назад.

– Медленно, – поморщился брюнет. – Слишком медленно.

Блондин кивнул.

– Любитель. Спортсмен. Петер, это не профессионал!

– А вдруг дурака валяет? – отозвался Хельтофф. – Ты бы что, не смог подыграть?

– Он думает. Сперва думает, потом делает. Профессионал работает на рефлексе, – наставительно заметил брюнет. – Будь он профессионалом, присел бы и швырнул меня через плечо. Если хочешь, вечером подстерегу его в коридоре – и проверю. Доской сзади, а?

Александр невольно почесал затылок.

– Не пойдет, – вздохнул следователь. – Что я твоему командиру докладывать буду? Прибит доской во внеслужебное время? Ладно, развлекайтесь, у меня работы полно.

Махнул рукой – и был таков. Блондин проводил его взглядом.

– Прибит доской? Надо попробовать…

И повернулся к Белову.

– Значит, так… Я – Ганс. Мелкий, который со мной, – тоже Ганс. Имена не перепутаешь?

– Александр, – представился замполитрука. – Ну… Постараюсь не перепутать.

Ганс-блондин хмыкнул:

– Уж постарайся. Ты в каком звании?

– Фельдфебель, если по-вашему.

Политический состав Белов решил на всякий случай не поминать.

– Ненавижу фельдфебелей! – с чувством выдохнул блондин. – Ох, как ненавижу! Ох, допекли!.. А я, стало быть, лейтенант.

– Александр не из старослужащих, – прикинул Ганс-брюнет. – Значит, какие-то курсы, может даже офицерские, досрочный выпуск. Я кстати, гефрайтер, но звание лишний раз прошу не поминать.

– С мелкого недавно нашивки содрали, – пояснил Ганс-лейтенант. – Кстати, не за дело. Ну что, пошли, Александр?

* * *

– Анекдот такой, – рассказывал Ганс-гефрайтер. – Даже не анекдот, реальный случай. Решил Генрих Харрер, который «категория шесть», новичка испытать на одной стенке. Тот его спрашивает: «Когда пойдем?» Генрих в ответ: «Завтра в шесть». А новичок не унимается: «Что с собой брать?» Харрер посмотрел на него грустно: «Веревку!» Ну, сходили они на стенку…

Отель остался позади. Прошли автостоянку, миновали дорогу и углубились в неровный, заросший кустами склон. Шли цепочкой, один Ганс впереди, другой сзади, Белов-комиссар посредине, вроде как под конвоем.

– Харрера потом спрашивают, как, мол, новичок? Тот подумал… «Ничего, – говорит, – только болтает очень много».

Все тропы когда-то кончаются. Поляна, вдали серый бок скалы, а прямо посреди – турник и высокая деревянная стенка. Белов оценил. По крайней мере, дыба в наличии.

– А веревка есть?

– Справа, – буркнул Ганс-лейтенант.

Веревка обнаружилась на дубе, крепкая с большим узлом внизу. Тем временем оба Ганса, скинув куртки, аккуратно уложили их на относительно сухой пятачок земли как раз под деревом. Туда же отправились кепи. Александр подумал и решил последовать примеру.

– Становись! – внезапно рявкнул Ганс-гефрайтер.

Белов принялся соображать, отчего командует младший по званию и следует ли ему подчиняться какому-то фашисту, но вдруг понял, что уже стоит плечом к плечу с блондином, причем точно по уставу – справа.

Гефрайтер прошелся вдоль строя, взглянул сурово.

– Готовы, суслики альпийские? Хоботы не поджимайте, не поможет. Объявляю программу тренировки. Сперва забег на три километра по пересеченной местности, пять минут отдыха – и отжимания… Нравится?

– Так точно! – двуязыко гаркнули хоботные суслики.

– Потом турник и веревка, будем меняться. Для новенького лекция на тему «Зачем скалолазу руки и ноги?» с последующим закреплением материала. Назад будете ползти, обещаю… Вопросы?

– А зачем это нужно? – не утерпел Белов. – Мне в Плётцензее гильотину обещали, так, может, лучше сразу, без мучений?

– Дать ему в ухо? – вкрадчиво проговорил блондин, но Ганс-гефрайтер помотал головой.

– Спрашиваете – отвечаем. Во-первых, Петер очень интересуется твоей подготовкой. На дохляка-интеллигента ты не похож, на профессионала тоже. Вот и погоняем тебя вдумчиво. Потом приедет его шеф и обязательно потащит тебя в горы. Любит он допросы на высоте в тысячу метров… А Плётцензее… Там не был, но в Дахау все равно тренировался… Я побегу первым, не отставайте.

Шагнул в строй, стал справа от лейтенанта.

– Нале-е-во! Бегом марш!..

* * *

В дверь постучали, громко и решительно, когда Александр только вышел из душа. Спрашивать «кто там?» не имело смысла. Что ему ответят? «Это мы, фашисты»?

Он шагнул к двери.

– Эй, я в одних трусах. Подождите, оденусь.

– Открывайте, Белов, – ответил голос Хельтоффа. – В трусах! Тоже мне удивили!

Следователь, переступив порог, окинул беглым взглядом разбросанные по номеру вещи.

– Скалолаза из вас не сделаем, но до траверса Хинтерштойсера я вас доволоку.

Усмехнулся, щелкнул пальцами.

– Шучу! В лучшем случае только до Козырька. Завтра дам вам брошюру, изучите всю местную географию… Кстати, о ваших трусах.

Подошел ближе, взглянул в глаза.

– Извините, если открою интимный секрет. Судя по рапорту тюремного врача, ваш шов от аппендицита – немецкий. Не знали? Хирурги в России и в Германии работают по-разному, у наших – очень характерная «елочка», не перепутаешь.

Белов сглотнул.

– Мне операцию делали в пять лет, в Москве… Может, врач был немец? Или в Германии учился?

Хельтофф покачал головой.

– А может быть, не в Москве, а все-таки в Берлине? Я показал то, что вы написали, знающему человеку. Немецкий для вас не родной, говорили и писали все годы вы на русском. Вполне возможно, если допустить, что ваш отец – политический эмигрант. Работал где-нибудь в Коминтерне, а после 1933-го перевез семью в Москву. Учились вы в русской школе…

– Не получается, – прервал его замполитрука. – Для коминтерновцев у нас отдельные школы. Даже интернаты есть, мы с одним таким дружили, в гости ездили. Преподавание там на немецком, хотя теперь и отдельный испанский класс открыли.

– Знаю! – следователь поморщился. – Это я в порядке мозговой гимнастики. Подыграли бы мне, Белов, что ли? Признались бы, что вы – внук Карла Маркса.

Александр вспомнил книжку, читанную на первом курсе. Не запрещенную, но изъятую из публичных библиотек.

– Признаюсь. Я сын лейтенанта Шмидта.

* * *

Вечером бар преобразился. Почти все столики заняты, воздух сиз от табачного дыма, мужчины в дорогих костюмах, дамы в вечерних платьях. Белов присмотрелся – хоть бы один в форме! Все мирные, аккуратные, культурные с виду…

– Наши ресторан не любят, – пояснил Хельтофф, протискиваясь к пустому столику. – Неписаная традиция! Отель «Des Alpes» – вообще странное место. Неудивительно, с его-то историей.

Репертуар тоже изменился, Вместо бесшабашного американского джаза из патефона лилось нечто истинно арийское, хоть баварским пивом запивай.

Ты, ты в моих мечтаниях,

Ты, ты в сердце моем!

Ты, ты – боль и страдание,

Как хорошо мне с тобой вдвоем;

Да, да, да, да,

Как хорошо мне с тобой вдвоем[49].

Коньяк на этот раз взял Белов. Из принципа. Нечего фашисту его спаивать, пусть лучше наоборот! Хельтофф выцедил рюмку молча, улыбнулся.

– Маршрут побега уже наметили? Когда малыш Ганс вас по предгорью гонял?

Пальцы дрогнули, и Александр поспешил поставить рюмку на стол. Фашист что, его мысли читает? Маршрут не проложил, но каждый поворот постарался запомнить. Тропинок много, какие в гору, какие вдоль горы.

Но, но, если, играя,

Ты, ты вздохнешь о другом,

То, то вспомни, родная,

Как хорошо нам с тобой вдвоем.

Да, да, да, да,

Как хорошо нам с тобой вдвоем.

– Не убегу?

– Даже не надейтесь, Белов. Даже не надейтесь.

7

Длинное название «Айгерглетчер» – черные буквы на белом фоне – Соль едва смогла прочитать. Станция утонула во тьме, ни огонька, ни проблеска. На перроне пусто. Решилась – и мягко ступила подошвами на асфальт. И здесь никого!

Над одноколейкой летела в режиме «черепахи», чтобы не промахнуться. На карте все кажется близким, руку протяни. Вышло иначе, думала до заката добраться, а уже темно.

Режим невидимости? Работает!

Высокогорная железная дорога «Юнгфрау», гордость Швейцарской конфедерации, мертва. Ни поездов, ни людей на станциях. Вероятно, немцам, новым хозяевам, она без надобности. Но если так, то и в тоннеле может быть пусто. Соль поежилась, хотя подогрев давно включен. Март в горах – не март на Ривьере.

Возле черного зева тоннеля она остановилась. Вроде бы все правильно. Они с папой сошли на станции, подождали гида и направились именно сюда. Тоннель стратегический, должен быть пост…

Она включила аппарат и еле заметно шевельнула перчаткой-гироскопом. Никого нет, но лучше проскользнуть по воздуху, ближе к скальному своду. До входа на смотровую площадку совсем немного, в прошлый раз она даже не успела замерзнуть…

…Не то, что сейчас! Холод добрался почти до самого сердца, гора казалась ледяной. Наконец слева обозначился темный проход. Соль чуть наклонила руку вниз, снижаясь. Возле вырубки стала на ноги, пытаясь вспомнить путь. Большой балкон налево («Вниз – более километра, дамы и господа!»), а вот смотритель продавал свои сувениры справа, сидя на скамейке возле какой-то двери.

В глубине горы стало чуть теплее. И тут же забрезжил неяркий желтый свет. Соль облегчено вздохнула. Кто-то тут есть!

Через пару минут все стало ясно – горит лампочка под каменным сводом, витой провод тянется к приоткрытой двери. Лавки с сувенирами нет, как и входа на смотровой балкон. Несколько больших железных листов надежно преграждают путь.

Итак, смотритель на месте, но туристов сюда не пускают. Подданные Рейха не слишком любопытны.

Из-за дверей негромко играла музыка. Соль, еще раз убедившись, что режим невидимости включен, быстро перекрестилась и постучала, негромко, но настойчиво.

Тук! Тук! Тук!

– Кого там носит? – громыхнуло в ответ.

Она набрала в грудь побольше воздуха:

– Хайль! Хайль Гитлер!..

– Чего-о-о?

Дверь с треском распахнулась. Кто-то бородатый в накинутом на плечи тулупе шумно выдохнул.

– А ну-ка повтори!

– Хайль Гитлер! Помогите, я заблудилась. Если не поможете, я папе пожалуюсь, он у меня штурмбанфюрер СС!

И отбежала в сторону. При таком освещении режим невидимости работает идеально.

Бородач поглядел по сторонам, почесал затылок.

– Где прячешься?

Подумал и махнул ручищей.

– Ну и прячься. Пусть тебе папа-штурмбанфюрер помогает вместе с твоим Гитлером.

Обернулся. Соль стояла в дверях. В поднятой руке – карточка с красным крестом.

– Он не мой. Посмотрите на номер, товарищ!

* * *

– Унтервальден.

– Базель. И не «Унтервальден», вчера пароль сменили. Издалека?

– Издалека. Вы извините, что я про Гитлера. Здесь могли быть немцы.

– Нет здесь немцев, ночью не суются, потому и дорогу закрыли. А тебя, мелкую, чего, с парашюта скинули?

– Военная тайна, товарищ!

* * *

В железной печке уютно потрескивали дрова. Горячий чай с маленьким кусочком сахара казался райским нектаром. А вот есть совсем не хотелось, хотя хозяин щедро нарезал остро пахнущей домашней колбасы. Нервы все еще не отпустили. Рукам тепло, а тело словно изо льда.

– Я, Соль, насчет «товарища» совсем не против, а очень даже за. В социал-демократической партии с 1920 года. Но конспирация есть конспирация. Так что я – дядюшка Пауль, не иначе.

…Скорее, дедушка. Под шестьдесят, седина в бороде. Но крепок, словно из скалы высечен.

– Теперь по географии. Не вообще, а местной, можно сказать, прикладной. Ночевать тут нельзя. Во-первых, холодно, без печки замерзнешь. А во-вторых, немцы. Наезжают обычно раз в день на дрезине, но могут и чаще. Смотровое окно сразу заколотили, чтобы, значит, снайперам помешать. Держат они этот тоннель вроде как в резерве, для какой-то надобности. Мне хотели своего сменщика навязать. Я, понятно, не против, только подевался куда-то сменщик. Искали да не нашли.

Соль, поставив кружку на грубо сбитый стол, потерла руки. Не уходит холод…

– А у тебя, значит, документов нет? Не беда, все равно в долину специальный пропуск требуется. И еще список допуска есть. Пост на дороге к отелю, метрах в сорока от станции. А когда начальство жалует, пригоняют целый бронетранспортер. Чего, интересно, эти злыдни в отеле прячут? Сперва болтали, будто мемориал Колченогому построят, даже технику пригнали. Построили, да видать не мемориал. Я в каждом донесении об этом докладываю, а мне в ответ, мол, жди, пришлем группу.

Соль улыбнулась.

– Дождались, дядюшка Пауль. Группа – это я.

И сразу же стало теплее.

* * *

Цветной мультипликационный фильм американца Диснея про Белоснежку школьнице Соль очень понравился. Не содержанием (сказки! она уже взрослая!), а тем, как сделан. Мало заставить рисунки двигаться, надо их еще и оживить, вложить душу. Даже больше – создать целый маленький мир, Вселенную, где живут, радуются и грустят вымышленные герои.

На Клеменции мультипликация не в почете – низкое искусство, жалкое подражание естеству. Фильмы снимают только для самых маленьких, и то главным образом учебные. А тут – жизнь, яркая, цветная, на весь экран.

А вот Белоснежкой стать Соль совершенно не хотела. Во-первых, с родственниками беда, а во-вторых, какой-то непонятный принц. Как можно, чтобы так сразу – и на всю жизнь? Куда гномы смотрели?

Не хотела, а угодила прямо в Белоснежки. Все, как у Диснея – недра горы, подземелье, тайный ход и бородатый гном собственной персоной. Пока только один. Конспирация!

Желтый свет электрического фонаря, неровный камень, глухой голос дядюшки Пауля…

– Немцы – они порядок любят. Пришли сюда и сразу: где карта тоннелей? Мы, понятно, им карту отдали, с печатями, подписями, в трех экземплярах, прямо из сейфа вынули. Они и успокоились. Не подумали, колбасники, что у нас совсем другая карта имеется, а ней ой сколько всего нарисовано!

За третьим поворотом Соль-Белоснежка окончательно поняла, что потерялась. Вроде и номера на стенах есть, и гном Пауль не молчит, а самой отсюда точно не выбраться.

Не испугалась, даже интересно стало. Настоящее подземное королевство!

– Мы эту дорогу, которая «Юнгфрау», долго строили. Трудная она, зубчатая, чтобы, значит, поезда на подъемах и спусках придерживать. И денег не хватало, и рабочие бастовали. Никто не удивлялся, сочувствовали. Большая работа!

Дядюшка Пауль негромко рассмеялся.

– Батюшка мой эти тоннели как раз и прокладывал, да… А мы тем временем за эти годы не только дорогу построили, но и еще много чего полезного. Вот и пригодилось!

Еще поворот, еще… Те, что самые первые, вели к смотровым окнам на склоне Эйгера-великана и на карте обозначены. Теперь карта, которая из сейфа, кончилась, а путь вел все дальше, в самую глубь.

– Теплее стало, – удивилась Соль. – Или только кажется?

– Так и есть, – согласился Пауль-гном. – Гора, она вроде как дышит, из самой глубины тепло идет. Эйгер только с виду ледяной. Если на километр спуститься, наверняка жарко станет. Но и здесь уже ничего, без печки обойтись можно… Ну, вроде как пришли.

Луч фонаря скользнул по стали. Путь преграждала врезанная в камень дверь. Гном позвенел ключами.

– Отвернись, дочка. Не потому что тебе не верю, а потому что правила такие.

Соль послушно отвела взгляд. Потолок резко уходит вверх, на нем зеленой краской нарисована неровная острая стрела.

– Готово! Заходи, Соль!

А за дверью уже не проход, коридор, почти как в доме. Стены ровные, краской покрыты, под потолком… Неужели лампочки?

Вспыхнул яркий белый свет. Соль поспешила закрыть глаза. Когда же снова открыла, тихо ахнула. Вот он, дворец для Белоснежки! Долгий ряд дверей, теперь уже обычных, деревянных, на стене фотографии под стеклом и какие-то карты, в торце еще одна дверь…

– Гостиница? – сообразила она.

– Вроде того, – дядюшка Пауль вновь зазвенел ключами. – Для тебя – гостиница, а для солдатиков, конечно, казарма. Как раз на взвод. Я тебя в офицерском блоке поселю.

Белоснежка возгордилась.

– Сюда!

* * *

Перед сном она вновь изучала карту из памяти аппарата, хотя помнила ее почти наизусть. Эйгер, склоны, внизу узкая неровная долина, из которой выход лишь один – на север, к Тунскому озеру и дальше к Берну. Получается вроде мешка, а в мешке – отель «Des Alpes»…

Офицеры жили скромно – два деревянных лежака с матрацами, одеяла и подушки. Стены в зеленой краске, под потолком лампочка, от нее – витой провод к выключателю. Столик, стул, на столе чисто вымытая тарелка. Рядом еще одна комнатка с умывальником и туалетом. Вода в кране очень холодная и чистая, дядюшка Пауль пить разрешил.

Соль прикинула, что еще прячут упрямые и свободолюбивые гномы в каменной толще Эйгера. А ведь гора здесь не одна! Потому и неуловима Армия оберсткомменданта Анри Гизана. Нацисты еще горько пожалеют, что связались с потомками Вильгельма Телля!

Белоснежка из мультипликационного фильма была бы здесь счастлива. Злая мачеха-колдунья далеко, ей сюда не добраться. Героине Диснея не нужно идти на войну.

Соль нашла фотографию отеля, развернула на весь экран. Если Гюнтер Нойманн там, она его обязательно найдет. Маленький солдатик приказ выполнит!

Улыбнулась, шевельнув губами:

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора…

Глава 6. «Гробница Скалолаза»

Американец. – Над долиной. – Хинтерштойсер. – Добрая фея из Армии Гизана. – «Шмидт сидит на льдине». – Штоленлох. – Мокрая Лени. – Норванд.

1

– Давайте еще раз, Белов! – мотнул головой Хельтофф. – Пока что не понимаю. Только не спешите, из-за вас я очень медленно думаю. Рассказывайте!

Тот сочувственно вздохнул.

– Не надоело?

– Если бы вы знали, как надоело! Но вы в чем-то меня пытаетесь надурить, не пойму пока, в чем конкретно. Итак… Почему вы решили, что на аэродром напали?

Собственноручными показаниями не обошлось, они лишь стали затравкой. Следователь перебирал исчерканные пометками листы и сыпал вопросами. Кое-что замполитрука охотно уточнял, но теперь Хельтофф вцепился в самое начало, где речь шла о встрече на опушке с польской разведгруппой. Упрямый следователь хотел услышать всю историю.

– Нападение на аэродром, господин следователь, относится к моей службе в РККА. Об этом говорить отказываюсь.

Хельтофф взглянул кисло.

– Кажется, понимаю почему. Если началась стрельба, значит, объявили тревогу. Во всех армиях мира по этому сигналу полагается собираться и действовать, а не разбегаться во все стороны. Вы – политический работник, должны вдохновлять и показывать пример. А вы где, Белов, оказались?

Александр почувствовал себя крайне неуютно. Оправдываться не стал, но правоту фашиста пришлось признать, пусть только отчасти. Бежал! Оружия не было, не было и команды, он не знал ни часть, ни бойцов, но… Крикнул бы: «За Родину, за Сталина!», бросился навстречу выстрелам, глядишь, и в «Правде» бы пропечатали, и фотографию в траурной рамке разместили.

– Ну, не хотите, и ладно, замнем. Могу написать, что на аэродром напали поляки? – самым любезным тоном осведомился Хельтофф. Александр чуть было не подтвердил, но вовремя спохватился. Шпион Фридрих как в воду глядел!

– Не видел я поляков. Выскочил из палатки, растерялся. Мы думали, тревога будет учебной, а тут самолеты горят, трупы… Видел какие-то тени, те, что напали, были в темноте. Тени – и все… А насчет личного примера… Господин Хельтофф, когда безоружных расстреливают, единственный выход – убежать. Если вы сейчас предложите иной вариант, охотно признаю себя трусом и дезертиром.

Про конфедератки смолчал. Вдруг просто почудилось? Или хуже того, кто-то иной польскую форму надел? Разведчики пани Волосевич в советское вырядились.

– А если я вас в подвале на ночь запру? – вздохнул следователь. – Там очень страшно, привидений столько, что наши дежурить отказываются, мы просто двери заколотили… Так может, все-таки поляки?

Александр покачал головой.

– Нет, не видел. И не слышал.

Хельтофф встал, прошелся по кабинету, выглянул в окно.

– Сейчас, подследственный, вы набрали черных шаров, причем целую кучу. Посмотрите на дело с моей стороны стола. То, что вас выкрала польская разведка, аксиома. Подобрались к вам из-за паники, вызванной нападением. Кто же мог еще напасть, кроме поляков? А вы упорствуете…

Вернулся не место, но садиться не стал, упер руки в столешницу.

– Между тем, дело очень серьезное. Польша решительно отрицает свое участие во всех инцидентах, их было, между прочим, с десяток. В ноте их МИДа говорится, что случившееся может быть провокацией, устроенной теми, кто желает войны. Догадываетесь, на кого намекают? Наши службы получили категорический приказ – выяснить, в чем тут дело. Единственный свидетель, который у нас есть, это вы, Белов! И что я от вас слышу? Сегодня же доложу в Берлин, начальство пойдет к своему начальству, доложат на самый верх. Нет польского следа, свидетель отрицает! Только не говорите, что я могу вписать в протокол что-нибудь другое – или начать вам ломать пальцы на руках. Нам правда нужна, Белов! Вы не лжете, но всего не говорите. Ясно?

Упал на стул, махнул рукой.

– Теперь понимаете, зачем к нам могли заслать Нестора? Да-да, вы – не он, я даже в протокол записал… Может начаться очень крупная свара…

Замполитрука хотел уточнить, но понял, что ему не ответят. Но догадаться нетрудно. Помянутое «начальство» может решить, что постарались сослуживцы Хельтоффа – или еще какие-нибудь инициативные фашисты. А вдруг у поляков и доказательства есть? А вдруг на аэродроме гильзы немецкие нашли? Если не поляки, то кто? Литовцы с латышами?

– Господин Хельтофф, я рассказал то, что видел. Так и доложите начальству.

Тот кивнул без малейшего воодушевления.

– Куда я денусь? Пока что в счете ведете вы… Нестор.

* * *

Забег на этот раз затянулся. Неугомонный Ганс-брюнет заставил описать большую петлю по горному склону. Камни так и лезли под ноги, острые сучья норовили уколоть, а дорога вместо того, чтобы идти на спуск, вопреки законам физики все время пыталась повернуть прямо к острой вершине Эйгера. Наконец вернулись, кое-как отдышались…

– Можно я фельдфебеля побью? – попросил Ганс-блондин, когда, наконец, смог разговаривать. – Очень хочется!

Ганс-гефрайтер кивнул одобрительно.

– Приступай!

Куртки скинуты, расстегнуты вороты. Лейтенант против комиссара.

– Джеб правой, – скучным голосом объявил ненавистник фельдфебелей. Белов ему, естественно, не поверил, собрался, распрямил плечи…

Ш-ш-шух!

Блондин не обманул – кулак прошел всего в миллиметре от уха. Все-таки уклонился!

– Джеб правой!

…Встать Белов сумел сам. Вытер кровь со скулы, потряс головой, чтобы выпали тугие пробки из ушей.

– Ты это нарочно, да? – Ганс-лейтенант явно обиделся. – Я же не слишком быстро!

– Для Александра – быстро.

Ганс-брюнет подошел ближе, резко выбросил руку вперед. Белов лишь удивленно моргнул, почувствовав чужие пальцы на горле.

– Он и в самом деле медленный.

– Да как же с таким мочалить?[50] – поразился лейтенант.

– В связке. И при надежной страховке. Первым он идти никогда не сможет.

Поглядел на загрустившего Белова, усмехнулся.

– Не огорчайся, Александр! Лучше узнать это сейчас, чем на дне пропасти. А в связке, если годик-другой потренироваться, тебя и до вершины доволочь можно.

Замполитрука поглядел на острый ледяной пик. Нет, туда только самолетом! Вот фашисты!..

– А что, ребята, на горе можно спрятаться? Пересидеть там с недельку…

Фашисты смеялись долго.

– Думаешь, мы не заметили, как ты по сторонам смотришь? – хмыкнул Ганс-блондин. – Бежишь, а сам то налево, то направо… Все тропинки, наверно, уже запомнил? Нет, Александр, пустой номер. Найдут сразу, даже без собаки.

Ганс-гефрайтер кивнул.

– До снега дойти не успеешь. А если сумеешь каким-то чудом, там и замерзнешь. И вообще, здесь наивных и доверчивых нет… Ладно! Что стали? Фельдфебель – на турник. А мы с тобой, Ганс, еще раз проверим страховку на дюльфере. Мне новый схватывающий узел показали…

* * *

С Эйгера дул ледяной ветер. Гора утонула во тьме, среди туч лишь угадывался нависающий над долиной огромный темный силуэт, Холодно, неуютно, однако Александр упорно не хотел возвращаться в отель. Там все уже надоело. Идти с Хельтоффом в бар совершенно не хотелось, в бильярд он не играл, а библиотеку закрыли еще три года назад. Старая брошюрка с картинками и фотографиями нашлась у швейцара. Белов ее перелистал, поблагодарил да и пошел куда глаза глядят, прямо в ночь.

Он смотрел на покрытый ночным мраком склон, над которым возвышался Норванд. Северная стена… Оказывается, «Des Alpes» еще и «Гробница Скалолаза». Сколько на этой Стене храбрых парней полегло! Потому и призраки по подвалу бродят. Только зря его Хельтофф ими пугал. Призраки! Они не колотят в дверь перед рассветом, не заставляют отрекаться от матери и отца, не идут охотничьими псами по следу…

– Oh, неужели я тут не единственный сумасшедший?

Александр обернулся. Странный парень, встреченный им в коридоре третьего этажа, на этот раз надел пальто. Шляпу, однако, забыл, да и пальто застегивать не стал, несмотря на холод и ветер. Мерзнет поди! Белов мельком позлорадствовал. Мерзни, чтоб служба медом не казалась!

– А что, нельзя?

– Быть сумасшедшим? – парень явно удивился. – Oh, если верить моему собственному опыту, то можно. Ничего не помнишь, ничего не понимаешь… Ты в призраков веришь?

Замполитрука не утерпел.

– Мой следователь верит. Обещал на ночь посадить в подвал, там их много, привидений. Это он тебя напомнить попросил?

Незнакомец даже отшатнулся.

– Сле-до-ва-тель? Investigator? Так ты… Значит, я не сошел с ума! Тут «стапо», в Швейцарии немцы, и все это мне не чудится! И ты не чудишься…

На миг прикрыл ладонью лицо, потом пальцы сжались в кулак.

– И все-таки… Иду сегодня по коридору, четвертый этаж, я там когда-то жил. Пусто, никого. И тут из номера появляется женщина в халате. Волосы мокрые… Лицо знакомое, на какую-то актрису похожа. Я поздоровался, мимо прошел, а потом будто в плечо толкнули. Оглянулся – никого. Дверь номера заперта, на ней бумажка с печатью…

Александр не впечатлился. Если и это выдумка Хельтоффа, то не бог весть какая. Вот если бы дама была без головы!.. Про призраков говорить совершенно не хотелось, и он решил поступить по-большевистски – на провокацию ответить провокацией.

– Как отсюда лучше бежать?

Парень совершенно не удивился.

– Лично я бежал на самолете. «Ньюпор-Деляж-29», серийная модель 1925 года.

Замполитрука оценил ответ – и потерял всякий интерес к разговору. Когда же через минуту поглядел налево, где стоял странный гость, того уже и след простыл.

Нет, не простыл. Следов на асфальте не было.

* * *

Уже ночью Александр положил на стол белый пустой лист бумаги. Карандаша нет, да он и не собирался рисовать. Можно просто представить: Эйгер, Северная стена, склон, долина, отель, дорога… С трех сторон горы, все подъезды наверняка охраняют. Герой из романа про отважных разведчиков, конечно же, нашел бы выход. Спрятался бы прямо в отеле, на чердаке или в подвале с привидениями, переждал бы месяц-другой. Или выдал бы себя за охранника, предварительно забрав у того документы и внешность изменив.

А лучше просто улететь. Хоть на самолете, хоть так.

Замполитрука взял в руки бумажный лист, подержал на ладони. Вновь положил на стол, разгладил. Теперь раз-два-три – и вот он, самолетик, острые крылья, острый нос. Лети – не хочу!

Открыл окно, вдохнул ледяной ветер. Рукой взмахнул.

Белый самолетик сгинул в черной тьме.

2

– Это, дочка, смотря куда тебе нужно, – рассудил дядюшка Пауль, прихлебывая чай. – Есть окошко, что прямо на Северную стену ведет. Штоленлох, недалеко отсюда. Но это в тоннель возвращаться требуется, значит, днем рисковать не стоит.

Соль помотала головой.

– На Стену – не надо. Там сейчас холодно, наверно?

Бородач гулко рассмеялся.

– Там всегда холодно. Два километра семьсот метров! А уж ветрище! Враз унесет, без крепкой веревки делать нечего.

Пауль-гном пожаловал в гости утром, оставив пост на сменщика, человека надежного, но, как он признал, слишком уж юного для серьезных дел. Сорок два года, считай, мальчишка.

– Мне долина нужна, все равно где. Лучше, чтобы отель был виден.

Смотритель прищурился.

– Так ты, Соль, наблюдать собираешься – или летать? Не смущайся, невелика тайна. Про ранцы марсианские даже в газетах писали, хочешь верь, хочешь нет. А я вот на тебя посмотрел – и поверил. Иначе зачем тебя, маленькую да удаленькую, сюда прислали?

Чай пили на самой настоящей кухне, спрятанной за одной из дверей. Рядом оказался целый склад продуктов – консервы из армейского пайка, крупа, сахар и даже варенье в банках. Швейцарцы отнеслись к делу очень серьезно. Не было только радио. Пауль пояснил, что место для центра связи оборудовали, но закончить работу не успели. Оттого у подполья и трудности, курьеры прибывают не каждый день.

– Значит, такое окошко, чтобы ты протиснуться могла, – Пауль-гном поскреб бороду. – И желательно чтобы не на морозе. Ну… Есть одно. А не увидят? Люди – они глазастые.

Соль улыбнулась.

– Меня – нет.

Начинать всегда следует с разведки. Долина, где стоит отель, не так и велика, «режим черепахи» вполне подойдет. Только бы не заблудиться на обратном пути. Окошко в скалах – оно маленькое.

– Готова! – отрапортовала Соль, отставляя пустую кружку. Комбинезон надела заранее, шлем – на соседнем табурете.

– И я готов, – дядюшка Пауль, неспешно встав, застегнул горную куртку. – Только, дочка, уговор: не шуметь, а не то немцев прежде срока спугнем. А такое нам совсем ни к чему.

* * *

…Ветер, ветер! Прямо в лицо, в грудь, в глаза. На очках – снег, в ушах свист и вой, не летишь – падаешь прямо на острые камни склона.

Она все-таки справилась, легла на курс. Руки вразлет, закушены губы. Скалы медленно, словно нехотя начали удаляться. Наконец, стало легче, Соль глубоко вздохнула – и заскользила по незримому спуску, ведущему в долину.

Окошко, небольшая вырубка в скале, оказалось как раз на границе камня и льда. Его закрывала массивная деревянная дверь, которую приходилось плотно запирать, чтобы не пустить в штольню ураган. Соль решила не рисковать и вернуться через главный тоннель. Сменщика, слишком юного для серьезных дел, дядюшка Пауль обещал предупредить.

Вперед!

Холод и лед остались позади, стих ветер, весенний воздух заметно потеплел. Внизу лежала долина – сначала неровный склон, по которому змеилась грунтовка, а дальше и сам отель. Сверху он казался сложенным из коричневых кубиков, два побольше, два поменьше. Если верить карте – Главный корпус, Северный, за ними – хозяйственные пристройки. Дорога же, постепенно выравниваясь, вела дальше, к Тунскому озеру, почти строго на север.

Ясный солнечный день. На километровой высоте ее не различит даже самый зоркий глаз, но при спуске могут и заметить. Поэтому Соль, подождав, пока Главный корпус окажется точно внизу, включила режим невидимости. Скорость упадет вдвое, но это не страшно. Она сделала круг над отелем, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, но высота слишком велика.

Значит, вниз!

Рука в перчатке-гироскопе сжата. Она не падала, скользила осенним листом. Крыши обоих корпусов двускатные, под острым углом, на такие не сядешь. Однако в Главном корпусе по бокам – две надстройки, где угол заметно меньше. Соль взяла курс на левую. На самом ее краю – маленькая ровная площадка, как раз на дюжину голубей.

Туда!

Наконец подошвы коснулись железа. Соль присела, выключила аппарат и по привычке взглянула на часы, запоминая время. 9.45. Прибыла!

Снизу доносились голоса, но площадка перед входом пуста. Три легковых авто, возле Северного корпуса – крытый грузовик, по бокам невысокие молодые деревья, а дальше дорога и склон, ведущий в долину. Собственно, и все.

Наблюдаем!

Вскоре из отеля неспешно вышли двое в пальто и шляпах, проследовав к одному из авто. Хлопнули дверцы, загудел мотор. Соль достала из кармана при поясе маленький блокнотик и карандаш. Задумалась на минуту. Как лучше – «План разведки» или просто «План»? Так и не решив, принялась старательно зарисовывать то, что видит.

…Ни забора, ни охраны, ни пропускного пункта. Это не значит, что их тут нет, просто люди в отеле собрались умные. Значит, спешить нельзя, наблюдать и наблюдать…

Совсем близко пролетала птица, серая альпийская галка. Присев на острый скат, взглянула удивленно. Неужели заметила? Соль приложила палец к губам.

Тс-с-с!

Птица поняла и отвернулась.

3

Утро выпало на зависть, солнечное, теплое, по-настоящему весеннее, но Александр Белов вдруг понял, что предпочел бы холод и дождь. Под настроение – в самый раз. Скоро на допрос в кабинет на третьем этаже, вопросы, ответы – и четкое осознание, что в любом случае будет только хуже. Переиграть Хельтоффа он даже не надеялся, фашист дело знал и линию гнул твердо. Иногда Белову начинало казаться, что следователя интересуют не его ответы, а он сам, замполитрука РККА. Может, и неуловимый Нестор – всего лишь уловка, чтобы в душу поглубже влезть?

В пустом холле было тоскливо, и Александр вышел наружу, под козырек. Надо будет, позовут! На площадке у входа тоже пусто, возле Нордхауза скучают три легковушки… Нет, две, одна, рыкнув мотором, уехала по своим делам. А вокруг – красота, белый лед на вершинах, голубое небо, темный камень склонов. Птицы в небе, яркий солнечный свет… Но если вместе сложить, все равно получается подвал. Размер значения не имеет.

Белов в очередной раз пожалел, что согласился играть по чужим правилам. Следовало молчать, подобно юному пионеру, герою стихотворения Сергея Михалкова. Впрочем, тот тоже поддался на провокацию, начав сыпать лозунгами.

Кем захочет мальчик быть? —

Миша быстро отвечает:

В Красной армии служить!

Потом наверняка и часть назвал, и фамилию командира… Значит, и пионера раскрутили.

Вновь подал голос автомобильный мотор, но уже иной, причем издалека. Кто-то пожаловал в гости. Замполитрука прикинул, что еще не видел никого в форме. Наверняка на то имеется строгий приказ. Если сейчас за ними кто-то в бинокль наблюдает, то ничего особенного не заметит, отель как отель.

Авто, черный дизельный «мерседес», затормозило прямо у входа. Александр отошел чуть в сторону, отвернулся, взглянув на острый белый пик. Интересно, каково там, на самой вершине Эйгера? Наверняка не комфортнее, чем на Марсе. Зато не достанут…

– Пустите! Пустите, сволочи! Не имеете права!..

Крик ударил в спину.

– Люди, эй, люди! Меня выкрали, нелегально перевезли через границу!..

Александр резко повернулся. Возле автомобиля – трое, двое повыше и покрепче, а между ними невеликого роста парень в расстегнутом пальто. Одна дверца авто открыта, вторая, передняя, тоже, из нее выбирается водитель, по виду сущий шкаф.

Что еще? А еще знакомые наручники у парня на запястьях.

– Расскажите всем! Я Хинтерштойсер! Андреас Хинтерштойсер! Я эмигрант, меня выкрали!..

Крик оборвался, парень в расстегнутом пальто дернулся и повис в ручищах охранников. Шкаф-шофер брезгливо вытер платком руку.

Александр стиснул зубы. Фашисты, самые настоящие! И ничего не сделать, Красная армия далеко, за горами и лесами, точно как в сказке про Мальчиша-Кибальчиша.

Хотел повернуться и уйти, но внезапно охранников отбросило в сторону. Парень, назвавшийся длинной, сразу не запомнишь, фамилией, каким-то чудом сумел вырваться и даже пробежать пару шагов. Но шкаф оказался проворен, догнал, ударил в спину. И первый пнул упавшего ногой.

– Teufelscheiße!

Теперь уже били втроем, с хеканьем и уханьем. Белов несколько секунд просто смотрел, не веря своим глазам. Не может быть, убьют же!

И вдруг понял. Может! Эти пощады не знают.

Шагнул вперед, набрал побольше воздуха:

– Пр-р-рекр-р-ратить!..

И вспомнив Ганса Сакса, добавил с немалым чувством:

– Kackfotzenhurengesicht, Schweinhunden!

Первым опомнился шкаф. Замычал, медленно выпрямился, а потом двинулся вперед, прямо на знатока немецкой классики. Александр спокойно ждал. Каким-то шестым чувством он понял, что здоровяк с одного удара быка, конечно, завалит, только отвык неуважаемый шкаф получать сдачи в честной драке. Втроем на одного – полная потеря квалификации.

Белов подпустил фашиста на два шага. Здоров детина, но если представить, что это всего лишь большая банка мясных консервов… Нож и ложка! Вскрываем и потрошим!..

…Правая нога вперед – и острый джеб, консервный нож. Раз! Потом ближе, почти вплотную, чуть согнуть колени – и кросс правой, ложка. Два!

Ну, ближе, ближе!

Раз! Два!

Отскочил, услыхав сдавленный хрип, взглянул на второго, который поближе, и похолодел. Пистолет… Хорошая реакция у гада! А есть еще третий, который у авто…

– Ай-й-й!

Александр так и не понял, что именно случилось. Шляпа охранника почему-то на асфальте рядом с пистолетом, сам он держится за голову… Земля гулко вздрогнула, это рухнул шкаф. Третий охранник, что-то почуяв, отскочил назад, пытаясь спрятаться за машиной.

– Ай-й-й-й!..

Теперь охранник вцепился обеими руками в левое ухо. Александр подошел ближе, отшвырнув ногой пистолет… Третий верзила как раз успел захлопнуть дверцу авто.

Парня с длинной фамилией он кое-как поставил на ноги. Тот, морщась от боли, шевельнул разбитыми губами:

– Ключи от наручников у того, что ты «двойкой» сделал…

Белов поглядел вперед и понял, что не успеет. Из распахнутых дверей – сразу четверо, все с оружием.

– Придется отложить. Будем знакомы! Я – Александр Белов.

– Хинтерштойсер. Ты не бойся, мою фамилию легко запомнить.

4

«Белов и Хинтерштойсер», – кивнула Соль, работая гироскопом. Чуть выше, вперед, ниже… Кобуру, наконец, расстегнула, но, кажется, слишком поздно. Тому, который Белов, крутят руки, Хинтерштойсера схватили за плечи. Вот бегут еще двое, один на ходу поднимает с асфальта пистолет…

Прежде чем уйти вверх, в теплое синее небо, она не удержалась и еще раз от души пнула здоровяка, который чуть было не выстрелил в Белова.

– Ай-й-й!

Клок волос она ему точно выдрала. А ухо надо было не пальцами – зубами. Чтобы почувствовал, нацист!..

Выше!

Теперь люди и машины казались маленькими, и дома уже не дома, а игрушечные домики под острыми крышами. Соль раскинула руки, расслабилась и решила, что самое время себя ругать. Или не надо? Разведка боем – тоже разведка, и первые результаты уже есть. Могли заметить? Невидимость при ярком освещении работает отлично, выдать могла только тень. Но тем, что внизу, – не до ловли теней.

Уводят… Того, что повыше (Белова? Да, Белова) в Главный корпус, Хинтерштойсера – в Северный. Почему так?

А вот сейчас и узнаем!

Нордхауз невелик, с каждой стороны – дюжина окон. Соль подобралась ближе. Окна… С той стороны, где главный вход, они самые обычные, значит, там человека запирать не станут. Теперь по часовой стрелке, сторона, что по левую руку от входа…

Есть!

Решетка! Еще одна, еще! Почти весь третий этаж, восемь окон.

Дальше!

Разведка закончилась быстро. Соль вспорхнула вверх, присев на самый краешек крыши. Блокнот можно не доставать, такое и запомнить легко. Решетки слева и сзади, восемь и две. Человека, конечно, могут запереть и в подвале, но зачем тогда железо тратить? Она взглянула на часы: 10.15. Значит, немного подождем…

С отелем все понятно, если не полностью, то почти. В наручниках свободных людей не возят. Дядюшка Пауль сказал, что «Des Alpes» передали СС. Значит, «стапо», не Абвер. Чем занимаются, тоже понятно: выкрадывают людей, привозят сюда и бьют.

В последнее время Соль часто думала о том, что рано или поздно ей придется выстрелить в человека. И каждый раз пугалась. Каким бы этот человек ни был, но все равно – живой. Наверняка и сниться будет, и совесть заест. Убивать, даже если на войне, грех. И теперь подумала о том же, но на этот раз страх куда-то пропал. Сниться будет, и каяться потом придется…

Ну и пусть! Этих – не жалко!..

Перекрестилась, вздохнула.

– Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum; fiat voluntas tua, sicut in caelo et in terra…[51]

Итак, окна. Открываются внутрь, решетки снаружи. Значит, можно просунуть руку и постучать. Совсем просто! Задача как раз для маленького солдатика.

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора.

Прощай, милая моя,

Мы чеканим шаг

И кричим: «Ура!»

* * *

За третьим окном тоже не отозвались. Соль решила перебираться к следующему, но стекла внезапно дрогнули. Заскрипела рама.

– Эй!

Шепотом, но громким. Кажется, он, Андреас Хинтерштойсер. А знакомая фамилия!

– Эй! Кто здесь?

– Не здесь, а тут, – улыбнулась она. – Я добрая фея из Армии Гизана. Доложи обстановку, камрад!

Смотрелся Хинтерштойсер неважно, на одной скуле синяк, кровь на другой. Но отозвался сразу.

– Меня схватили в Женеве, прямо на вокзале. Какую-то тряпку с химией на лицо, и все, только в машине и очухался… Слушай, фея, а ты действительно там?

Она протянула руку, осторожно коснулась его щеки.

– Извини, я в перчатке.

Андреас моргнул, потянулся вперед.

– Здорово! А чем помочь можешь?

Соль задумалась.

– Пистолет с глушителем. Прямо сейчас.

Глаза парня на какой-то миг вспыхнули, но тут же погасли.

– Один не справлюсь, слишком много их тут.

– Тогда доложу командованию, – вздохнула она. – А ты попытайся узнать, кого в этом корпусе еще заперли. Окна с решетками только на третьем этаже.

Хинтерштойсер кивнул и внезапно улыбнулся.

– Сколько тебе лет, фея?

* * *

В тоннель до вечера возвращаться было опасно, и Соль решила переждать. Не на крыше, нацисты умные, могут сообразить, притащить аппаратуру. Мало ли что у них припасено? В отель лучше вернуться следующей ночью, а пока…

Андреас Хинтерштойсер оказался тем самым, про которого газеты писали. Покоритель Северной стены, то ли погибший три года назад, то ли совсем наоборот. В «Фолькише беобахтер» она даже фотографию видела в траурной рамке и без синяков.

На Старой Земле порой творятся странные дела.

Козырек? Вот и Козырек!

Когда на прощанье она сказала, что пойдет ночевать на Северную стену, Андреас шутки не понял и очень просил юную фею ни в коем случае выше границы льда не подниматься. И Козырек помянул, мол, сидеть на нем удобно и вид хороший.

Нашла почти сразу. От огромной скалы, которая, оказывается, Замок Норванда, прямо вниз.

Спустилась – и тут же заметила чей-то рюкзак в углу. Так и есть, Хинтерштойсер сказал, что здесь идеальное место для забросок, чтобы не все вещи снизу волочь.

Присела рядом с рюкзаком, достала блокнот. Самое время писать отчет… Нет, не отчет, план!

Разведывательный полет № 2! С Хинтерштойсером они уже познакомились, теперь нужно найти второго, который нациста на асфальт свалил. Александр Белов! Его потащили в Главный корпус…

Стой! А ведь там на окнах решеток нет!..

5

Хельтофф смотрел кисло, словно один лимон уже одолел, а еще три лежат прямо перед ним на тарелке.

– Белов!.. Много чего я вам мог бы сказать…

Александр в этом нисколько не сомневался. Другое удивило – не связали, не заперли, даже не побили толком, скорее, помяли. Притащили в холл, встряхнули от души – да и отпустили. Пока прибежавший следователь объяснялся с сослуживцами, Белов, заглянув в туалет, наскоро умылся и привел костюм в порядок. Готов! С тем и был отправлен в знакомый кабинет на третьем этаже.

– Но, прежде всего, вынужден выразить вам благодарность от лица службы…

Белов еле удержался, чтобы не вскочить со стула. Это, извините, как?

– …Вы не дали этим идиотам искалечить Хинтерштойсера, что сорвало бы операцию, только не спрашивайте, какую именно. Рапорт я уже написал. Но все равно неосторожно. Ах, как неосторожно!

Замполитрука согласно кивнул. Неосторожно, зато приятно. Классическая «двоечка»! Интересно, чего теперь Гансы скажут?

– Про операцию не буду. А Хинтерштойсер – кто он?

Следователь взглянул удивленно.

– Газет не читаете? А еще комиссар! Впрочем, да, у вас же газеты советские, самые информированные и правдивые в мире. Андреас Хинтерштойсер – лучший скалолаз Германии. Северную стену знает если не как свои пять пальцев, то где-то близко.

Белов сложил два и два. Лучшего скалолаза привозят на Эйгер… Тоже мне секретная операция!

– А вторая благодарность – лично от меня, – следователь улыбнулся. – Благодаря этому… этому инциденту у меня сложилась замечательная версия…

Потер руки и внезапно подмигнул.

– Давайте расскажу. Начальство все равно не оценит.

– А вдруг? – подбодрил замполитрука, поудобнее устраиваясь на стуле. – Только если оценит, наверняка себе заберет.

– Пусть! А версия, Белов, такая… Итак, мы узнаем, что в Рейх засылают агента по кличке Нестор. Причем это не обычная заброска, а, так сказать, целевая. Нестор не приплывает на рейсовом пароходе из Стокгольма с шведским паспортом, а прорывается через польскую границу, да еще со стрельбой.

– Это что, намек? – самым светским тоном поинтересовался замполитрука.

– Нет, Белов, на этот раз я, уж извините, прямо в лоб. К нам прибывает военнослужащий РККА. К нам прибывает, а из СССР убывает. Москва поднимает большой шум, ваша фамилия наряду с еще несколькими названа в очередной ноте НКИДа. Не удивлюсь, если скоро на митингах начнут кричать. «Свободу комиссару Белову! Верните комиссара Белова!» А где Белов? В Польше?

На этот раз Александр задумался всерьез. Если фашист не врет, дела плохи. Раз упомянули в дипломатической ноте, значит, о нем уже знают на самом-самом верху. «Тараканьи смеются глазища и сияют его голенища…» На НКИДе сейчас Молотов, тонкошеий вождь. Небось, лично Главному и доложил.

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Ой, скверно!

– Но Белов не в Польше, Белов в Рейхе. Думаете, зря мы вас из Берлина вывезли в эту глушь? А теперь, этот, извините, инцидент. Те идиоты напишут рапорта, я уже написал. Бумаги пойдут наверх, карусель закрутится, ваша фамилия – раз! – и всплывет. И вот какое-нибудь агентство «Гавас» сообщает, что похищенный поляками замполитрука передан ими в Рейх. А там его, мужественного комиссара, лупят плетьми из шкуры бегемота и требуют выдать Главную военную тайну. И что в результате, Белов?

Замполитрука пожал плечами.

– Понятно что! Сговор фашистских режимов Польши и Германии против отечества мирового пролетариата. Про это наши самые информированные и правдивые газеты не первый год пишут.

– Точно! РККА переходит восточную границу Польши, и Москва предъявляет нам ультиматум с какими-нибудь невообразимыми требованиями. Это вы умеете! Фюрер на уступки не пойдет, потеря лица… Последствия очевидны. Правда, Нестор?

– Значит, я послан с заданием разжечь Мировую войну, – рассудил Александр. – Вы это серьезно?

Ладонь следователя врезалась в стол.

– Нет! Я, может, и параноик, но не до подобной же степени. Однако со стороны все выглядит именно так! Агент Нестор направлен в Германию с очевидной целью: спровоцировать конфликт с СССР. Если бы я работал в НКВД, я бы за вас орден получил – и квартиру трехкомнатную.

Белов улыбнулся.

– Шлепнули бы вас – вместе с очередным наркомом. Но знаете, господин следователь, в вашей теории есть рациональное зерно. «Ot tajgi do britanskih morej Krasnaya armiya vseh silnej!» Так что оставили бы вы меня, красного комиссара, в покое! Глядишь, зачтется, я перед трибуналом мог бы словечко за вас замолвить…

– Лихо! – Хельтофф даже присвистнул. – Уже вербуете? Нет, не оставим в покое, не дождетесь… Сегодня дам вам вопросник о поляках. Пишите про них побольше гадостей, моему начальству понравится, вашему, кстати, тоже. Я лишний экземплярчик прикажу отпечатать – для чрезвычайной «тройки», которая по вашу, Белов, душу соберется.

Ударил взглядом, оскалился.

– Пишите!

* * *

На этот раз он сам себя не подгонял. Пустой коридор внезапно стал длинным, чуть не с версту, а стены, наоборот, подступив ближе, лишились дверей, оделись камнем. И под ногами камень – неровный, словно склон близкого Эйгера. Руки назад, подбородок вниз…

Шмидт сидит на льдине, словно на малине,

И качает длинной бородой —

Коль не Водопьянов, быть бы Шмидту пьяным

И валяться где-то под водой.

Прогулка выдалась грустной. Александр Белов брел бесконечным коридором, напевая памятную со школьных времен «Челюскинскую Мурку». В интернате ее знали даже учителя, а кто-то особо бойкий прикнопил коряво нацарапанный текст прямо на стенную газету. Скандал вышел жуткий.

Если бы не Мишка, Мишка Водопьянов,

Не видать бы вам родной Москвы!

Плавали б на льдине, как в своей малине,

По-медвежьи выли от тоски.

Александр рано понял, что народ, которому с каждым годом живется лучше и веселее, не слишком радуется подвигам отважных полярников и летчиков-героев. В газетах одно, если по душам поговорить – иное совсем. Уже в институте он внезапно сообразил, что чуть ли не половина СССР живет словно разведчики во вражеской стране. Лишнего не скажи, опасного не храни, с обреченными не знайся. Потому и тошнило его от бодрых стишат гениев из ИФЛИ. Овал они, видите, не любят, углы предпочитают. Писали б сразу: стенка!

Здравствуй, Леваневский, здравствуй, Ляпидевский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай!

Капитан Воронин судно проворонил,

А теперь червонцы получай!

Сколь ни длинен коридор, но скоро поворот, за которым тоже коридор и дверь с замком. В какой-то мере символично…

– Эй, арестантик, эй!

Он вздрогнул и оглянулся. Пространство сжалось, принимая привычный вид. Запертые двери, истоптанная ковровая дорожка – и знакомый плечистый охранник, которому положено скучать не здесь, а на лестнице.

– Иди-ка сюда! Иди, иди!..

Не хотелось, а пришлось. Не устраивать же еще одну драку на радость проницательному Хельтоффу!

Охранник, удовлетворенно кивнув, извлек из кармана коробку сигарет «Matrose» с грозными силуэтами линкоров на крышке.

– Слушай, арестант, я покурить собрался, а по инструкции мне тебя из виду терять нельзя. Так что давай вместе.

– Я не курю! – запротестовал Белов, но плечистый и слушать не стал. Вытащил из коридора на лестницу, быстро оглянулся.

– И не кури, поприсутствуешь. Я в сторону дымить буду.

Щелкнул зажигалкой, затянулся.

– В тот коридор лучше не ходи. Ну, который за углом.

Замполитрука пожал плечами.

– Не хочешь, не пойду. А что, напарника в другое место перевели?

Плечистый, внезапно закашлялся, подавившись дымом.

– Какого еще к дьяволу!..

Вновь оглянулся, вдохнул поглубже и шепотом, почти не двигая губами:

– Американец. Дорого одет и вроде как не в себе. У него акцент приметный…

«Нey, mister!» Белов невольно кивнул. Точно!

– Я его и на улице видел. В смысле возле входа. Ночью.

Охранник вновь закашлялся, выронил сигарету.

– Иди ты! Еще скажи, что в полночь на веранду заглядывал. Ну, которая как раз над входом.

На этот раз Александр действительно удивился.

– А-а… А надо?

Сигарету плечистый затушил тяжелым каблуком. Достал из коробки новую, но закуривать не стал, просто в рот кинул.

– Слушай ты, храбрый! Никого и ничего ты не видел. И видеть не мог. Потому что это распространение злобных клеветнических слухов, которые, значит, во вред Рейху и фюреру.

– Так я же – советский комиссар! – Белов внезапно развеселился. – Мне вроде как по должности положено.

Охранник наконец-то щелкнул зажигалкой.

– Ну, тогда сходи на четвертый этаж к Мокрой Лени. Повеселишься, да так, что до конца дней хихикать станешь.

И тут наконец до атеиста Белова дошло.

– У вас тут чего, привидения бродят? И вы в такое верите? Темный же вы народ, фашисты!

Уже в коридоре, вновь меря шагами ковровую дорожку, он прикинул, что скучающий охранник просто решил его разыграть. А он не поддался и правильно сделал! А если в Рейхе и вправду в подобное верят… Темный, ох темный народ!

Все теперь герои. Словно пчелы в рое,

Собрались в родимой стороне.

Деньги получили, в Крым все укатили,

А «Челюскин» плавает на дне.

* * *

– Вы теперь знаменитость, Белов, – констатировал Хельтофф, принюхиваясь к коньяку. – Только особо не радуйтесь. Здесь вас никто пальцем не тронет, но в Рейхе могут и достать. У идиота-унтерштурмфюрера, которому вы челюсть сломали, полно приятелей, таких же идиотов. Увидят – пристрелят сразу.

Александр почему-то не испугался, даже не слишком огорчился. На очередной тренировке Гансы потребовали «двоечку» продемонстрировать. Юркий гефрайтер уклонился, блондина же он все-таки достал, пусть и касанием.

Одобрили!

– А с вами, фашистами, иначе нельзя.

В бар он идти не хотел, но Хельтофф его буквально затащил. Вероятно, чтоб не пускать к привидениям. А вот пить не заставил, замполитрука заказал себе ривеллу. Спортивный режим!

– Не фашистами, а национал-социалистами, – вздохнул следователь. – Вы в России и в самом деле такие дикари?

– Мы? – возмутился Белов. – Это вы дикари средневековые, в привидений верите. Кто это у вас в полночь на веранде появляется?

Хельтофф поморщился.

– Уже разболтали? Рейхсминистр Геббельс собственной персоной, только без головы, одна нижняя челюсть. Пытается говорить, но в таком виде это, знаете, несколько затруднительно… Не злорадствуйте, Белов! Приедет шеф, и вам самому захочется стать призраком.

6

По стойке «смирно» Соль стояла впервые в жизни. И неудобно, и на сторону клонит. А еще уши горят.

– Какие еще вы предприняли действия, волонтер? Докладывайте, докладывайте!..

Докладывать пришлось в соседней комнате подземной казармы, совершенно пустой и пыльной. Там и ждал ее лейтенант Кюш, крепкий мужчина в горной куртке и кепи, чем-то похожий на дядюшку Пауля, только без бороды. Здешний нелегальный комендант, а чего именно, уже военная тайна.

– Установила кон…контакт… То есть поговорила с Хинтер… Хинтерштойсером. Это настоящий Хинтерштойсер, я по фотографии узнала…

Соль слышала себя со стороны и ужасалась. Лейтенант не перебивал, смотрел скучно, словно учитель на надоевшего двоечника.

– В отеле – «стапо», Государственная тайная полиция Рейха. Туда привозят тех, кого арестовали. Их держат в Северном корпусе, но может, и где-нибудь еще.

– И поэтому вы полезли драться, волонтер. Не утерпели?

«Волонтер» – потому что нет воинского звания. Пауль-гном тоже волонтер, но на него лейтенант так смотреть не станет.

– Рапорт я, понятно, составлю, но сперва обсудим. Вас, волонтер Соль, прислали сюда потому, что секретной аппаратурой распоряжаться по каким-то причинам можете только вы. Не ошибаюсь?

– Н-нет! – Соль мотнула головой. – То есть так точно.

– Не обижайтесь, волонтер, но вы в данном случае не героический мститель, а только инструмент, вроде тонкой отвертки. Отель «Des Alpes» давно под нашим наблюдением. Теперь мы сможем подобраться поближе, если, конечно, вы не станете проявлять ненужную инициативу. План разведывательных полетов получите завтра, от маршрута ни на шаг. Это понятно, волонтер?

…А еще и в горле пересохло.

– Д-да. Так точно!

Суровый лейтенант внезапно улыбнулся.

– Не расстраивайся, Соль. Уверен, ты хотела, как лучше. Но в «стапо» они все умные, умные и очень опытные. Знаешь, как сделаем? Дядюшка Пауль даст тебе бумагу и карандаш, а ты напишешь сочинение, как в школе. Тема простая: «Что на самом деле случилось у входа в отель?» Сможешь найти больше трех вариантов ответа, получишь «отлично».

Соль взглянула с немалым подозрением.

– А… А вы по гражданской специальности кто? Учитель?

Лейтенант Кюш посуровел.

– Секрет! Скажу лишь, что папа – директор школы. К счастью, учился я в соседней.

* * *

Когда стемнело, Пауль-гном засобирался в обход по тоннелям. Не по секретным, обычным, железнодорожным. Соль набралась наглости и попросила взять ее с собой – ради творческого вдохновения. Тот долго чесал бороду и наконец рассудил, что под присмотром оно даже и надежней. Оделил тулупчиком и большой меховой шапкой, а для верности привязал к поясу веревку. Получился самый настоящий поводок. Соль уже была не рада, но…

– Пошли! Я – первый. И не вздумай обгонять.

И потянулись тоннели. Черная тьма, желтый огонь фонаря, легкий скрип подошв. Страшно не было, хотя она прекрасно знала, что одна быстро бы заблудилась в подземелье за первым же поворотом. А потом поняла – у каждого свое небо, свой вольный простор. У астронавтов – космос, у нее – небесная синь, у трудолюбивого гнома – мир подземный. Надо только правильно выбрать – и не бояться.

Шли от прохода к проходу двери, от одного «окна» – вырубки в горном склоне – до следующего. Дядюшка Пауль проверял замки и вел ее дальше. Но возле очередного остановился, поднял повыше фонарь.

– Там Штоленлох, я тебе о нем говорил. Окошко прямо на Северную стену. Хочешь послушать Эйгер?

Страшно? Конечно, страшно!

– Д-да. Хочу!

Ключ медленно провернулся в замке. Гном потянул за ручку – и в тоннель ворвался ветер.

У-у-у-у-у-у-у!

Она поспешно отступила на шаг. Но ветер был уже здесь, обхватил за плечи, вцепился в руки, в лицо, скользнул под шапку…

Утащу-у-у! Унесу-у-у! У-у-у-у-у! Уволоку-у-у!..

А за смотровым окном клубилась бездонная снежная мгла. Ледяной ад, Джудекка, о которой писал итальянец Данте.

– И так круглый год, дочка, – смотритель не без труда захлопнул дверь. – Даже в июле.

Она попыталась представить. Не смогла.

– Дядюшка Пауль! А те, что на Норванд поднялись… Хинтерштойсер и его друг! Они через это прошли?

Гном тяжело вздохнул.

– Прошли, значит.

Андреас Хинтерштойсер… «А чем помочь можешь?»

Поможет! Она обязательно поможет!

* * *

Школьное сочинение трудно писать сразу начисто. Одну мысль ухватишь, начнешь в строчки увязывать, другие, глядь, уже разбежались. Лови их потом, вставляй в абзацы! Поэтому Соль решила оставить побольше места. Нарисовала единичку, потом цифру «2». Остальное на другой странице, сюда не влезет.

Итак, что случилось у входа в отель?

Первое – и самое простое. Агенты «стапо» выкрали в Женеве героя-скалолаза Хинтерштойсера, привезли в отель и начали бить. Честный парень Александр Белов, судя по фамилии, уроженец Восточной Пруссии, вступился…

Карандаш дрогнул. Честный парень? В отеле – «стапо»! Белов тоже арестованный? Тогда почему без конвоя и наручников? Утащили его не в Северный корпус, а в Главный, там ни на одном окне решеток нет! Но… Допустим! Итак, объяснение первое, самое правильное. Честный парень, неизвестно как попавший в отель, заступился за другого честного парня… Как бы это по-умному сформулировать?

Соль почесала нос кончиком карандаша. Объяснение второе, неправильное, но… Тоже возможное. Александр Белов – никакой не честный парень, а тоже из «стапо». На сослуживцев напал по причинам… По неизвестным причинам. Она же слышала! «Ключи от наручников у того, что ты «двойкой» сделал…» Точно! Однако Белов ключи доставать не стал. «Придется отложить». Понимай как хочешь, то ли времени нет, то просто отказал, только вежливо.

Карандаш скользил по бумаге. Написано! Лист кончился, берем новый, рисуем цифру «3». Совсем плохой вариант: все это «стапо» попросту разыграло. Ради кого? А ради Хинтерштойсера! Соль такое в кино видела, называется «полицейская провокация». Александр Белов – агент, который должен к арестованному в доверие втереться. Сначала заступился, потом, допустим, побег предложил.

Она вспомнила лицо парня из Восточной Пруссии. Симпатичное лицо, приятное. Но у агента такое и должно быть!

…Из Восточной Пруссии? Диалект у него берлинский!

Три варианта есть, но строгому лейтенанту еще один подавай. И ведь неспроста, первые три он сразу просчитал…

Соль вздохнула. Не хочется писать, а надо. «В «стапо» они все умные, умные и очень опытные…» Значит, все, ею виденное, могло быть спектаклем – от начала и до конца. И Хинтерштойсер – совсем не Хинтерштойсер. Похож? Невелика хитрость похожего найти. А для кого спектакль? Для Александра Белова, для кого-то еще из тех, что в отеле или… Или для нее самой! Заметили, подвела аппаратура – и «стапо» начало игру.

Вот чего лейтенант Кюш от нее добивался!

Соль отложила исписанный лист, устало повела плечами. Плохо! Как все плохо! Получается, никому верить нельзя, даже себе самой? Совсем нельзя? Завтра она еще раз поговорит с лейтенантом, пусть подскажет, если такой опытный. Наверняка он сочинение для того и придумал.

И ладно! Все равно другого разведчика у них нет.

Потолок утонул во тьме, выше – каменная толща, над нею снег и лед, еще выше тучи… Соль лежала на жестком матрасе, закинув руки за голову, и представляла себе звездное небо. Оно есть, только очень-очень далеко. Созвездие Льва, сине-белая звезда Регул.

Клеменция…

Отец впервые побывал в космосе в шестнадцать. Дома это нетрудно, несколько станций на орбите, школьников возят на экскурсии. Соль вдруг подумала, что (всяко повернуться может) завтра она ошибется – всего один-единственный раз! – и никогда не побывает на родной планете. И прощай, Клеменция, дом, где я не буду никогда!

Испугалась, закрыла глаза. Нет! Нет…

Ей ответил Эйгер, старый Огр, видевший и слышавший все в подлунном мире.

– Утащу-у-у! Унесу-у-у! У-у-у-у-у! Уволоку-у-у!..

* * *

Соль взглянула на циферблат и решила немного обождать. Половина восьмого, на пост заступать с девяти. А вдруг он сам выглянет?

Решетка, бурая стена, ровные кирпичи. Северный корпус… Гироскоп выключен, сейчас она словно муха в меду. Невидимая муха, обдуваемая весенним ветерком. Качает, как в прибое, то влево, то вправо.

Взялась рукой за решетку, подтянула себя поближе – и увидела Хинтерштойсера. Все-таки выглянул!

Тук! Тук! Тук!

Вот и окно открылось!

– Фея! Эй, фея!

Соль обрадовалась, но тут же смутилась. Строгий лейтенант велел первым делом узнать…

– Я здесь, камрад! Какая кличка у связного в кантоне Во?

Комендант Кюш почему-то уверен, что настоящий Хинтерштойсер это знает.

– Сервет, – Андреас пододвинулся ближе. – Высокий такой, лет под тридцать и слегка картавит. Командованию доложилась?

Она облегченно вздохнула. Совпало!

– Ага!

Хинтерштойсер улыбнулся разбитыми в кровь губами.

– Ругали сильно?

– Воспитывали, – вздохнула она. – А сегодня утром диктант устроили про то, как правильно наблюдение вести… Камрад Хинтерштойсер…

– Давай по имени, – донеслось из-за решетки. – Тебя, кстати, как звать?

– Соль! То есть Соланж, но так короче. Андреас, чего они от тебя хотят? В смысле «стапо»?

Хинтерштойсер, поморщившись, провел рукой по рассеченной скуле.

– Пока учат Рейх любить. Вон, скоро снова поведут! Но не калечат, значит, я и в самом деле им нужен. Догадаться нетрудно, меня же на Эйгер притащили. Зачем скалолаза «категории шесть» в горы возить?

Соль задумалась.

– А ты… А ты с ними не спорь. Сделай вид, что полюбил, и Рейх, и фюрера. А когда узнаешь, чего именно от тебя хотят…

– Противно это… Ну, ладно!

– А заодно и план побега придумай, – заспешила она. – Мне сказали, что на твое усмотрение.

Хинтерштойсер коснулся рукой железа.

– Если бы решетку убрать! Мне и веревка не нужна, без нее слезу. Только дальше куда? Я эти места знаю, спрятаться лишь на Стене можно, но там долго не просидишь. Живым, я имею в виду.

Соль вспомнила Штоленлох, поежилась.

– Мы… Мы придумаем что-нибудь. А я, между прочим, на Северной стене уже была!

«Категория шесть» покачал головой.

– Ты там, фея, поосторожней… Слушай, я узнал. Здесь, в Северном корпусе на моем этаже еще троих держат, одного уже видел. Вроде бы поляк… А вы кого-то ищете?

Она ответила не сразу. Никому верить нельзя, никому… Или все-таки можно?

– Гюнтер Нойманн. Говорит по-немецки, но с небольшим акцентом. Ладно, Андреас, лететь надо. Мне объяснили, что наблюдение за объектом – целая наука. Буду осваивать.

– Удачи тебя, фея Соль!

Скалолаз протянул руку. Соль уже была готова – заранее сняла перчатку.

7

Александр отпустил веревку, руки отряхнул. А ничего получилось! Поглядел вверх, на потерявшую листья крону. Сколько в этом дубе метров? Десять точно будет.

Но ведь забрался. И даже спустился! Пусть и с пятой попытки.

– А может, его здесь и повесить? – донеслось сзади. – Комиссара? Веревка есть, настроение тоже. И мучиться не будет, ножками подергает – и все.

Ганс-блондин, враг фельдфебелей, в своем репертуаре. Белов повернулся, развел руками.

– Я понимаю, что плохо…

– Не плохо. Ужасно! – наставительно поправил Ганс-брюнет. – Если так на проблеме мочалить будешь, сдохнешь на первом километре. Ноги чего не использовал? У тебя что, полиомиелит? Я же предупреждал: ноги – типичная ошибка новичка. За такое их и отрывают.

– Братцы, я же не скалолаз! – воззвал к справедливости замполитрука. – Совсем! Я даже слов ваших не знаю!..

Как можно мочалить на проблеме, он в принципе догадывался, но смутно.

Ганс-лейтенант взглянул хмуро.

– Братцы твои, фельдфебель, в ущелье лошадь доедают. Мы военнослужащие Вермахта, не путай. А ты язык поглубже засунь и делай, чего говорят. У вас в России чего, гор нет? А если воевать придется?

«Пропадем», – рассудил Белов, но, конечно, не вслух. Наверняка в армии какие-то скалолазы имеются, только их даже товарищ Ворошилов в речи на съезде не помянул.

Впрочем, делать, чего говорят, он был совсем не против. Мозги хорошо прочищает, особенно после общения с добрым следователем Хельтоффом. Вот уж пристал, так пристал, куда там банному листу!

* * *

Обсуждали поляков. На этот раз замполитрука писал показания от души, ничего не утаивая. Не жалко! Хоть чем-то сможет поквитаться за польское гостеприимство. Паны с фашистами враждуют, и это очень хорошо. Правда, неясно из-за чего именно. Он, газетам веря, думал, что из-за вольного города Данцига, оказалось, не только и даже не столько.

– Вы, Белов, не поймете, – следователь взглянул не без сочувствия. – Вы отравлены интернационализмом, для вас евреи – полноценные люди. Но… Представьте, что вы дворянин, помещик.

Александр Белов, наскоро вспомнив Некрасова с Толстым, честно попытался.

– Ваши предки много лет владели поместьем, на землях которого работали… неандертальцы. Люди, конечно, но очень уж первобытные. Инстинкты, рефлексы, минимум разума. Вы относились к ним хорошо, награждали за хороший труд, дарили на праздники ожерелья и зеркальца. А потом пришли чужаки и две трети поместья отрезали. Тамошние неандертальцы взяли дубины, выбрали вождя, все разбили и переломали, а теперь косятся на ваш дом.

– Ничего себе фашистская пропаганда! – возмутился Белов. – А если с точки зрения поляков рассудить?

Хельтофф оскалился.

– Жаль, вы их не спросили, возможность имелась. А ответ будет таким же. Иррациональная ненависть к господам, месть за прежние, как они считают, обиды. К немцам они у себя относятся много хуже, чем мы к евреям. И к землям немецким приглядываются вплоть до самого Берлина, который, оказывается, когда-то был славянским Бурлином. Кстати, к русским они относятся еще хуже. Для них неандертальцы – это вы!

Белов чуть ли не впервые не нашелся, что ответить наглому фашисту.

Неандертальцы! Ну, надо же!.. Хотя если вспомнить украинского поэта Шевченко, которого можно и без переводчика понять, фашист Хельтофф не так уж и неправ. Да и Багрицкий, не Сева, а тот, что про Опанаса.

Только ворон выслан

Сторожить в полях…

За полями Висла,

Ветер да поляк…

Его ответы оказались исчерканы еще гуще, чем в первый раз. Пришлось рассказывать самому, останавливаясь на сущих мелочах, которые следователя почему-то очень заинтересовали. Например, то, что воинственная пани Волосевич знает слова баллады про Мэкки-Ножа, и что она красиво поет. А еще ее муж, курящий, но желающий бросить. Александр даже увлекся, начав припоминать еще и еще раз…

«Я кадровая, из младшего офицерского состава, сама на учебу попросилась…»

Красивая девушка, умная, храбрая. Идейная! Идея, конечно, вражеская, но Хельтофф-фашист тоже враг. А если они, полячка и немец, в смертной схватке сцепятся, все равно ли ему будет? Отойдет в сторону да порадуется? И ведь это может случиться, не через десять лет, раньше! Хельтофф, Агнешка, он сам…

Не дождались гроба мы,

Кончили поход…

На казенной обуви

Ромашка цветет…

Пресловутый ворон

Подлетит в упор,

Каркнет «nevermore» он

По Эдгару По…

Рассказывать резко расхотелось. Говорят, что у каждого своя правда. Но может статься и хуже. Ни у кого правды нет.

Тогда за что друг друга убивать?

* * *

– К стенке, Александр, к стенке! – подбодрил Ганс-лейтенант. – Самое место всем комиссарам!

Подумал и уточнил:

– Фельдфебелям тоже.

Стенка была тренировочной – высокая, из прочных досок сбитая, втиснутая между двух крепких столбов. К доскам же привинчено непонятно что – палочки, плашки, обрубки с корой и без.

– Зацепы, – пояснил Ганс-гефрайтер. – Для тех, кто не понимает – зацепки. Которые побольше – хапалы, почему, догадайся сам.

И подвел итог:

– Вперед!

– Стой! Стой! Стой!..

Блондин, шагнув ближе, полез в карман куртки.

– Ты ему жизнь не облегчай. По таким зацепам корова влезть сможет. А мы сыграем в пробочки!

«Пробочки» оказались самыми обычными пробками, от шампанского и помельче. Лейтенант, каким-то чудом в мгновение ока оказавшись на самом верху, принялся неторопливо спускаться, по пути пристраивая пробки на зацепах. На все не хватило, но треть Ганс-блондин оделил.

– Теперь порядок, – рассудил он, оказавшись на земле. – Правила простые: ни одна пробка упасть не должна. Лезь, Александр, и поглядывай. И учти, в следующий раз время засечем.

Улыбнулся.

– А я пробки считать стану. За каждую – в зубы! Ну, чего стоишь, фельдфебель! Па-а-а-ашел!..

Александр, пожав плечами, снял куртку, на землю уложил. Смерил взглядом комиссарскую стенку.

Ладно!

* * *

Призрака-американца он встретил на лестнице аккурат между вторым и третьим этажами. Тот смотрел куда-то под ноги, но его все-таки заметил.

– Hello!

Махнул рукой и дальше побрел. Замполитрука хотел пройти мимо, но не сдержался.

– Чего же ты, американец, фашистам служишь?

Парень остановился, моргнул удивленно.

– What? Каким фашистам? Фашисты – Италия, их там сейчас, говорят, прогнали. Ты что, нацистов имеешь в виду?

Подтвердить очевидное Александр не успел.

– Fucking Nazi!

Подскочил, ухватил за ворот, резко взмахнул рукой. От удара Александр ушел, а вот на ногах не устоял. С лестницы не скатился, просто бухнулся на ступеньку. Странный американец присел рядом.

– Еще раз такое скажешь!..

Замполитрука кивнул.

– Обидчивый? Швейцария аннексирована, отель захватили СС. Гиммлер! Распоряжается здесь их Главное административно-хозяйственное управление, а еще «стапо». А ты что тут делаешь?

Парень внезапно дернулся, закрыл ладонью лицо.

– Не знаю! Не зна-ю! Вначале думал, просто мерещится. Призраки, тени… Потом понял – все взаправду. И я настоящий, и нацисты… Не знаю! Я здесь когда-то жил…

– Значит, ты призрак, – без особого такта рассудил замполитрука. – Меня уже предупреждали. Я, кстати, в призраков не верю.

Американец помотал головой.

– Нет! Призрак – если сердце не бьется, если не дышишь. Чепуха! Я просто не могу понять, как здесь оказался. И… И еще имя. Меня же как-то зовут, правда?

Александр встал, толкнул парня в плечо.

– Не расстраивайся! Слушай, давай в бар сходим. Я насчет выпить не очень, но вот усталость снять надо. Меня сегодня на тренировке буквально загоняли.

Американец, имени не помнящий, тоже поднялся, отряхнул пальто.

– Бар… Я помню. Заходил туда как раз после тренировок. Можно, но… Меня это уже злить начинает! В призраков тоже не верю, но тут творится что-то очень странное.

Махнул рукой.

– Пойдем, покажу! Здесь в самом деле кто-то бродит.

* * *

Далеко идти не пришлось. Третий этаж… Четвертый… Здесь, в левом крыле отеля, никто не жил. Гансы-фашисты пояснили, что место считается мемориальным. В 1936 году там размещалась немецкая делегация во главе с самим Геббельсом Колченогим. Поговаривают, что там откроют музей, пока же номера стояли запертыми, а уборщики заходили раз в неделю – ковровые дорожки пропылесосить. Потому и свет горит скудно, одна лампочка в начале коридоре и в конце еще одна.

Белов осмотрелся и негромко воззвал:

– Призраки-и-и! Мы идем!

Голос утонул в гулкой тишине. На миг ему стало не по себе, и бывший студент-филолог воззвал к классику.

Трусоват был Ваня бедный:

Раз он позднею порой,

Весь в поту, от страха бледный,

Чрез кладбище шел домой.

– Оу! – оживился американец. – Молитва или заклинание?

Белов вздохнул.

– Хуже! Школьная программа. Пошли, покажешь своих привидений.

Подошвы беззвучно утонули в мягком ковровом ворсе.

Бедный Ваня еле дышит,

Спотыкаясь, чуть бредет

По могилам; вдруг он слышит,

Кто-то кость, ворча, грызет.

Под классику и прошагали почти до самого конца коридора. Полумрак, запертые двери, пыльный сухой воздух. На столике в расширителе – пожелтевшая от времени газета. Никого и ничего!

Ваня стал; – шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это верно кости гложет

Красногубый вурдалак.

– Эй, мальчики!

Белов и его странный спутник, не сговариваясь, замерли.

– Куда все подевались? И почему так темно?

Белов обернулся. Кто тут должен быть? Кажется, Мокрая Лени, если охранник не перепутал?

Пригляделся. Мокрая и есть, в одном халате, если розового полотенца, что на голове, не считать. Его постарше, но симпатичная. Только нос подгулял, кривой и длинный, точно у Бабы-яги.

Из-за открытой двери – яркий свет и шум воды. На ногах у Бабы-яги – тапочки, розовые, в цвет полотенца.

– Good evening! – первым нашелся американец. Правда, голос прозвучал как-то деревянно. – Мы с вами, miss, недавно виделись.

Александр наконец-то очнулся. Мокрая Лени, значит?

– Здравствуйте, фройляйн! Темно потому, что Геббельса убили. С тех пор здесь никто не живет.

Женщина отшатнулась:

– Геббельса? Когда?

Огляделась по сторонам, поднесла пальцы ко лбу, словно желая перекреститься…

Рука скользнула вниз, точная мертвая.

– Schweinehund! Вот уж по кому плакать не стану!

Улыбнулась, поправила полотенце на голове.

– Никого нет, но вы-то есть! Заходите, мальчики, я как раз бутылку рейнвейна открыла.

Гости переглянулись.

– Нет, спасибо, – замполитрука вздохнул. – Мы, фройляйн, призраков боимся. Хотя в них и не верим.

Кивнул даме, тронул американца за плечо.

– Пошли!

Шум воды стих, как только они миновали следующую дверь.

– Если вернемся, там будет заперто, – негромко проговорил странный спутник. – И бумажка с печатью, желтая вся. Хочешь проверить?

– Не хочу, – честно признался Белов.

На лестничную площадку он вышел первым. Американца все не было, Александр удивился, заглянул в коридор.

Пусто!

8

Капля может переполнить чашу, особенно если это капля крови.

Отец, приор Жеан, считал, что поводом для нападения на Транспорт-2 стал инцидент в Уберлингене, в документах именуемый просто Инцидентом – с прописной. Подробности знал только самый узкий круг лиц, отец дал подписку о неразглашении. С дочерью поделился буквально накануне роковой встречи с Эженом Бертье, словно предчувствуя.

– Если что-то случится, расскажешь тем, кто возглавит Земную миссию.

Рассказывать некому, можно только помнить.

Летом 1937 года в Берлине состоялись очень важные переговоры. Их вел специальный представитель, прибывший непосредственно из столицы, из Нового Монсальвата. Детали знали только прилетевшие с ним помощники и эксперты, но в германской миссии были уверены, что на этот раз контрагентом стал лично рейхсканцлер Адольф Гитлер. В разъяснениях, полученных с Клеменции, утверждалось, что речь пойдет о нераспространении на Земле «марсианских» технологий и о развитии дальнейшего сотрудничества. В каких именно областях, не уточнялось. Неофициально же поговаривали, что в случае успеха переговоров Клеменция и Рейх установят дипломатические отношения. Но приор Жеан был уверен, что это не так. Установление официальных связей руководству Германии сейчас крайне невыгодно, хотя бы из-за «дружбы, скрепленной кровью» с соседкой Францией. Там контактов с чужой планетой откровенно не желали.

Переговоры состоялись, на последнем этапе к ним примкнул рейхсминистр авиации Герман Геринг. А дальше случилось то, чего никто не ожидал. Подписав очередное техническое соглашение, делегация Клеменции отбыла на юг Германии, где в маленьком городке возле Боденского озера намечалось некое секретное совещание. Собирался туда и Геринг. Главной «изюминкой» стало то, что накануне челнок с Транспорта-2 доставил в окрестности озера некий секретный груз.

А потом произошла трагедия. Колонну, в которой ехали участники совещания, делегация и автомобиль с грузом, атаковал отряд из подпольной Армии Гизана. Представитель Клеменции успел об этом сообщить, и тогда командир Траснпорта-2 объявил чрезвычайное положение, дав команду на спуск с орбиты.

Такое случалось только дважды. Первый раз станцию попытались посадить в Антарктиде, чтобы создать на ледяном континенте постоянную базу. Не вышло, скорость в атмосфере оказалась слишком велика. Второй раз садиться уже не собирались, но проверили двигатели в районе экватора – и снова с тем же результатом. После неудачи было решено, что Монсальват останется на орбите.

Садиться не пытались и в этот раз. Транспорт-2 приблизился к земле на минимально возможное расстояние – и нанес удар из всех видов имевшегося на борту оружия.

Приказ поступил непосредственно с Клеменции. И люди, и груз исчезли в огне.

Что именно Клеменция собиралась передать Рейху, приор Жеан узнать не смог. Не знали и правительства Европы, однако удар с неба заставил насторожиться и серьезно задуматься. Британия, привыкшая чувствовать себя в безопасности за водной гладью Канала, отреагировала первой, начав переговоры с Братством подмастерьев, тайной организацией «нечистых». Осенью того же года был нанесен ответный удар.

Кто отвечал за случившееся на Клеменции, осталось тайной. В Германии же встречу готовил один из руководителей миссии – Гюнтер Нойманн.

* * *

Соль, устроившись на уже пригретом месте прямо над козырьком главного входа в отель, честно фиксировала происходящее. Машина подъехала… отъехала… Из нее вышли, в нее сели, их встречали. Слежка за объектом по всем правилам оказалась делом необыкновенно скучным и даже занудным. И никакой инициативы, контакт разрешен только с Хинтерштойсером, но в это утро тот на стук в окно не отозвался.

Она решила не спорить и покориться судьбе. В конце концов, Гюнтера Нойманна можно увидеть и отсюда. Огорчало отсутствие связи с Берлином. Комендант Кюш мог послать телеграмму, но как получить ответ? Но и оставлять дело на полдороге Соль не хотела. Швейцарец подтвердил: в «Des Alpes» действительно привозят секретных узников, чтобы друзья в Германии потеряли след.

Еще машина, на этот раз грузовичок. У главного входа не остановился, проехал направо, где служебный вход в ресторан. Наверняка привез продукты. В обоих корпусах отеля проживает не так мало народу, хотя большинство номеров, если верить лейтенанту, пусты. Зато служебные помещения заняты почти все. Люди приезжают, люди уезжают…

Еще легковушка, третья за час. Соль пристроила поудобнее бинокль, разглядывая номера. Бинокль – уже риск, нарушение режима невидимости. Оставалось надеяться, что люди у входа не станут лишний раз интересоваться происходящим на крыше.

А еще комендант Кюш рассказал забавную вещь. Оказывается, немцы боятся здешних привидений. Напугала их «Гробница скалолаза»! Бесстрашные арийцы. Смешно!..

Еще вошел, еще вышел… Внезапно Соль привстала, чуть не уронила блокнот. Александр Белов! Все в том же пальто, в шляпе, не в кандалах, не на костылях… Лейтенант контактировать с ним запретил. Проверить, кто таков, невозможно, но подозрителен по определению. Среди сотрудников «стапо» и не за решеткой – кем он может быть? Соль и сама не торопилась знакомиться. Просто – загадка. А это куда интереснее, чем машины считать.

Не утерпев, спрятала блокнот. Кнопка на поясе! Включено… Теперь гироскоп.

Вниз!

Скользнула неслышно, коснувшись подошвами асфальта. Стала рядом, присмотрелась. Хинтерштойсера помладше и ростом повыше, не красив, но и не урод, с серединки на половинку. Крепкий, плечи широкие, но точно не штангист. Еще… Еще, вероятно, не курит, вышел на вольный воздух и просто стоит. Курящий бы не удержался.

А если как в тоннеле? «Хайль Гитлер!» – и поглядеть на результат? Нельзя! Приказ – есть приказ. Она еще раз скользнула взглядом по незнакомому лицу, запоминая на всякий случай. Поверила бы она такому? Встретила бы у знакомых, наверняка. Только не у знакомых она, а на войне.

До встречи, Александр Белов!

Шевельнула перчаткой-гироскопом, отрываясь от земли. Назад на крышу? Лейтенант Кюш велел время от времени отдыхать, причем обязательно двигаться. Хорошо еще, что зарядку не приказал делать! Но комендант прав, полтора часа наблюдения, и уже в глазах рябить начинает.

Соль взглянула на часы, на маленький циферблат с 24 делениями. Минут сорок можно просто полетать.

Нет, не просто!

Поднялась вверх, прямо к синему весеннему зениту. Вниз смотреть не стала, поглядела вперед. Северная стена! Ну, как удержаться? Хинтерштойсер говорил насчет льда… Но она высоко подниматься не станет, просто посмотрит поближе.

Вперед, маленький солдатик!

Внизу, считай, уже полкилометра. Услышат? Не услышат, а услышат – пусть удивляются.

Бьет барабан, красотки смотрят вслед,

В душе весна, солдату двадцать лет.

Впереди серые скалы и белый лед. Впереди пропасти и осыпи, ледяные гребни, снежные поля.

Норванд!

Позвякивает фляжка на боку,

И весело шагается полку.

* * *

Про Северную стену она уже успела немало узнать. У Пауля-гнома нашлась книжка, а в ней не только фотографии, но и подробная карта. Два больших белых пятна – ледовые поля, Первое и Второе. Ниже и правее серая точка, замок Норванда. В книжке этого нет, но смотритель сказал, что прямо там находится траверс – горизонтальный переход-перелет. И ни какой-нибудь, а траверс Хинтерштойсера!

Выше над белыми полями прячется страшный Паук, дальше гребень и вершина…

Стало заметно холоднее, и она, не думая, включила подогрев. Вдохнув поглубже, почувствовала на губах вкус льда. Стена уже не так далеко. А куда она летит? А летит она прямо на Первое Ледовое поле!

Стой!

Зависла в воздухе, но на месте не удержалась. Ветер, очень сильный ветер, так и норовит утащить!

– Унесу-у-у! У-у-у-у-у! Уволоку-у-у!..

Соль поправила шлем, чтобы холод не затекал за ворот. Нерешительно поглядела вниз. Туда? Но там ничего особенного, скалы и скалы. В книжке написано, что маршрут до замка Норванда совершенно безопасен, гиды водят туристов, альпинисты тренируются. Ледовое поле куда интереснее, и не поле это, а почти вертикальный склон. Пройти его очень трудно…

А пролететь?

Соль оглянулась, словно надеясь увидеть сзади кого-то из взрослых, чтобы отговорил. Или нет, лучше запретил под страхом лишения сладкого. Потом вспомнила без всякой радости, что в воздухе она одна. Ей отдавать приказы, ей и выполнять.

Почесала нос, задумалась на миг. Почему бы и нет? На поле спускаться нельзя, но подлететь поближе… Будет что потом рассказать Хинтерштойсеру!

– Утащу-у-у! Унесу-у-у!..

…Ветер очень сильный. В инструкции сказано… А, ладно! Будем считать это тренировкой в сложных погодных условиях. В дождь уже летала, и в тучах летала.

Вперед! Только осторожно, осторожно…

* * *

Теперь лед был всюду, и впереди, и сверху, и снизу. А еще холод и, конечно, ветер. Приходилось постоянно корректировать курс, держа руку с перчаткой-гироскопом навытяжку. Пока удавалось, и Соль с каждой секундой чувствовала себя все уверенней. Трудно, но над Англией было труднее. Высота большая, однако, не критическая, тучи ветром унесло. Солнце, ясный день…

Поле же слегка разочаровало. Снег, ледяные наросты, редкие скальные зубья. Точно планета Марс, если фотографиям верить. Соль поглядела вверх, зацепившись взглядом за большую серую скалу. Долетит – и назад. Как раз половина Первого поля.

Хотела достать фотоаппарат, но не решилась. Одной левой много не наснимаешь, а гироскоп выключать нельзя.

Вот и скала, серый многоугольник неправильной формы посреди белого поля. Назад? Соль чуть сжала руку в перчатке, решив подлететь ближе. Какая-то у этого многоугольника форма совсем неправильная. Камни так не выглядят…

Человек?

– Унесу-у-у!..

Резкий порыв ветра… Она чуть изменила курс, оставляя неровный скальный бок слева. Неужели…

Человек…

Капюшон горной куртки, кепи. Рука, растопыренные пальцы… Соль попыталась крикнуть, позвать, но поняла: звать уже некого. То, что могло случиться, случилось.

Надо улетать. Молитву она прочитает уже внизу, где можно будет перекреститься.

Упокой Господи…

– У-у-у-у-у! Упоко-о-о-ой!

Она еще успела удивиться, почему серый камень так близко. Больше ничего не успела.

Темно…

Старый Огр-исполин, скользнув по склону равнодушным ледяным взором, сделал еще одну зарубку на каменном щите.

Глава 7. Лед и тени

Северный корпус. – Сонная муха. – Скала. – Снова в разведке. – Пуганый народ. – Комиссар и Соль. – Генрих Мюллер.

1

– Начинаем, – скучным голосом проговорил Хельтофф. – Стенографист, укажите дату и точное время… Итак, в данном помещении в присутствии…. Имена и фамилии потом вставите… Проводится очная ставка. Фигуранты… Подследственный Белов Александр, 1917 года рождения, Москва, военнослужащий РККА…

Утро началось не как обычно. Александр, не дождавшись следователя, решил подняться на третий этаж сам, но по дороге был перехвачен. «Пойдемте!» – и весь разговор. Выбрались наружу и зашагали прямиком к Северному корпусу.

– …Валюжинич Ольгерд, 1916 года рождения, Варшава, военнослужащий Войска Польского. Подследственные! Вам будут заданы вопросы…

Внешне корпуса похожи, только Северный заметно меньше. Но внутри все иначе. В Главном вежливый швейцар, в Нордхаузе – суровый часовой при карабине. Просто так не пустил, пришлось начальника-офицера звать. Белов мельком удивился. Форма! Наверняка переодеваются, когда из отеля выходят.

Второй этаж, тесный кабинет, стол, деревянные табуреты. Хельтофф, став очень серьезным, кивнул на тот, что поближе. И почти сразу в кабинет втолкнули парня в наручниках. Костюм мятый, рубашка в крови, ботинки без шнурков. Лицо… Лицо такое, что лучше не смотреть.

Теперь в кабинете пятеро: двое конвоиров при парне, стенографист, Хельтофф и он сам. Над ними не гостиничная люстра – лампа на витом шнуре.

Пепельница – на краю стола, но никто не курит.

– Вопрос первый. Подследственный Белов! Узнаете ли вы присутствующего здесь…

Пока Хельтофф деревянным голосом повторял уже слышанное, замполитрука смотрел на парня по имени Ольгерд. Красивый, если бы не синяки и кровь, такой запоминается сразу. А если представить, что на нем польская форма?

– Не узнаю. Не видел никогда.

Следователь поморщился.

– Посмотрите еще раз, очень внимательно.

Александр подчинился, взглянул поляку прямо в лицо, встретился взглядом. Плохо смотрел поляк.

– Не видел.

– Уточняю время и место. Аэродром в Логойске, ночь нападения. Смотрите, Белов, смотрите!

Замполитрука покачал головой. Хоть в польскую форму переодевай, хоть в советскую…

– Не видел.

Хельтофф, сжав кулаки, хрустнул костяшками.

– Ладно… Подследственный Валюжинич, тот же вопрос…

Поляк оскалился.

– Kurwa mać, cholerne Szwabowiе!

Стоявший рядом охранник лениво взмахнул рукой. Валюжинич упал вместе с табуретом. Второй охранник столь же лениво пнул его ботинком.

– Прекратите! – Александр вскочил, потянулся вперед. – Вы, фашисты!..

– Меньше эмоций, Белов, – Хельтофф был уже рядом. – Они вам еще пригодятся. А про бокс и самбо забудьте, сейчас не сезон.

Поляка вновь усадили на табурет, взяли за плечи. Следователь подошел ближе.

– Валюжинич, церемониться с вами никто не станет. Вы задержаны на территории Рейха с оружием в руках, вы оказали сопротивление…

– Так стреляй меня, dziwak, – Валюжинич оскалился. – Все равно ничего не скажу.

Хельтофф отвернулся, подумал немного.

– Этого уведите. Сутки на горячую обработку.

Белов вновь не сдержался.

– Не надо! Ольгерд, скажи им правду. Ты же меня не видел!

Поляк сплюнул на пол.

– Уже раскололся, moskal? Зря, пусть они до конца сомневаются. Никогда не признавайся, ни в чем! Rozumiesz?

Хлопнула дверь. Александр вытер со лба холодный пот.

– Кажется, Белов, вы его и в самом деле не узнали, – рассудил Хельтофф. – Или вы такой актер, что вас сразу надо на столичную сцену… Это агент из группы Агнешки Волосевич. Может, в Логойске его не было. А может, был… Ничего, скажет!

«Никогда не признавайся, ни в чем!» Белову стало стыдно. Он-то про поляков чуть ли не целый роман написал. Выходит, одному врагу навредил, зато другому помог.

«Rozumiesz?» Теперь-то он понял.

– Ваша версия, Белов, подвисла, – Хельтофф укоризненно покачал головой. – Может, вас в Логойске не было? На таких мелочах и горят. Впрочем, Нестор, вы же профессионал, без меня все понимаете…

На какой-то миг замполитрука и сам усомнился. Вот ведь закрутили, штукари!

– Думайте, что хотите. Надеюсь, настоящему Нестору повезет.

* * *

Из кабинета он выходил первым, и почти сразу же нарвался на грубый окрик.

– Стой! Лицом к стене!..

Такое уже однажды было в «Колумбии». Если ведут на допрос, встречных разглядывать не дают. Но замполитрука подчиняться не собирался. Обойдетесь, фашисты!

В сторону, впрочем, отошел, уперся в стену лопатками. И почти сразу же узнал того, кого вели под конвоем. Андреас Хинтерштойсер! Тот тоже заметил, слегка повернулся.

…Лицо – синяк сплошной. И шов на скуле.

Александр Белов вскинул вверх правый кулак.

Rotfront!

Один из охранников грузно шагнул вперед.

– Убью, – шевельнул губами замполитрука. – Faschistisches Schwein!

Тот засопел, взглянул недобро, но все-таки отступил.

– Нет, Белов, это вас убьют, – негромко проговорил Хельтофф. – И очень скоро, если срочно не поумнеете.

Александр дернул плечами.

– Значит, умру дураком.

Губы не слушались, но он все-таки заставил себя улыбнуться.

– А вы, умные, останетесь без Нестора.

* * *

15 июля 1938 года, в самый разгар террора в Москве была официально запрещена малоизвестная общественная организация со странным названием «Помполит». Решение нигде не публиковалось и мало кем было замечено. Приемную «Помполита» на улице Кузнецкий мост закрыли и опечатали за год до этого, сотрудники арестованы и сгинули без следа. Политический Красный Крест России, созданный еще народниками-нелегалами в 1874 году, в очередной раз ушел в подполье. Тем не менее, организация жила, не смену погибшим сотрудникам приходили новые, часто совсем молодые. Всеволод Багрицкий, сын известного поэта, привлек к работе студента ИФЛИ Александра Александровича Белова.

Александр вначале отказался. Не из трусости, а из здорового понимания полной обреченности подполья в СССР. В стране, где каждый первый пишет доносы на каждого второго, нелегалы существовать просто не могут. Но даже если допустить невозможное, что способны сделать несколько десятков человек? Собрать деньги, узнать о судьбе арестованных, адреса, по которым они содержатся. Много ли пользы, если за это приходится платить свободой, а то и жизнью?

И тогда Сева Багрицкий рискнул познакомить несговорчивого студента с Екатериной Павловной Пешковой.

Белов шел на встречу неохотно. Пешкова, вдова Алексея Максимовича Горького, казалось ему бесполезным обломком Прошлого. Бывшая жена (с писателем они расстались еще в начале века), бывшая революционерка, активный работник давно уничтоженной партии эсеров, сейчас – консультант литературного музея на скромном окладе. Экспонат, причем настолько ветхий, что им не заинтересовалось даже НКВД.

Однако долгий разговор в маленькой комнатке коммунальной квартиры заставил серьезно задуматься.

– Никто не хочет умирать, – сказала ему Пешкова. – Ни царские жандармы, ни чекисты, ни сотрудники Ежова. Потому нас терпят и будут терпеть. Мы – последняя надежда.

Имен старая подпольщица не называла, на возможности лишь намекнула, кое о чем Белов догадался сам. Между высшей властью и Политическим Красным Крестом еще в начале 1920-х был заключен негласный договор. Материальная помощь заключенным не возбранялась, разрешалась и юридическая поддержка в рамках закона. Так удалось, хоть и не без труда, отыскать мать Севы Багрицкого и даже устроить ей свидание с сыном. Не зря «Помполит» размещался в доме № 16 рядом с приемной НКВД. Карали за иное – организацию побегов, установление контактов с заграничными правозащитными организациями, подкуп не слишком чистоплотных следователей и прокуроров. Тем не менее, все это делалось. Иногда человека могла спасти сущая мелочь – отъезд в командировку за сутки до ареста или даже папка с «делом», переложенная в другой ящик стола. А некоторые обреченные исчезали незадолго перед тем, как по их души приезжали черные служебные авто. Их искали, и в стране, и за кордоном, но без малейшего успеха.

Ничем подобным Александр Белов не занимался. Был обычным курьером, носил письма и деньги, передавал приветы, бросал в ящики конверты без обратного адреса. С Пешковой больше не виделся, на связи был Багрицкий-младший.

А потом Подпольный Красный Крест смог помочь ему самому. В ИФЛИ со дня на день должны были начаться аресты, причем удар намечался по «немецким шпионам» с кафедры германистики. Никаким шпионом студент Белов, конечно, не был, но…

Никто напрасно не обидит.

Но осторожней будь, простак, —

Ганс Сакс подсказывает так!

Александр, отнюдь не простак, надел шинель, словно волшебный плащ-невидимку. Помогло, но только на время.

* * *

Убивать не стали, но в номере заперли. Замполитрука, пожав плечами, повесил пиджак на спинку стула и прилег на кровать, благо, хоть это не запретили. Руки за голову, взгляд в потолок. Тюрьма есть тюрьма, жаловаться некому да и незачем. Не поможет!

О побеге он начал думать сразу, как попал в отель. В то, что бежать нельзя, не поверил. Отовсюду бегут, хоть из американского Аль-Катраса, хоть из римского замка Святого Ангела. Бенвенуто Челлини, к примеру, сподобился. Правда успешными такие побеги бывают, если узникам кто-то крепко поможет. Челлини подсобил сам камерленго Папы Римского…

Отель «Des Alpes», конечно же, охраняют, но как именно, Белов до сих пор не разобрался. В Северном корпусе все ясно – часовой при входе да решетки на окнах. В Большом же картина иная, не такая понятная.

Он встал, подошел к окну, выглянул. Третий этаж, для хорошего скалолаза (Гансы подтвердили) даже веревка не нужна. Ночью, если очень повезет, могут и не заметить. Но дальше-то куда? Выезд из долины, железнодорожная станция, маленький городок в километре – все под приглядом. Разве что Северная стена…

Александр Белов поглядел на острый белый пик Эйгера. Там холод и лед, безумный ветер и голые камни. Там – свобода…

Свобода – и смерть.

Он вдруг подумал, что может быть, очень скоро ему придется выбирать. Не между смертью и свободой, а смертью – и тем, что хуже смерти.

Эйгер, Старый Огр, глядел равнодушно. Его ли это забота?

Опанасе, наша доля

Туманом повита!..

2

Холод и боль чувствуешь даже под черной пеленой забытья. Соль тонула в бездонной черной реке, цепляясь непослушными пальцами за острый край тяжелой льдины, срывалась, хваталась вновь, и снова лед обманывал, а вода не пускала. Вечность замкнулась тесным холодным кольцом, повторяясь раз за разом, вновь и вновь. Вода, боль, скользкий лед – и снова вода. А рядом недвижно лежал мертвец в горной куртке, смотрел пустыми, подернутыми инеем глазами и время от времени еле слышно шептал, не размыкая губ:

– Не выплыть. Не выплыть…

И все-таки она очнулась. Разлепив тяжелые, словно скала, веки, ухватила взглядом краешек голубого неба. Перетерпела боль и попыталась думать. Если болит, значит, она еще может чувствовать. Если не замерзла во льду, значит, работает подогрев.

Жива…

Встать не смогла, сумела только присесть и то каким-то чудом. Первое Ледовое поле даже не склон – стена. Предательница-скала далеко впереди, чуть ли не у горизонта. Ее ударило, аппарат отключился, тело вновь приобрело вес. Но она не упала, просто скатилась вниз на сотню метров.

Соль попыталась подвигать правой рукой и на какой-то миг вновь очутилась в воздухе, воспарив над снегом и льдом. Продержалась лишь миг, упала. Гироскоп работал, но силы ушли – вытекли, как бензин из пробитого бака. Правый висок занемел, сильно болит плечо. Ноги… Ноги как будто исчезли.

Она вновь приподнялась, опираясь на руки, затем приподняла правую, расправила пальцы, снова сжала.

Вверх!

Снег на миг исчез, привычная воздушная твердь подхватила, но удержать не смогла. Соль опять упала, и наконец-то испугалась, по-настоящему, до смертного озноба. Страх навалился, прижал к холодной тверди. Она попыталась вспомнить молитву, но страх не позволил, запечатав губы.

А вокруг – звенящая холодная тишина. Мир потерял голос. Соль решила вновь попытаться взлететь, но страх не позволил и это. Силы кончаются, боль и холод вот-вот победят. И не будет ничего, только еще один замерзший труп на ледяном склоне. Может, через много-много лет Андреас Хинтерштойсер, в очередной раз покоряя Эйгер, наткнется на тело в летном комбинезоне, поглядит – и даже не узнает. У его невидимой феи нет лица.

Соль горько усмехнулась. Может быть! Смелого скалолаза «стапо» не выпустит. Она – единственная! – могла бы помочь, но не помогла, обманула. И всех остальных обманула – тех, кто погиб на улице Шоффай, друзей в Берлине, доброго доктора Гана, отважных гномов из Армии оберсткомменданта Анри Гизана. Отца… Папу она тоже обманула.

Нет!

Отчаяние прогнало страх. Соль попыталась подняться, резко, рывком, на какой-то миг ноги оторвались ото льда. И снова упала, перекатилась вниз, больно ударившись о каменный уступ. Сцепила зубы, но, чувствуя, как льется кровь из прикушенной губы, все-таки встала, покачнулась, но успела вытянуть вперед правую руку с перчаткой-гироскопом.

Вверх! Вверх!..

Ледяной склон остался внизу, в нескольких метрах. Выше подняться Соль не смогла, но все-таки она ушла – и от ледяной могилы, и от страха. Аппарат работает, ничего фатального не случилось. Просто авария, а значит, ситуация штатная. Девочка поскользнулась на катке…

Холод исчез, солнце светило ярко, откуда-то издалека донесся птичий крик.

Мир ожил.

Соль перекрестилась левой рукой, поглядела в зенит, в средоточие небесной синевы.

Спасибо!

– Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum…[52]

* * *

Черепаха исчезла, осталась сонная муха на холодном осеннем стекле. Северная стена никак не хотела отпускать, скалы и лед никуда не исчезли, но двигаться все-таки можно. Медленно-медленно, экономя силы и проклиная себя за слабость. Сонная муха ползла в нескольких метрах от склона, уходя на юг. Отрываться от горы слишком опасно, синяя бездна может не удержать, разверзнуться.

Соль смахнула со лба капельку пота. Всезнающая инструкция рекомендует немедленную эвакуацию, лечение и отдых. Несколько километров сонная муха проползет, но… Куда? Внизу долина, а в долине враги. Укрыться на склоне и переждать? А если ей станет хуже? На станции днем появляться опасно, время от времени туда заезжают немцы на патрульной дрезине.

Она прикрыла на миг глаза, вспоминая карту. Норванд – неровный пятиугольник, внизу дорога, за нею отель, железнодорожная станция справа. Все? Нет не все! Штоленлох – окно на Северную стену. Высота 2700 метров, четырехугольная вырубка в серой толще скалы, большой удобный карниз. Дверь заперта, но они с лейтенантом Кюшем договорились…

Значит, снова вверх… Соль наскоро прикинула маршрут. Если лететь – ползти! – по диагонали, то не так и далеко.

Ползи, муха!

Ползи!..

На войне случается всякое, солдат. Иногда приходится отступать. Не беда!

Когда солдат с полком идет в поход,

Кругом цветы и на душе светло.

Когда солдат с войны идет домой,

Ему, пожалуй, просто повезло…

…Дверь вырубки, знакомо заскрипев, неспешно отворилась. Войти Соль не успела – чья-то рука, ухватив за плечо, втащила внутрь. Желтый свет фонаря, карабин, прислоненный к каменной стенке…

– Фройляйн?

Незнакомый парень в меховой горной куртке смотрел сурово.

– Извольте предъявить документы, фройляйн!

Соль, облегченно вздохнув, попыталась улыбнуться бдительному гному.

– Сейчас. У меня карточка… На поясе… Покажу… Сейчас.

Не получилось, пальцы свела судорога.

* * *

– Аппарат новый, толком даже не испытанный, – вздохнула Соль. – А пилот я неопытный. Ветер слишком сильный, не учла. Что тут говорить? Виновата!

Докладывать пришлось лежа, даже встать не разрешили. До комнаты в толще горы как-то дошла своими ногами, даже попыталась присесть к столу, чтобы по свежей памяти сочинить рапорт, но поняла, что не сможет. Расстегнула комбинезон да так и упала на кровать. Потом появился очень сердитый дядюшка с аптечкой, за ним парень в куртке с котелком пахучего отвара, тоже сердитый и немного растерянный. А затем она спала, долго-долго, без снов и видений.

Лейтенант Кюш, напротив, не сердился, слушал спокойно, хотя время от времени поглядывал очень выразительно. Сразу видно, сын директора!

– Вы, само собой, виноваты, волонтер, – резюмировал он, выслушав. – Но куда больше виноват я. Кто командует, тот и отвечает. Плохо то, что теперь разведку придется надолго отложить.

Соль привстала, пытаясь возразить. Ничего страшного с ней не случилось, кости целы, даже сотрясения нет. А что все болит от макушки до пяток – не беда. Поболит и перестанет.

Лейтенант говорить не дал, разрезал воздух ладонью.

– …От-ло-жить, волонтер! Кстати, сегодня получил ответ от оберсткомменданта Гизана. Карточка подлинная, но получал ее мужчина средних лет крепкого телосложения, говоривший по-немецки с незнакомым акцентом. Давайте догадаюсь. Отец?

Соль кивнула.

– Папа. Он ранен, пришлось мне. Больше аппарат доверить некому. Приказ!

Гном-комендант усмехнулся.

– А еще в послании говорится, что ни о какой разведке долины Эйгера речи не шло. Ваша инициатива, волонтер?

Она отвела взгляд. Самое время солгать, прикинуться непослушной девочкой, которой очень захотелось полетать.

Нельзя! Лгать нельзя!..

– Отец поручил мне узнать, что случилось с одним человеком – и по возможности встретиться с ним. Агент Германского сопротивления установил, что его могли привезти сюда, в отель «Des Alpes». У меня имелась ваша карточка, ее тоже дал отец. Остальное – не моя тайна.

Лейтенант Кюш размышлял долго. Смотрел, что-то прикидывал, наконец кивнул.

– Понял. Передайте руководству разведки, которая вас сюда направила, что посылать детей в бой – последнее дело.

Она ответила честно:

– Некому передавать. Я и есть – последняя.

* * *

Лекарства вместе с черным варевом из котелка отогнали боль. Она никуда не исчезла, притаилась, выжидая, но думать уже можно. Мысли накатывали, словно тучи в горах – белая, черная, снова белая и опять черная…

Черная… Не то плохо, что не вышло из нее, ученицы седьмого класса, феи-спасительницы. И толкового волонтера тоже не получилось. Формально ничей приказ не нарушила, но… Думать же все-таки надо, особенно когда включен аппарат «С»! И другое плохо. Ничего она не увидела, ничем не помогла. Допустим, охрана. Лейтенант Кюш сказал, что отель охраняют не СС, а горные егеря. И где они, егеря эти? Ни одного не заметила. А людей сколько в отеле, в обоих корпусах? Гном-комендант считает, что за сотню, а она и двух дюжин не насчитала. А что внутри? Только про камеры в Северном корпусе и узнала. Да, ее разведка слишком быстро закончилась, но просиди она на крыше хоть неделю, много бы узнала? Даже если всякую осторожность забыв, вошла бы в отель? Проще у швейцара спросить, вдруг он правильный швейцар, швейцарский, и немцев не любит?

Плохо… Но вслед за черной иная туча спешит, белая. Комендант понял, что она не из Швейцарии и в Армии Гизана не числится. Понял, но не прогнал и работать не запретил. К отелю подпольщики приглядывались давно. Вначале считали, что там будут отдыхать нацистские бонзы, а значит, самое время готовить диверсию. Потом узнали об арестованных и «стапо». Думали узники свои, местные, однако тех, как выяснилось, увозят в Рейх, сюда же везут каких-то иных, особо секретных. Оберсткоммендант Гизан дал приказ на проведение тщательной разведки. А дальше по результату. В идеале – взять штурмом, подгадав к приезду какого-нибудь начальства из СС.

А еще лейтенант Кюш дал добро на подготовку побега из Северного корпуса. Первый и главный кандидат, конечно же, Хинтерштойсер. Оставлять у нацистов скалолаза «категории шесть» слишком опасно.

Значит, фея старалась не зря!

Белой тучи нет, снова черная, грозовая. Про Гюнтера Нойманна она так ничего и не узнала. Связи с Берлином у гномов нет, да и захочет ли Харальд Пейпер делиться тайной? Что за тайна, он, конечно же, не знает, но Колдун, брат Крабата, служитель Черного бога, очень умен. Сообразит!

А ей только четырнадцать. Ничего не умеет, ничего не может, парня не завела, даже курить ни разу ни пробовала. Посылать детей в бой – последнее дело. И дома, на родной Клеменции, так и не довелось побывать!

Тучи клубились, наползая одна за другой, путались мысли, и Соль так и не поняла, что уже спит, но почему-то совсем не удивилась, услыхав голос отца.

– Монсегюр еще не пал, – молвил приор Жеан.

3

Александр Белов, положив список вопросов на стол, придвинул чернильницу поближе.

– Про побег и как к границе ехали, напишу. Про Фридриха не буду.

Хельтофф кивнул, словно иного не ожидая.

– Могу поинтересоваться почему?

Замполитрука взглянул удивленно.

– Потому что вы – гестапо. Фридрих, он, может быть, и фашист, но меня спас. А вам рассказывать о человеке ничего нельзя.

– Поляков-то вы топили! Любо-дорого читать, почти Салтыков-Щедрин.

Белов пожал плечами.

– Дурак был. Да и вы, господин следователь, удачно сработали, признаю. Расслабился, вспомнил про межимпериалистические противоречия, про которые нам в каждой лекции твердили. Вот, думаю, их и надо использовать.

Хельтофф, встав со стула, прошелся по кабинету, без всякой нужды заглянул в окно.

– А сейчас уже не думаете? Между прочим, Польша ультиматум отвергла, в Варшаве – массовые манифестации, польские офицеры точат сабли о ступени советского посольства. Это война, Белов! А мы с СССР – эвентуальные союзники, если вам знаком этот термин.

Замполитрука тоже не усидел. Встал, стул отодвинул.

– Вы не союзники. Польшу сожрете, потом нас жрать станете. Поляки… Мало я, конечно, видел, но они больше на эмоциях. У них вся история такая. А вы – система. Порядок бьет класс.

Теперь они стояли друг против друга. Глаза в глаза.

– Значит, не будете писать?

– Не буду. Даже если Фридрих тоже из гестапо. Все равно нечестно.

Следователь внезапно улыбнулся.

– А я все прикидывал, когда вы взбунтуетесь, Белов? Слегка разочаровали, думал, это произойдет раньше. Как хотите, показания о пересечении границы важны исключительно для вас, вам же на суде отвечать. Не хотите, чтобы и Фридриха судили? Это, Белов, от вас не зависит. И все прочее от вас не зависит, потому что мы, по вашему же определению – система.

Подумал немного.

– Через полчаса у входа в отель. Переоденьтесь в тренировочное, обувь не забудьте. Встряхнемся.

Александр взглянул на чистые страницы.

– А как же допрос?

Хельтофф покачал головой:

– А почему вы решили, Белов, что нас интересуют ваши показания? Ничего нового вы не сообщили, про работу «двуйки» мы и так знаем достаточно. Нас интересуете вы – лично вы, господин Белов. Даже если вы не секретный агент по кличке Нестор.

* * *

За спиной – тяжелый рюкзак, при поясе альпинистский шнур. Впереди оба Ганса, молчаливые и собранные. Хельтофф сзади, а под ногами каменистая тропа. На Стену не пошли, дорога вела вдоль подножия Эйгера, неспешно поднимаясь наверх. В проспекте, читанном в отеле, говорится, что дальше начинается маршрут, ведущий прямо на Первое Ледовое поле, но очень сложный, им редко ходят.

Зачем и почему они здесь, Александр решил пока не думать. У Хельтоффа в запасе много всяких подходцев. Плохо, что он, человек вроде бы взрослый, не догадался сразу. Раньше Белову казалось, что следствие – это поединок, битва двух умов, пусть и в неравных условиях. Но только сейчас он начал понимать: никакого поединка нет и быть не может, как не бывает дуэли на охоте. Все расписано заранее, загонщики и стрелки расставлены по местам, вот только дичь этого еще не понимает. А потом… «Пора, пора, рога трубят…» И хоть влево кидайся, хоть вправо…

Камни, камни, снова камни. Поднялись невысоко, но стало уже заметно холоднее. Дальше, где стена, вообще ледяной ад, что зимой, что летом. Отель не зря прозван «Гробницей Скалолаза». Никакого смысла в этом самоубийственном спорте Белов не видел, просто борьба честолюбий, попытка вырваться из безвестности. Рискнуть – и хоть раз в жизни попасть на первые страницы газет, пусть даже в траурной рамке. Впрочем, в СССР людям и такого не дано. Никакой самодеятельности, кого назначат Стахановым, тот и герой. Лучше это или хуже? Поглядишь на список погибших альпинистов и задумаешься…

И снова камни. Тропа резко пошла на подъем, рюкзак затяжелел, воздух пахнул сыростью.

– Стой! – Ганс-блондин, что был в авангарде, поднял руку.

Александр Белов взглянул – и увидел скалу.

* * *

– Посидим пока, – Хельтофф кивнул на плоский камень возле тропы. – Ребята поднимутся, кинут веревку. Я бы и так взобрался, но вас, Белов, надо беречь.

– Зачем меня беречь?

Александр, сняв рюкзак, без всякого удовольствия присел на холодный камень. Постелить бы куртку, да только нельзя, холодно слишком.

– А затем, – наставительно молвил Хельтофф, – что вы весьма полезны Рейху. Даже сейчас, даже здесь. Уверен, между нашими правительствами ведутся переговоры. Сталину не понравится, если после пересечения польской границы навстречу РККА двинется Вермахт. Он столько лет пугал всех польско-немецким сговором, что, кажется, и сам поверил. Всякие переговоры – это преферанс, а вы, Белов, вроде как в прикупе.

Замполитрука невольно кивнул. Началось! Немец-умник ждал, когда он, Белов, взбунтуется, а сам он ждал иного – когда станут в шпионы вербовать. Кажется, дождался.

– А зачем мы сюда выбрались, Хельтофф? Или сейчас вы «господин следователь»?

Тот небрежно махнул рукой.

– А почему бы и нет? Горы очень люблю, вот и решил воспользоваться служебным положением и немного прогуляться. Не поверили? Тогда скажу иначе: ломаю стереотипы. Подследственный привыкает к кабинету, бумагам, лампе, что светит в глаза. Даже к мордобою, как ни странно. У него образуется набор реакций на все возможные случаи. А здесь… Как хорошо здесь, Белов! Не любите горы? Вы просто по ним по-настоящему не бродили, не успели и не сумели прочувствовать.

Александр не удержался, поглядел вверх, на серый каменистый склон, увенчанный белой вершиной. Красиво? Пожалуй. Но не прочувствовал. Не до того, иным чувства заняты.

– Так вот, раз уж помянул преферанс, давайте разложим карты. Не играете? Странно, по нашим сведениям в СССР все начальство причащается… Вариантов два: вы возвращаетесь домой – или не возвращаетесь. Что будет, если мы вас отдадим, объяснить?

Белов задержал дыхание. Спокойно, спокойно…

– Могу сам. Расстреляют в любом случае, даже если решат сделать героем, и Михалков про меня поэму напишет. Подождут немного – и к стенке. Раз перешагнул кордон без разрешения – уже враг. В органы тоже не возьмут, потому что верить мне нельзя. Общался с гестапо – предатель.

Хельтофф кивнул:

– Именно. Вдобавок у вас и так намечались крупные неприятности. Не ошибаюсь? С первым вариантом ясно, теперь второй. Ждете, что в СС предложу записаться? Нет, Белов, в Рейхе вы тоже не нужны, более того, опасны. Зачем нам красный комиссар? Вас даже в тюрьме держать накладно. Через месяц с вами выйдут на связь здешние коммунисты, о вас напишут в листовках, по радио станут передавать. Да, подполье у нас есть, не скрываю. Потому, Белов, мне и жалование платят… Поэтому в случае любого решения наверху… Подчеркиваю – любого, даже сделать вас почетным арийцем… Вас тоже уберут. Как вы и сказали: подождут немного – и к стенке. Осознали?

– Эй! – донесся сверху голос Ганса-гефрайтера. – Готово, можно мочалить!

Следователь встал, махнул рукой.

– Десять минут! Отдыхайте!..

Присел, взглянул сочувственно:

– Ждете, что обрисую третий вариант? Нет, Белов, не стану. Должность «фризера» в бараке вам и без меня предложат. А, скажем, выпустить вас в нейтральную страну, деньгами и документами снабдить… Такое еще заработать требуется. А вы – честный советский человек, фашистам продаваться не станете, рассказывать о своей учебе на отделении романо-германского языкознания ИФЛИ – тоже… Знаете, что написано на воротах одного из наших «кацетов»? «Каждому свое»! И да будет так!..

* * *

Издалека скала не казалась высокой, вроде как дом в три этажа. Совсем иное дело у подножия. Не три этажа, а, считай, все пять. Ближе к земле – просто резкий подъем, а где-то с середины – «вертикалка», как выражаются Гансы. И ни хапал, ни просто зацеп – гладко.

Хельтофф пристегнул к его поясу карабин. Улыбнулся чуть снисходительно.

– Страховка! Ничего вам сейчас не грозит, Белов, в крайнем случае, полюбуемся восхитительным зрелищем: комиссар на веревке.

Александр Белов усмехнулся в ответ:

– Не дождетесь!

И сделал первый шаг по каменной вертикали.

* * *

Думал, снова запрут. Не заперли, Хельтофф даже пригласил в ресторан, где намечался вечер с танцами. Александр сперва удивился, а потом понял. Ему сделали предложение, а теперь дают время подумать.

…То, что про ИФЛИ раскопали, не слишком удивило. Враг не дремлет, об этом все газеты пишут. Насчет же нейтральной страны и чистых документов не поверил сразу. Просто поманили выходом из тупика. «Такое еще заработать требуется»! Кто бы сомневался?

Он накинул пальто и решил спуститься вниз, на свежий воздух. Не в ресторан же на гестаповскую гулянку! Хорошо, что из отеля можно выбраться, пройти хоть сто метров, хоть целый километр… До ближайшей скалы. Сегодня ему наглядно показали, каковы здешние стены. Без крыльев не одолеть.

Но все-таки он взобрался! С первой попытки! Гансы, кажется, удивились…

Знакомый швейцар выпустил его в ночь. Замполитрука поправил воротник пальто, поежился (все-таки еще март!) и прошел несколько шагов навстречу холодному ветру. Никого и ничего, впереди только Норванд, мечта безумных скалолазов. Беги, комиссар, далеко не убежишь.

– Good evening! – проговорил знакомый голос из-за левого плеча.

– Добрый, – кивнул Белов, даже не обернувшись. – Если вы насчет продажи души, то становитесь в очередь. Сегодня уже предлагали.

Американец негромко рассмеялся.

– Нет-нет, я не по этой части. Просто хотел сказать… Их не победишь, если станешь играть по их же правилам. Надо просто найти в себе силы – и сказать «нет».

Александр не сдержался, поглядел странному парню в глаза. В этот вечер Белов не верил даже призракам.

– А сам ты сумел?

Тот покачал головой.

– Как видишь, не смог.

Вокруг плескалась ночь, с близкого Эйгера дул холодный ветер, а в глаза равнодушно глядела сама Мать-Тьма.

– Зато я, кажется, понял, почему меня сюда отпускают, – после долгого молчания проговорил американец.

Белов в очередной раз подумал о Хельтоффе-выдумщике. Мог тот подослать парня? Не просто мог – обязан. В каждой камере должен быть свой «фризер».

– Скажи еще, что из-за меня.

– Нет, – странный парень тоже смотрел в ночь. – Из-за меня самого. Искупать придется долго. Видеть, пытаться помочь – и понимать, что ничего не сделаешь, никого не спасешь… Знаешь, сколько это – квадриллион?

– Пятнадцать нолей? – не без труда вспомнил Белов.

– Если бы нолей!

4

«Говорит Клеменция! Доброе утро всем, кто сейчас на Старой Земле…»

Нет, не услышать! Каменная толща надежно гасит радиоволны. Соль разочарованно вздохнула и сняла наушники. Ничего нового не ждала, но вдруг случилось чудо? С родной планеты прибыл корабль, на орбиту запустили станцию, пусть даже небольшую. Многим уже не помочь, но уцелевшим станет легче. Вот только сколько их? Беженцы из Германии, Нойманн, если он жив, она сама. Ни у кого нет аппаратуры связи, уничтожены все центры управления. Годы и годы работы – насмарку.

…«Тяжелые системы» так и останутся под землей. Пароль она изменила. Если попытаются вскрыть, взрыв обрушит горловину шахты.

Утреннюю гимнастику Соль все-таки сделала, пусть и через боль. Мышцы плохо, но слушались. Завтра можно будет сказать коменданту, что она здорова. Не поверит и на разведку не выпустит, однако вода камень точит. Послезавтра она скажет то же самое – и будет повторять до результата.

А пока…

На столе – чистые листы бумаги и карандаш, остались после творческих мук, когда сочинение ваяла. Соль, пододвинув стул, присела, поставила в правом углу страницы сегодняшнее число. А что написать? Слово «ПЛАН» большими буквами? Нет у нее никакого плана! Разве что еще раз подумать над тем, что будет потом. Допустим, она все сделает. Но если так, аппарат «С» придется уничтожить или очень надежно спрятать. А кто она без «Сферы»? Кому будет нужна? Остаться в Германии? Харальд Пейпер наверняка поможет, но никакой работы не даст, спрячет. Она будет жить под чужим именем, возможно, в чужой семье, из-за нее станут рисковать люди. А потом придет «стапо». Не обязательно, но очень-очень вероятно.

Во Франции делать нечего, в Англии тоже, в Швейцарии немцы, подполью она станет только мешать. В других странах никто не ждет, к тому же ни документов, ни денег, ни верных друзей.

И про отца никак не узнать. Только если он выживет (выживет! обязательно выживет!), наладит связь со спутником, оставит сообщение. Но как? Нужной аппаратуры нет ни у него, ни в Италии, ни во Франции.

…Есть у Гюнтера Нойманна! Должна быть!

Соль нарисовала многоугольник, отдаленно напоминающий контур Европы. И себя – палочки, овал, голова с ушами. Надо где-то переждать несколько лет. Безопасное место, желательно с радиоприемником. А еще чтобы кормили, водили в школу – и не отправили бы за решетку.

В СССР правят язычники, издающие журнал «Bezbozhnik». Зато там не верят в инопланетян и привечают эмигрантов, борцов с национал-социализмом. Пусть и не всех.

Карандаш коснулся бумаги. Большой вопросительный знак – справа от Европы-многоугольника.

* * *

– Нет, дочка, всю, почитай, жизнь возле Эйгера прожил, а никаких призраков не видел. Может, и есть они, только не у нас.

В железной печке догорают дрова, неярко светит керосиновая лампа-коптилка, дядюшка Пауль разливает чай по жестяным кружкам. Скоро ночь, осторожные немцы в такой час сюда не придут. Гостье-Белоснежке разрешили ненадолго покинуть подземелье, где тихо, безопасно, но очень уж скучно.

– Про наших призраков горные гиды придумали, которые туристов по Эйгеру водят. С призраками оно веселее и доходней. Неужели ты, такая взрослая, в подобную чепуху веришь?

Чай кажется почти черным, на вкус же легок и отдает травяным духом. Никакой сахар не нужен.

– Не верю, дядюшка Пауль. Но когда рассказывают, люблю.

Пауль-гном усмехается в густую бороду.

– Да кто же не любит-то? Страшилки с самого детства обожаю. И про Черную Руку и про Белую… А выдам-ка я тебе военную тайну! Никому не скажешь?

Соль прикладывает палец к губам. Могила!

– Немцы, которые в отеле, привидений боятся. Целая стая их там, полный подвал. А самые настырные прямо по коридорам ходят, а впереди всех Геббельс Колченогий без головы!

Соль, невольно вздрогнув, поудобнее перехватывает кружку с чаем. Не расплескать бы! Да-а, такое похлеще всякой Черной Руки!

– Дядюшка Пауль! А что если я… Если я в привидение переоденусь? Накину простыню…

Осекается, договорить не может. Слишком сурово смотрит на нее гном.

– Забудь! И при лейтенанте не вздумай повторить, а то вообще никуда не пустит. Нам не привидение требуется, нужен человек, что свободно по отелю ходит. С таким бы сговориться, если по-умному сказать – завербовать. Твой Хинтерштойсер…

Соль хочет возразить, но в последний миг кусает себя за язык. Пусть храбрый парень Андреас и не «ее», но… Будет что подруге Герде рассказать!

– …За решеткой он, оттуда многое не увидишь. Вот если бы кто вольный был!.. Только вольными там «стапо» ходит да еще охрана. Может, и есть человек подходящий, как его отыскать-то?

Она кивает, соглашаясь. Подходящих нет… Зато есть…Они даже стояли рядом!

«Придется отложить. Будем, знакомы! Я – Александр Белов».

Но в Главном корпусе все из «стапо»! Значит, и этот парень… Но к Хинтерштойсеру его не подсадили, выходит, не для Андреаса весь спектакль с дракой. А может, вовсе и не спектакль?

Как бы проверить?

* * *

Когда постучали в дверь, она уже была готова.

– Войдите!

Лейтенант Кюш пунктуален, как директор школы. Обещал зайти в 8.00 – и хоть на часы не смотри. Соль и не смотрела, потому как не слишком удобно, когда ты вверх головой.

– Фройляйн?

О «волонтере» комендант даже не вспомнил. До того ли, когда перед тобою малолетняя девица в летном комбинезоне ботинками к потолку.

– Здравия желаю, господин лейтенант!

Перевернулась, аккуратно работая гироскопом. Раз, другой, третий. Ударила подошвами в пол.

– Волонтер Соль к полету готова!

– Ну-ну!

Если и впечатлился, то виду не подал. Кивнул на стул.

– Садитесь!

Командир, сразу видно. Приглашения не ждет, потому как не гость он здесь, хозяин. Соль не спорила, присела, положив руки на колени.

– Могу колесом пройтись. Только для этого нужно в коридор выйти, тут места мало.

Комендант кивнул:

– Для местного цирка сойдет. Волонтер, в чем вы меня хотите убедить?

Она встала, вскинула подбородок.

– Убеждать я еще даже не начала, господин лейтенант. Просто внимание привлекла, хотела показать, что я в отличной форме.

…Не отличной, конечно. Левое плечо болит, и бок ноет, и колено. Зато дух на высоте. Если вместе сложить да прибавить оптимизма, отлично и выйдет, пусть и с натяжкой.

– В какой вы форме, видел и помню, – поморщился комендант. – Еще немного, и носилки бы пригодились. Вы себя чуть не угробили, волонтер. Не понимаю, как вам вообще доверили такой сложный аппарат.

Соль кивнула. Логично… Кажется, пора говорить правду.

– Носилки могут и в самом деле понадобиться, господин лейтенант. У аппарата нет двигателя, лечу я, а не он. Мне только четырнадцать, сил не хватает. Но иного пилота у вас нет и не будет, техника настроена только на меня. Попытаетесь отнять, я ее немедленно уничтожу. Не моя тайна! Поэтому долго летать не смогу, пять часов в сутки, не больше.

Улыбнулась, поглядела в глаза.

– Поэтому хватит меня проверять, господин лейтенант. Я вначале вам даже поверила, что это важно – входящих и выходящих считать. И только недавно сообразила. В отеле должна быть охрана, а я ее не видела. А почему? А потому, что она не там. Ставить ее у входа нет смысла.

– Причина? – еле заметно дрогнули губы гнома-коменданта.

– Если враги окажутся у входа, отель обречен. Насчет войны я мало что понимаю, но обороняться там негде. Обстреляют чем-нибудь зажигательным… Даже если внутрь не ворвутся, потери будут большие. А там сотрудники «стапо», каждый на счету.

– Ну-ну!

Соль вздохнула. Выдохнула.

– Дайте мне настоящее задание!

Лейтенант покачал головой.

– Ваше задание было самым настоящим, вы его только начали выполнять, волонтер. Охрана есть в Северном корпусе, но вы ее не заметили. Очередную смену каждое утро привозят в крытом грузовике. В отеле солдат нет, но я хотел в этом окончательно убедиться.

Ей вспомнилась карта. Долина, в которой стоит отель, доступная с трех сторон, с четвертой – Северная стена. Значит…

– Солдаты должны быть на выезде из долины, это раз. Потом на дороге к станции. А третий пост – по пути в тот маленький городок с двойным названием, который на западе.

– Кляйне-Шайдегг, – негромко подсказал комендант. – Кроме постов, по долине постоянно ходят патрули, потому сюда и прислали горных егерей. А в городке стоит рота СС. Фройляйн! Мы все это знаем. Но для осуществления акции саботажа сведений все равно мало. Потому я и отправил вас на крышу. Вдруг что-то заметите? Насчет Хинтерштойсера вы – молодец. То, что сюда прислали скалолаза такого уровня, весьма тревожно. Он сможет как следует поднатаскать егерей… Пока этот парень за решеткой, но в «стапо» умеют убеждать. А затем они начнут поиск на Северной стене, где у нас есть тайные окна…

Она попыталась прищелкнуть каблуками, правда, без особого успеха.

– Волонтер Соль к работе готова!

– Ох! – совсем не по уставу ответил сын директора школы.

* * *

Пост возле станции она нашла сразу. Дорога шла на спуск, но как раз посередине имелась ровная площадка, не пройти, не объехать. Бетонный куб с амбразурами, рядом два мотоцикла, часовой при входе. Если прикинуть, солдат не слишком много, но за толстыми стенами можно обороняться очень долго. А еще отсюда удобно посылать патрули на Стену.

Соль сделала круг, на всякий случай запоминая, чтобы вечером зарисовать, потом осторожно, левой рукой, достала фотоаппарат. Лейтенант сказал, что снимки у подполья уже есть, но свежие не помешают.

Готово!

Остальные посты решила осмотреть на обратном пути. Сейчас – отель! «Вдруг что-то заметите?» Не вдруг, у нее уже целый план есть. Ну, не то чтобы план… Так, просто задумка. Немцы верят в привидений? Вот и хорошо. Белую простыню надевать ни к чему, можно иначе. Риск? Не такой и большой, где целый подвал привидений, там и еще одному найдется место.

Бьет барабан, красотки смотрят вслед,

В душе весна, солдату двадцать лет…

Соль дернула рукой с перчаткой-гироскопом. Вверх! Сначала набрать высоту, осмотреть все с птичьего полета. Солнце, синее небо, весна…

В бой, маленький солдат!

5

Хельтофф задерживался. То ли в самом деле оказался занят, то ли (почему бы и нет?) решил потомить ожиданием. Без него Александр подниматься на третий этаж не стал. В холле тоже не сиделось, и он вышел на знакомую площадку перед входом. Надо будет, найдут! Утро выдалось не по-мартовски теплым, весело светило белое горное солнце, только острый пик Эйгера тонул в сизом тумане.

Белов отошел на привычное место, справа, с самого краю. Ничего нового, грунтовка в долине пуста, серое подножие Норванда дыбится скалами, а выше сверкают вечные снега. Следователь-умник прав, горы он так и не полюбил, даже не воспринял всерьез. Просто декорация как в оперном спектакле – или панорама вроде севастопольской. Поглядел – и пошел себе дальше.

…Сегодня вопросы о прорыве через границу. На этот раз замполитрука решил ничего не скрывать. Если уж станут судить, пусть судят за дело. И о пропавшем неведомо куда Фридрихе подумал. Вдруг того тоже потащат в трибунал? Значит, показания должны совпадать. Только факты, только то, что видел!

Решил – и успокоился, почти гора с плеч. Если кого и подведет, то лишь себя самого.

Горы надоели, и он стал смотреть на Северный корпус. У входа пусто, и не скажешь что за гостиничными дверями – застенок. Хельтофф сводил его туда не просто ради очной ставки. Ясный и понятный намек. Радуйся, комиссар, что следователь у тебя добрый. Радуйся – и спеши этим пользоваться. Иначе…

«Каждому свое»!

Детский поэт Сергей Михалков ни в чем не ошибся. В поэме фашисты вербовали пионера, в реальности – комсомольца. Зачем им он такой нужен? Выходит, нужен и весьма, серьезно работают, не мелочатся. Или в самом деле подозревают, что он – Нестор?

– Здравствуйте, господин Белов!

Прошлый раз призрак подобрался слева. На это раз позвали справа, причем совсем иным голосом. Не парень-американец, а девушка, причем очень молодая.

Александр повернулся. Пусто? Пусто! Вот штукари!..

– И вам доброго утра. Предупреждаю сразу: в призраков не верю, а квадриллион – это пятнадцать нулей.

Справа, там, где пусто, громко задышали.

– Ква-дри… Это наверно, пароль? Господин Белов, я не знаю пароля. Понимаю, что вы мне не верите, да и я вам верить не могу. Вдруг я – агент «стапо» в шапке-невидимке?

Замполитрука кивнул, ничуть не удивленный.

– А я – тоже агент, только в пальто. Место здесь такое. Вы, если не секрет, только невидимы – или еще и бестелесны?

Справа негромко рассмеялись.

– Нет, такого еще не умеют! Протяните руку, господин Белов, если можно, левую.

Прежде чем выполнить просьбу, Александр поглядел на вход в отель. Швейцар и кто-то незнакомый. Разговаривают, в его сторону не смотрят.

– Извините, я в перчатке… Соль!

Даже в перчатке рука показалась очень маленькой, детской.

– Соль – это Соланж. Святая Соланж Беррийская, жила при Капетингах. Ой, нет, кажется еще раньше[53]. Извините, господин Белов, земную… То есть историю знаю не очень хорошо.

Александр невольно улыбнулся. Капетинги! Сразу вспомнился институт, лекции, зачет по Средним векам… Всего-то и проблем – выучить имена и даты!

– Я был Гугон, Капетом нареченный,

И не один Филипп и Людовик

Над Францией владычил, мной рожденный.

Родитель мой в Париже был мясник;

Когда старинных королей не стало,

Последний же из племени владык

Облекся в серое, уже сжимала

Моя рука бразды державных сил,

И мне земель, да и друзей достало[54].

Прочитал по-русски и только после спохватился.

– Данте, – уверенно заявили справа. – А вот язык угадать не могу. Господин Белов…

– Александр, – вздохнул он. – Как говорится в одной хорошей книге: «Господа в Париже». Чем вам помочь, Соль? Выдать военные тайны не могу, ни одной не знаю…

– Зато вы знаете отель! Вы там живете.

Белов прикинул, что гестаповскому агенту, даже если он в шапке-невидимке, сведения об отеле вроде бы и ни к чему. Хочешь узнать, зайди и посмотри. Или не-призрак Соль в доверие втирается?

– Живу, хоть бывал не везде. Вас что конкретно интересует?

* * *

Хельтофф долго разглядывал карту, наконец, кивнул.

– Шакяй, значит, объехали… Причем все это ночью, по незнакомым дорогам… Вам не кажется, подследственный, что ваш Фридрих очень хорошо знает местность?

Белов развел руками.

– Мне вообще ничего не кажется, господин следователь. Рассказываю, как было. Выводы – по вашей части.

Тот взглянул исподлобья.

– На принцип идете, Белов? Вы же не думаете, что Фридрих – агент Коминтерна? Если вам интересно, он офицер Абвера, военной разведки Рейха. Так что даже нам, Государственной тайной полиции, ваш знакомец не по зубам. Пусть с ним Канарис разбирается! Кстати, Фридрих выжил, идет на поправку и наверняка скоро начнет интересоваться вами. Только не радуйтесь, Абверу вас не отдадим, мы военным тоже не по зубам. Такая вот диалектика… Ладно, пишите и желательно очень и очень подробно.

Когда дверь захлопнулась, Александр щелчком отправил карандаш в угол стола, поймал, подбросил, сжал в руке. Интересно выходит! Пока красноречивый Хельтофф распинался про Фридриха-фашиста, он все ждал, когда тот помянет любознательную девушку по имени Соль. Почему бы и нет? Испытание секретной аппаратуры, шапка-невидимка для шпионов Рейха. А девушка – ради большего доверия. Про отель он, конечно, рассказал, не жалко, но все же был почти уверен, что и это игра.

А если нет? Если Соль не из гестапо, а из подполья? Хотя почему из подполья? Шапка-невидимка подполью, как выражается Хельтофф, не по зубам. А вот британской разведке или, допустим, французской…

«Вы мне не верите, да и я вам верить не могу». Верно, ох, верно! Если подумать, убедить его может одно – разгромленный отель, Хельтофф в наручниках, красный флаг на веранде, где Геббельса пристрелили. Белов покачал головой. А ведь и такое «стапо» может провернуть. Не ради него, птицы невеликой, но ради кого поважнее – могут!

То ли дела дома! Там проще, верить вообще никому нельзя. Товарищи по Политическому Красному Кресту не в счет, их приговоры наверняка уже подписаны.

Никому не верь… Как с этим жить?

* * *

На этот раз он спустился в бар сам, без приглашения. Хельтоффа там не было, как и обоих Гансов. Зато прочего народу полно. Столиков свободных не нашлось; Белов, решив, что не судьба, уже собрался уходить, когда услыхал знакомый голос:

– Эй, арестант, сюда! Место есть!

Знакомый охранник с третьего этажа восседал в компании двух таких же габаритных парней. Александр пожал плечами. Почему бы и нет?

За столиком пили коньяк, причем, судя по пустой бутылке, всерьез. Он тоже заказал рюмку, но всего лишь пригубил.

– Его спросите, – кивнул охранник, подождав, пока Александр поставит рюмку на стол. – Как раз на моем третьем этаже, в коридоре. Прилично одетый парень, но не наш, не из Рейха. Американец, похоже.

– Вы что, про призраков? – поразился замполитрука. – Парни, да как в такое можно верить?

– Верить – не надо, – откликнулся один из габаритных. – А вот знать желательно. Вправду видел?

Белов пожал плечами.

– Видел. И тетку с полотенцем в волосах – тоже. По-моему, нас всех разыгрывают. Скучно тут, вот и валяют дурака.

– Не так и скучно, камрад, – возразил третий. – Ты же вроде здесь подследственный, сам папаша распорядился.

…Александр на всякий случай запомнил. «Папаша» – явно не Хельтофф.

– Хотел бы я с тобой поменяться на недельку. Всюду сплошной саботаж, ни одному швейцарцу верить нельзя, агентуру – и ту не завербуешь…

Сосед тряхнул его за плечо, но не помогло.

– А в горы вообще лучше не соваться, даже к подножию Северной стены. Сгинешь, ввек не найдут. Думаю, не дурака тут валяют, а подполье что-то готовит. Нас в двух корпусах сколько? И полсотни не наберется, даже если с арестантами считать. Утром проснемся, а наши головы в тумбочках!

Охранник с третьего этажа покачал головой.

– Взяли!

Излишне разговорчивого парня ухватили за плечи, встряхнули, приподняли.

– У кого в тумбочках, – наставительно заметил более трезвый сосед, – а твоя сейчас в унитазе будет.

И повернулся к Белову.

– Вот так и живем. А когда сюда направляли, все радовались. Горы, природа, курорт!..

Александр, кивнув сочувственно, бросил взгляд на циферблат, что на чужом запястье. Кажется, пора и ему… Подождал, пока все троица исчезнет в коридоре, встал, отмахнувшись от сизого сигаретного дыма.

Пуганый же здесь народ! Сплошной саботаж, значит? Скоро, глядишь, и местный Батька появится – на пулеметной тачанке и в шапке-невидимке. И будет точно как у Багрицкого-старшего.

Стоном стонет Гуляй-Поле

От страшного пляса —

Ходит гоголем по воле

Скакун Опанаса…

В номере он первым делом запер дверь, оставив ключ в замке и на всякий случай привалив стулом. Не слишком надежно, но несколько лишних секунд будет. Что теперь? А теперь выключить свет и окно приоткрыть. Когда он уходил из бара, было без десяти десять, по-военному 21.50. Сейчас где-то без двух минут. Если гости не опоздают…

Не опоздали. Ровно через две минуты кто-то постучал в оконное стекло.

6

В последний миг, уже отсчитав нужное окно, Соль засомневалась. Наверняка подействовал короткий разговор с Хинтерштойсером. Скалолаз о побеге говорить отказался, не наотрез, пообещав подумать, но ей внезапно почудилось, что парень ей просто не верит. В первый миг Соль обиделась, и сильно, а потом поняла – иначе и быть не может. Отель в тихой уютной долине не просто филиал немецкой контрразведки, а Дантов Ад, Преисподняя, где выжжено все доброе и святое. Александр Белов не зря цитировал великого итальянца. А Белову не верит уже она…

Если в его комнате засада, ей не выбраться, даже с пистолетом в руке. Невеликий она боец, ученица седьмого класса. Если… Замкнутый круг Инферно, не обойти и не разорвать.

Будь что будет!

Соль скользнула к темному окну и осторожно постучала.

* * *

– Я здесь, – сообщила она, коснувшись подошвами ковра. – Господин Белов… Александр, если вы не против, я шапку-невидимку сниму…

В комнате полумрак, но хозяина она разглядела сразу. Возле двери – отошел, чтобы не мешать. Высокий, широкоплечий и какой-то очень взрослый. А еще почему-то растерянный. Не верит в привидений?

Выключила режим невидимости, шагнула вперед.

– Здравствуйте!

Белов с силой провел ладонью по лицу.

– Все-таки вы есть… Я, пока ждал, признаюсь, засомневался. Галлюцинациями никогда не страдал, но, знаете, все равно чувствовал себя странно… Добрый вечер, садитесь где вам нравится и вообще делайте что хотите.

– Что хочу?

Палец на кнопке, что на поясе. Раз! Кувырок в воздухе. Два! Повезло – не задела люстру.

Александр махнул рукой.

– Убедили! Чудеса техники – и ни грамма мистики… В каком классе учитесь?

– В седьмом.

Она устроилась в кресле, окинула взглядом комнату.

– Если это камера, то очень неплохо. У других гораздо хуже.

Белов кивнул, словно иных слов не ожидая.

– Да, на тюрьму не похоже. Соль! Оправдываться мне не в чем, а вот доказать ничего не смогу, поэтому даже пытаться не стану. Давайте расскажу об отеле. Только что в баре один пьяный тип разговорился…

Соль слушала внимательно, запоминая каждое слово. И все равно сомневалась. Парень даже не спросил, кто она такая, не поинтересовался, где на планете Земля люди научились летать. Неужели ему неинтересно?

– Спасибо, – улыбнулась она, когда рассказ был закончен. – Александр, а в Главном корпусе есть заключенные?

Парень задумался.

– Про одного знаю – про себя самого. Почему меня держат здесь, а не в камере, точно сказать не могу. Других не видел. Меня допрашивают на третьем этаже, там все номера, кроме одного, заперты. В три смены работают? Непохоже… Может, в том и задумка, чтобы своя своих не познаша? Ходит человек по отелю, а пойми, кто он? Следователь, охранник, заключенный, призрак?

– Вы видели? – поразилась Соль. – Привидений? Александр, как можно в такое верить?

Он пожал плечами.

– Кого-то видел. Вначале решил, охранник, потом подумал, что подполье связного прислало. Может, так и есть, а я пароль не знаю. Наверно, у парня, которого я видел, такой же аппарат, как у вас. Странно, что немцы не подозревают, они же в технике впереди планеты всей.

– У немцев тоже кое-что есть, – задумалась Соль. – Но это государственный секрет, здешним о таком знать не положено… Александр, вы ждете связного от подполья? Слышали об Армии Гизана?

Он даже не удивился

– Швейцарское сопротивление? Что-то читал, у нас в газетах иногда пишут. Нет, с этими никак не связан. Не стану спрашивать, кто вас сюда прислал, Соль, но… В тюрьме «Колумбия» мне пообещали, что меня будут искать. Точнее, не меня самого, а человека, которого немцы тоже попытаются где-то спрятать. Говорю вам это не потому, что забыл о конспирации. Не секрет, гестаповцы наверняка все знают. И все прочие знают, только не понимают до конца. С нацистами действительно нельзя иметь никаких дел. Никаких!

Соль вспомнила, как ее угощал мороженным генерал Удет. На малый миг устыдилась, но тут же попыталась себя успокоить. Она лишь выполняла приказ! Встретиться, выслушать…

«После нашей совместной победы над Францией Клеменция получит весь юг, Прованс и соседние области. Юг вам, север – нам. О границах можно будет поторговаться».

Ее передернуло. Если Белов ей не верит, то правильно делает!

– Бежать не поможете? Вдруг у вас в запасе есть еще одна шапка?

Вроде бы и в шутку спросил, даже улыбнулся, но она почувствовала, что Белов говорит всерьез. Наверняка для него этот вопрос – главный.

– Я… Я доложу, сообщу командованию, – заспешила она. – А просто так нельзя, мой… мой аппарат не сможет поднять двоих. То есть это я не смогу. Разве что помогу вам выбраться через окно. Этого хватит?

Александр разочарованно вздохнул.

– Вниз я и сам могу спуститься, никто не запрещает. Даже если ночью… Куда идти? Но если доложите, буду благодарен. Вдруг швейцарское подполье решит помочь русскому комиссару?

– Русский? – удивилась она. – Вы, Александр, русский?

* * *

Пальцы впились в подлокотники кресла. Тени надвинулись, подступив со всех сторон, обрели собственный голос, то ли шелест, то ли шорох. Соль почти не слушала, что говорит ей русский. «Человека, которого немцы тоже попытаются где-то спрятать…» Спросить? Если это провокация «стапо», придумано идеально. Комиссар РККА Белов – поди проверь, не к Сталину же обращаться!

Его держали в «Колумбии». Могло быть такое? Могло! Но могло быть и совсем иначе. Зачем немцам ее обманывать? Да затем, что она получит ответ и отправится дальше, так и не встретив Гюнтера Нойманна. К тому же его слова совсем не обязательно передавать точно.

Слова… Ответ… Нет, надо спросить!

– Такая вот история, Соль, хоть книжку пиши, – подвел итог русский комиссар. – Но, кажется, вам это не очень интересно?

Она очнулась, оторвала пальцы от теплого дерева. Сейчас!

– Нет, Александр, все, что с вами связано, мне очень интересно… Но почему послание Гроссмейстера передали именно вам, русскому большевику?

На несколько секунд комната погрузилась в тишину. Чуткие тени умолкли, отступили, прижавшись к стене. Даже всемогущее Время, казалось, задержало свой ход.

– Возможно, не только мне, – наконец проговорил Белов. – Но в «Колумбии» держат главным образом нарушителей армейской дисциплины, причем недолго, до суда. А я гражданин иностранного государства, который немцам почему-то очень нужен. Гюнтер Нойманн решил, что меня где-то спрячут, например, здесь. А вы меня найдете.

Соль кивнула. Так тоже могло быть. Если и придумано, то очень умело.

– Так что сказал Гроссмейстер?

* * *

На этот раз она никуда не торопилась. Сменщик дядюшки Пауля (тоже дядюшка, но Мартин) будет на посту до утра, а ей еще надо решить, что именно сообщать коменданту Кюшу. А еще требовалось все хорошенько обдумать. Жаль, посоветоваться не с кем!

Ночная химера, маленький черный силуэт, притаилась на крыше Северного корпуса. С Эйгера дул сильный порывистый ветер, неся ледяную стужу, но Соль даже не чувствовала холода. Лишь воздух время от времени плескал морской волной, норовя сбросить вниз.

– Унесу-у-у-у! – напоминал о себе старый Огр, но она не слушала. Перед глазами плавал пустой белый лист, украшенный большими пляшущими буквами. «ПЛАН»… Писать пока что нечего, мысли уносит ветер, все кажется странным и непонятным.

«Я ошибся. С нацистами нельзя иметь никаких дел. К-12».

Какой-то ответ у нее есть. Только какой? «К-12» – вовсе не подпись, как решил Белов, просто буква и цифры. Подпись – слово «Гроссмейстер». Это еще и хороший способ отвлечь внимание тех, кто будет слишком любопытен. Ищите Гроссмейстера, подметки стирайте! Другое странно. «С нацистами нельзя иметь никаких дел». Но отец рассказывал, что именно Нойманн всегда выступал за переговоры с Берлином! «Я ошибся». Ошибся? Или Гиммлер, который на ножах с Герингом, просто пытается прервать переговоры?

Кого бы спросить? Плохо быть последней!

Внезапно Соль заметила, что внизу что-то изменилось. Только что Главный корпус был темным, светились лишь огни у входа, а теперь кто-то включил свет на веранде. И еще голоса! Отсюда не разобрать, но, кажется, разговаривают двое. И не просто беседуют – спорят! Выходит, не только у нее проблемы?

Химера неслышно всплыла над крышей и тут же исчезла. Соль, убедившись, что режим невидимости работает, усмехнулась. А вот сейчас и разберемся!

Вниз!

* * *

– Учтите, Хельтофф, я встаю в шесть утра, ни минутой позже. И если вы меня вытащили сюда зря, я стану для вас очень злым начальником!

– Шеф, но вы и так очень злой. И не я вас вытащил, а совсем наоборот.

Соль замерла, распластавшись в воздухе. Двое, оба в плащах и шляпах, один, судя по голосу, много моложе второго.

– Потому что вы, Хельтофф, паникер и провокатор. Все эти байки про призраков кто-то уже успел пересказать Рейхсфюреру, а он такие вещи просто обожает. Специально перезвонил перед моим отъездом.

Она поспешила зажать ладонью рот, чтобы не рассмеяться. А говорят: взрослые, взрослые! Какие же они взрослые, если верят в привидений?

– Но кто-то же включил свет на веранде? А печати на двери, шеф, мы с вами вместе проверили.

– Потому и не ухожу. Сколько на ваших? На моих уже две минуты первого. Ну, и где доктор Геббельс? Что мне докладывать Рейхсфюреру?

Соль шевельнула перчаткой, уходя ввысь. Ну и люди на Старой Земле! Писание не велит верить в призраков, в колдунов и ворожей. Так кто до сих пор живет в Средневековье?

Доктор Геббельс, говорите? А поглядим.

На веранде – пусто и скучно. И еще очень грязно, словно здесь не убирали несколько лет. Оглядевшись, Соль сообразила, что так и есть, после убийства Рейхсминистра дверь заперли и украсили печатью. Столики, перевернутые стулья, подзорная труба… Труба-то тут зачем?

Подошла к перилам, посмотрела вниз. Где любители привидений? Еще стоят? Ну, стойте, стойте!

– А пусть померзнут, – негромко проговорили сзади.

Соль вздрогнула. Обернулась. Темный силуэт медленно, словно нехотя, выступил из тени.

– Я вовсе не против слухов, фройляйн. Слухи – важнейшая часть правильно поставленной пропаганды. Я против нездоровых слухов, несущих вред Рейху. Не будем их провоцировать. Вы со мной согласны, фройляйн?

– С-согласна, – она с трудом сглотнула. – А-а вы кто?

Тень не ответила, вновь отступив во мрак. И только издалека, с края мира, донеслось негромким эхом:

– Зи-и-и-иг!..

И вместо ответа, холодный и резкий пистолетный голос:

– Рдах… Рдах… Рдах!..

7

Александр Белов только успел застегнуть рубашку, когда в дверь постучали, громко и решительно. Он чуть было не крикнул: «Открыто», но вовремя вспомнил, что сам же запирал. К счастью, стул был убран сразу же после ухода ночной гостьи.

Где ключ? В замке ключ!

– Заходите!

– Уже зашел! Доброе утро, Белов. Как спалось? В горах спится, я вам скажу, просто замечательно.

Замполитрука отступил на шаг. Некто смутно знакомый в шерстяном лыжном костюме и горных ботинках, очень коротко стриженный, лопоухий, веселый. Годами под сорок, но выглядит куда моложе.

– На зарядку, вижу, не ходите. А зря! Я прекрасно пробежался.

– Не хожу, – повинился он. – Доброе утро!

– За здоровьем, Белов, надо следить. Вот сейчас я вас! Бокс! Подставляйте ладонь, подставляйте!..

Замполитрука повиновался. Шлеп! Шлеп! Рука ощутимо заныла.

– Удар сильный, – рассудил бывший студент. – Но техники никакой.

– Хе-хе! – знакомый-незнакомый довольно оскалился. – Я в секцию не ходил, Белов. Деньги где было взять? Все больше на улице, практика – и только практика!

– Господин советник криминальной полиции? – поразился Белов.

– Бокс!

Теперь кулаки угодили в грудь, но лишь обозначили удар. Гость взглянул удивленно.

– Неужели только сейчас узнали?

– Д-да, только сейчас, – честно признался Белов. – Вы, господин советник…

– Генрих Мюллер!

От рукопожатия рука вновь заныла.

– Пока мы не в кабинете, «господин Мюллер». «Господин» – потому что я вас старше и по возрасту, и по званию, примем это как объективную реальность. Бокс!

Кулак метнулся к левому уху. Александр ушел нырком вниз и ударил сам. Естественно, не в полную силу, но чтобы почувствовал, фашист. Получилось, но не вполне, кулак лишь слегка коснулся плеча. Ловок господин советник!

– Только сейчас узнали, – как ни в чем не бывало, повторил он. – Неужели такая плохая память на лица?

Белов задумался.

– Нет, дело в другом… В прошлый раз, господин Мюллер, у вас лицо было иное. Мимика… То есть не было мимики.

Гость поморщился.

– Как вы бестактны, однако, господин красный комиссар! Шучу, хе-хе, шучу. Я был тогда на работе, Белов. А у меня привычка, в кабинете – никаких эмоций. Я в криминальной полиции служил, а бандиты и жулики по лицам читают оч-чень хорошо. Приходится надевать маску. Я и бумаги прячу, как только к столу посторонний подходит… Как вы тут, Белов? Хельтофф не сильно обижает? Он, знаете, очень хороший следователь, но иногда увлекается. Пару раз от подследственного его пришлось силой оттаскивать, а однажды их водой разливали… Итак, вы не шпион по кличке Нестор?

– Никак нет! – став по стойке «смирно», отрапортовал замполитрука.

– Плохо, плохо… Признались бы, а? Рейхсфюрер утер бы нос Греку, мне бы сказали спасибо и утвердили, наконец, в должности, а вам, конечно же, отрубили бы в Плётцензее голову, но совсем-совсем не больно. Это не шутка, Белов, а печальная реальность. Вы уже наверняка сообразили, что ваше дело на контроле. О вас регулярно докладывают Гиммлеру, по вашему вопросу пишет бумаги Риббентроп, а еще есть Абвер, считающий пленного комиссара своей законной добычей.

Александр пожал плечами.

– Может, вы сначала между собой разберетесь? Я и подождать могу.

– Бокс!

Удар – прямой джеб в подбородок – он пропустил. Затылок впечатался в ковер. Мюллер усмехнулся, протянул руку.

– Вставайте! И впредь, Белов, не умничайте.

Вздернул рывком, поставил на ноги.

– Это вы подождать можете. Я – нет. И не обижайтесь, Хельтоффу, хе-хе, куда больше досталось.

* * *

Дверь на третий этаж оказалась запертой. Белов подергал за ручку, оглянулся, никого не обнаружив, решил подождать. Не до него гестаповцам. Вероятно, большой начальник Генрих Мюллер пользует кулаками не слишком расторопного Хельтоффа. Уж не он ли «папаша», которого давеча в баре поминали?

Впрочем, что один гестаповец, что другой. А вот то, что его дело на контроле – очень плохо. Захотят – своего добьются. А его, стало быть, добьют. Вот и конец бедолаге-Опанасу, и злополучному Когану-комиссару тоже аминь.

Над костями голубеет

Непроглядный омут,

Да идет красноармеец

На побывку к дому…

Остановится и глянет

Синими глазами —

На бездомный круглый камень,

Вымытый дождями.

…Ночной разговор с очень серьезной семиклассницей по имени Соль казался теперь сном, предутренним тюремным кошмаром, когда замаячившая на горизонте свобода оборачивается стальным ножом гильотины. Зато совесть чиста. Жив ли сейчас Гюнтер Нойманн, таинственный аббат Фариа, его приказ он исполнил…

И нагнется, и подымет

Одинокий камень:

На ладони – белый череп

С дыркой над глазами.

Нет! Не исполнил! Регул, созвездие Льва! Как он мог забыть?

– Cor Leonis, – проговорил Александр вслух. – Сине-белая звезда.

Вдруг серьезная девочка рядом? Вдруг услышит?

Подождал, усмехнулся грустно.

Не услышит…

Глава 8. Призраки «Des Alpes»

Не разжаловали. – На склоне. – Побег Андреаса. – Тревога. – Над бездной. – Кто курит в кинозале. – Amen! – Рыцарь без меча.

1

– С вашим анализом согласен, волонтер, – кивнул лейтенант Кюш, отхлебывая кофе. – Белов – человек пока что непонятный, поэтому воздержитесь от контактов до того, как мы узнаем что-нибудь конкретное. А вообще-то хвалю, разведку провели удачно.

Соль возгордилась до покраснения ушей. Наконец-то к ней отнеслись серьезно! Не только похвалили, но и угощают настоящим кофе, совсем как взрослую.

Маленький столик в пустой подземной столовой. Каждое слово гулко отдается под сводами.

– Что касается Хинтерштойсера, то вопрос будем решать. Человек слаб, ждать, пока его сломают, мы не намерены.

Соль сжала губы.

– Андреаса – не сломают!

– Это ваше личное мнение, волонтер! – гном-комендант надавил голосом. – И, возможно, его мнение, тоже личное. А мы, между прочим, на войне. Так что извольте выполнять приказы!

– Так точно! Виновата!..

Отвечала, уже стоя по стойке «смирно». Руки по швам, подбородок вверх. Лейтенант поглядел, задумался на малый миг – и махнул рукой.

– Сядь, пожалуйста, и не устраивай здесь цирк. И вообще, я не прав, извини. Никаких больше приказов, за работу – огромное спасибо. Дальше мы уж сами.

Соль изумленно моргнула.

– Но… Почему? За что?

– Потому что ты еще ребенок! Тебе четырнадцать лет, Соль! Кем я буду, если пошлю ученицу седьмого класса на смерть? Ты бы смогла?

Она тоже задумалась. Наконец покачала головой.

– Не смогла бы. Но я еще маленькая, а вы – взрослый. А еще мы на войне. Выполню задание, и можете разжаловать из волонтеров обратно в школьницы. Но не сейчас.

Лейтенант с хрустом сжал кулак.

– С одним условием – никакой инициативы. Пришла… То есть прилетела, сделала – и назад. Насчет Хинтерштойсера я со знающими людьми посоветовался…

Соль облегченно вздохнула и допила холодный кофе.

Не разжаловали!

* * *

Первым пунктом в боевом приказе личному составу сообщается о погодных условиях, по крайней мере, так сказал лейтенант Кюш. Соль с этим тут же согласилась. Одно дело дождь с туманом, совсем иное – весеннее солнце.

Она скользила над серыми склонами Эйгера, запоминая самое главное. Штоленлох, скалы, обрывы, осыпи… Вот и Козырек. Интересно, на месте ли рюкзак? Андреас сказал, что им с Курцем не повезло, обвал уполовинил заброску, из-за этого чуть не пропали. А вот и тропа к Козырьку…

Перед вылетом Соль под присмотром все того же гнома-коменданта провела полевые испытания. Десять килограмм она сможет унести, жаль, что не больше. И лететь придется очень медленно, в знакомом режиме сонной мухи. Ничего, справится! В случае необходимости лейтенант даже разрешил выпить таблетку первитина. Скривился, но все-таки дал добро.

Соль улыбнулась. Сегодня у нее большой день. Маленького солдатика посылают в прорыв.

Эх, узнать бы еще, что такое К-12!

Ничего, узнает. В бой, солдатик!

* * *

– Да я не против! – поморщился Хинтерштойсер. – Только бежать получится один раз, значит, надо чтобы наверняка. А чем твои друзья помогут? Хотел пилку попросить… Нельзя! Каждое утро с обыска начинают, а прутья такие, что за одну ночь не управиться…

Выглядел Андреас неважно. Новых синяков не появилось, но весь он словно сник, силы потерял. Кофе, что Соль в маленьком термосе принесла, только отхлебнул, явно не чувствуя вкуса.

– Вчера они мне предложение сделали. Мол, потренируешь егерей, сначала отделение, а потом видно будет. И не вообще, а для работы непосредственно на Эйгере. Я согласился, сегодня и начнем. Ты же это предлагала?

Соль поглядела вниз. Никого. И дальше, если на Главный корпус смотреть, тоже пусто… Как не хочется о таком говорить!..

– Андреас! Это тебе предложила не я, а командование. Я – просто связная…

– Не просто, – скалолаз попытался улыбнуться. – Ты еще маленькая фея. Кстати, за кофе – огромное спасибо. Здесь меня каким-то эрзацем поят.

Она закусила губу. Феи в сказках – они добрые. Но это в сказках.

– Извини, Андреас, но у тебя нет выбора. Если ты не бежишь, за тобой начнется охота. Здешние горные гиды хорошо умеют стрелять. Ты не успеешь никого ничему научить. Первым в оптический прицел снайпер увидит тебя.

Хинтерштойсер кивнул, словно ничего иного не ожидая.

– Как я понимаю, предложение из тех, от которых не отказываются… Говори!

Соль облегченно вздохнула. Даже если Андреас и обиделся… Не беда!

– Ты выведешь егерей на тренировку. Они уже что-то умеют, поэтому работать вы станете сразу на склоне. Оружие у них будет, но не у всех, два конвоира – максимум.

Андреас немного подумал.

– Да, похоже на правду.

– Следующий обыск завтра утром, поэтому можно рискнуть… Держи пистолет!

2

Подбородок на камне, теперь подтянуться… Выше! Выше!..

Руки слушались, но плохо. Даже злость не помогала, кончилась на предыдущей стенке. Вроде и невелика, и эта с виду не Спасская башня…

Выше!

Наконец он смог лечь на влажный камень грудью. Перед глазами плавали желтые круги, чем-то похожие на медуз. В ушах звенело, палец на правой руке в крови…

Есть!

Встал не сам – Мюллер вздернул за шкирку, как давеча в номере, когда с ковра поднимал.

– Ну, что же вы, Белов!

Начальник обещал – начальник сделал. Вместо допроса господин советник погнал всех в горы, прямо на склон, над которым возвышалась Северная стена. Замполитрука хотел отказаться – просто лечь на диван и закрыть глаза, но в последний миг передумал. Не горы, так что-нибудь еще, как бы не похуже. Мюллер, словно его мысли читая, заверил, что пойдут они маршрутом для начинающих – всего четыре стенки, причем две совершенно плевые, первоклассник справится. Третья, конечно… Но до нее еще надо дойти. Как и четвертая, которая, признаться…

Перед броском господин советник лично проверил экипировку, после чего Белову был вручен рюкзак с чем-то тяжелым и звенящим. Мюллер окинул команду внимательным взглядом.

– Попрыгали!

Попрыгали – и пошли, если по-горному – помочалили. Быстроногий Хельтофф впереди, основательный Мюллер в арьергарде, комиссар же Белов – вроде как под конвоем. Вначале миновали поляну, где Гансы тренируются, потом свернули направо. Господин советник не преминул пояснить, что движутся они параллельно Первому Ледовому полю, но до него еще больше километра, причем не по тропе, а по вертикали. Короткое слово «еще» Александру чрезвычайно не понравилось. Тропа вела себя скверно, то резко шла вверх, то проваливалась, то разбегалась надвое. Идти пришлось быстро, лямки рюкзака врезались в плечи, но замполитрука как-то справлялся. До первой стенки.

Эта – уже вторая.

– Отдышитесь, но воды не пейте, – озабоченно молвил Мюллер. – Белов! Бело-о-ов!..

– Здесь, – выдохнул он, пытаясь прогнать желтые пятна от глаз.

– Вы нам поход срываете! Хельтофф, вы его что, не кормили?

Следователь лишь руками развел. Мюллер, засопев, взглянул обиженно.

– Хочу как лучше, а меня потом в нелюди записывают. Лично пытал подследственного на туристском маршруте выходного дня! Белов, встать сможете?

Тот попытался трезво оценить свои силы.

– Наверно, да.

Встал и сам тому удивился.

– Гаитянский зомби, – оценило начальство. – Хельтофф, застрелите его, чтобы не мучился, смотреть не могу!

– Шеф, я же пистолет не взял! – растерянно откликнулся тот.

Белов вспомнил кобуру на поясе следователя, но решил не усугублять. Интересно, какую игру затеяли эти выдумщики?

Мюллер прошелся взад-вперед по узкому карнизу, мотнул головой.

– Придется проявить паршивый гуманизм. Белов! Остаетесь здесь, поскучаете часа полтора. Вы в куртке, так что не замерзнете. Постараемся обернуться побыстрее… Хельтофф, заберите его рюкзак – и вперед! Ждите меня на следующем карнизе.

– Не оставайтесь с ним вдвоем, шеф! – воззвал следователь. – Он вас задушит и вниз скинет!

Мюллер поглядел на замполитрука так, словно видел в первый раз. Наконец покачал головой.

– Не сможет. Я его побью.

– Перестаньте издеваться! – не выдержал Белов. – Дальше пойду, только передохну немного.

– Не пойдете! – отрезал Мюллер. – Хватит с вас, набегались.

Обернулся:

– Хельтофф, вы еще здесь? Приказ разве не ясен? Марш!

Тропа опустела. Подождав немного, Мюллер сбросил с плеч альпинистскую куртку прямо на камень.

– Садитесь, Белов! Кажется, настало время поговорить.

Александр понял: допрос никто не отменял. Просто у каждого штабного – свои привычки. Польский майор предпочитает кабинеты, немцу горы нравятся. А если подумать, все сводится к одному.

А тебе дорога вышла

Бедовать со мною.

Повернешь обратно дышло —

Пулей рот закрою!

* * *

Никто не спешил. Мюллер, достав из нагрудного кармана рубашки сигару, долго раскуривал, потом с явным удовольствием полоскал рот сизым вонючим дымом. Жмурился, чему-то улыбаясь. Жизнь ему определенно нравилась.

Белов спокойно ждал. Наконец господин советник положил недокуренную сигару на спичечный коробок.

– Только не расстраивайтесь! – начальственный кулак легко ударил в плечо. – Держались вы, Белов, прекрасно, прошли более чем достаточно для новичка, так что поздравляю с боевым крещением. Вы – молодец, хе-хе!

Усмехнулся, поглядел назад, на пустую тропу.

– У меня паранойя, Белов. Казалось бы, кто может нас подслушать в отеле? Я же там самый главный! Но так и представляю себе какую-нибудь перекупленную сволочь… Никому верить нельзя, Белов! Ни-ко-му!

Подумав немного, снова взял сигару.

– Мне верить можно[55]. Не потому что я такой правдивый, а потому что выхода, Белов, у вас нет. Впрочем, не буду навязывать собственное мнение. Вы-то сами, Белов, свое положение как оцениваете?

Тот только плечами дернул.

– Адекватно. Ни вас, ни Хельтоффа обмануть не смогу, никто в Рейхе мне помогать не станет, а бежать некуда. Все, что осталось – никого не предать, ни себя, ни остальных.

– Ну да, ну да, конечно, – Мюллер покивал, соглашаясь, затем криво улыбнулся. – Остальные – это ваш СССР, как я понимаю? Вы или фанатик, или очень наивный человек. Думаете, у вас дома будут учитывать нюансы?

Белов покачал головой.

– Я не настолько наивен, господин Мюллер.

Как это ему говорил Гюнтер Нойманн?

– Жизнь человека такова, каков он сам. Предашь – и это будет уже не твоя жизнь. Зачем мне чужая?

Господин советник хмыкнул:

– Вы философ? Ладно, издеваться не буду, встречал таких… Вы не наивны, вы неопытны. То, что комиссар Белов не нужен никому живым, вы уже поняли. Но вот насколько не нужен? Представляю, как бесятся сейчас мои коллеги в СССР! Такой вражина из-под носа сбежал! И куда сбежал? К Гитлеру? Кто позволил? По чьей вине? Да из-за вас там головы летят! А те, кто еще уцелел, только и мечтают разорвать беглого комиссаришку на части. Впечатляет, хе-хе?

Александр представил… Наверняка!

Мюллер улыбнулся.

– Еще про поляков рассказать могу, но вы и без меня нужное вообразите. Мстительные они, пшеки… Но это ничего, плохо что у нас, в Рейхе, живым вы нужны только Риббентропу. Но для чего? Для того, чтобы в подходящий момент вернуть вас в СССР. Замкнутый круг, Белов!

Он вспомнил недавний разговор с Хельтоффом.

– Это вы уже меня вербуете, господин Мюллер?

Тот помотал головой.

– Ни к чему. Ругаться из-за вас с Греком, с Риббентропом? Перебежчиков у нас хватает. Были бы вы Нестором! Но даже и в этом случае… Слишком рискованно, хороший профессионал вполне способен и меня переиграть. А зачем мне такой пинок в зад? Хельтофф, правда, уверен, что вы не профессионал, что вас не готовили…

Мюллер помолчал, вновь усмехнулся.

– Но я параноик, у меня работа такая. Я вам, Белов, не верю и не поверю никогда. Поэтому буду стоять насмерть, чтобы вас не отдали Абверу. Потом Грек повернет все так, будто я внедрил ему в кадры русского шпиона. Благодарю покорно! И просто вас отпустить, легализовать в Рейхе, нельзя, вы уже успели слишком многое увидеть и услышать.

Александр Белов с немалым удивлением понял, что ему совсем не страшно. Немец перестарался, масло в три слоя – уже перебор.

– Пусть дьяволы заполнят свет,

Оскалив мерзостные пасти,

В сердцах у нас сомнений нет:

Мы завоюем людям счастье[56].

– Что? – от неожиданности Мюллер даже привстал. – О чем это вы?

Замполитрука улыбнулся.

– Не я. Мартин Лютер.

Господь – единый наш оплот,

Вооружимся Божьим словом.

Он нас к победе поведет.

Воскреснем под Его покровом.

– Прекратите! – господин советник от возмущения даже засопел. – Вы же комиссар, значит, атеист!

Белов кивнул.

– Я-то атеист. А вас, господин Мюллер, от одного Его Имени, вижу, корежит.

Господин советник встал, замполитрука тоже. Лицом к лицу, но Мюллер не в глаза смотрел – насквозь.

– Только не пытайтесь меня уверить, Белов, будто смерти не боитесь.

– Конечно, боюсь, как и все нормальные люди. Как и вы, между прочим. Ваше положение, господин Мюллер, ничем моего не лучше. Гитлер не вечен, и нацизм не вечен. В Германии вас ждет трибунал, значит, придется по миру побегать – из Парагвая в Уругвай. Потому вы и спортивную форму поддерживаете, да?

Удар он угадал и успел уклониться. Гестаповец вновь взмахнул кулаком, но Александр отступил на шаг.

– Не стоит, господин Мюллер. Драться – не беззащитных избивать. Так и нарваться можно.

Ответом был смех, не слишком искренний, но очень громкий.

– Это вы меня, Белов, пугаете? Да меня мюнхенские убийцы-расчленители напугать не сумели!.. Ладно, оба мы погорячились, зато поговорили искренне, а такое дорого стоит. Только не думайте, что мы нужный приемчик для вас не найдем, хе-хе. Еще как найдем!

Надел куртку, застегнулся, шагнул в сторону тропы, но внезапно обернулся.

– Найдем!

Белов молча смотрел ему вслед. Затем пожал плечами и присел прямо на камень.

– Значит, вы, Александр, все-таки не из «стапо», – негромко проговорил знакомый голос откуда-то со стороны обрыва.

– Не из «стапо», – согласился он. – Но я бы, Соль, на вашем месте ничему бы не верил. А вдруг мы с господином советником криминальной полиции перед вами спектакль разыграли?

Обрыв молчал. Наконец там вздохнули.

– Ужасно никому не верить. Это как зараза, начинаешь даже в себе сомневаться. Александр, вы можете сейчас убежать?

– Сейчас? – поразился он.

– Да! Вниз по тропе, а дорогу я вам подскажу. Но потом надо будет подняться на Северную стену, километра на полтора. Там вам помогут, вы будете не один.

Александр поглядел на острый белый пик, рассекающий небесную твердь. Полтора километра – а потом еще выше и выше, чтобы никакой Мюллер не догнал. Хорошо бы!

– Нет, Соль, не потяну. И вас подведу, и других.

– Тогда… Их там, на тропе, двое, наверняка сейчас разговаривают о вас… Я быстро!

– Стойте! – заторопился он. – Прошлый раз я вам забыл сказать. Звезда Регул! Cor Leonis, Сердце Льва.

– Спасибо! Но я вам и так уже верю.

Воздух еле заметно колыхнулся.

Александр вновь посмотрел на недоступную Стену. Снежные поля, холодный блеск льда, острые зубья скал. Близко, лишь протяни руку. Там ему бы помогли… «Вы будете не один»… Кажется, сегодня кто-то уже решился – и сейчас на полпути к вершине. Удачи тебе, камрад!

Правый кулак вверх.

Rotfront!

И тут где-то очень далеко, на грани слышимости, прогремели выстрелы. Один, другой, третий…

3

– Шеф! Даже если он Нестор, то не ведает, что творит. Мы же с вами обсуждали этот вариант. Советская провокация, чтобы в нужный момент предъявить Рейху претензии. Рейхсфюрер и Риббентроп…

– Хельтофф! Я сегодня уже дважды назвал себя параноиком и чуть не огреб от нашего подопечного по физиономии. Так вот, еще раз повторю: я параноик. Вслух никаких имен. Знаешь ты и я, знает и свинья![57] А вдруг нас здесь подслушивает какой-нибудь ангел, демон или вообще Мартин Лютер? Еще и эта стрельба! Я знаю, что егеря тренируются, но все равно в голову лезет бог весь что.

Соль прижалась к холодной скале. Голоса доносились сверху, один слегка растерянный, второй злой и раздраженный. Всевидящий и всезнающий «шеф» заметить ее не мог, но, кажется, что-то почуял. Она не слишком удивилась. Человек, творенье Божье, совершеннее, чем всякая техника.

– В наших посольствах еще до Великой войны начали строить «комнаты молчания», где никакое подслушивание невозможно. Но всегда находился техник или уборщик, которого врагу удавалось перекупить… Ладно, о нашем русском. Кем бы он ни был, работать против Рейха мы ему не позволим. Проще всего тихо исполнить, но проще не значит правильнее. Оставлю его себе и – чем дьявол не шутит? – попытаюсь создать канал дезинформации для Сталина. Давно о таком мечтал! Технически это несложно, ваш подопечный должен подписать одну-единственную бумагу, с виду совершенно невинную. У него есть слабость – боится умереть предателем. Вот мы на этом и сыграем.

– Он фанатик, шеф, подобные люди очень опасны. Я бы такого исполнил при первой возможности.

Соль, взглянув на часы, отпустила острый выступ, за который держалась. Теперь вниз, неспешно и тихо, чтобы воздух не шелохнулся. Затем на сотню метров в сторону – и только потом вверх. Пусть параноик успокоится. Все, что надо, она узнала.

Серая скала казалась бесконечной: унылый скучный камень, отвес, за который не зацепиться ни рукой, ни взглядом. Норванд не зря называют Стеной. Только безумцы будут иметь с ней дело!

Соль улыбнулась. Космос тоже уныл и скучен. Каждому – своя вселенная.

Вверх. Пора!

* * *

Успела вовремя – приземлилась на Козырек за миг до того, как в скалу вонзился стальной крюк на веревке. Еще минута – и Хинтерштойсер выглянул из-за края обрыва.

– Фея! Фройляйн фея?

– Здесь! – отрапортовала она. – Тебе помочь?

Скалолаз засмеялся и легко перебросил тело на каменную площадку. Пружинисто встал, осмотрелся.

– Раз рюкзак, два рюкзак. Почти как у нас с Тони. А ты где?

Соль подошла ближе и коснулась его плеча.

– Не обижайся, Андреас. Пока не могу. Приказ! Твой рюкзак справа, еле дотащила. Там это…. Слово такое странное… Снаряга, да. Это собрал наш камрад, он горный гид.

Хинтерштойсер, подскочив к рюкзаку, отстегнул клапан, заглянул, позвенел железом.

– Годится! Даже кошки есть. Десятизубые, самое то. И шнура много, у меня после того подъема сдвиг насчет веревок.

Подошел к самому краю, взглянул вниз.

– Я-то справлюсь… Соль, а вы своего парня выручите? Он же там один против десятка.

Она сразу же подумала о Белове, но быстро сообразила: речь о ком-то другом. Но лейтенант Кюш больше никого не посылал!

– Наших, из Армии Гизана, там нет, Андреас. Расскажи! Несколько минут у нас есть.

Он задумался, вновь поглядел вниз, в километровую пропасть.

– Тогда странно выходит… У егерей оружия не было, караульных двое. Я их обезоружил, правда, пришлось в воздух пострелять. Ну, не совсем в воздух, кепи с одного сбил… Собрал всю снарягу, чтобы не погнались, объяснил камрадам, что жизнь у всех одна… И тут появился уж не знаю откуда… Знакомый, в общем, видел его когда-то, только вспомнить не могу! Спокойный такой, в плаще, в шляпе. Назвал меня по имени… Потом говорит: беги, я этих придержу. Я спрашиваю, понятно, как сам уходить будет, у него же ни снаряги, ни одежки. А он точно, как ты: приказ! Взял карабин, велел парням присесть, руки за голову закинуть… Видел я его, точно видел! Только не здесь, не на Эйгере. Потом я слышал, как стреляли…

– Доложу командованию, – вздохнула Соль. – Будет время, и сама взгляну. У тебя все нужное есть, Андреас?

Скалолаз задумался, затем поглядел вверх, на сверкающий белый пик.

– Честно? И половины нет. Со снарягой как-то обойдусь, а без теплой одежды пропаду. Через полкилометра уже лед. Хорошо, если бы ты меня на полдороге встретила, есть одно приметное место, сразу найдешь. Где-то часа через два. Сможешь?

– Смогу…

Соль попыталась подсчитать. Полчаса на обратный путь, потом надо полежать не меньше часа, иначе сил не хватит. Затем снова на склон. Впритык… Есть еще первитин, последний патрон.

– Эй, фея, ты далеко?

Она шагнула ближе.

– Тут!

Андреас протянул руку, нащупал шлем и внезапно погладил, словно кошку. На какой-то миг ей стало стыдно, потом смешно. Такой с виду взрослый и серьезный парень! А затем почему-то захотелось, чтобы он погладил ее еще раз.

4

– Белов! Белов! Почему вы такой мрачный? Хельтофф, представляете, наш подопечный принял меня за Врага рода человеческого! Вначале я обиделся, а потом, думаю, приятно! Оценили, хе-хе!..

Александр Белов делал вид, что не слышит. Шел по тропе первым, заодно проверяя память. Сейчас будет скала, за нею поворот… Время от времени поглядывал вверх, на недоступную горную вершину. Может, стоило рискнуть? Пропал бы на полпути, зато хлебнул бы свободы и с этих умельцев спесь посбивал.

– Кстати, Хельтофф, не хотите на фронт? На русско-польской границе совсем скверно, Рейхсфюрер на всякий случай объявил набор добровольцев из «общих» СС. Воевать их никто не пошлет, но списки наш шеф изучит оч-ч-чень внимательно. Я первым хотел записаться, а он меня послал. Не на фронт, а по-русски, он это умеет.

Хельтофф явно устал, набегался, а вот Мюллер бодр и весел – или, по крайней мере, пытается таким выглядеть. Александру подумалось, что господин советник старается именно ради него. Хоть и повздорили, но верх все равно мой. Решил не отвечать – пусть. Натужная веселость – не всегда признак победы.

Рюкзак, которым его вновь нагрузили, казался уже свинцовым, камни так и норовили прыгнуть под ноги, но, к счастью, все имеет конец, в том числе и горная тропа. Площадка, где они тренировались с Гансами, знакомая деревянная стенка, вот уже отель видать…

– Хельтофф! Они там что, с ума сошли?

На этот раз господин советник не играл. Белов и сам заметил, что возле «Des Alpes» творится что-то необычное. Появились грузовики, крытые, с зелеными тентами, а с ними толпа народа. И не просто толпа! Кажется это…

– Из Кляйне-Шайдегг, – определил следователь. – Роту по тревоге подняли.

Мюллер шумно вздохнул:

– Кретины!

Дорогу перейти не довелось – к ним уже спешили. Десяток солдат в камуфляже, карабины наперевес, кепи на затылке.

– Стой! Стой! Стреляем!..

Александр послушно замер на месте. К нему подбежали сразу двое, схватили за плечи, третий принялся охлопывать его куртку.

– Я пустой, – сообщил он солдатам. – А у тех, что сзади, пистолеты.

Вояки переглянулись.

– Спасибо, парень. Стой пока здесь, сейчас разберемся.

Подскочили и остальные, обозначился старшой, крепкий, плечистый детина. Стволы карабинов взметнулись, безошибочно находя цель.

– Эй, вы, двое! А ну-ка руки вверх! Я сказал: руки вверх!.. А теперь – на землю мордами!..

Замполитрука, не сдержавшись, усмехнулся.

* * *

Мюллер орал так, что стоявший перед ним офицер в камуфляже медленно, но уверенно погружался в земную твердь. Александр Белов, решив не дожидаться финала, отошел подальше от входа в отель, где проходило разбирательство. Солдат уже успели построить, Хельтофф, которому досталось прикладом по загривку, куда-то исчез, обитатели же «Des Alpes» спрятались еще раньше. Зрелище поучительное и ввергающее в умеренный оптимизм.

Замполитрука отошел не только ради сбережения слуха. В нескольких шагах от него стоял грузовик, совершенно пустой. Шофера тоже выдернули и вколотили в строй, когда Мюллер, обратившись штандартенфюрером (именно так именовал его перепуганный насмерть командир роты), принялся наводить порядок.

До грузовика – всего ничего. Подбежать, сесть в кабину. А вот дальше… За отелем тот самый Кляйне-Шайдегг, откуда солдаты и прибыли, направо – станция, там тупик, можно лишь налево, по долине. Там обязательно должен быть пост, но сейчас все подняты по тревоге, караульных могли куда-то отправить…

Если повезет, снести шлагбаум – и вперед, до ближайшего леса. Морозов уже нет, значит, пару ночей можно переночевать. А там, глядишь, и помогут, местные фашистов не любят. А еще есть Армия Гизана. И Соль. Вдруг она где-то рядом?

Дверца приоткрыта, раззява-шофер недосмотрел…

– No-no! Не сейчас, – негромко проговорили слева. – Не успеешь даже тронуться с места. Тебя застрелит солдат из второго ряда, третий с краю. Выстрелит не целясь, наугад, но не промахнется.

Голос странного американца звучал холодно и равнодушно, словно приговор. Александр оглянулся. На модном пальто – несколько свежих пулевых отверстий. Края обожжены, вместо одной из пуговиц – черная дыра.

– Но, может, лучше так? – Белов вытер пот со лба. – Чего еще ждать?

Американец покачал головой.

– У тебя свой квадриллион шагов. Пройди его до конца. Есть Закон, но есть и Милость. Не спеши!

Пулевых отверстий… Три… Пять… Семь… Александр отвел взгляд.

– И где тебя такому научили?

– Oh! – Бледные губы еле заметно улыбнулись. – В воскресной школе. Пэлл Мэлл, графство Фентресс, штат Теннеси. Тамошний священник – человек очень серьезный… Кстати, парень, за которого ты заступился, все-таки бежал. Надеюсь, ему повезет.

Белов хлопнул себя по лбу.

– Здорово! Вот почему эти тараканы зашевелились!.. Его фамилия… Хинтерштойсер, правильно? Андреас Хинтерштойсер?

Ответа не дождался. Там, где только что стоял его странный знакомый – пусто.

Никого…

5

– И врача, как назло, нет, – лейтенант Кюш вздохнул. – Обещали только через три дня. Что ты с собой делаешь, девочка?

– Ничего я с собой не делаю! – запротестовала она. – Просто мой аппарат… Он на взрослого рассчитан, у меня сил не хватает. Ничего, немного полежу, а потом вы мне кофе сварите, хорошо?

Плед, шотландский, в крупную клетку, слегка кусался, жестким был матрац, но лежать все равно хорошо и приятно. Вот сидеть уже нет, качало. На обратном пути, после того, как сгрузила теплые вещи Хинтерштойсеру, невидимость она выключила и скорость выбрала оптимальную, но все равно едва доползла. До комнаты в глубине горы ее несли по очереди двое, дядюшка Пауль и суровый гном-караульный, встретивший ее когда-то у Штоленлоха. Соль из последних сил протестовала, уверяя, что дойдет сама, только отдохнет немного, но ее никто не слушал. Потом Пауль-гном поил ее знакомым черным отваром, а затем пожаловал комендант Кюш, суровый, но, кажется, слегка растерянный.

– Кофе детям нельзя! – рассудил он. – И вообще, летать ты больше не будешь, во всяком случае, на вверенной мне территории. Хватит!

– А как же Белов? – запротестовала она. – Ему нужно помочь. Только не представляю как.

Гному-коменданту она рассказала все, лишь о послании Гроссмейстера умолчала. С этим придется разбираться самой.

– Он русский, из СССР, – лейтенант задумался. – Понимаешь, Соль, между Швейцарией и большевистской Россией нет дипломатических отношений. Наше правительство «красных» не признает. А Белов не просто военнослужащий РККА, но еще и комиссар.

От возмущения Соль даже привстала.

– Что вы такое говорите? При чем тут дипломатия? Его нацисты убить могут!

Лейтенант кивнул.

– Могут. Как и тебя, и меня. Каждый сражается за свою Отчизну. Но Швейцария сейчас оккупирована, нам, Сопротивлению, приходится тщательно взвешивать каждый шаг. Очень вероятно, что СССР нападет на Польшу. Помогая Белову, мы станем союзниками агрессора.

– А кем вы стали, помогая мне? – не сдержалась она. – Между прочим, кто я такая, вы даже не спросили. А вдруг я марсианская шпионка? Выходит, вы помогаете Землю захватить?

Комендант Кюш улыбнулся.

– Лет через десять, если не возражаешь, вернемся к этому разговору. Когда подрастешь и наденешь военную форму… За тебя и твоего отца поручился оберсткоммендант Анри Гизан. Если он считает, что нам нужны союзники с Марса, значит, так надо. Но лучше марсиане, чем большевики.

Соль не стала спорить. Отвернулась к стене, накинула на голову плед. Почему взрослые думают, что они умнее? Почему дипломатия важнее жизни хорошего человека?

– Отдыхай!

Лейтенант поправил плед и осторожно закрыл за собой дверь.

* * *

На этот раз слово «ПЛАН» писать не пришлось. Что делать дальше, Соль уже решила. Завтра она попрощается с гномами. С отелем справятся и без нее, невеликий из семиклассницы боец. Она попытается помочь Александру Белову. Но не только…

«Вслух никаких имен. Знаешь ты и я – знает и свинья! А вдруг нас здесь подслушивает какой-нибудь ангел, демон или вообще Мартин Лютер?» Большой начальник Мюллер угадал, паранойя иногда полезна. Имен не называл, но главное Соль поняла – ушастый альпинист в «стапо» чуть ли не самый главный. Сейчас он в отеле и едва ли уедет, пока не закончатся поиски Хинтерштойсера.

Звезда Регул. Cor Leonis, Сердце Льва…

К-12 – не подпись, не пароль, но что-то очень знакомое. Значит, следует покопаться в памяти аппарата. Гюнтер Нойманн надеялся, что догадаться смогут только свои. Нечто очень простое, даже очевидное.

«Что сказал Гроссмейстер?»

Гюнтер Нойманн Гроссмейстером не был, тот погиб вместе с большинством братьев-рыцарей на Транспорте-2. Но должность его занимал, наследовав и права, и обязанности. Из уцелевших на Старой Земле рыцарей он оставался самым старшим.

Отец рассказал, что при подготовке миссии на Землю рыцари Клеменции обратились в Высший Распорядительный Совет с предложением создать новый орден – Орден Возвращения. Именно ему следовало доверить дела на покинутой и вновь обретенной планете. Совет вначале возражал, но рыцари заявили твердо: на землю Монсальвата и Монсегюра должны ступить не чиновники, а воины. Происхождение не имеет значения, в Орден могли быть приняты все достойные, и мужчины, и женщины. Обеты безбрачия и бедности остались в прошлом, от братьев требовались служение и верность – слова, ставшие девизом, – служение Земле и верность Родине-Клеменции. Рыцарем был ее отец, два года назад возглавивший приорат Галлии и Окситании, рыцарственной дамой стала мама.

Гюнтер Нойманн прибыл на Старую Землю пятнадцать лет назад одним из первых. К нему прислушивались, ему доверяли. Рыцарь не имеет права попасть в плен, Нойманн правило нарушил. Теперь Соль понимала почему – ради нескольких слов, которые передал ей Александр Белов.

«Я ошибся. С нацистами нельзя иметь никаких дел».

Если так, отец тоже ошибался. Как и она сама, и все остальные. Почему? Может, К-12 – и есть ответ?

Соль не спала, лишь соскользнула на узкую грань между сном и явью, когда начинаешь слышать иные голоса и видеть вещи во всей их полноте. К-12, буква и цифра. Детская игра «Морской бой». Б-4. Ранил! Б-5. Убил…

– Фройляйн! Фройляйн!

Иной голос… Чужой… Нет, знакомый, очень знакомый!

Открыла глаза, привстала, поймала зрачками желтый электрический свет.

Суровый гном-охранник. Только сейчас не суровый, растерянный.

– Извините, фройляйн, но лейтенант очень просил вас подойти. Там… Плохи дела…

* * *

Знакомая деревянная дверь, знакомое дыхание близкого холода. Штоленлох… В узком коридоре – не протолкнуться: дядюшка Пауль, комендант, двое немолодых кряжистых гномов в теплых зимних куртках, еще кто-то, прежде не виденный.

– Р-раступись! – негромко скомандовал лейтенант Кюш.

Дождавшись, когда освободят проход, подошел ближе, наклонился, взглянул в глаза.

– Все зависит от тебя, Соль. Только от тебя! Если сил мало, просто иди обратно и ни о чем не спрашивай. Считай, что тебе это приснилось.

Взгляд она выдержала.

– Приснилось – что?

Комендант поглядел на одного из незнакомых гномов. Тот протиснулся ближе, взглянул недоуменно.

– Ты чего, командир? Ребенок же! Если нам не по силам…

– Под мою ответственность, – каменным голосом ударил лейтенант. – Не теряйте времени!

– Ну, как скажешь…

Гном тоже наклонился, взял за плечи.

– Представь, дочка, окошко это, Штоленлох. Ты же его видела?

Она молча кивнула.

– Сверху скала нависает. Если оттуда веревку спустить, до окна все двадцать метров. Внизу, еще в десяти метрах, карниз, очень узкий, одному с трудом устоять. Но с него в Штоленлох подняться можно, хоть и трудно очень.

Соль почувствовала, как холод кусает сердце.

– Хинтерштойсер?

– Правильно он все делал, – гном шумно вздохнул, – сбоку к окошку не подойти, он сверху хотел, чтобы, значит, на карниз. Только вот беда…[58]

Слушать дальше она не стала. Застегнула комбинезон, проверила перчатки. Теперь пояс. Аптечка… Маленькая таблетка под язык. Первитина хватит где-то на час. Ее самой… Вот и увидим!

Очки…

– Открывайте!

Когда ледяной ветер ударил в лицо, она, не выдержав, отступила на шаг. Белая мгла, бешеный танец снежинок…

…И человек – слева вверху, под самой скалой, нависающей над Штоленлохом.

– С веревкой у него чего-то, – послышалось за спиной, но Соль отмахнулась. Кнопка, контрольная лампочка…

Иди, солдат!

Ветер толкнул назад, потом в сторону… Соль выбросила вперед руку с перчаткой-гироскопом. Сил должно хватить, сейчас первитин начнет действовать…

Вперед!

Скользнула в белую пучину, но быстро справилась и начала медленно подниматься вверх. Выше, выше, еще выше.

Где Хинтерштойсер?

Подалась вперед, раздвигая снежную пелену, – и увидела его глаза.

– Здравствуй, Андреас!

* * *

Лицом к лицу, но голос приходится напрягать. Слишком силен ветер. Слишком слаб человек.

– Какая же ты маленькая, фея!.. Нас никто не слышит, поэтому спрошу. Ты – живая? Все вокруг – живые?

– Живая, Андреас. Мертвые нас подождут. Что случилось?

Его перчатка касается плеча. Очень осторожно, словно боясь встретить пустоту.

– Стандартная ошибка, как в учебнике – узел заклинило в карабине. Я связал две веревки, иначе бы длины не хватило. И вот… Попытался что-то сделать, не смог. Наверх не выберусь, слишком высоко. Только вниз.

– Я скоро вернусь, Андреас. Слышишь? Я обязательно вернусь!

И снова ледяной ветер. Влево, вправо… Узкий черный лаз Штоленлоха исчез в белой мгле.

Вперед!

* * *

– Веревка-то у нас есть, – гудел дядюшка Пауль. – И ремень найдем пошире, чтобы, значит, не придушило. Только вот в чем беда, дочка. Будь ты хоть ангел, но можешь парня и не удержать.

– Динамический рывок, – кивнул лейтенант. – Вас бросит вниз, а дальше может случиться что угодно. Представь, Соль, что тебе нужно удержать в руках взрослого мужчину. Это и мне трудно.

Она почти не слушала. Сердце билось очень быстро, в висках резкими толчками пульсировала кровь, к пальцам волнами накатывалось тепло. Первитин собирает все силы в единую точку. Эта точка – она сама.

Но есть еще и то, что сильнее всякого первитина.

– Давайте! И ремень, и веревку. Начинайте тянуть сразу, как только мы станем падать. Я постараюсь, чтобы рывка не было.

Перед тем как снова шагнуть в белую мглу, осенила себя крестом.

– Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum…

А дальше просто. Сначала добраться до Хинтерштойсера (попытка раз! попытка два!), потом закрепить ремень, связывая два тела воедино, и, наконец, посмотреть Андреасу в глаза.

– По счету «три» режь веревку выше карабина. Я удержу нас двоих, до окна всего два десятка метров, нас быстро затянут внутрь. И не смей думать, что не получится. Обязательно получится!

Он попытался улыбнуться.

– Понял! Чем я могу помочь, фея?

Внезапно ей стало очень страшно, но выговорить все-таки смогла:

– Когда… Когда я вырасту, ты меня поцелуешь.

Улыбка исчезла. Андреас взглянул строго.

– Иди сюда!

Губы коснулись губ. Только через секунду она поняла, что произошло. Зажмурилась.

– Один, два… Три!!!

Они мягко скользнули в бездну, белая мгла укрыла, повлекла, закрутила водоворотом. Снежный вихрь налетал раз за разом, пытаясь разлучить, оторвать друг от друга…

– Соль! Мы… Мы не падаем?

– Нет. Мы летим!

6

Мюллер сжал телефонную трубку в руке, засопел, наконец, рявкнул от души:

– А мне плевать! Все ответите! Надеетесь, что не узнаю, кто разрешил использовать этого попрыгунчика без моего согласия? Можете заранее снимать штаны. Нет, сечь вас не буду, просто оторву все, что висит!

Бросил трубку на рычаг, отхлебнул из рюмки.

– Идиоты!

– А чего там узнавать, шеф? – удивился Хельтофф, грея коньяк в руке. – Здешний гауляйтер. Надеялся с помощью Хинтерштойсера подготовить команду, разобраться с саботажниками на Эйгере и отрапортовать в Берлин.

– А вы не лезьте не в свое дело! Вон, берите пример с Белова. Сидит тихо и все запоминает, чтобы сообщить своему резиденту. Только сообщать нечего, глупостей и у них хватает.

Собрались в номере у господина советника. Александр от коньяка отказался и был оделен чашкой кофе. Давно бы ушел, только кто отпустит? Одно хорошо – «попрыгунчик» все-таки сбежал.

– А вы не сильно радуйтесь, – Мюллер словно мысли его прочел. – Через три дня мы отыщем на Эйгере подходящий труп… Хельтофф, там есть трупы?

Следователь хмыкнул:

– На десять побегов, шеф.

– Опознаем и закроем дело. А Хинтерштойсера я найду и прикажу тихо пристрелить. Один раз отыскали, значит, и второй сможем… Кстати, про гауляйтера я знаю, но ссориться с ним не хочу. Пусть найдут козла поменьше рангом.

Поморщился, потер левое ухо.

– Кажется, поцарапался. Все одно к одному… Теперь о вас, Белов.

Замполитрука отставил в сторону недопитый кофе.

– Увы, ничего хорошего не обещаю. Вербовать вас не стану, поэтому пойдете под суд за незаконное пересечение границы Рейха при отягчающих обстоятельствах. Несколько лет «кацета» обеспечены. Говорю это без всякой радости, вы мне, Белов, симпатичны. Но я не судья и даже не прокурор. Я обеспечиваю контроль над следствием, а показания вы дали исчерпывающие.

Александр слушал без особых эмоций. Уже пугали! Но почему Хинтерштойсеру – пуля, а ему только «кацет»? Несправедливо!

– А вы не возитесь со мной, господин Мюллер. Зачем столько хлопот?

Тот взглянул с интересом.

– У вас, вижу, появилось конкретное предложение?

Замполитрука встал.

– Так точно! Требую вернуть меня в СССР.

Гестаповцы переглянулись.

– Спятили, да? – вздохнул Мюллер. – Да вам там кости переломают, а потом поставят к стенке. Руководствуясь революционной законностью или еще какой-нибудь хренью.

– Знаю.

– Почему же не заявили об этом раньше? – вступил в разговор Хельтофф. – Чего ждали? Подходящего предложения от нас?

Александр пожал плечами.

– Ждал окончания следствия. Германский закон я действительно нарушил. Вот и отвечу, но дома. Вам так проще. Заявление могу прямо сейчас написать. А еще требую встречи с советским послом.

Мюллер налил себе еще коньяка, выпил залпом.

– Шантажировать нас решили? Не выйдет! Вы представляете опасность для Рейха, что и будет зафиксировано в выводах следствия. Ни о каких контактах с советским посольством и речи быть не может. И не вздумайте объявлять голодовку, через задницу накормим… Хельтофф, выкиньте его отсюда к дьяволу и пните напоследок, чтобы запомнил.

Следователь встал, но Белов успел первым. Подошел к двери, усмехнулся.

– Спасибо за кофе. И за прогулку, интересно было.

Выкидывать из номера Хельтофф его не стал, вывел за локоть. Прикрыв дверь, оглянулся. Коридор пуст, только в самом конце возле лестницы скучал охранник в штатском.

– Зря обостряете, Белов. У шефа просто плохое настроение. Впрочем…

Вновь оглянулся, и уже шепотом:

– Заявление написать имеете право. Подошью к делу, а там пусть разбираются. Решать вашу судьбу будет не шеф, а люди повыше. Я с вами согласен, домой вам следует вернуться…

Усмехнулся, потрепал по плечу.

– Только зачем спешить? Сталин не вечен.

* * *

Возвращаться в номер не хотелось, но больше идти и некуда. Из отеля не выпускали, бар закрыт, а в ресторане организовали кормежку прибывшей эсэсовской роты. Александр постоял на пустой лестнице, а потом ноги сами понесли его наверх. Четвертый этаж, крыло призраков. Может, встретит там странного американца. Александр верил своим глазам, хоть в существовании нечистой силы и сомневался. Если наука допускает существование незримой семиклассницы Соль с крылышками на спине, то почему не допустить и все остальное?

Ему никто не помешал. Пыльная ковровая дорожка скрадывала звук шагов. На этот раз он не стал читать Пушкина. Трусоват был Ваня бедный… Этого Ваню бы в гестапо, сразу обратно на погост бы запросился! Вурдалак! Нашел кого бояться.

Призраки, вероятно, умели читать мысли не хуже господина советника. В коридоре – пусто, заперты двери, и всюду пыль, пыль, пыль… Белов, дойдя до перекрытого входа, ведущего в соседнее крыло, повернул назад. Пушкин уже не вспоминался, зато из пыльного забытья проступили слова Достоевского. «Я вас спросил: верите ли вы, что есть привидения?» Роман о Раскольникове, часть четвертая, глава первая. «Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть… Ну а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше».

Вечность – деревенская баня с пауками. Ничем не лучше пыльного коридора.

Квадриллион шагов – тоже Достоевский. Неужто угадал, архиреакционный классик?

– Это опять вы?

Замполитрука без всякого удивления оглянулся. Голос Мокрой Лени узнал сразу. Дверь с печатями на желтых бумажных лентах он миновал секунду назад.

– Впрочем, оно и к лучшему. Я совсем не против пообщаться.

Мокрая Лени на этот раз не была мокрой. Ни халата, ни полотенца. На женщине горная куртка, вязаная альпинистская шапочка с очками на лбу, брюки, тяжелые ботинки. Мокрым оказался только маленький кусочек снега на левом плече.

– Заходите! И не пугайтесь, приставать к вам не собираюсь. И в Ад не утащу, потому что не представляю, где он находится.

Белов немного подумал и переступил порог. В номере темно, воздух знакомо пропах пылью. Женщина вошла следом, включила свет, сбросила куртку и шапочку прямо на коврик в прихожей.

– Рейнвейн выпила сама, но шнапс, кажется, остался. Пойдемте!

В комнате пусто, ни вещей, ни белья на кровати. Пыльная бутылка – и рюмки в пыли. Хозяйка поморщилась.

– Сейчас вымою. Не убегайте, я не страшная.

Убегать Александр не собирался. Чем он Свидригайлова хуже? Тварь ли он дрожащая – или право имеет? В конце концов, его могли попросту разыграть, как и думалось в самом начале. Просто у Лени с полотенцем на голове настроение одно, а у нынешней – иное совсем.

Рюмки мягко опустились на стол. Женщина присела, взяла бутылку в руки.

– Мы с вами незнакомы, но это и к лучшему. У меня плохая репутация, а вас я видела в очень странном обществе. Оставим все как есть. Меня называйте как хотите – или не называйте вообще…

Разлила шнапс по рюмкам, взяла свою.

– Пьем так, тост не предлагаю, иначе придется пить за чей-нибудь упокой. Прозит!

Он выпил, не чувствуя вкуса. Да и пил ли вообще? Сквозь хрусталь явственно проступала стена коридора…

– Хинтерштойсера знаете?

От неожиданности Александр едва не уронил рюмку.

– Д-да, успел познакомиться. Как я понимаю, он бежал?

Женщина мотнула головой.

– Бежал. И опять влип. Он всегда такой, сколько его помню. Пыталась помочь, а он меня испугался, даже поговорить не удалось. Все, что смогла – придержать его веревку на спуске.

– Потому что вы – привидение, – рассудил Белов. – Померещились ему, теперь – мне.

Ее кулак врезался в стол. Рюмка опрокинулась, откатившись к самому краю.

– Бред! Для меня мир реален, как никогда. Я ушибла руку, отморозила щеку, а еще мне очень хочется жрать. Но в плане творческом… Представляете, какой можно снять фильм? Старый отель, воплощение Смерти и самого Зла. Призраки, кровь на ковре, шабаш мертвецов в ресторане. И обычный человек, попавший в этот переплет. Какие крупные планы!.. Что вы так смотрите? В кино никогда не бывали?

Белов удивился.

– Почему? Бываю, когда время есть. Месяц назад нам на курсах крутили «Веселых ребят» с Орловой.

– Голливуд, подогретый к ужину, – женщина, фыркнув, вернула рюмку на место и вновь взяла бутылку. – Вы что, еще и русский? Хотя документальное кино у вас снимать умеют, Дзига Вертов – мой кумир. Надеюсь, вы его не расстреляли?

Шнапс вновь наполнил рюмки, но замполитрука покачал головой.

– Больше не буду. Все равно, когда вы закроете за мной дверь, я оглянусь и увижу желтую бумагу с печатями.

– Почти тост, – рассудила она, поднося свою рюмку к губам. Выпила, ударила донышком о столешницу.

– Ерунда! Просто я сплю и вижу глупый сон. С утра перебрала, зашла в бар, там встретила одного очень симпатичного мужчинку по имени Лекс, обмыла это дело. Сейчас проснусь, залезу под душ, а потом пойду снимать Рейхсминистра, чтоб он пропал. А вы просто заглянули в мой сон.

* * *

В холле было шумно. Парни в камуфляжной форме заняли все диваны, возле входных дверей скучали вооруженные постовые, администратора заменил офицер, пытавшийся говорить сразу по двум телефонам. Александр спускаться не стал, понаблюдал немного с лестничного пролета – и побрел на свой этаж.

Теперь он жалел, что отказался от побега. На ледяных полях ему делать нечего, но можно подняться повыше, затаиться и дождаться ночи. А потом по долине, а еще лучше прямиком в соседний городок. Гарнизон оттуда вывели, можно попытаться проскочить. Документов нет, денег, считай, тоже, но это не Рейх, а Швейцария. Вдруг бы помогли?

Он грустно улыбнулся. Мечты! Конечно, поймали бы сразу – и наверняка посадили под замок. И тогда бы он даже Мокрую Лени не встретил.

– Добрый вечер, камрад!

Александр не слишком удивился. В этот вечер призраки явно разгулялись.

– Ты Александр Белов? Русский?

Нет, не призрак. Просто солдат в камуфляже, из тех, что в холле роятся. И как лучше ответить?

– Точно! Я еще и комиссар.

Парень в камуфляже внезапно подмигнул.

– В «Колумбии» тебя спросили, не курил ли ты часом в кинозале?

Замполитрука на миг растерялся.

– Верно! А как нужно ответить?

Солдат улыбнулся.

– Которые в кино курят, те наши, а вот с шуцманом ссорятся «черные», им с нами не по пути. В общем, приказ я выполнил, тебя, камрад, нашел. Доложу, а дальше пусть командование решает.

Правый кулак вверх.

Rotfront!

7

– Пистолет твой принес. Четыре патрона в минусе и… Да! Я без глушителя стрелял, чтобы по ушам сразу ударило. Я его, глушитель, отдельно положил, вот.

Вид у Хинтерштойсера – хоть плачь. Пластырь на щеке, на голове повязка, на правой руке тоже. А то, что не под повязкой, покрыто желтой мазью в два слоя. Зато бодр и ходяч, а вот Соль вставать запретили, только по очень-очень нужным делам. Так и лежала под одеялом, изучая потолок. К счастью, не одна. Андреас как утром заглянул, так и остался.

– Я сегодня на хозяйстве, – отрапортовал. – Все, понимаешь, на фронт ушли, а я вроде как отвоевался.

Что на фронт, она уже знала. Ночью Армия Гизана атаковала Кляйне-Шайдегг и еще один городок к западу. Гарнизоны оттуда стянули к Эйгеру, беглеца ловить. Так что хоть и отвоевался Андреас, но совсем не зря.

– Там казармы, склады, какой-то штаб, – Хинтерштойсер вздохнул. – До сих пор не привыкну – немцы против немцев. В Испании поначалу было жутко. Стреляешь, а тебя в ответ посылают на родном нижнебаварском… Потому я и в Испании не остался. Тони Курц – молодец, у республиканцев ротой командует. А я во Францию подался, работал где придется, группы по Альпам водил…

Соль слушала и кивала, пытаясь не улыбаться. «Где придется» – это в Армии Гизана, группы же водил наверняка не просто по Альпам, а через границу. Конспиратор!

О том, как сумел добраться до Штоленлоха, рассказывать не стал, только рукой махнул. Всякое, мол, было. Но главный вопрос напоследок приберег.

– Можешь не отвечать, Соль. Понимаю, военная тайна и все такое… Капитан Астероид и пилот Крабат – из ваших? Они нас с Тони в прошлый раз выручили на Северной стене. Тоже крылатые, вроде тебя, но аппараты у них другие.

Она и не ответила, раз можно, только руками развела. Сама же мысленно поставила возле имени Крабата огромный плюс. И в самом деле – рыцарь, что бы там ни говорил его брат-колдун. Жаль, познакомиться не довелось.

«Будь он проклят, Пейпер!» Выходит, мирились они с Гердой, да так до конца и не помирились.

А ближе к вечеру пришлось с Андреасом поругаться.

Всерьез.

И глупо, глупо!

* * *

– Не пущу! Тебе еще два дня лежать. Что ты одна сделаешь? Там, в отеле, сейчас осиное гнездо. А если твоя невидимость откажет? Влет застрелят!

– Я сделаю, что должна, Андреас. И сюда больше, к сожалению, не вернусь. Передай лейтенанту Кюшу, что волонтер Соль свою миссию закончила. С отелем и без меня разберутся.

– А я тебя сейчас в комнате запру.

– Андреас! У меня на поясе две кобуры. В правой пистолет, из которого стрелял ты. В левой – кое-что другое. Я это «кое-что» сегодня целый час настраивала. С тобой ничего плохого не случится, просто будешь лежать на полу и моргать. Недолго, часа два. А я, перед тем как улететь, наберусь наглости и тебя поцелую.

– Ну и убирайся. Очень ты мне нужна, малявка.

– Спасибо, Андреас. Я тебя тоже никогда не забуду.

* * *

Отель «Des Alpes» и в самом деле напоминал осиное гнездо, однако почти все осы улетели. С запада, где во тьме скрывался Кляйне-Шайдегг, время от времени доносилась стрельба. Грузовики исчезли, у входа скучали одинокая легковушка – черный «мерседес» и двое часовых в камуфляже. Почти все окна темны, так что нужное Соль отыскала без труда. Дальше заминка – тот, кто ей нужен, оказался не один. Разговор вышел долгий, но Соль терпеливо ждала, не отлипая от стекла. Наконец все закончилось, гостя проводили до двери…

Пора!

Кнопка невидимости на поясе… Отключить! Пистолет-парализатор в левую руку, правую сжать в локте. Ботинки прочные, выдержат, а порежется – не беда!

Три! Два! Один!

Подошвы ударили в оконную раму. Повезло – окно удалось вышибить сразу, с одного удара.

Вперед!

Человек успел схватить пистолет со стола, но Соль выстрелила первой, точно в грудь.

* * *

– Говорить вы сможете, господин Мюллер, но вот кричать не стоит. Это парализатор, руки и ноги у вас отнялись. Через два часа все восстановится, но если я выстрелю еще раз, останетесь калекой на всю жизнь…

Человек лежал на ковре, раскинув руки. В темных глазах плескался Ад, и она с трудом сдерживалась, чтобы не сотворить крест.

– То, что я делаю, грех, но мне простится. Vim vi repellere fas est licet[59]. А вам прощения не будет. Сейчас соберу все документы и бумаги, и мы поговорим.

Человек был очень силен. Даже парализованный, он пытался двигаться. Дергал шеей, скреб по ковру пальцами, бешено вращал глазами. Соль управилась быстро, сложив все найденное стопкой на столе. Наклонилась.

– Говорить вы, господин Мюллер, будете. Я не из вашего «стапо» и не собираюсь вас пытать. Но вы слишком неосторожны. Воевать с Клеменцией опасно для жизни. Для вашей! С тех пор, как вы начали аресты наших людей, мы поставили прослушку. Все собранное передадим сразу нескольким адресатам, в том числе, конечно, Греку, то есть Канарису…

Два пальца, указательный и средний, сложены крест-накрест. Обмануть врага – не значит солгать. Особенно если тот – слуга самого Отца Лжи.

– Чтобы вы не сомневались, господин Мюллер… Знаешь ты и я – знает и свинья! Вас подслушивал не ангел, не демон и даже не Мартин Лютер, а техника, которой еще нет у землян. Так что вы со своей паранойей не ошиблись.

Взгляд ударил молнией, дернулись губы.

– Маленькая дрянь! Я сам приду на твою казнь. Послушаю, как ты станешь визжать, когда увидишь гильотину!

Соль кивнула.

– Вы ругайтесь, ругайтесь, мне так легче. И оправдываться перед руководством миссии будет проще. Скажу, что вы меня оскорбили, и палец случайно нажал на спусковой крючок.

Подняла пистолет, прицелилась.

– Руки-ноги оставим в покое, бегайте на здоровье. Но в книжках для взрослых пишут, что мужчины очень дорожат одной частью своего организма.

– Nutte! – Мюллер, скрипнув зубами, попытался оторвать руку от ковра. – Чего? Чего тебе надо? Приказ получен лично от Рейхсфюрера, я лишь исполнитель. Ваша миссия попыталась связаться с подпольем, и мы это пресекли…

Она покачала головой:

– Нет. По соглашению, которое Рейх подписал с Клеменцией, лица, уличенные в нарушении законов Германии, высылаются из страны, как это и принято в отношении дипломатических представителей, а ваши власти заявляют официальный протест. Господин Мюллер! Неужели вы думаете, что мы не доберемся до Гиммлера? Транспорт-2 погиб, но моя планета жива, и мы не разучились выходить в космос. Более всего на свете мы ненавидим предательство и предателей. Поэтому думайте над своими словами…

Собственный голос доносился до нее со стороны, словно говорила не она, девочка, горюющая по плюшевому медвежонку, а другие, взрослые и сильные – те, что не смогли выжить. Невидимый груз тяжко лежал на плечах, но рыцарственная дама Соланж, дочь приора Жеана, стояла ровно. Последняя уцелевшая предъявляла убийцам счет.

– Предательство, предатели! – Мюллер поморщился. – Какой пафос! Да, Рейхсфюрер интересовался вашими технологиями, однако не это главное. Вы обещали помогать Рейху, но в последнее время стали помогать нашим врагам. Так кто предатель? Между прочим, я приказал не применять оружие при задержании. Все смерти – не на моей совести, это ваши власти приказали агентуре не сдаваться живыми.

– Не агентуре, – резко перебила она. – Рыцарям! Им никто не приказывал, братья и рыцарственные дамы выполняли свой долг. Вам не понять, ваши СС – просто обезьяны в черных тряпках… Что случилось с Гюнтером Нойманном?

– Вы, я вижу, с подходцем? – господин советник нашел в себе силы усмехнуться. – Рыцари, рыцарственные дамы, а потом – бац! – вопросик по существу. Умер ваш Нойманн. Его и пальцем не тронули, даже не допросили как следует. Я лично приказал беречь, пылинки сдувать. Его держали в «Колумбии» и должны были переправить сюда. Уже и авто подогнали, зашли в камеру, а он мертвый. Врач констатировал разрыв сердца, кстати, как и у еще двоих, которых мы пытались задержать.

Она поверила. Так и должно было случиться. Гюнтер Нойманн лишь отсрочил свою смерть, чтобы передать послание. Рыцарь исполнил свой долг до конца.

– Что он сказал на допросе?

Взгляд волчьих глаз сразу же стал скучным, пустым.

– А ничего. В протоколе три строчки. Следователь давить не решился.

– Лжете, – вздохнула она. – И зря. Если бы вы сейчас сказали правду, я бы просто ушла, и вы отделались бы плохим настроением. А так мне придется поджарить вам мозги. Не сойдете с ума – ваше счастье.

Мюллер оскалился, попытался приподнять голову.

– Мне в Мюнхене бандиты ножами грозили, обещали семью прикончить. Им я ничего не сказал. Неужели думаешь, что я перед какой-то соплюхой расколюсь? Ein Scheissdreck werde ich tun!..

Она нажала на спусковой крючок. Голова с легким стуком ударилась о ковер.

– Amen!

Соль, спрятав пистолет в кобуру, повернулась, сделала шаг к разбитому окну. Ее качнуло, словно в шторм, но она закусила губу, справилась. Уже встав на подоконник, сотворила крест, шевельнув холодными губами:

– Non nobis, non nobis, Domine, sed nomini tuo da gloriam![60]

Холодный ветер унес ее в ночь.

* * *

Она вспоминала отца. Когда маленькая Соль плакала, не в силах постигнуть, что мамы уже нет, приор Жеан не утешал, нечем. Он лишь читал латинские слова молитвы, раз за разом повторяя:

– Unicuique secundum opera eius.

Да воздастся каждому по делам его!

Рыцарственная дама Мария Елизавета, врач-хирург, погибла на посту вместе с десятками сестер и братьев. Потом сгинула французская миссия, последние сразились с врагом на улице Шоффай. Братьев и сестер в Германии попытались пленить обманом. Они тоже погибли.

Пуля настигла приора Жеана, преданного лучшим другом, крестным отцом его дочери.

Да воздастся!

В чужом черном небе не страшно. Соль не знала еще, стала ли она убийцей, но в этот миг ей было уже все равно. Виновата – ответит перед Судом. И все равно не пожалеет.

Смерть незримо парила рядом, скалясь зубастым ртом. Девочка, обманувшая ее на улице Шоффай, вырастет славной помощницей. Ее рука не дрогнула – и не дрогнет в следующий раз, когда в руке будет настоящий пистолет. А оправдания всегда найдутся, люди – большие выдумщики. Месть, справедливость, защита ближнего своего… Какая разница?

Коси, коса, пока роса!

Костлявая желтая ладонь на миг коснулась плеча под летным комбинезоном. Смерть метит своих, избранных.

Расти, девочка!

8

Дверь номера заперли еще вчера ночью, когда сквозь оконное стекло он услыхал первые выстрелы. Сначала одиночные, потом пулеметная очередь, затем снова вразнобой и, наконец, все покрыл грохот взрыва. Александр Белов распахнул раму, но увидел лишь ночь. Все происходило где-то неподалеку, однако все же в стороне. Налетевший холодный ветер гасил звуки.

Замполитрука долго стоял, вдыхая холод и чувствуя пьянящую злую радость. Вот вам, фашисты! Гори под вашими ногами земля!..

А потом за его спиной распахнулась дверь, ударил сквозняк, срывая со стола скатерть. Он хотел обернуться, но дверь уже захлопнулась, и тут же заскрежетал ключ в замке.

Стреляли еще долго. За окном ревели грузовики, кричали солдаты, затем что-то вновь взорвалось, теперь уже совсем близко. Задрожало стекло. Белов окно закрыл, лег на кровать, закинув руки за голову, и стал представлять, что творится в ночи. Наверняка партизаны, та самая Армия Гизана. Удачно подгадали, точно к побегу Хинтерштойсера. Вероятно, и побег – их работа.

Молодцы!

Вновь вспомнились строчки Константина Симонова. «Под Кенигсбергом на рассвете мы будем ранены вдвоем, отбудем месяц в лазарете и выживем, и в бой пойдем…» На склоне Огра на рассвете…

Парусом в флибустьерском дальнем синем море мелькнула надежда. Может, и отель возьмут? Но тут же погасла – немцы наверняка подумали об этом и меры приняли. Здесь Мюллер, его беречь будут.

А потом – долгий-долгий день, когда ничего не происходит. Молчит телефон, тихо за дверью, только под окнами шумят машины. О нем все забыли – и люди, и призраки. Кормить не собирались, и Александр пробавлялся пачкой печенья, запивая немудреную трапезу водой из-под крана. Не беда, оно того стоит!

Почему-то думалось, что о нем вспомнят вечером, но и этого не произошло. Когда в окна вновь взглянула Мать-Тьма, Александр, не став раздеваться, выключил свет, поудобнее устроился у окна и принялся терпеливо ждать. В стекло постучали в начале одиннадцатого.

Белов улыбнулся. Невидимая девочка-призрак? Пусть так!

* * *

…Летные очки, шлем, серый комбинезон, две кобуры при поясе… Замполитрука помог гостье забраться в окно, отступил на шаг.

– А где ваша шапка-невидимка?

Соль, не отвечая, прошла в комнату, упала на стул.

– Александр, дайте, пожалуйста, воды.

Оставалось порадоваться, что гостья не попросила бутерброд с колбасой. Подождав, пока та напьется, он забрал стакан, подошел ближе.

– Надеюсь, не ранены?

Гостья помотала головой.

– Н-нет… Поссорилась со своим парнем, а потом искалечила Мюллера.

– Достойно, – оценил Белов. – Но с парнем-то зачем?

Она сняла летные очки, и Александр понял, что спросил зря. Какой там парень! Девочка еще алгебру учить не начала! Но Соль все же ответила.

– Разозлилась. Если мы с ним поцеловались, это не значит, что он может командовать. Я пистолет пригрозила достать…

Белов где стоял, там и сел. К счастью, пустой стул оказался рядом.

– Не обращайте внимания, Александр, я сейчас всякую чушь несу. Просто… Я пошутила, а он обиделся, всерьез принял. А затем обиделась я…

Скользнула взглядом по комнате и внезапно всхлипнула.

– Наверно, про оружие шутить нельзя, но я не сообразила… А потом, когда в Мюллера выстрелила, поняла, что все взаправду. Я бы перед ним… перед своим парнем… извинилась, но мне нельзя возвращаться. И мы с ним больше наверняка не увидимся.

Александр слушал, думая о том, что женщин ему никогда не понять, пусть даже перед ним пигалица ростом по плечо. Подстрелила шефа гестапо – и забыла, потому что поссорилась с парнем.

– Я чего к вам заглянула, Александр? Хочу прощения попросить. Вам-то ничем не помогла, хоть и пыталась… Расскажу, что слышала, когда Мюллер с вашим следователем в горах разговаривали. Может, пригодится?

Теперь приходилось ловить каждое слово, и уже через несколько мгновений замполитрука понял, что «выходов нет», как написал перед смертью Владимир Маяковский. «Я бы такого исполнил при первой возможности». Добряк Хельтофф не разочаровал. А по поводу же загадочного «канала дезинформации» обеспокоился всерьез. Захотят – сделают. Правда, есть палочка-выручалочка – документ, который он должен подписать, но, теперь, конечно, не подпишет. Вот за это спасибо!..

– В Мюллера стреляла из парализатора, – добавила гостья. – В голову, пара месяцев в больнице гарантированы. Убить бы… Убить бы не смогла. Пока еще…

Александр улыбнулся.

– И не надо. Нового назначат, как бы не поумнее. А помочь вы уже мне помогли.

Соль поморщилась.

– Не надо! Ничем не помогла, насчет документа вы и сами бы сообразили. Могу дать пистолет, настоящий, но это вас не спасет. Найдут – только хуже будет.

– Справлюсь! – Александр встал. – Может, поспите немного? До утра меня точно не хватятся.

– Нет!

Она тоже встала, взглянула в темное окно.

– Полечу дальше, я и так задержалась… Но… Не могу оставить вас так, без поддержки! Иногда человек должен опереться, прежде всего, на самого себя.

Выпрямилась, расправила узкие плечи.

– Вы оказали огромную услугу моему народу и моей стране. Да будет это вознаграждено. Александр Белов, станьте на одно колено!..

Он настолько растерялся, что подчинился без слов.

Перчатки упали на ковер. Маленькая ладонь взлетела вверх.

– Я, рыцарственная дама Соланж, старшая ныне на этой земле среди братьев и сестер Ордена, властью своею посвящаю вас, Александр из рода Беловых, в рыцари. И да будете вы смелы, храбры и честны, как и подобает орденскому брату. Поднимите руку вверх – и клянитесь!

Александр внезапно представил, как все это выглядит со стороны. Смешно? Глупо?

Ну и пусть!

– Клянусь!

Теплые пальцы коснулись его левого плеча… правого. Затем легко ударили по щеке.

– Да не посмеет никто более следовать моему примеру! Пояс, оружие и шпоры велю вам добыть в бою – или пасть в этом бою с честью. Встаньте, рыцарь Александр!

* * *

Он стоял возле окна, за которым плескалась ночь, и смотрел вслед ей, улетевшей. Девочка, смешная в своем наивном пафосе, которую заставили выполнять совсем не смешную работу. Александр прикинул, чья хитроумная разведка могла послать в бой ребенка, и рассудил, что, пожалуй, любая. А вот техника заставила крепко задуматься. У кого такое может быть? Англичане? САСШ? Про инопланетян он тоже вспомнил, но мысль эту тут же отбросил. В таковых наука верить не велит, кроме того, Соль слишком земная. Рыцари! Задурили девчонке голову!

А вот Мюллер – это серьезно. Если шеф гестапо выбит из игры, многое может измениться. В том числе и его собственная судьба. Канал дезинформации… Белов прикинул, как бы сам поступил на месте «шефа». Его, студента ИФЛИ, такому не учили, и опыта нет, но… можно не придумывать ничего сложного.

Мюллер сразу понял, что замполитрука не спешит обратно в СССР. Для гестаповца – это его слабость, кнопка, на которую следует давить. Значит, его, Белова, следует… оставить в Германии! Устроить на работу, внешне самую невинную, да хоть в автомастерской. А потом… А потом окажется, что мастерская числится при том же гестапо!

Дальше возможны варианты. Кто-то от его имени свяжется с советским посольством, пообещав раскрыть все секреты Мюллера в обмен на прощение и возвращение на Родину. Или он делает это сам. Могут обмануть, могут запугать. В Москве, понятно, не поверят, но по каналу поступит информация, причем самая-самая правдивая. В конце концов ему начнут доверять, дадут задание, другое, третье… И так все будет длиться до решающего часа. Может, это будет война, может, главное сражение войны. И тогда он, разведчик Белов (или кто-то от его имени) передаст ложь, которая поможет немцам победить!

О чем-то подобном Александр читал в книжке про британскую разведку, обманувшую немцев в Великую войну. Ничего нового, но может и сработать.

Александр отошел от окна и опустился на стул, на котором недавно сидела его гостья. Если так, бумага, которую он должен подписать, обязательно связана с пребыванием в Рейхе. Вид на жительство, согласие устроиться на службу… Он под следствием, но это Мюллер (или новый «шеф») уладит. Предложит выбор между концлагерем и обычной работой где-нибудь в глуши. Кто откажется?

А что теперь? Мюллеру придется на время забыть о шпионском ремесле, а он… А он, Александр Белов, стал рыцарем. Правда, безоружным, ни меча, на доспехов, ни шпор.

Он вновь поглядел в темное окно и улыбнулся. Рыцарь без меча, если старым книгам верить, ничем не отличается от рыцаря с мечом.

Только он без меча.

* * *

– Смотрите внимательно, Белов. Может, видели кого-нибудь в отеле или рядом.

Хельтофф сменил костюм на военную форму, правда, не парадную, а полевую, в камуфляже. Что у господина следователя на погонах, Александр не понял, а спрашивать не стал. Тому тоже было не до чинов. Глаза красные, подбородок небритый, волосы торчком. Ночь явно не спал, да к тому же набегался.

Знакомый кабинет на третьем этаже. Только постовой теперь с оружием, и о его показаниях Хельтофф даже не обмолвился. Усадил за стол, вывалил из конверта фотографии…

Семь молодых мужчин, одна женщина, тоже молодая, лет двадцати пяти. Лицо обычное, не красавица, не пугало, разве что нос слишком длинный. Знакомого американца нет. Не отследило гестапо, прошляпило!

– Никого из них не видел, господин следователь. Странно, если бы террористы гуляли по отелю, где ваше учреждение квартирует.

Лицо Хельтоффа дернулось.

– Не учите меня, Белов. Стандартная процедура, сейчас всех опрашивают. Они не просто террористы, это редкие наглецы. Двое уже проделали нечто подобное два года назад.

«Нечто подобное». Немец очень аккуратно подбирал слова. Что с Мюллером, не сказал, упомянув лишь, что на «шефа» напали.

Интересно, в чем состоит «наглость» тех, что на фотоснимках? Уж не умеют ли они летать?

– Ничем, господин следователь, помочь не могу. Не то чтобы очень хотелось, но в данном случае говорю чистую правду. Насчет же отеля… Вы и без меня знаете, о чем тут каждый болтает. Призрак на призраке ездит, призраком погоняет.

Хельтофф махнул рукой.

– Бросьте! Призраков не бывает. Шеф в это не верил и правильно делал. Нас лихо обыграла чья-то разведка. И техника, очень хитрая техника.

Прошелся по кабинету, взглянул без всякой радости.

– У шефа обширный инсульт. Может, еще выберется, но это будет нескоро. Ничего хорошего, Белов! Новое начальство не станет с вами церемониться, тем более, следствие я закончил. Обвинительное заключение вам вручат, вероятно, в тюрьме. Ах, да, ваше заявление насчет возвращения в СССР… Я проконсультировался. Написать можете, но это будет просто бумажка. Пока я не сдам все документы в следственный отдел, никто ей ходу не даст. Кстати, для Москвы вы уже неинтересны, сейчас от Польши требуют нечто более серьезное. Были бы вы Нестором… Хотя, между нами, я почти уверен, что это ложная тревога. Никакой Нестор уже ничего не изменит.

Александр пожал плечами:

– Ваши заботы. А меня, значит, в тюрьму?

– В тюрьму, Белов, в тюрьму.

Глава 9. Снова в Берлине

Крылатый. – Right on! – На северо-восток. – Номер 433. – Деггендорф. – «Марш левой – два, три!» – Война. – Две новости.

1

Разбудили ее птицы. Соль открыла глаза, привстала, пытаясь сообразить, куда ее занесло. Темный бревенчатый потолок, одуряющий запах сена – и синее весеннее небо ровным квадратом. Вспомнила быстро, успокоилась и потянулась, разминая мышцы. Выспалась! Как хорошо!..

Этот дом она приметила во время одного из полетов – большой, деревянный, под скатной крышей, как раз на полпути между отелем и постом на дороге. Двери и окна досками забиты, зато чердак цел-целехонек. А вот забраться нельзя, вход снаружи, но лестницы нет. Для тех, кто летает, лучше не придумать. И колодец удобно расположен – за домом, с дороги не увидать. А если мотор зашумит, издалека услышать можно.

Спорхнула вниз, долго умывалась, съела несколько галет из пайка, запив ледяной, до ломоты в зубах, водой. Затем отошла к дальнему сараю, где место ровное и чистое. Отсюда и стартовать можно.

Поглядела в небо, просто так, ничего не предчувствуя, отвела взгляд и только тогда ощутила некую странность. Там, в синей бездне… Птица? Камень? Ракета?

И тут ее ударили – точно в висок, вышибая сознание.

Синева померкла.

* * *

Острый резкий запах, плеск боли во всем теле, неясный сумрак вокруг…

– Ну-ну, летающая фройляйн, не притворяйтесь. Я вас честно выследил и честно поймал. Могу угостить кофе, у меня есть в термосе.

По-немецки, но акцент странный. Теперь надо открыть глаза. В темноте не спрячешься.

Веки словно налились свинцом. Наконец в зрачки плеснула знакомая синева. И крыша знакомая, и солома. Кажется, она снова на чердаке.

– Интересное у вас оружие, фройляйн, про аппарат и не говорю. Сколько сюрпризов у одной маленькой и очень неосторожной девочки! Но – очень симпатичной и храброй, признаю.

А вот и он, охотник. Тоже в комбинезоне и шлеме, очки на лбу, кобура на ремне. Рядом, в соломе, отстегнутый черный ранец. На Земле такие называют «марсианскими». Они есть у немцев, у французов, у русских – и у предателей-«нечистых». Самое время пугаться, до заикания и ледяного пота, но страх где-то заблудился. Просто появилась новая вводная: она в плену. Ваши действия, пилот-испытатель Соль?

…А лицо у парня приметное. Таким место на журнальной обложке – или на первой странице «Фолькише беобахтер». Белокурый красавчик, прямо актер…

– Я вас в кино не видела?

Парень на миг замер, потер лоб.

– Н-ничего себе! Если наугад спросили, то не ошиблись. Было! Хотя и в массовке. Ну, что, давайте определимся: кто за кого воюет.

И тут она поняла – красавчик не нацист. Тот бы разбираться не стал, поспешил бы сразу к начальству.

– Соль. Армия Гизана, волонтер. Карточка у меня на поясе. Давайте достану сама. Я медленно, чтобы вы не волновались.

Расстегнула карман, достала на ощупь, вручила. Парень лишь взглянул на подпись оберсткомменданта. Покрутил головой, вздохнул виновато.

– Ну, извини, союзник! У нас насчет крылатых особый приказ: отслеживать в первую очередь и приводить к нулю. Если нацисты, понятно. Виноват, готов искупить. У меня где-то есть маленькая, но очень вкусная шоколадка.

Улыбнулся. Ну, точно с киноэкрана!

– Николас. Великое княжество Тауред, внешняя разведка.

И тут наконец пришел изрядно заблудившийся страх. Вот оно! «Нечистый», самый настоящий, во плоти! Предатель и убийца!..

Соль закрыла глаза, пытаясь отогнать подступивший со всех сторон холод. И до нее добрались… Правда, этот Николас еще не подозревает, но сейчас непременно станет задавать вопросы, заинтересуется ее акцентом, совсем не швейцарским, и, конечно, спросит про аппарат…

– Что? Сильно ударил? – белокурый явно забеспокоился. – Вот беда! У меня же удар на взрослого поставлен, откуда мне знать, что Гизан в разведку школьниц посылает?

Холод отступил. Кажется, пока обошлось. В конце концов, если она в разведке, то объяснений давать не обязана. А вот сама спросить может. Должна!

Привстав, потерла ноющий затылок, разлепила веки.

– Что мне доложить командованию, Николас? Почему «марсианин» из Тауреда оказался в Швейцарии? А про то, кого именно оберсткоммендант посылает в разведку, спросите у него самого.

Парень охотно кивнул.

– Так и сделаю, через несколько дней у меня с ним встреча. По сути же вопроса могу доложить: направлен с миссией в Рейх. В Берлине получил информацию о подозрительном отеле в Альпах. Оказалось по пути, решил заглянуть и присмотреться. Но, кажется, без меня разобрались. Заваруха вчера была знатная.

Соль прикинула, стоит ли рассказать белокурому о Мюллере. Лучше бы промолчать, но бумаги в рюкзаке. Почти наверняка он туда заглянул.

– Если видели документы, можете их изучить. Но они мои, имею приказ передать их Германскому сопротивлению.

Теперь Николас взглянул на нее серьезно, по-взрослому.

– Подписи успел заметить. С вашего разрешения кое-что пересниму. Прекрасная работа, волонтер! В детстве смотрел замечательный фильм «Krasnye dyavolyata», была там героиня Дуняша. Вам, впрочем, такое не покажут, у вас в Европе буржуазия и ложные моральные ценности…

Соль постаралась не подать виду. «У вас в Европе…» Белокурый враг-союзник не слишком конспирирует. И действительно, зачем моральные ценности «нечистому»? Только… «Дуняша» – что за имя такое?

– …Но все-таки хотелось переговорить с кем-нибудь постарше, желательно из вашего штаба. Кстати, имею такое поручение, перед встречей с Гизаном хотелось бы кое-что уточнить.

Поглядел со значением.

– Это как бы намек, фройляйн Соль.

Она постаралась улыбнуться.

– А вы прикройте глаза, Николас. Вдруг вас зрение обманывает?

– Вы, лично вы контактировали с Германским сопротивлением?

Вопросы скрестились, словно шпаги, Соль держала удар.

– Камрад Пейпер варит прекрасный кофе.

– Ладно…

Отвернулся, подумал немного.

– Вам, наверно, лет тринадцать? Странно, одна моя знакомая, она чуть вас старше, когда мы в последний раз ругались, тоже предложила закрыть глаза и довериться слуху. Но она особенная, вторую такую и не найти.

Соль изумленно моргнула. Не может быть! «Правда, Николас еще не понял, что я выросла…» Хотя почему не может? Крылатый враг работает на Тауред, их штаб-квартира в Британии.

– Да, Николас, Герда – она особенная. Нам обеим по четырнадцать, но не это главное. Ваша подруга только собирается в разведку – полы там драить. А я, как видите, иным занята.

На этот раз он молчал долго. Наконец согласно кивнул.

– Ваш верх! Хорошо, давайте по-взрослому…

И ударил взглядом:

– Вы отдаете себе отчет, что Германское сопротивление работает на Генриха Гиммлера?

* * *

– Одно к одному, Соль. Британское правительство категорически запретило покушение на Гиммлера. Категорически, под угрозой разрыва всех отношений и высылки из Англии! Можно лишь колоть булавкой, и то СС желательно не трогать. Это одна сторона… А вот другая. Подполье в Рейхе практически уничтожено, коммунисты и Черный фронт в лагерях. А Германское сопротивление невредимо, оно растет, регулярно докладывает об успехах. И третье… Верхушка Вермахта не прочь совершить переворот, генералы ждут лишь подходящего момента. Какого именно? Конфликта с Британией и Францией. Новое правительство Свободной Германии спасет Европу от мировой войны. Улавливаете связь?

– Вы глаза не закрыли, Николас. Нет, я не смущаюсь, просто придется говорить вещи слишком очевидные. После переворота в Германии потребуется обеспечить порядок. Англичане считают, что лучше Гиммлер, чем Коминтерн. А СС переименуют в армию Германского сопротивления. Все будет, как в Италии, только там вместо Гиммлера герцог Аоста. Нет, это не я умная, Николас, такую вероятность допускает мой отец и наш… Ну, скажем, наш штаб. Но может случиться иное. Харальд Пейпер переиграет Генриха Гиммлера. Зачем ему отдавать власть? Порядок может навести и Вермахт. Создается коалиционное правительство, а чтобы успокоить англичан, в него включат кого-нибудь из финансистов, допустим, Ялмара Шахта… Мне это все отец на бумаге нарисовал, с квадратиками.

– То, что вы говорите, всего лишь вероятность. А сейчас, именно сейчас Германское сопротивление выполняет приказы Гиммлера.

– Тем хуже – и для Гиммлера, и для Рейха. «Omne regnum divisum contra se desolabitur…»

– Не издевайтесь, Соль. По латыни я знаю только «In vino veritas»[61].

– «Feritas»[62], Николас. Запомните и произносите правильно, особенно при Герде. Попытаюсь вспомнить по-немецки…

– Если у вас уже есть парень, я ему почему-то не завидую.

– Вот тут вы угадали… Вспомнила! Матфей, глава 15. «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделился сам с собою: как же устоит царство его?»

* * *

Улетая, белокурый «марсианин» оставил две банки солдатского завтрака. Стеклянные донышки следовало разбить, после чего завтрак сам себя разогреет. Соль на всякий случай отложила их подальше. А вдруг взорвутся? И про шоколадку не забыл, английскую, с верблюдом на обертке.

Соль смотрела в синий квадрат утреннего неба, пытаясь сложить из осколков саму себя. Она снова уцелела, хотя идти пришлось по краю. Если бы Николас заинтересовался незнакомым аппаратом… Пистолет-то заметил сразу! Впрочем, наверняка заинтересовался, но спросит не у нее, а у оберсткомменданта Гизана. Хорошо, что они встретились в Швейцарии!..

Враг силен, очень умен и красив. Крылатый… Чем не прозвище для Люцифера?

Соль, сотворив крест, шевельнула губами, повторяя знакомую с детства молитву. «…Et ne nos inducas in tentationem; sed libera nos a malo»[63].

Избавил. Спасибо!

Надо жить дальше. И летать. И выполнить приказ.

Наконец она очнулась. Уцелела – выходит, повезло солдату. До следующего боя, но повезло. Значит, вперед, солдатик, вперед!

А ее Андреас все равно лучше!

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора.

Прощай, милая моя,

Мы чеканим шаг

И кричим: «Ура!»

2

Старый не по росту костюм, память о «Колумбии», вычищен и выглажен, как и ботинки. Многострадальные шнурки и расческа-гребешок из пластика – отдельно. Пора менять экипировку. Александр переоделся, поглядел в зеркало. Сойдет! Все прочее сложил отдельно и, не удержавшись, напоследок побрился. «Золингена» в тюрьме точно не будет.

Дверь номера заперта, за ним обещали прийти. Под окном ревут грузовики, подъезжают и уезжают легковые авто, а в синем небе кружит незнакомый самолет, немного напоминающий оконную раму. Кажется, решили воевать всерьез. Остается надеяться, что Армия Гизана не станет принимать открытый бой. Как говаривал гусар и партизан Денис Давыдов: «Убить и уйти!» Нестор – не шпион, а Нестор Иванович – знал в этом толк.

Чтобы руки к пулеметам

Сами прикипели,

Чтобы хлопцы из-под шапок

Коршуньем глядели!

Чтобы порох задымился

Над водой днестровской,

Чтобы с горя удавился

Командир Котовский!..

Только вот ему, политработнику РККА, уйти не суждено. Белов поглядел на ледяной пик Эйгера. Без рыцарского пояса и шпор он обойдется, дали бы крылья!

– Зашел попрощаться, – негромко проговорил знакомый голос. – Надеюсь, мы с тобой еще увидимся – и не на серебристой дороге.

Странный американец сидел в кресле, положив шляпу на колено.

– А как там? На этой дороге? – спросил Белов, впрочем, без особого интереса. Подпольщики играют в призраков, призраки – в подпольщиков. Поди их разбери!

– Никак. Себя не помнишь. Nothing! Потому-то я и пытался остаться здесь, даже под пули шагнул. Думал, изменю хоть что-нибудь. Но мой квадриллион остался при мне… Но, знаешь, кажется, я бы мог тебя заменить.

Американец разжал правую ладонь. На ней – маленькая бронзовая веточка. Венчик, пять тычинок, десять лепестков.

– Пассифлора, цветок Страстей. Отдам ее тебе и останусь здесь. Расстреляют, конечно, зато не придется шагать в бесконечность. Лучше сразу – и пусть судят. Но… Я бы на твоем месте не соглашался.

Замполитрука пододвинул стул, присел рядом.

– И не соглашусь. Во-первых, во всю эту поповскую муть не верю, а во-вторых, тебе бы не под пули идти, а людям помочь. В Северном корпусе их в камерах держат, да разве только там?

Американец покачал головой.

– To help? But how? Помочь – как? У меня нет оружия, и я не всесилен. Могу оглушить охранника, но остальные будут стрелять. Мне-то не страшно, а тому, кто в камере, – верная смерть… Наверно, квадриллиона им мало, надо еще ткнуть меня носом – в слабость, в бессилие. Вижу, понимаю, но ничего не могу сделать. Ни-че-го!

– Можешь, – Белов поморщился, – уныние наводить ты можешь. Как привидение у реакционного английского писателя Оскара Уайльда. Если по делу чего сказать хочешь, говори.

Странный парень развел руками.

– Пас! No, no! Всегда поступал по собственному разумению – и жив оставался. Один только раз дал себя уговорить, хоть и понимал, что нельзя. Изменил самому себе – и пропал.

Протянул вперед ладонь с бронзовым цветком.

– Это покой. Ничего уже не будет, ни хорошего, ни плохого. Даже Смерть забудет о тебе. Не желаю такого, но предложить обязан. Наверное, потому меня сюда и прислали.

Александр встал, поправил плохо сшитый пиджак.

– Совсем ты на своей дороге заплутал. А поскольку я из страны Советов, то совет дать могу. Ломай ты все эти правила об колено. Я с тобой на часок и вправду бы обменялся, чтобы на этой дороге тарарам устроить. А потом сразу и обратно. У меня, видишь ли, дел хватает. Здесь, если ты заметил, фашисты недобитые.

– Об колено, – повторил американец. – А еще лучше… Cross to the head… Хороший кросс в голову. Right on! Ты прав!

Вскочил и резко выбросил вперед ладонь. Александр ждал, что его ладонь пройдет насквозь, словно сквозь дым, но рукопожатие оказалось живым и сильным.

Белов пошевелил пальцами (крепок!), поглядел сквозь пустоту, в которой исчез тот, кто не хочет покоя, и пожелал ему удачи.

Right on!

* * *

– Счастливого пути, майн герр! – Швейцарский швейцар величественно склонил голову. – Надеюсь, вы сумели оценить все достоинства нашего прекрасного отеля?

Белов покосился на конвоиров.

– О да! В полной мере!

И шагнул к лестнице крытого грузовика.

Эйгер, старый Огр, равнодушно смотрел сквозь каменные бойницы-трещины на покидающего его владения человека, слабого человека, неспособного добраться даже до края Первого Ледового поля, Верную добычу, очередной вмерзший в лед труп. Но не жалел об ускользнувшем. Человек слишком упрям, такие способны поломать все планы и обратить победу в поражение. Пусть ломают зубы другие.

Смерть, шедшая рядом с замполитрука Красной армии Александром Беловым, помахала Эйгеру желтой костлявой рукой.

Справлюсь без тебя, старик!

3

– Закрепить!

Невидимые стенки «Сферы» потемнели, обретая плоть, и Соль облегченно вздохнула. Работает! Все эти дни боялась, что аппарат поврежден. Все-таки он рассчитан не на семиклассниц, а на людей взрослых, серьезных…

В наушниках – знакомый писк. Порядок!

– Управление!

Теперь можно слегка расслабиться. Еще несколько минут, и ее уже никто не сможет достать. Клементийцы – пасынки Старой Земли. Только небо их оплот.

Экран засветился. «СФЕРА». Отлично! Она прокашлялась, проверяя наушники, Можно взлетать!

– Бортовой журнал. Запись. Указать число, время и место…. Я – «Сфера-1». Продолжение работы. Самочувствие хорошее, условия штатные. Конец записи.

Наушники пискнули, обозначая готовность.

– Старт. Высота – тысяча метров.

Она прикрыла глаза, пытаясь справиться с подступающей слабостью. Нельзя, нельзя! В небе, конечно, безопаснее, но люди Старой Земли скоро придут и сюда. Пока еще они близоруки, их крылья коротки и слабы. Но все быстро меняется, слишком быстро. Не исключено, что через год на крыше отеля установят радиолокатор рядом с зенитным пулеметом.

– Бортовой журнал. Запись. Первые итоги испытания аппарата «Сфера»…

Соль невесело усмехнулась. Можно сразу и первые – и все остальные. Аппарат рассчитан на взрослых, детям и возомнившим о себе семиклассницам летать на нем очень трудно. И сил мало, и в мыслях нет порядка. «Сфера» нужна для дальней разведки, рассчитана на длительные полеты, на что неспособен «марсианский» ранец. А у нее выходят одни блошиные прыжки.

– Пункт первый. Старт и посадка…

* * *

О будущей войне взрослые много спорили. Идеалистов в миссии не было, все понимали, что насилие – исконное свойство человека, проклятье Каина, от которого невозможно полностью избавиться даже в идеальном обществе. На Клеменции, в царстве «чистых», тоже воевали, хотя в книжках и даже в разговорах старались страшного слова избегать. Были «конфликты», были «инциденты». И это при наличии единого государства, продуманной системы воспитания и Церкви, всегда готовой выступить в роли миротворца. Что говорить о Старой Земле, где проклятие Первоубийцы не сдерживается ничем, где люди рождаются на войне, живут – и на ней же погибают. Это знали всегда, но Великая война ужаснула. Тогда и стал вопрос о вмешательстве. Сводные братья обезумели, а безумца должно остановить, даже с помощью силы. Тем более, в Европе зреет новая война, Великая людей ничему не научила.

Тут-то начинались разногласия, маленькой Соль не очень понятные. Отец, когда работал в германской миссии, считал, что урок Великой войны все же не прошел даром. Ветераны и их дети не захотят нового кровопролития, если не доводить дело до опасной черты. Границы, начерченные в Версале, несправедливы, но их можно исправить мирно, без насилия. Целью же должна стать Объединенная Европа, гражданам которой станет просто незачем воевать. Хищники, которых обуздать невозможно – САСШ, Япония и большевистский СССР, – пусть сражаются в Китае и на Тихом океане. Их можно будет примирить только после следующей Мировой.

Гюнтер Нойманн считал иначе. Для него исконным врагом оставалась Франция, когда-то уничтожившая их Родину – вольную Окситанию, а теперь претендующая на господство во всей Европе. Vim vi repellere fas est licet! У Германии и Клеменции общие цели. Нацизм же – лишь детская болезнь. Победив и постепенно выздоровев, Германия и построит Объединенную Европу. Иначе на континенте станут заправлять русские и американцы.

Кого поддерживает руководство далекой Родины, Соль не знала. Гроссмейстер, глава Ордена Возвращения, вел переговоры с руководством Рейха, однако не соглашался на военный союз. Но после его гибели германскую миссию возглавил Нойманн, отцу же пришлось перебраться на землю врага, во Францию.

Для Соль все это было слишком сложно, даже когда она подросла, и приор Жеан начал вводить ее в курс дел. Она честно пыталась все запомнить, разложив по невидимым полочкам памяти, но понимала, что такое – не ее дело. Она закончит школу, а потом связь с Родиной восстановится, и можно будет уехать домой. Отец тоже мечтал вернуться, но хотел передать миссию в надежные руки.

А что теперь? «Я ошибся. С нацистами нельзя иметь никаких дел». Казалось бы, все ясно. Но война уже начинается, и все прежние планы можно смело прятать в архив.

И еще есть ТС – «Тяжелые системы».

* * *

– Карта Европы! – дохнула она в микрофон. – Германия! Сделать крупнее!

Экран послушно высветил знакомый контур границ. Города, реки, поля и горы. Третий Рейх… Что ж, если война, то сыграем в «морской бой».

– Разбить на квадраты! Квадрат К-12! Увеличить! Еще!..

Зачем нужна разбивка, она поняла не сразу. Теперь же все стало на свои места.

– Квадрат К-12. Объекты! Уточнить местоположение. Координаты.

Готово! Соль облегченно вздохнула. Вот и все секреты. Тайник-закладка к западу от Деггендорфа, где-то в горах. Описание есть, код стандартный.

– Курс – северо-восток…

4

Тюремный чин коснулся бумаги стальным пером.

– Белов или Белофф?

Александр лишь подивился. Неужели забыл? Он-то этого в форме признал с ходу. Возле Эйгера прошла, считай, целая жизнь, но если в днях отмерить, то всего ничего.

– Через «в». Номер 412, Александр Белов, фельдфебель, незаконный переход границы.

– Не будем нарушать! – чин наставительно поднял палец вверх, но не сдержался. – Неужто снова успели нагрешить? Ну, вы и рецидивист, Белов через «в»!

Из грузовика на самолет. Наручники, молчаливый конвой, легкие облака за иллюминатором – и Темпельгоф. «Зеленную Минну» подкатили прямо к трапу.

Чин покопался в папках, установленных на деревянном вертлюге, нашел нужную, кивнул удовлетворенно.

– «Александр Белов», новое дело можно не заводить. Записи соответствуют?

– Я по-прежнему родился в СССР, – согласился замполитрука. – Может, хоть сейчас зафиксируете?

– А некуда! – с прежним азартом отпарировал чин. – Место рождения – Москва, и хватит, невелика птица.

Прищурился.

– А вообще-то как сказать. Слишком уж вы регулярно к нам попадаете. Пожелания есть? Надо уважить, так сказать, постоянного клиента.

Голос теперь сочился злой иронией, но Белов все же попытался.

– Давайте на четвертый. Можно в ту же камеру.

Ответом его не удостоили.

* * *

– Руки назад! Пошел!..

Вот и ступени гремят под подошвами. И хлоркой несет с головы до пят. Решетка слева, охранник сзади. Второй этаж, третий… Неужели в самом деле на четвертый? Там же одиночки! Вот уж, называется, пожелал!..

Странное дело, но Белов совершенно не волновался. Ничего особенного, просто тюрьма, а не отель с призраками. Здесь, правда, тоже есть один. Может, до сих пор по ночам гуляет?

Мысль об аббате Фариа приободрила. Если увидятся, будет что рассказать. Звезда Регул – Cor Leonis, Сердце Льва. Его попросили, он сделал!

– Направо!

Так и есть, секция Б-4, знакомый коридор, слева двери в железе и справа они же, стеклянная будка господина старшего надзирателя.

– Н-ну?

И сам господин старший надзиратель, все такой же, при ключах и дубинке. Словно ничего и не было, просто сбегал во двор на прогулку.

– Бывший номер 412, Александр Белов, фельдфебель, незаконный переход границы, господин старший надзиратель!

Громила тяжко вздохнул.

– Что? Опять?

Взял у сопровождающего документ, поднес к глазам.

– Следствие продлили? Можно подумать, фельдфебель, что ты Рейхстаг поджег!.. Ага, на общих основаниях. Это легче, одиночки заняты.

Отослал охрану, поглядел внимательно.

– Вижу, не голодал… Ладно, будем тебя определять. Про третью категорию забудь, отменили. И все прочее отменили, так что запрем тебя в лучшем виде.

Александр понял.

– Призрак… Гюнтер Нойманн… Его здесь уже нет?

Господин старший надзиратель выразительно погладил дубинку.

– Знаешь, борзой, я за такие вопросы между ушей погладить могу и по хребтине добавить. Твое дело сидеть, а не умствовать.

Оглянулся и внезапно сотворил крест. Белов вздохнул.

– Спасибо, господин старший надзиратель. Понял.

На душе стало горько. «Есть ли у вас шанс прожить еще хотя бы месяц?» У аббата Фариа шанса не было.

– Понял, значит, – громила, засопев, взглянул недобро. – Умный? Он тоже умник был… Ладно, номер твой теперь 433, запомни и не путай. Сосед у тебя пока один, только вредный очень. Драться с ним не надо, сразу в дверь стучи, мы его в карцер определим.

И подвел итог.

– Па-а-ашел!

* * *

То, что день в тюрьме добрым не бывает, Александр узнал еще в интернате от видавших виды одноклассников. А потому, переступив порог, отделался нейтральным:

– Здравствуйте!

Крашеные стены, окошко под потолком, железные нары в два ряда. На тех, что слева, нижних, кто-то худой, коротко стриженный, в рваном костюме.

– Ага!

На большем Белов решил не настаивать. Присев напротив, снял благоухающий хлоркой пиджак, отодвинул подальше.

– Александр Белов, Москва. Незаконный переход границы.

Коротко стриженный нехотя поднял взгляд.

– Не свисти! Из Москвы – и с берлинским диалектом? Мне уже члена ЦК компартии подсаживали, так он даже «Манифест» Маркса и Энгельса не читал.

На лице – синяки, на руках царапины. Видать, крепко поспорили по вопросам теории.

– У вас, в «стапо», грамотные кадры кончились? Куда только папаша Мюллер смотрит?

Александр покосился на дверь. Подслушивают? Ну и ладно!

– А никуда не смотрит. Инсульт у него, обширный. С Армией Гизана поспорил – и переволновался.

– Иди ты! – парень чуть не подпрыгнул. – Что? Правда?

Замполитрука хотел по привычке ответить: «Известия», но сообразил, что могут и не понять.

– Я сказал – ты услышал.

Сосед внезапно усмехнулся.

– А приятно! Ладно, раз уж сидеть вместе… Ганс Штимме, из Гамбурга, портовый рабочий. Все остальное, уж извини, забыл. Слишком сильно били и все больше по мозгам… Так ты насчет Мюллера точно знаешь? Ни с кем не спутал?

Белов улыбнулся в ответ.

– Ушастый такой. И стриженный коротко, почти как ты. А еще сигары курит.

Ганс Штимме довольно хмыкнул.

– Инсульт – это хорошо. Еще бы инфаркт вместе с сифилисом, чтобы нос провалился… В общем, можешь передать своим в «стапо», что на провокацию я поддался и выразил полное удовлетворение по поводу изложенного выше факта.

– Тебе бы резолюции писать! – оценил замполитрука.

Сосед взглянул кисло.

– Нет, я больше протоколы. И то не всегда подписываю, даже если лупят.

И отвернулся.

Белов поглядел на клочок синего неба за решеткой. Вот все и вернулось на круги своя.

Опанас, твоя дорога —

Не дальше порога.

Надеяться не на что, но и жалеть не о чем. Жизнь человека такова, каков он сам.

Тлеет лампочка под крышей, —

Эй, голову выше!..

* * *

– Это не мои показания, – заявил он следователю. Не Хельтоффу, а самому первому, серому и скучному. Он и материализовался в кабинете, куда Белова привели, не дав толком освоиться в камере. И кабинет прежний, и стальное перо в пальцах у чинуши. Словно и не было Эйгера.

– Ваши, ваши, подследственный, – подбодрил серый и скучный. – Отредактированные согласно… Ну, в общем, отредактированные. Подписывайте!

На этот раз замполитрука обиделся всерьез. В отеле он изложил все честно. Может, и напрасно откровенничал с фашистами, но лгать не стал, тем более речь шла о панах-поляках и о нем самом. Теперь же вместо его собственноручных, подписанных на каждой странице, следователь вручил машинописные листы. Вопрос – ответ. От им написанного остались рожки да ножки. В самом тексте почти ничего не меняли, но почеркали не хуже, чем цензура при Николае Палкине.

– Не подпишу, – рассудил он. – Если вам правда не нужна, то и мне она без надобности.

…Про поляков – почти ничего, ни имен, ни подробностей. Фридрих исчез, превратившись в «неизвестного». А рывок к границе выглядел теперь так, будто замполитрука Белов сам все придумал – и маршрут проложил, и место для прорыва через границу выбрал.

Следователь взглянул с укоризной.

– Белов, не будьте ребенком. Ваши собственноручные показания останутся в материалах дознания. А это прокуратура, ее работникам незачем знать некоторые… Ну, скажем так, нюансы. На вашем положении это никак не скажется, напротив, сотрудничество со следствием будет учтено.

Александр вновь пересмотрел машинописные страницы. Никак не скажется? Ровные строчки излагали историю отчаянного авантюриста, который, вдоволь покуролесив по Речи Посполитой, решил на полном автомобильном ходу атаковать Рейх, причем без всякого повода. Абзац, где говорилось, что никакой погони он не заметил, был заботливо сохранен.

Замполитрука отложил бумаги в сторону.

– Требую сообщить обо мне в советское посольство.

Следователь взглянул равнодушно.

– У кого, позвольте узнать? Я таких полномочий не имею, мое начальство тоже. Это компетенция Министерства иностранных дел. Хотите написать заявление?

На малый миг Белов заколебался. Если вывезут на Родину, где так вольно дышит человек, там он подпишет все и сразу. И еще сотню подельщиков назовет. Но не отступать же?

– Хочу.

Следователь протянул лист бумаги.

– Пишите. В двух экземплярах. Но заранее предупреждаю – оба будут приобщены к делу, никто никуда их не перешлет. И не смотрите на меня так, подследственный. Писать заявления – ваше законное право. А вот судьбу оных решает начальство. Ну подумайте! На каком основании Министерство иностранных дел станет беспокоить своих советских коллег? Заявление от неустановленного лица неизвестного подданства, к тому же находящегося под следствием по криминальному делу?

– Это кто неустановленный? – поразился Александр. – Я?

– Естественно, вы. Пересекли границу без всяких документов, точные данные о себе сообщить отказались. А вдруг вы польский провокатор? Вот-вот война начнется, а вы еще и Германию желаете втянуть? Зачем властям Рейха конфликт с соседями?

Замполитрука сжал кулаки. И в самом деле, поди докажи, что ты не верблюд, а комиссар РККА.

– Пошлите запрос в посольство.

– Вот это и будет провокация, причем на высшем уровне, – палец следователя назидательно взлетел вверх. – Ваша фамилия… Точнее, фамилия, вами присвоенная, упоминается в Ноте советского НКИДа. Некоего Александра Белова поляки в числе прочих якобы похитили с территории СССР. И тут вы объявляетесь в Рейхе. Если бы мы сумели точно установить, что вы Белов…

Пауза явно предназначалась для вопроса, но замполитрука предпочел промолчать. Чин, выждав немного, вздохнул.

– Не желаете ничем помочь? Так вот, подследственный, гражданином СССР вас может признать только суд. А пока вы никто и ниоткуда, неустановленная личность, прибывшая из Польши и успевшая немало нагрешить на территории Рейха. Подписывайте!

Белов покачал головой.

– Не подпишу.

– Вы не первый, – следователь укоризненно вздохнул. – И даже не сотый. Думаете, подобная тактика хоть кому-нибудь помогла? Получите по максимуму да еще без права помилования и апелляции… Кстати, почему вы так стремитесь в СССР? Что у вас лагерь, что у нас. Только в Германии климат лучше.

Александр улыбнулся:

– А у нас народ душевнее.

* * *

В прошлый раз над «Колумбией» висели тяжелые тучи, теперь же, по случаю его возвращения, над тюремным двором раскинулась весенняя синева.

– По одному, по одному! Не толпиться! Дистанция пять шагов! Руки назад! Пошли, пошли!..

Пока спускались вниз, грохоча по железу подошвами, сокамерник умудрился незаметно отстать и теперь оказался где-то сзади. Белов оглянулся. Ганс Штимме деловито топтал асфальт, время от времени умудряясь бросить пару слов тому, кто шел сзади.

– Не р-р-разговаривать! – надзиратель тоже оказался глазаст. – Живо р-р-рапорт напишу!..

Штимме чуть ускорил шаг, кивнув напоследок. Идущий сзади кивнул в ответ, приотстал, повернулся к следующему. Александр грустно улыбнулся. Уж не о нем ли, сотруднике гестапо, предупреждает бдительный портовый рабочий?

– Шире шаг, шире! Руки назад, дистанция пять шагов. Я сказал: пять шагов!

На земле – ничего интересного, и замполитрука поглядел в небо. Там тоже пусто, просто огромная синяя пропасть. Ни облачка, ни самолетного крыла.

– Шире шаг! Шире шаг!..

Надзирателю явно все надоело. Отвернулся, достал папиросы… Сзади послышался смех, камрады, воспользовавшись моментом, обсуждали что-то веселое. Штимме умудрился трижды поменять место в строю, не забывая перекинуться словом с каждым по пути.

Только ему, Александру Белову, никто ничего не сказал.

5

«…Братья и сестры, друзья! В этот нелегкий для всех нас час вы должны знать, что родная планета о вас не забыла. Создана специальная комиссия, куда вошли лучшие ученые…»

Соль выключила радио. Несколько дней не слушала, втайне надеясь: за это время что-то обязательно изменится, и непременно к лучшему. Но передача была прежней, слово в слово.

Родина молчит.

«Сфера» уверенно держала курс. Ни облаков, ни сильного ветра, видимость отличная, высота полтора километра. Лететь бы и лететь в голубом просторе без посадки и остановок! Но Старая Земля держит, не отпуская, словно жестокий мстительный Антей.

В глубинах гномьей горы Соль выкроила лишний час, чтобы привести в порядок радиоприемник. Теперь можно гулять по эфиру, что, правда, не слишком удобно, если колесико-переключатель на поясе. Поэтому она настроила радио на постоянную волну. «Свободная Германия» из Брюсселя, там сейчас как раз новости.

Слушаем!

«…Решительно опровергла Заявление ТАСС о беспорядках к востоку от Бреста. Никаких столкновений на национальной почве в Восточных кресах Речи Посполитой не происходит, белорусский народ в нелегкий для страны час проявляет сознательность и верность Польше. Город Кобрин находится под полным контролем правительства. Вместе с тем в сообщении упоминаются провокаторы, пытающиеся дестабилизировать ситуацию в Западной Белоруссии…»

Соль честно вслушивалась, но мало что понимала. Белоруссия – это где? В Польше или в СССР? Хотела найти на карте загадочный Кобрин, но махнула рукой. Если под контролем правительства, значит, порядок навели.

Что еще в мире происходит?

«Неожиданный визит в Берлин заместителя наркома иностранных дел Владимира Деканозова продолжает быть в центре внимания европейской прессы. Напомним, визит состоялся в самый разгар советско-польского кризиса. Поступила информация, что Деканозов передал послание советского правительства руководству Рейха. Обращает на себя внимание, что он был направлен в Берлин на следующий день после своего назначения на пост заместителя наркома. Само это назначение вызывает немалый интерес, поскольку Деканозов, много лет служивший в НКВД и имеющий специальное звание комиссара госбезопасности 3-го ранга, заменил на посту профессионального дипломата Николая Стомонякова. По сведению источников в Москве, именно Деканозов будет отныне курировать германское направление советской внешней политики».

Соль выключила радио. Нет, не ее это! Совсем! Тем более если речь о России, к которой обычную логику применять бессмысленно. Подумаешь, шпиона сделали дипломатом! Их Ленин мечтал о том, чтобы государством управляла кухарка. Таковую пока не нашли, но Сталин вроде бы из семьи сапожника.

Вспомнилось, как спорили отец и крестный. Профессор Бертье считал, что большевики опаснее Гитлера. Такие же безумцы, но их армия значительно сильнее, одних самолетов больше, чем во всех европейских странах. В бой же они смогут послать поистине неисчислимые полчища. В Великую войну Россия мобилизовала двенадцать миллионов, причем без всяких коммунистов. А что будет теперь?

Отец резонно возражал: при таком подходе самыми страшными агрессорами должны считаться Китай и Британская Индия. У Сталина не хватит винтовок ни на «полчища», ни на обычную мобилизацию. Самолетов много, но летают они плохо, а в генеральных штабах Европы принята норма – считать двух русских солдат за одного своего. И то это явная перестраховка. Но война с Россией действительно никому не нужна, иначе большевиков задушили бы еще двадцать лет назад.

Русских эмигрантов Соль встречала – и в Германии, и позже, во Франции. Даже в ее классе училась девочка, чьи родители когда-то бежали от большевиков. Люди как люди, ни рогов, ни хвостов. Может, потому и не ужились с большевиками? Но и русский комиссар Белов не слишком напоминал Сатану.

…Рыцаря, впрочем, тоже. Нерешительный какой-то, думает много, делает мало. Типичная таинственная русская душа.

Посвящением парня в рыцари дева Соланж тем не менее очень гордилась. Вдруг и в самом деле поможет? Рыцарская честь сохранит от Зла надежнее, чем непонятная химера Коммуны. Может, Александр пока еще не понял, но… Поймет! Должен понять!.. И тогда Господь простит его – и не оставит.

* * *

Деггендорф она увидела уже в серой вечерней дымке. Маленький городок у реки, дома под красной черепицей, в самом центре – несколько острых шпилей. Прямо за городом – большое поле и лес, окруживший его широкой темной подковой. Земля холмилась, дыбилась, и Соль быстро присмотрела небольшую поляну между двух возвышенностей. Пусто, тихо, безлюдно…

Посадка!

Решилась – и развела маленький костерок. Набрала воды из ручья, умылась, заварила чай прямо в кружке. Вечер выдался холодным, мартовским, но огонь отпугнул стужу. Уютно, почти как у печурки Пауля-гнома. Несколько раз где-то неподалеку гудел автомобильный мотор, но она не насторожилась. Город рядом, отчего бы и нет?

Спала хорошо, а вот проснулась плохо – от звука чужих голосов. Близко, почти рядом. Успела вскочить, схватить рюкзак и нырнуть в близкий лес. Хорошо, что костер засыпала землей еще ночью.

Солдаты!

Двое в знакомой серой форме прошли вдоль опушки, совсем близко, в нескольких шагах. Соль, затаив дыхание, замерла, пытаясь слиться с холодной палой листвой. О режиме невидимости вспомнила, лишь когда опасность миновала. Перекрестилась, помянув Спасителя, и отошла подальше, в самую чащобу. Солдаты при оружии, трое. Рядом может стоять воинская часть, но просто так служивые не гуляют…

Умылась водой из фляги, наскоро привела себя в порядок. Аппарат в режиме «С» в лесу включать опасно, значит, снова «черепаха», причем очень медленная, невидимая.

Скользнула мимо черных безлистных крон, поднялась повыше. Тайник где-то рядом, но датчик-опознаватель включать рано. Она в лесу не одна…

Первая застава расположилась на просеке, трое солдат при мотоцикле с коляской. Еще одна – в километре, на выезде из леса. Дальше можно не проверять.

К-12! Немцы все-таки сумели достать карту с квадратами. Но красная точка, если ее на местность наложить, не так и мала, с километр в диаметре. Датчиков у гестапо нет, поэтому просто оцепили район. А вдруг нашли? Точное место знал лишь Гюнтер Нойманн, а он – не предатель. Но мало ли что?

Соль спустилась к самым кронам и включила датчик. Красная лампочка на запястье загорелась сразу, замигала, раз, другой, третий. Значит, не рядом. Придется искать. Сначала на север…

Что в тайнике, Соль даже не представляла. Наверняка документы германской миссии, ничего крупного в закладку не спрячешь. Причем документы важные, из-за них рыцарь Гюнтер отсрочил неизбежную смерть.

…Северо-восток! Соль, смахнув со лба капельку пота, заскользила над деревьями, поглядывая на сигнальную лампочку. Та по-прежнему мигала, но значительно реже. Значит, где-то близко, совсем рядом!

Под деревьями пусто, только прошлогодняя листва. Наверняка солдаты прошлись здесь, причем не раз, но закладку найти сложно, даже если копать ямы через метр. К счастью, техника Старой Земли им не поможет. Миноискатели бесполезны, в тайнике нет металла. А повесить над лесом всевидящее око спутника земляне пока неспособны.

Есть! Свет лампочки стал ярким, в наушниках загудел зуммер. Соль поглядела вниз. Полянка, огромный сухой дуб, корни, выпирающие из-под листвы. И – никого.

Вниз!

Подошвы мягко коснулись земли. Она быстро осмотрелась – пусто! Только птицы, но им не до людских забот. Значит, можно начинать. Кнопка на поясе, третья, слева от блокирующей, квадратная и очень тугая.

Есть!

Земля треснула прямо между корнями. В Хранилище сторожем был столб, здесь – черная гладкая призма, небольшая, ей как раз по грудь. Соль, смахнув с верхней поверхности налипшие листья, наклонилась, пытаясь найти нужные отверстия. Здесь их всего два, для карточки синей и для карточки красной. Главное не перепутать, второй попытки не будет. Призма просто блокирует систему.

Прежде чем вставить вторую карточку, Соль вновь вытерла вспотевший лоб и на всякий случай прислушалась. Тихо, только птицы.

Давай!

В первую секунду ничего не случилось, и она уже успела испугаться, но тут послышался негромкий треск. Кора старого дуба разошлась, обнажая серую гладкую дверцу с двумя вырезами. Если бы враги добрались и сюда, наверняка попытались бы использовать карточки. Тем бы все и кончилось, термический заряд выжег бы содержимое. К счастью, отец успел ей все рассказать.

Подойдя ближе, она вновь нажала кнопку на поясе. Прямо в воздухе засветился экран, под которым выстроились клавиши с цифрами. Оставалось напрячь память. Впрочем, код не слишком сложен – 9391, год по земному исчислению, только в обратном порядке. Простота кажущаяся, попытка будет всего одна.

Соль перекрестилась и нажала кнопку с девяткой.

* * *

Сначала она удивилась, потом разочарованно вздохнула. За дверцей – две пустые полки, и лишь на третьей, нижней – толстая общая тетрадь в обложке из красного бархата с потускневшим от времени золотым обрезом. В таких писали еще до Великой войны.

Взяла, перелистала. Густые чернильные строчки, только ничего не понять. Абракадабра, хоть по-немецки читай, хоть на родном, хоть на латыни. Или неизвестный ей язык – или шифр.

Провела ладонью по полкам, смахнула пыль с перчатки. И это все? Гюнтер Нойманн отдал жизнь ради какой-то тетради? Не бежал, позволил себя арестовать, сумел передать послание…

Находку спрятала в рюкзак, захлопнула дверцу тайника и нажала кнопку, приводя все в прежний вид. Разровняла ботинком листья над исчезнувшей призмой, постояла немного…

Пора!

На этот раз она поднялась высоко, почти на километр. На юге краснели черепичные крыши Деггендорфа, внизу расстилался лес, разрезанный стрелами просек… Впервые после того, как покинула улицу Шоффай, Соль не знала, что делать. Все выполнила – и ничего не нашла. В тетради наверняка что-то важное, но ей этого не узнать.

И что дальше?

Чужое небо, чужая земля, чужой холодный ветер. Она хотела вспомнить песню про солдата, идущего в бой, но вдруг поняла, что песня кончилась, как и война. Маленький солдатик может идти домой, волоча мешок с нестиранным бельем.

Только идти – некуда.

6

Сорок семь… Сорок восемь… Сорок… Ну! Ну! Сорок девять… Еще, еще! Пятьдесят!..

Хватит!

Александр Белов вскочил с пахнущего хлоркой пола, отряхнул руки. На гимнастику его не хватило, а вот отжиматься начал на второй день после возвращения в камеру. Давно пора! Пятьдесят отжиманий – разве это результат?

– Били тебя мало! – глядя в недавно побеленный потолок, прокомментировал Ганс Штимме.

До официальной побудки, возвещаемой ревом сирены, еще несколько минут, поэтому лежать никто не запрещал. Вставали рано, потому что ложились в детское время, прямо как в интернате. И кормили почти так же, хотя тюремная баланда все-таки гаже.

– Бойцы революции должны держать себя в форме, – наставительно заметил замполитрука и, услыхав ответное хмыканье, принялся с ходу переводить слышанное перед самым походом в армию стихотворение нового гения советской поэзии Михаила Кульчицкого. Ничего трудного – о рифмах гений никакого представления не имеет.

Славлю Котовского разум,

Который за час перед казнью

Тело свое граненое

Японской гимнастикой мучил.

– Так ему и надо, – лениво отозвался сосед и с неохотой встал. Секунда в секунду – в уши ударила сирена.

– Подъем! Подъем! – загрохотали связки ключей, бьющие о железо. – Подъем, бездельники!

Зачем орать, заглушая сирены, Белов понять не мог. Вероятно, традиция с времен Фридриха Великого.

Дверь камеры распахнулась.

– На оправку! Бегом, бегом!..

Тюремная наука осваивалась быстро. «Бегом!» звучало через слово, но никто не бегал. Напротив, высшим шиком считалась походка вразвалочку, как у революционных матросов. Надзиратели привычно орали, иногда рассекая дубинками воздух, но без особого результата. Вероятно, тоже традиция.

* * *

– Все, больше не буду! – Александр спрятал ложку. То, что здесь именовали кашей, оказалось не просто несъедобным. Смотреть и то больно, а уж вдыхать аромат… В такие минуты Белов с тоской вспоминал завтраки в баре отеля. Самый простенький омлет, можно даже без ветчины…

Эх!

– Сдохнешь! – лаконично заметил Штимме. – И никакой Котовский с гимнастикой не поможет.

Сам он тоже ел без малейшего аппетита, явно себя заставляя. Замполитрука рассудил, что сосед, конечно, прав, но… Не сегодня! Вот оголодает как следует…

– Сразу видно, из буржуазии ты, – наставительным тоном продолжал сосед. – Тебя бы в «кацет» на месяц-другой, сразу бы понял, что жизнь материальна.

– А тебя бы в Москву! – не утерпел замполитрука. – Подходишь к прилавку магазина, а там из всей еды – бычьи семенники. Только ты просто так не подойдешь, потому что очередь на улицу тянется… Дело не в каше, а в том, что приготовлена она плохо. Я бы сам такое сварил!..

– Бычьи… Бычьи… Что? – потрясенно повторил Штимме. – Врешь!

Бывший студент ИФЛИ мысленно повторил сказанное. Вроде бы перевел точно.

– Не вру. Просто магазины у нас разные. Есть с виду приличные, но там цены – не подступись. Вроде витрины.

Сосед помотал головой:

– Но… Как же социализм?

Замполитрука вспомнил, чему учили на курсах. Там самые смелые тоже задавали подобные вопросы. Не всем лекторам, а тем, кому доверяли.

– Социализм – первая фаза коммунистической формации, то есть теория. А бычьи семенники на прилавке – социализм реальный. Иного, извини, нет.

– Да ты еще и провокатор, – не слишком уверенно возразил сосед. – Бычьи семенники… Слушай, так ты и вправду из СССР?

Белов пожал плечами. Опять доказывай, что не верблюд! Штимме – наверняка коммунист, для него отечество мирового пролетариата – сказочный Эридан с молочными реками.

– Какая тебе разница? Считай кем хочешь. Были у меня одноклассники из тех, что жизнь повидали. Один мне правило тюремное поведал: каждый свое делать должен. Только не надо про солидарность трудящихся. Были в вашей компартии миллионы, а где они теперь? В НСДАП?

Сосед вскочил, сжимая кулаки, но тут резко отворилась дверь.

– Заходи, заходи! Пошевеливайся!..

Сперва порог перешагнул один, ростом повыше, за ним второй, маленький, Белову хорошо если по плечо. У каждого в руках матрац, набитый прессованной соломой.

Дверь лязгнула, водворяясь на место. Тот, что зашел первым, окинул камеру беглым взглядом:

– Мир дому!.. Лучшие места, понято, заняты. Ладно, если на кого-нибудь рухну вместе с нарами, себя вините.

– Штимме! – внезапно возопил второй, роняя матрац. – Живой, живой, камрад! Штимме!..

Обняться не удалось, слишком мала камера, но маленький честно попытался, при этом крепко приложившись плечом о нары. Тем временем тот, что повыше, оглянулся на запертую дверь, затем поглядел на Белова.

– Курящий?

Тот хотел пояснить очевидное, но внезапно вспомнил:

– Только в кинотеатре. С шуцманами не дерусь.

Гость кивнул:

– Швейцария, горный отель. С тобой парень в военной форме говорил.

И протянул крепкую ручищу:

– Франк Критцлер. Приветствую, камрад Белов!

– А-а… Он говорит, что… – начал было Штимме, но гость лишь усмехнулся:

– Все проверили. Камрад самому папаше Мюллеру не поддался… Сейчас, Белов, устроимся, и будешь рассказывать. И про Хинтерштойсера, и про Армию Гизана. Что, Штимме, завидно? Пока ты тут прохлаждаешься, другие, можно сказать, воюют.

Подумав немного, нахмурился.

– Но сперва про иное, камрады. Странные вещи в «Колумбии» творятся.

* * *

Вещи творились и вправду странные. После возвращения тюрьмы прежнему хозяину – Вермахту в ней содержались те, кому и положено – дезертиры и грубые нарушители уставной дисциплины. Но буквально на днях в «Колумбию» начали свозить «политиков», причем размещали их только в двух секциях – Б-4 и соседней Б-5.

– Так мы здесь и оказались, – подытожил камрад Критцлер. – Мюниха вообще из Дахау выдернули, у него срок два года.

Мюних-коротышка, оказавшийся давним знакомцем гамбургского пролетария, кивнул:

– На доследование, говорят. Только в таких случаях следователь сам в лагерь приезжает. Из «кацетов» стараются никого лишний раз не вывозить.

– А кого сюда помещают? – заинтересовался Белов. – Курящих, хулиганов – или всех вместе?

– Разбираешься, камрад, – одобрительно прогудел Критцлер. – Только «красных», а еще эсдеков и прочих левых, чисто Народный фронт согласно решению VII конгресса Коминтерна.

– Провокация это, – рассудил недоверчивый Штимме. – Надо немедленно Лонже сообщить. У вас как со связью? Мой знакомец…

Поглядел на Белова и осекся. Александр заткнул уши.

– Вместе, если что, пропадать будем, – гулко вздохнул камрад Критцлер. – Не обижай парня. О нем, между прочим, Лонже уже доложили. Приказано найти и помочь.

Замполитрука на миг возгордился, но тут же ухватил птицу-мечту за хвост. Пролетарская солидарность – хорошо, плохо, что, считай, все солидарные – в тюрьмах и «кацетах». Вероятно, об этом подумал не только он.

– Сейчас перекличку устроим, – заявил маленький Мюних. – Послушаем, как камрады откликнутся.

Встал, вскинул голову и внезапно запел густым баритоном:

И так как все мы люди,

то должны мы – извините! – что-то есть,

хотят кормить нас пустой болтовней —

к чертям! Спасибо за честь!

Александр вздрогнул, настолько нелепым показалось ему пение в бетонном пенале камеры. Здесь не киностудия «Мосфильм», это реальность. Какой смысл агитировать стены? Но остальные явно думали иначе. Штимме и Критцлер тоже встали.

Марш левой – два, три!

Марш левой – два, три!

Встань в ряды, товарищ, к нам…

И тут из-за стальной двери донеслось в ответ:

…Ты войдешь в наш Единый рабочий фронт,

потому что рабочий ты сам!

И так как все мы люди,

не дадим нас бить в лицо сапогом!

Никто на других не поднимет плеть,

и сам не будет рабом!

Пели в соседних камерах, пели в коридоре. Звенели ключи надзирателей, разрывал уши голос свистка, гремели сапоги, но песня не умолкала. Белов понял – это и вправду перекличка, пароль – отзыв. Запертые и обреченные занимают место в едином строю. «Марш левой – два, три! Марш левой – два, три…»

И если ты – рабочий,

то не жди, что нам поможет другой, —

себе мы свободу добудем в бою

своей рабочей рукой!

* * *

– Бунтуете, Белов? – Хельтофф взглянул не без сочувствия. – Неужели вам коммунистические демонстрации в СССР не надоели?

Александру досталось всего ничего, разок съездили дубинкой и пнули уже упавшего сапогом. По левой щеке расползался синяк, ребра ныли, но такое можно перетерпеть. Другим пришлось хуже, особенно Мюниху-коротышке, который несмотря на малый рост полез драться с надсмотрщиком. В карцер его не вели – тащили.

– Диалектика, – рассудил замполитрука. – Дома надоели, а здесь в самый раз. Как вас, фашистов, иначе проймешь?

Следователь погрозил пальцем.

– Национал-социалистов, Белов. Сколько можно поправлять? А вся буча из-за того, что в двух берлинских тюрьмах одновременно начали ремонт, и контингент временно перевели сюда.

Александр вспомнил камрада Мюниха. В Дахау, вероятно, тоже ремонтироваться решили.

– Но то, что адаптируетесь, это хорошо. Реальность следует познавать методом проб и ошибок… Я чего к вам приехал? Дело сдал, но остался должок. В советское посольство обращаться не раздумали? Все-таки соскучились по родному НКВД?

Белов покачал головой.

– Хельтофф, вы же хороший следователь. Неужели не поняли? Если собака хочет растерзать котенка, ей может помешать только другая собака, желающая того же. А я, знаете, не совсем котенок.

– Я-то понял, – невозмутимо ответствовал тот. – Но вторую собаку еще следует натравить. А ваше положение вам уже объяснили. Впрочем, есть выход, потому я и здесь.

Кожаная папка, внутри машинописный лист бумаги, один-единственный.

– Ваше согласие с условиями интернирования. Согласно этому документу вы признаете факт своего незаконного проникновения на территорию Рейха и признаете за его властями право поступить с вами согласно закону. В свою очередь, правительство отныне будет считать вас не беспаспортным бродягой, а военнослужащим РККА Александром Беловым. Тюрьмы вам не избежать, зато будете иметь полное право обращаться к советским властям. Оценили?

– Вполне.

У храброй девочки Соль прекрасная память, цитировала дословно. «Ваш подопечный должен подписать одну-единственную бумагу, с виду совершенно невинную». Канал дезинформации для Сталина…

Промолчать? А какой смысл? Лучше уж с открытым забралом.

– Тогда, в горах, ваш шеф был прав, – улыбнулся рыцарь Александр. – Я действительно не хочу умереть предателем, и это моя слабость. Но лучше стать врагом народа для НКВД, чем изменником в собственных глазах. Лет через сто в СССР, может, меня и простят, но себя, если предам, я не прощу никогда. Ничего подписывать не стану! Заставите силой, откажусь при первой возможности. Ищите себе другого агента.

Хельтофф молчал долго, наконец вздохнул.

– Обидно! Вас расстреляют, а я так и не узнаю, Нестор вы или нет. Новое начальство меня и слушать не хочет, а ведь вы, один-одинешенек, умудрились натворить такое, что и взвод бы не справился. Шеф-то приехал в Швейцарию только из-за вас! Но в любом случае я вас остановлю, и это утешает.

– Меня тоже, – кивнул замполитрука. – Надеюсь, пока вы со мной возились, настоящий Нестор натворил куда больше. Расстреляют меня или нет, не знаю, но вспомните – ваш шеф тоже мне грозил. И где сейчас господин Мюллер?

7

Горячий чай, чистый теплый халат, мягкое кресло… Как здорово! Соль зажмурилась, отхлебнула глоток. Сейчас бы еще поспать! Но это успеется, уж слишком тут хорошо. Сюда бы еще камин…

Она попыталась мысленно врезать камин в маленькую, заставленную книгами комнатку, где квартировал доктор Отто Ган. Как ни странно, получилось. Огонь отразился от старых переплетов, осветил потолок. Простенькая люстра на бронзовой цепи блеснула золотом и хрусталем.

– Вы похудели, у вас синяки под глазами, – доктор грустно вздохнул. – И еще один синяк – на запястье. Не представляю, как смотреть за ребенком, если он летает и палит из пистолета. Что-то есть в этом глубоко неправильное.

Соль не спорила – радовалась. Ей очень повезло. Доктор не переехал, на квартире не ждала засада. Даже в окно пришлось постучать всего несколько раз.

– Про ваши подвиги не решаюсь спросить…

Она покачала головой.

– Не стоит, доктор. Натворила всякого, а главное так и не сделала. Точнее, сделала, но…

Подумала немного – и решилась. Встала, подошла к стоявшему возле стены рюкзаку. Тетрадь с золотым обрезом… Раскрыла наугад.

– Это можно прочесть?

Доктор Ган всмотрелся, пролистал пару страниц, отдал.

– Etruscum non legitur…[64] Скорее всего, шифр, может, не очень и сложный, но я не потяну. Увы, еще один манускрипт Войнича. Вы уверены, Соль, что это нужно именно читать?

– А как иначе? – поразилась она. – Если написано… Что в Берлине, доктор? Радио слушала, но мало что поняла.

Отто Ган согласно кивнул:

– И я мало что понял. Фюрер заявил, что Рейх стремится исключительно к миру, поляки в принципе согласились на переговоры о статусе Данцига, но поставили ряд условий… В истории XIII века я разбираюсь куда лучше. Господин Пейпер почему-то придает большое значение визиту Деканозова, но, по-моему, он сильно усложняет.

…Про баронессу Ингрид и Харальда-героя она спросила сразу же, ступив на пол докторской квартиры, даже окно не закрыв. К счастью, у тех все оказалось в порядке. Здоровы, сменили жилье, велели, буде появится гостья, немедленно сообщить.

Что не так с Деканозовым, Соль предпочла не уточнять. Мало ли кто из России приезжает? Но Пейпер обещал узнать…

– Сейчас все расскажу, – понял ее доктор Ган. – Хотя, боюсь, не порадую. Вас интересовал Гюнтер Нойманн. Его действительно арестовало «стапо». Уйти не успел – сжигал бумаги. Отвезли его не на Принц-Альбрехт-штрассе, а почему-то в «Колумбию». Господин Пейпер считает, что Гиммлер хотел спрятать вашего знакомого даже от собственных подчиненных. Делом занялся лично Генрих Мюллер, но где-то через неделю Нойманн умер. Врач констатировал разрыв сердца, хотя знаем мы эти тюремные диагнозы!.. Мне очень жаль. Сочувствую!

Соль вздохнула. Мюллер не солгал.

– Спасибо, доктор. Значит, я сделала здесь, в Германии, все, что могла.

– Поэтому следует уехать, – подхватил доктор Ган. – Нельзя недооценивать нашу контрразведку. Почти уверен, у них уже есть не только словесный портрет, но и фотография храброй маленькой девочки, которая не боится летать. Плохо, что искать вас станут по всей Европе, во всяком случае, в Скандинавии, в Польше, и в Италии найдут очень быстро. У вас как с испанским? У тамошних «красных» можно отсидеться, хотя лично я бы не рискнул. В этом случае вами заинтересуется еще и НКВД.

Отвечать нечего. И уезжать, считай, некуда.

– Но, может, разумнее рискнуть и остаться в Рейхе? Вы говорите практически без акцента, а маленькие девочки очень похожи, во всяком случае, на улице едва ли узнают. Однако господин Пейпер считает, что очень скоро даже девочкам на улице станет опасно. Визит Деканозова его в этом убедил.

– Да что с этим русским не так? – поразилась Соль. – Приехал и уехал, всего-то и дел.

Отто Ган улыбнулся.

– Деканозов не русский. Грузин – как и сам Сталин. Давний соратник нынешнего наркома внутренних дел Берии, профессиональный разведчик. То, что его сделали дипломатом, уже скандал. Но среди тех, с кем он встречался в Берлине, был Генрих Гиммлер. В газетах об этом не писали, однако Пейперу удалось узнать. Когда две такие тучи сталкиваются, гром неизбежно грянет… Куда бы вас отправить, рыцарственная дама?

Соль горько вздохнула.

– Домой! Доктор, я так хочу домой!..

* * *

Ночью она долго не могла заснуть. Еще одна чужая комната, еще одна чужая кровать. В их парижскую квартиру наверняка уже кто-то заселился, медвежонка Тедди выкинули в мусор вместе с ее школьными тетрадями. Отец… Соль заставляла себя верить, что с ним все в порядке, но глухая тоска подступала к горлу, лишая последних сил. Все, что было, сгорело в невидимой топке «Сферы». Тысячи километров в небе… Напрасно! Маленькая девочка Соль по-прежнему одна. Где-то далеко подруга Герда, Хинтерштойсер, с которым они так глупо поссорились, рыцарь Александр Белов…

Звезду Регул тоже не увидеть. Потолок, над ним крыша, а в небе – тучи. Март на исходе, но весна еще не пришла.

Она думала о Земле, но приснилось ей небо – темно-синее небо родной планеты. Аппарат скользил между редких облаков, а она смотрела вниз, пытаясь за смутной дымкой различить поверхность. Там ее Родина, ее дом… Тщетно! Холодный воздух окружал со всех сторон, давил, прерывал дыхание. Соль попыталась закричать, но даже этого не смогла.

* * *

Доктор Ган водрузил сковородку на стол и принялся расставлять тарелки. Соль хотела отказаться, но не решилась. Гостеприимный хозяин решил угостить ее каким-то особенным омлетом – австрийским да еще сладким, который долго готовился на маленькой кухоньке в огне и дыме. Ее попытки прийти на помощь хозяин гордо отверг.

Летный комбинезон, к счастью, надевать не пришлось, заботливый доктор сохранил купленную когда-то в поездку одежду. Надев платье, Соль взглянула в зеркало, ужаснулась. Взяла ножницы, решив привести в порядок изрядно отросшие волосы, но в последний момент спохватилась. Как бы доктора не испугать.

Молитву прочла сама, Отто Ган за хлопотами о ней почему-то забыл.

– Jesu Christi Domini, nostri Deus, inhabitare facit unius moris…[65]

Аппетита совершенно не было, но Соль решительно взялась за вилку.

– По радио сообщили – война началась, – негромко проговорил доктор.

Вилка упала на скатерть.

– Польский сейм ночью на чрезвычайном заседании объявил войну России.

Она облегченно вздохнула. Война – это, конечно, очень плохо, но лучше уж пусть воюют поляки. Тем более, все к тому шло.

– А русские? – на всякий случай поинтересовалась она, опробовав омлет и не забыв похвалить.

…Если омлет сладкий, почему столько соли?

Доктор замялся с ответом.

– Русские? Советский Союз войну не объявил. В Москве заявили, что ни с кем конфликтовать не собираются.

Оставалось принять услышанное как данность. Поляки воют, русские – нет. Интересно, так вообще может быть?

– Включу радио, – рассудил Отто Ган. – Через несколько минут новости. Лондон или Брюссель? Лучше, конечно, Би-би-си…

Соль устыдилась.

– Доктор, у меня с английским не очень. Если можно, Брюссель. Включайте!

– А-а… Кофе?

– Сварю сама! – решительно заявила она, вставая. – Папин рецепт, называется «Пик Апофеоз». Они такой, когда в горы ходили, заваривали.

…И никакой соли!

* * *

– Говорит радиостанция «Свободная Германия», Брюссель. Передаем краткую сводку последних известий…

Пока варился кофе, доктор Ган, воодушевившись, заявил, что теперь ему все ясно. Загадочный Деканозов прилетал в Берлин, чтобы предупредить фюрера о близкой войне. В Германии не забыли давний большевистский лозунг: «Польша, стань мостом, а не барьером!» Лишнее заявление о миролюбии не помешает.

Соль не спорила, мудрому доктору виднее. Вот только зачем советскому замнаркома встречаться с Гиммлером? Рейхсфюрер внешней политикой не ведает.

– …По непроверенным данным, Красная армия на рассвете перешла советско-польскую границу на всем ее протяжении. Корпус охраны пограничья вступил в бой. Отмечается высокая активность советской авиации, бомбардировкам подверглись многие приграничные города, в том числе Брест, Гродно и Рава-Русская…

– Ничего себе – не воюют! – поразилась Соль. – Доктор, вы ничего не перепутали?

Тот лишь пожал плечами, предложив дождаться комментариев. Они начались сразу же после того, как кофе был выпит и оценен. Соль возгордилась. У Герды рецепт старинный, зато у нее – инопланетный!

– …Вчера в два часа пополудни московские радиостанции передали сообщение под рубрикой «Радиоперехват». Следует заметить, что подобных прецедентов еще не случалось. В сообщении говорится, что в Западной Украине и Западной Белоруссии, именуемых в Польше Восточными Кресами, началось восстание национальных меньшинств. В городе Мир, находящемся недалеко от советской границы, образовано Народное правительство Западной Белоруссии во главе с Флором Манцевичем. Объявлено о создании из повстанческих отрядов Народной армии Западной Белоруссии. Самопровозглашенное правительство попросило у СССР помощи в деле освобождения от польской власти. Помощь была немедленно обещана…

– Потому СССР и не воюет, – рассудил Отто Ган, дослушав. – Он лишь помогает своему новому союзнику. А воюют белорусы… Интересно, хоть кто-нибудь в польской Вайсрутении слыхал о новом правительстве?

«Sie sind nicht da!» – вспомнила Соль.

– Ихтамнеты, доктор. Сначала Испания, потом Польша. Земля забыла о рыцарстве. Война и так плоха, зачем превращать ее в позор?

Тот лишь развел руками.

Мыть посуду доверили ей, сам же Отто Ган засобирался в город. Соль попыталась намекнуть, затем сказала прямо, но доктор и слушать не хотел. Мало ли кто на улице встретится? С тем и ушел, велев никому не открывать и сидеть тихо. Она немного обиделась и, разобравшись с посудой, вновь устроилась у радиоприемника. Эфир полнился новостями, музыкой, рекламой, болтовней на множестве наречий. Все с детства привычное – и все чужое. Наконец верньер зацепился за что-то очень знакомое.

В женском сердце

ни волн, ни солнца,

У мужчины

в душе смятенье…

Танго «Аргентина»! Соль быстро поймала волну, но успела лишь к последнему куплету – тому, который ей совсем не нравился.

Пляшут тени,

безмолвен танец.

Нас не слышат,

пойдем, любимый,

В лунном свете,

как в пляске Смерти,

Стыд бесстыден —

и капля к капле

Наши души

сольются вечно

В лунном свете,

где шепот ветра,

В мертвом танце

ты скажешь: «Да».

И мы найдем покой!

Дослушала до конца, выключила приемник и поняла, отчего куплет ей не по сердцу. Если доведется погибнуть здесь, на Земле, душа так и останется одинокой.

Покоя не будет.

8

– Не дойдут они до нас, – гулко вздохнул камрад Критцлер. – Пшеки, конечно, так себе вояки, но Франция вступится. И будет как в 1920-м, до Вислы – и назад.

Обернулся, поглядел на Белова.

– Извини, говорю, что думаю.

Александр не спорил. Рабоче-Крестьянскую Красную армию он наблюдал изнутри, пусть и недолго. Куда-то дойдут, конечно…

– Увлекаться не будем, камрады, – заметил реалист Штимме. – Что у нас есть на сегодняшний день? Война – это факт. А какие выводы из этого факта?

О войне узнали на прогулке. Сначала от одного к другому пробежало: «Война! Русские против поляков». Про «пять шагов» тут же забыли, разбились на кучки, заговорили в голос. Надзиратель не вмешивался минуты три, затем, выразительно сплюнув, снял дубинку с пояса. Дистанцию восстановили, но разговаривать продолжали. Этому страж порядка почему-то не мешал.

После прогулки выяснилось, что вездесущий Штимме умудрился откуда-то узнать подробности. Даже количество сбитых польских самолетов запомнил – 14.

– Выводы же такие будут, – вел далее пролетарий. – Первое: Рейх в стороне не останется. Почему? Гитлер еще несколько лет назад поклялся, что Данциг снова будет немецким. А когда еще такой повод подвернется? И коридор – поляки с наших слишком много за перевозку лупят. Тут фюрер, пожалуй, прав, потому как несправедливо выходит…

…Новости, принесенные все тем же камрадом Штимме, совсем не порадовали. Мюниха-коротышку из карцера забрали и увезли, куда именно, неясно. По «Колумбии» сквозняком носились слухи, кто-то даже предположил, что тюрьму вернут «черному» ведомству Гиммлера, причем со всем содержимым.

– И второе, камрады, – подытожил гамбургский рабочий. – Сейчас бонзы в нашем Рейхе еще пуще грызться начнут, особенно Вермахт и СС. Чьи войска первыми в Данциг вступят? На кого награды посыплются? Так что имеем резкое обострение внутренних противоречий, посему бдительность предлагаю усилить и даже ужесточить.

С этим все согласились, включая беспартийного комсомольца Белова. Однако что толку от бдительности, если в камере заперт? Хоть удваивай ее, хоть ужесточай в дюжину раз.

А ближе к вечеру, когда спорить перестали ввиду полной ясности вопроса, дверь камеры со скрипом и лязгом отворилась.

– Штимме, на выход!

Тот замешкался, но здоровяк-надзиратель без церемоний ухватил за ворот и потащил.

– А знаешь, Белов, что самое обидное, – прогудел камрад Критцлер после долгого молчания. – Придет к нам Красная армия, вернут из «кацета» Эрнста Тельмана, назначат канцлером, а этот надзиратель и дальше службу будет нести.

Александр согласно кивнул.

– Вполне вероятно. Но это еще не беда. Плохо, если сидеть по-прежнему будем мы с камрадом Штимме. Однако и это не самый крайний вариант.

– Ты прав, – вздохнул товарищ по классу. – Sibirien – она большая.

Глава 10. Железный узел

Побег. – Графство Керси, город Каор. – Агнешка. – Камрад Лонжа. – Косилка смерти. – С почином, сестричка! – Врезали фашистам. – На двенадцать часов. – Дезертир Митте. – Монсегюр защищают вместе.

1

Штимме вернулся где-то через час. Бухнулся на нары, потер плечо.

– Врезали, – пояснил. – Для пущей достоверности, причем от всей души, заразы!

Усмехнулся, но тут же стер улыбку с лица.

– Ночью нас всех переводят, обе секции, Б-4 и Б-5. Политических – членов компартии, сочувствующих и даже всяких интеллигентов из тех, что под одеялом фюрера ругали. Потому и собрали здесь, чтобы по одному по всей тюрьме не искать.

Белов и камрад Критцлер переглянулись. Самое вроде время бдительность проявить, только как именно?

– Предполагаю, – вел далее гамбургский пролетарий, – что в связи с началом войны и обострением ситуации в Рейхе всех нас по «кацетам» растасуют, чтобы от Берлина подальше. Предлагаю держаться стойко и солидарно, один за всех, все за одного, как мушкетеры у французского писателя Дюма.

Голосования не было, приняли без обсуждений. На том разговор и увял, даже про войну рассуждать не хотелось. Каждый думал о своем.

Замполитрука, пусть и без всякой радости, решил, что все происходящее наконец-то входит в естественное русло. Красных комиссаров полагается не возить по горным отелям, а держать за проволокой, что, впрочем, уже обещано. Теперь, когда РККА перешла польскую границу, с ним тем более церемониться не станут. Белов в очередной раз пожалел, что отказался от побега. Среди швейцарских гор еще случаются чудеса, здесь же, в Рейхе, царит суровый материализм строго по Карлу Марксу. Он вдруг представил: к концлагерю, где придется бедовать, прорывается непобедимая и легендарная РККА. Узники поют «Интернационал», а потом за дело берется особый отдел. Доходит и до него очередь.

Ne smej vrat, padla kontrrevolyucionnaya! Kolis, suka, u nas i ne takie bobry kololis!

Не помилуют…

Так и будет, хотя куда более реален вариант иной – до прихода армии-освободительницы он просто не дотянет. Всюду клин! Куда податься простому парню Опанасу?

Впрочем, всем троим, Опанасу, комиссару Когану и вольнолюбивому Батьке, не слишком повезло.

Погибай же, Гуляй-Поле,

Молодое жито!..

Опанасе, наша доля

Туманом повита!..

* * *

В камере никто не спал, и когда около полуночи в коридоре загрохотали сапоги, все вскочили. Александр, смочив лицо водой из кружки, накинул пиджак. Как говорил пролетарский классик Дмитрий Фурманов, придется умирать – умирай агитационно.

Скрежет ключей, скрип дверных петель.

– Выходи, выходи!..

Первым выглянул камрад Критцлер, но тут же отшатнулся.

– Там СС!

– Выходи, хватит спать!..

В дверь заглянул некто в знакомом камуфляже. Вскинул карабин.

– Господа! Убедительно прошу не задерживать.

Негромко, зато от души, выругался Штимме.

Коридор полон народа. Белов поглядел на стеклянную будку. Пусто! Надзирателей нет, только заключенные – и эсэсовцы.

– Строиться! Стр-р-роиться, говорю! В две шеренги, в две шеренги!

Тех, кто замешкался, подгоняли прикладами. Ими же утрамбовали строй.

– Смирно, schweinehunden! Смир-р-рно!

И вдруг, где-то совсем близко, ударили выстрелы.

Т-тах! Т-тах! Та-тах!..

Все умолкло. Тишина казалась липкой, тяжелой, густо настоянной на ужасе.

Высокий плечистый офицер шагнул вперед.

– Слушай меня, красная сволочь! Сегодня вечером выродки и ублюдки из числа врагов Рейха подняли мятеж. Его затеял Коминтерн и такие же свиньи-предатели, как вы. Но враги просчитались! В Берлине введено чрезвычайное положение, доблестные СС переломили ситуацию и сейчас подавляют последние очаги сопротивления…

Т-тах! Та-тах!..

– Заговорщики пытались освободить своих подельщиков – вас, предателей и негодяев. Не получилось!..

Та-тах! Т-тах! Т-тах!..

Соседняя секция, понял Белов. Там разговаривать не стали, там – сразу.

– Ввиду сложившихся обстоятельств производится экстренная эвакуация контингента. В пути вам надлежит соблюдать существующие правила и выполнять все распоряжения конвоиров…

Та-тах! Т-тах!

– В противном случае последует немедленная экзекуция!.. Внимание! Напра-а-аво! Бегом!..

Грохотали железные ступени, а сзади все еще слышались выстрелы. Соседней секции не повезло. А по пути – ни надзирателей, ни тюремной охраны. Попрятались!

– Белов! По дороге надо дергать, – прохрипел бежавший сзади Штимме. – Иначе всех положат. Передай дальше…

Александр попытался, но услышали ли, понять не успел. Пахнуло холодным ветром. Двор! Желтый огонь прожекторов, грузовые авто, мотоциклы…

– Сто-о-ой!

Бежавшие впереди «эсэсы» развернулись и выставили приклады. Кто-то, не устояв на ногах, упал. Приклады взлетели вверх, опустились…

– Двадцать человек к первой машине! – пролаял офицер. – Повторяю – двадцать человек. Пошел! Первый, второй, третий!.. Бего-о-ом!..

– Держимся вместе, – шепнул Ганс Штимме. – И лучше – в последнюю.

– Бегом! Бего-о-ом!.. Вторая машина! Первый, второй, третий… Пошел, пошел!..

– Может, и вправду наши восстали? – растерянно прогудел Критцлер, но гамбургский пролетарий только скривился.

– Провокация, сам же видишь. Никто здесь никого не освобождал, даже не пытался. Соседей уже постреляли, а нас отвезут подальше – и тоже шлепнут. А напишут, что побег. Понял?

Камрад только вздохнул.

Задумка удалась, их приняла третья, последняя машина, военный тентованный грузовик. Двое эсэсовцев сели у борта, держа наготове карабины. Три мушкетера из камеры оказались в самой середине.

Один за всех – и все за одного!

Мотор заурчал, взревел… Грузовик качнулся и бодро рванул с места.

Белов невесело усмехнулся. Еще одна тюрьма позади! Если не повезет, одна радость – не за решеткой помрет, а на вольном ветре, как Опанас из поэмы.

– За городом кончать будут, – быстро, глотая слова, заговорил Штимме. – Прямо в Берлине не станут, свидетелей побоятся. Значит, отвезут за Темпельгоф, а это всего три улицы. Быстро действовать надо!.. Команду я дам. Ясно?

– Ясно, – эхом отозвался комиссар Белов.

– Ясно, – гулким шепотом поддержал Критцлер.

Штимме привстал, бросив взгляд сквозь нацеленные карабины.

– Колумбия-штрассе, сейчас поворот. Там светофор, приготовьтесь. Если красный…

Александр поглядел на ближайшего конвоира. Крепкий парень, но карабин на колено положил, не захотел руки томить. Проход свободен, значит, можно прыгнуть. И сразу – в голову, кроссом, с одного удара…

Грузовик легко тряхнуло. Шофер пытался проскочить на желтый свет, но не успел, нажал на тормоз. Замполитрука благословил немецкий орднунг. Наш бы попер на красный даже не задумавшись!

Грузовик остановился совсем ненадолго, на малый миг, но и его хватило.

– Вперед! Бей!

Александр вскочил, слегка пригнулся. Чуть больше двух метров, толчковая левая…

Раз! Два!..

Кросс!

Солдат исчез. Белов, не оглядываясь, прыгнул вслед за ним. Приземлился на асфальт, выпрямился…

Карабин? Где карабин?

Р-рдах! Р-рдах!..

Стреляли сверху, но замполитрука видел только упавшего навзничь эсэсовца. Оружие – рядом. Он пригнулся и снова прыгнул.

Есть!

…Где у этой железяки предохранитель?!

Р-рдах!

Каким-то чудом оказавшийся рядом Штимме опустил оружие. Тело второго охранника упало на асфальт. Возле кабины кричали. Выпрыгнувшие из кузова «политики» успели добраться до шофера.

Р-рдах! Р-рдах!.. Р-рдах!..

– Вроде бы все, – гамбургский пролетарий быстро огляделся. – Двоих все-таки положил, гад… Подбери патроны, камрад Белов. Пригодятся!

2

День тянулся бесконечно долго, пустой и ненужный. Соль успела отвыкнуть от безделья. Когда ничего не происходит, сразу начинаешь думать о самом плохом. Доктор Ган не вернется – или вернется не один, под конвоем… Она помотала головой, отгоняя черные мысли. Отто Ган – не предатель, нет, нет!..

Среди книг нашелся учебник латинского языка. Соль забралась с ногами в кресло и решила честно наверстать пропущенное время. Перелистала несколько страниц. Armus – armi – armo – armum – armis – armos… Нет, не сейчас!

Наконец она поняла, в чем дело. Слишком рано сдалась! Гюнтер Нойманн хотел, чтобы его тетрадь нашли. Нашли – и…

Что?

Открыла рюкзак, достала, вновь забралась в кресло. Думай! Для кого предназначено послание с адресом тайника? Для связного? Для руководства миссии? Но все миссии разгромлены, Нойманн должен был это знать. А связной может оказаться семиклассницей, ничего не знающей и мало что умеющей. Допустим, в тетради его дневник – или отчет для тех, кто когда-нибудь прибудет с Клеменции. Но отчет безопаснее передать на спутник, аппаратура у миссии была! Возможно, ее и уничтожил Нойманн при аресте, а вовсе не бумаги.

Она взвесила тетрадь в руке, бегло перелистала. Если б все это происходило в приключенческом романе, в тетради обязательно имелся бы тайник. Например в… в переплете! У одного писателя такой способ кочует из книги в книгу, наверняка иного придумать не смог.

Ножницы! У доктора есть ножницы?

Не нашла. Рыться в вещах не решилась, взяла с кухни неплохо наточенный нож. Теперь бы не порезаться!..

Увы, под бархатной обложкой ничего, кроме старой слежавшейся ваты, не нашлось. Теперь тетрадь смотрелась жалко: две палитурки плотного желтого картона, а между ними – немые страницы. Правда, доктор Ган говорил…

«Вы, уверены, Соль, что это нужно именно читать?»

Если не читать, то что? Можно рассматривать картинки, которых она пока не заметила, а можно просто перелистать, страницу за страницей. Соль взглянула на часы. Почему бы и нет? Омлет (кроме яиц и картошки на кухне ничего не нашлось) она еще приготовит, и не сейчас, а когда вернется Отто Ган. Все равно ни аппетита нет, ни настроения. Разве что кофе заварить?

Мысли о кофе забылись после двадцатой страницы. Вначале листать было просто, но затем стали попадаться загнутые углы, скрепки, цеплявшие по три листа сразу, а после пятидесятой часть страниц оказалась склеенной. Не по всей поверхности, а на срезе, словно прежний хозяин посадил каплю надежного клея на золотой обрез, размазал и дал подсохнуть. Почти все страницы разнимались легко, но пару раз пришлось браться за нож. Текст по-прежнему оставался «этрусским», картинок не обнаружилось, и Соль заскучала. Подумалось, что тетрадь могла быть черновиком чего-то важного, допустим, отчета германской миссии. Гюнтер Нойманн переписал текст набело (или перепечатал на машинке, или отправил по радио на спутник) черновик же «запечатал» клеем и спрятал подальше. Связная-семиклассница знать шифр не должна, но ее отец, приор Галлии и Окситании, во всех этих тайнах разбирается. До спутника не добраться и ему, узел связи в Париже давно уничтожен, но прочитать будет можно.

…По поводу отца Соль никого спрашивать не решилась, ни баронессу Ингрид, ни заботливого доктора. Если кто-то нападет на след братьев, что увезли приора Жеана в Италию, отца не спасти.

Чем дальше, тем больше клей брал свое. Ближе к концу некоторые страницы пришлось раздирать. А потом закончились записи. Соль, проявив характер, решила пролистать до конца. Собственно, вот он, две страницы осталось, причем обе склеенные на совесть. Она вновь взялась за нож и внезапно поняла – капля на срезе такого сделать не могла. Страницы скрепили аккуратно, причем с трех сторон.

Соль выдохнула и аккуратно провела ножом, разрезая бумагу. Верхняя страница отошла, а под нею…

Она вытерла пот со лба. Карта! Есть!..

…От руки, но очень четко и подробно. Ниже координаты, чтобы легче привязаться к карте большой, настоящей. Еще один тайник?

Соль быстро разрезала страницу до конца, положила тетрадь на колени…

…Что-то выпало на пол.

Уже нагибаясь, сообразила. Пластиковая карточка! Не синяя, не красная, как у нее. Оранжевая.

Тайник и ключ! Вот что хотел передать Гюнтер Нойманн. А она чуть было не сдалась, не отступила!..

Соль взяла сложенный на стуле комбинезон (с утра пыталась вычистить, но без успеха) и спрятала карточку в кармашек на поясе. Карту туда же, но для верности – еще раз взглянуть. Саксония, Фрайберг… Ясно!

Оставалось убраться в комнате, положить то, что уцелело от тетради, в рюкзак и… Дождаться доктора Гана? Нет, надеть комбинезон и еще раз проверить всю технику.

Маленький солдатик снова на войне!

* * *

– Могу омлет сделать, – предложила Соль. – Или просто картошку пожарить.

Доктор Ган, покачав головой, медленно снял шляпу и, пройдя в комнату, опустился на стул. В первый миг ей почудилось, будто он крепко выпил, но присмотревшись, она поняла – просто устал.

– Омлет? Н-нет, не сейчас, не надо.

Вернулся в прихожую, долго вытирал ноги о половик, затем, в комнате, направился к шкафу. Открыл, достал небольшой кожаный чемодан, обернулся.

– Тут ваше пальто и шляпка. Если сверху накинуть и не сильно присматриваться, сойдет… Мы уезжаем, фройляйн Соль.

Она послушно кивнула, но потом не удержалась:

– А-а… Случилось что-то?

Отто Ган взглянул изумленно:

– Радио не слушали? Я бы и сам рад ничего не знать, не ведать… В Германии – попытка государственного переворота, коммунистический путч, как сказано в новостях. Террористы атаковали и подожгли Рейхсканцелярию, Министерство авиации, главный почтамт и, кажется, еще Рейхсбанк. Центр перекрыт, там стреляют, а еще что-то нехорошее творится по тюрьмам. Якобы восстали политические.

Соль мысленно повторила про себя все слышанное. Присела.

– Это… Это как? В самом деле?

Доктор, пододвинув стул, сел сам.

– Господин Пейпер считает, что провокация, как в Ночь длинных ножей. Плохо, что сразу же начались аресты, по всему Берлину, по всему Рейху. Берут всех подряд, и бывших коммунистов, и социал-демократов, и тех, кого арестовывали прежде. Вальтер Эйгер отдал приказ о полном уходе в подполье, смене явок и паролей. Мне тоже придется уехать.

Огляделся, кивнул на стоящие в углу книги.

– Как подумаю, что все это придется бросить… Ну, может, соседи присмотрят, я попрошу. Собирайтесь, собирайтесь, фройляйн! Увы, ваши подвиги оценили, вы объявлены в розыск. Сам не видел, но господин Пейпер сказал, что фотографию отыскали очень похожую. А поименовали вас очень красиво: Соланж де Керси, террористка и убийца.

Она кивнула, не слишком огорчившись.

– Докопались! Наверняка французы помогли, у них с Рейхом дружба, скрепленная кровью.

Отто Ган внезапно улыбнулся.

– Мои персонажи являются ко мне во плоти. Графство Керси, город Каор, оплот катаров. Значит, вы графиня?

Она поморщилась, словно лимон укусив.

– Только если использовать titre de courtoisie[66]. Но не претендую, впрочем, как и на убийцу. Разве что немного на террористку… Предупреждаю: назовете «excellence», обижусь.

– Должен же я знать, чей шарф буду носить на шляпе? – развел руками доктор. – Хотел купить, но опять запамятовал… Собирайтесь, собирайтесь! Предложил бы улететь прямо с порога, но с вами хочет поговорить один человек. За него ручаюсь, это заместитель господина Пейпера. Рискнете?

* * *

Стрельбу они услыхали, проехав всего два квартала. Дальше хода нет, полиция выставила кордон, заворачивая всех проезжающих. Доктор, достав карту города, долго морщил лоб, затем кивнул и развернул машину.

– Попробую объехать, – не слишком уверенно пояснил он. – Плохо, что выезды из города перекрыты, там посты СС. Несколько дней надо где-то пересидеть… Фройляйн Соль, вы вообще-то признаете дисциплину?

Она ненадолго задумалась.

– Признаю, но только сознательную. Доктор, не намекайте, я на полпути вас не оставлю.

В ответ Отто Ган тяжело вздохнул.

Вечер выдался холодный, к тому же начал накрапывать мелкий дождь, и доктор поспешил включить «дворники». Соль прикинула, что даже будь она одна, взлететь бы не рискнула. Разве что поискала бы подходящий чердак, чтобы дождаться там утра.

Фары дальнего света отпугивали тьму. Слева и справа неясными призраками проносились дома.

– Рейхсканцелярии не везет, – рассудил Отто Ган. – То ее поджигают, то… То снова поджигают. Рейхстагу легче, сгорел – и все. Не удивлюсь, если завтра обвинят уже не коммунистов, а Германское сопротивление. Все уверены, что два года назад Рейхсканцелярию атаковал страшный террорист Марек Шадов, убийца самого Геббельса!

– А на самом деле? – осторожно поинтересовалась она.

В ответ доктор рассмеялся.

– В мемуарах изложу со всеми подробностями – с тем, чтобы издали через полвека, скажем, в 1989-м. Для ваших внуков, фройляйн! Надеюсь, к тому времени Германия станет свободной и счастливой, а между Землей и фиолетовой планетой Аргентина настанут мир и дружба. Кстати, должность посла вакантна, соглашайтесь!

Она улыбнулась в ответ. Добрый наивный доктор! Что бы он сказал, узнав о плане раздела Франции? Гитлер готовит «реконструкцию» Европы, Гиммлер мечтает о Черном государстве СС. А на Клеменции могут взять верх сторонники реванша. Именно этого очень боялся отец. Новый Транспорт, совершенный и прекрасно вооруженный, выйдет на орбиту, с него стартуют летающие аэродромы, реактивные самолеты рассекут земное небо…

– Я согласна стать послом, доктор. Но вначале мы должны вместе отстоять Монсегюр.

3

Курили в темной подворотне, укрывшись от дождя. Одну на двоих, сигарета нашлась у Штимме. Некурящий Белов сел прямо на сырой асфальт, прислонившись спиной к стене. Бежали долго, куда именно, он даже не представлял. К счастью, его спутники дорогу знали.

Из двух карабинов себе оставили один, передав второй беглецам-камрадам. Расходились врозь. Старое тюремное правило – каждый выживает в одиночку.

– Был бы настоящий конвой, ни за что бы не ушли, – негромко гудел камрад Критцлер. – В таких грузовиках заключенных только прикованными возят. «Эсэсы» не пуганные еще, наглые.

Гамбургский пролетарий, затянувшись горьким дымом, поморщился.

– Не собирались нас далеко отвозить. Сразу за аэропортом положили бы рядком. Чистая провокация! В «Колумбии» бунт, часть охрана на месте пристрелила, а тех, что в бега ударились, «эсэсы» перехватили. Узнать бы, что в городе творится! Уверен, никакого восстания нет, наши ничего такого не планировали, точно знаю. Германское Сопротивление? От них дождешься! Кроме как про накопление сил, ни о чем не говорят.

– А вояки? – осторожно поинтересовался Критцлер. – Вермахт в смысле? Генералы Гитлера не любят, он за последние месяцы чуть ли не полсотни поувольнял без выходного пособия.

Штимме затушил окурок.

– Если бы генералы, то никакой стрельбы на улицах. Танки вывели – и сразу в дамки. Не-ет, это снова как 1933-м, когда Рейхстаг подпалили. Но почему сейчас?

– Потому что СССР начал войну с Польшей, – вступил в разговор Белов, сам о том думавший. – Гитлер к чему-то готовится, поэтому решил провести чистку, чтобы за тылы не опасаться. Самых опасных постреляют, остальных припугнут.

Камрады переглянулись.

– Соображаешь, – одобрил портовый рабочий. – Ты еще добавь про СС. Вот увидишь, Гиммлер все заслуги себе припишет, как после Ночи длинных ножей… Но это теория, а сейчас будет практика. Кто из вас машину водить умеет?

* * *

В соседнем переулке ничего подходящего не нашлось, только хлебовозка возле железных ворот пекарни. Критцлер предложил ее и взять, но Штимме не одобрил, приметная больно. Прошлись по пустому тротуару, никого не встретив, хотели уже свернуть на улицу, но тут внезапно послышалось знакомое:

Та-тах! Т-тах! Т-тах!..

– Donnerwetter! – выдохнул гамбургский рабочий и указал на дверь ближайшего подъезда. – Туда!

Навстречу им шагнул сонный и перепуганный консьерж. Штимме грозно рыкнул:

– Назад!

И мрачно пояснил:

– Война, дед! Сиди тихо!..

– Mein Gott! Снова, как в девятнадцатом! – ахнул тот и поспешил спрятаться за стойкой. Критцлер, проверив, нет ли телефона, конфисковал кружку с еще горячим чаем.

Та-тах! Т-тах!..

Выпили по глотку, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью…

Та-тах! Т-тах! Т-тах!..

– Ужас наводят, – рассудил Штимме. – Есть такая тактика. Рассылают стрелков по городу и стреляют по всем подряд. Так в Вене было, когда восстание давили. Потом трупы на коммунистов спишут.

Та-тах! Т-тах!..

Наконец все стихло. Камрад Критцлер приоткрыл дверь подъезда, прислушался.

– Рискнем?

Недопитую кружку вернули консьержу, не забыв поблагодарить. Тот моргнул и молча закивал в ответ.

В переулке – ни души, если кто и был, то попрятался. Заглянули за угол…

– Да-а-а, – только и вздохнул Штимме. – Намолотили… Но машины есть, целых две.

…Три недвижных тела, два на тротуаре, одно на асфальте, совсем рядом. И два легковых автомобиля. У того, что побольше, дымит радиатор, мертвый водитель выпал из открытой дверцы. Второй, маленький «опель-олимпия», чуть дальше. Шофер уткнулся лицом в рулевое колесо.

Гамбургский рабочий отдал карабин Критцлеру:

– Страхуешь! Увидишь кого в форме – лупи!

Подбежал к дымящемуся автомобилю, взглянул, головой покачал.

– Белов! Проверь второй!..

Александр кивнул и поспешил к «опель-олимпии». С водителем все ясно, наповал, но мотор, кажется, цел, только лобовое стекло вдребезги. Он уже хотел подозвать камрадов, когда услышал негромкий стон. На заднем сиденье кто-то был.

Живой…

Замполитрука открыл дверцу и увидел серое пальто и берет, тоже серый. Девушка… Он попытался взять ее за плечи. Голова откинулась, медленно открылись глаза.

Руки дрогнули, но Александр все-таки справился. Вытащил безвольное тело, попытался усадить. Краем глаза заметил расплывающееся по ткани темное пятно.

В грудь…

Бледные губы внезапно дрогнули:

– Więc spotkaliśmy się, Mackie Nóż![67]

Подпоручник Агнешка Волосевич попыталась улыбнуться.

– Не разговаривайте! – Александр, все-таки сумев ее усадить, схватил лежащую возле заднего окна аптечку…

– Что тут, Белов?

Камрады уже успели подбежать, Штимме наклонился, взглянул…

– Эх!..

Агнешка оторвала руку от сиденья, пошевелила пальцами.

– Nie mogę!..[68]

Блеснула глазами, попыталась выпрямиться.

– Добей меня, шваб. Раз в жизни будь человеком! Видишь, даже застрелиться не могу…

Сзади послышался резкий гудок. Александр оглянулся и облегченно вздохнул. Красный крест на белом. Скорая помощь!

– Сюда! Сюда! Здесь раненая!..

– Уходим! – тревожно прогудел камрад Критцлер. – Шуцманы, много!

Уже на бегу Александр оглянулся. Двое в белых халатах суетились возле «опель-олимпии». А к ним спешили полицейские, сразу трое.

– Р-рдах! Р-рдах!..

Пули из карабина врезались в асфальт. Преследователи, не сговариваясь, упали.

– Всем лежать и бояться! – страшным голосом гаркнул Штимме и спокойно закинул оружие за спину.

– Пошли! Этим хватит.

…Машину, новенький «опель-кадет», угнали из соседнего переулка.

* * *

Крик не слышен, плач излишен,

Пуля в спину – будь здоров.

Фирма «Мэкхит» марку держит.

Больше дела, меньше слов.

Белов не пел, просто чуть шевелил губами, привычно сжимая руками рулевое колесо. Перед глазами стояло лицо пани подпоручника, белое, с закушенными губами. Считай, поквитался с поляками, пусть не сам, но все-таки поучаствовал. Почему она сказал «шваб»? Обратилась к Штимме? Или… Или не хотела его выдавать?

Порадоваться бы – одним лютым врагом советской власти меньше. К тому же шпионом да еще и диверсантом. Самолеты в Логойске…

Рвутся люди выйти в люди,

Кто сорвется, тех не жаль.

Вот правдивое преданье —

Трехгрошовая мораль.

Ночные улицы похожи словно близнецы, только дома-ущелья то отдаляются, то подступают ближе. И еще многоглазые светофоры подмигивают через залитое дождем ветровое стекло. Куда едут, он даже не представлял, дорогу подсказывал сидевший рядом Штимме. Камрад Критцлер, оделенный карабином, шумно дышал сзади.

Уже дважды приходилось отворачивать от полицейского оцепления. И еще стрельбу слышали, но где-то вдалеке.

– Сейчас – налево, – негромко проговорил гамбургский пролетарий. – Притормози, вдруг там шуцманы.

Александр кивнул. Все это очень напомнило ночную поездку по Литве. Даже карабин у них есть. Только бы не протаранить очередной пограничный шлагбаум. Хватит с него!..

У акулы зубы – клинья,

Все торчат, как напоказ.

А у Мэкки – нож и только,

Да и тот укрыт от глаз.

Полицейских не было, но возле тротуара стоял крытый военный грузовик. Замполитрука на всякий случай прибавил газу.

– Ориентирую, камрады, – все так же негромко, но уверенно заговорил Штимме. – Едем в место верное, вернее не бывает. Для ясности: фабрика, принадлежит правильному человеку. Не капиталисту – нашему, подставному. Один цех пустой, к нему – отдельный подъезд, сторож меня знает. Там можно укрыться, пусть и ненадолго. И запасец документов имеется, подберем чего-нибудь.

– Пальтишко бы, – прогудел сзади Критцлер. – Зуб на зуб не попадает!

Гамбургский пролетарий негромко рассмеялся:

– Это у тебя, камрад, нервы, как у паршивого интеллигента. С комиссара бери пример, сразу закалку видно…

Замполитрука невольно возгордился.

– …А еще я тебя, Белов, уважаю, что не побоялся и о женщине той подумал. Может, лишняя минута ей жизнь спасет. Я бы на твоем месте убегал не глядя. Признаю – и в порядке самокритики раскаиваюсь. Это же как ей досталось, если сама добить просила!

Александр только вздохнул, понадеявшись, что документы у шпионки правильные. Не заговорит по-польски, может, и не сообразят. Сам себе удивился, но самокритику отверг. Люди должны оставаться людьми…

В свете фар мелькнул борт полицейской машины. Белов, не дожидаясь команды, притормозил, дал задний ход… Ночь рассекла резкая трель свистка…

– Критцлер! – Штимме обернулся. – Полезут – вали!

В ответ тот мрачно угукнул.

Повезло! Улица была пуста, Александр быстро развернул автомобиль и нажал на газ. Свистки умолкли. Он поглядел на счетчик топлива. Треть бака…

– Скоро, – понял его пролетарий. – Объедем квартал, а там прямо. Машину и карабин бросим, если засада, все равно не отобьемся. Белов, я своим могу рассказать, что ты из России?

Замполитрука усмехнулся.

– Только не говори, что я советский разведчик по кличке Нестор. Нескромно будет.

– Не скажу, – пообещал Штимме. – Но запомню.

* * *

В приоткрытую дверь цеха впускали по одному. Белов зашел вторым и ничего не увидел. Тьма! Кто-то взял за рукав, потянул.

– Все в порядке, камрады, – успокоил голос гамбургского пролетария. – Сейчас нас отведут до места, там и поспать можно. Эй, а кофе организуете?

– Только эрзац, камрад, – разочаровала тьма. – Ячменный. Зато много.

Голоса негромко отдавались под высокими сводами.

Потом их долго вели сквозь темноту. Наконец что-то впереди заскрипело, и Белов сразу же вспомнил недавно покинутую камеру. Из открытой двери упал желтый луч света. Александр на миг зажмурился.

– Заходите! – поторопили сзади. – Там у нас гости, но секретные, так что без лишних вопросов.

Замполитрука переступил порог:

– Добрый вечер!

Не тюрьма, поэтому и вечер стал добрым. Сначала он увидел ящики у стен, потом лампочку на витом шнуре под самым потолком. А затем услышал негромкое «Ой!» Тем временем вошедший последним Штимме, уверенно поздоровавшись, принялся отдавать приказы:

– Сидим на ящиках, камрады, и ждем. Ящики перед вами, а ждать будем сначала кофе, пусть и ячменный, а потом – распоряжений от командования. Присутствующим здесь секретным камрадам надоедать не станем, потому все беседы – шепотом.

Белов, между тем, смотрел на «секретных», устроившихся на ящиках в углу. Мужчина годами под тридцать в дорогом пальто был ему незнаком, а вот насчет «ой!»…

Девочка в коротком пальто, накинутом поверх летного комбинезона, подошла первой.

Улыбнулась.

– Добрый вечер! Мы все секретные, поэтому ваше имя я забыла. Вы уже добыли пояс и шпоры, chevalier?

4

Ее рыцарь был помят, грязен, небрит, костюм так и просился на тряпки, ни пояса, ни шпор, но…

Александр Белов свободен!

Соль чувствовала, как с души падает даже не камень – скала величиной с Эйгер. Свободен! Она помочь не смогла, но рыцарь Александр все равно сумел! В глазах подозрительно защипало, захотелось подбежать и обнять, но Соль вспомнила, что она взрослая. А взрослые в такие минуты должны улыбаться и шутить.

Они сидели на ящике плечом к плечу, прихлебывая из кружек жуткую черную бурду. Александр рассказывал, она слушала. Получилось почти как с Хинтерштойсером, только возле узника «Колумбии» не порхал подозрительный ангелок четырнадцати лет.

– Могу позвонить в советское посольство, – предложила Соль, дослушав до конца. – Но там в телефонах наверняка чужие уши торчат…

– Фройляйн рыцарственная дама! – его рука на миг коснулась плеча. – Как друг прошу, а как рыцарь требую – не вмешивайтесь. Разберусь сам! Мои отношения с товарищем Сталиным касаются только нас двоих.

Вроде и пошутил, но не слишком весело. Александру, как и ей самой, некуда податься. Но у русского парня нет аппарата «С». Подпольщики, конечно, помогут…

– Неужели я ничего не могу сделать?

– Можете, – улыбнулся Белов. – Во-первых, сделайте так, чтобы я за вас больше никогда не волновался.

Соль на миг задумалась. Взрослых часто приходится успокаивать… Но рыцарь не может солгать рыцарю!

– Мне в Германии предстоит сделать еще одно дело. Трудное ли, пока не знаю. А потом куда-нибудь убегу и спрячусь. Я маленькая, не заметят… А что во-вторых?

Он повернулся, взглянул в глаза.

– Откуда вы, Соль? Откуда ваши друзья? Вы умеете летать, можете проходить сквозь стены… Звезда Регул – Cor Leonis, Сердце Льва… Неужели угадал?

Соль немного подумала… И – словно с обрыва в воду:

– Регул просто звезда, бело-голубая, очень красивая. Но за нею есть другая, с Земли не увидеть. Когда-то ее назвали Новое Солнце, но не прижилось, так что она просто – Солнце. Вокруг вращаются три планеты, моя – вторая. Первые, что туда пришли, назвали ее Клеменция – Милосердие. Мы – «чистые», катары, потомки тех, которые жили когда-то на Старой Земле.

Кофе в кружках давно остыл…

* * *

– Нет, Александр, не знаю. Те, что помогают нам, – это величайшая тайна. Очень древняя цивилизация с невероятными возможностями. Почему помогают? Предки верили, что такова воля Божья. Нашими покровителями двигает Господне милосердие, потому и планету так назвали. Но сейчас, после того, что я увидела на Земле… Нет, лучше не думать! Господь Вседержитель над нами, Он не попустит. Exsurgat Deus et dissipentur inimiciejus: et fugiant qui oderunt eum a facie ejus!..[69] Как плохо, Александр, что вы атеист!

– Я не только атеист, Соль. Я родом из страны, где умеют сказки делать былью. В том числе и очень страшные. Если ваше руководство договорится с Гитлером, это очень плохо. Но если вы договоритесь со Сталиным? Ради Мировой революции он быстро изобретет марксизм-катаризм и впишет в «Краткий курс». А ваши соблазнятся. Такой союзник! И примутся изгонять Сатану силою Вельзевула, князя бесовского. И что тогда?

– Н-нет! Ни за что! Мы не допустим!..

– Кто не допустит? Вы?

* * *

Отто Ган долго молчал, но все-таки не сдержался:

– Фройляйн! Это небритый парень вас обидел?

Она едва не всхлипнула. Перетерпев, вытерла нос, провела ладонью по глазам.

– Нет, доктор. Он очень хороший и смелый человек. И еще очень умный. А я сейчас окончательно поняла, что сделать ничего не смогу. Вообще ничего! Я умею только летать, и то очень плохо.

Ей очень хотелось, чтобы доктор Ган, такой взрослый и тоже очень умный, ее успокоил. Но тот промолчал.

* * *

Отец как-то с грустью обмолвился, что земную миссию не посвящают в планы высшего руководства. Время от времени с Клеменции прибывают представители с чрезвычайными и секретными полномочиями, доставляют грузы, встречаются с земными политиками. Именно после приезда такого эмиссара в Соединенных Штатах принялись издавать книжонки про фиолетовую планету Аргентина – почти одновременно с появлением знаменитого танго. В знойном небе пылает солнце, в бурном море гуляют волны… Миссиям в Европе велено было не реагировать. А потом с Транспорта-2 стали присылать чистильщиков, «людей в черном», которые без зазрения совести нарушали местные законы и даже похищали землян. Гроссмейстер – Великий магистр Ордена Возвращения протестовал, его поддержали все прочие рыцари. С далекой Родины пришел успокоительный ответ: ничего страшного, случайные эксцессы исполнителей. Перестарались!..

Теперь Соль узнала о «тяжелых системах», о плане «реконструкции» Европы – и о том, что Гюнтер Нойманн ошибся. С Гитлером и нацистами нельзя иметь никаких дел… А с остальными? Тауред стал союзником Британии, но это предатели, «нечистые», враги! А что делают «чистые»?

И самое-самое главное. Ей, последней, ничего уже не изменить.

* * *

– Называйте его «камрад Рихтер». Или «камрад Лонжа», если он сам разрешит.

Вокруг вновь плескалась тьма. Суровый, но, если судить по голосу, не слишком великовозрастный паренек, вел ее на встречу с таинственным заместителем Харальда Пейпера. Самого начальника штаба, как ей пояснили, нет в Берлине. Уехал по своим конспиративным делам.

Соль не слишком огорчилась. Пейпер, конечно, герой, но, кажется, не зря Герда так не любит своего дядю. В колдунов ученица седьмого класса не верила, но мало ли что в жизни случается? Книга «Коррактор», Odbor Pravih! Бр-р-р!..

Иное дело, насколько можно камраду Рихтеру довериться? Знает ли он вообще, кто она такая?

– Сейчас. Ждите здесь!..

Сквозь плотно прикрытую дверь – узкая, бритве под стать, полоска света. Сопровождающий заглянул внутрь, что-то негромко спросив, затем обернулся:

– Заходите! И не пытайтесь рассмотреть его лицо.

Соль представила себе Железную Маску и вдохновилась.

…Маленькая комнатка, не иначе кладовка, еле уловимый табачный дух. Три табурета, на том, что посередине, пачка сигарет «Ramses», таких же, как курили в квартире баронессы Ингрид, и включенный фонарь. Луч света направлен в противоположную стену. Возле нее светло, а за табуретом – сумрак. И черный силуэт возле стены.

– Доброй ночи! – Железная Маска встал. – Извините за конспирацию, фройляйн, но меня обязали специальным приказом. Вынужден подчиниться.

Сколько лет – не понять. Если и младше Пейпера, то ненамного. Ростом невысок, плечист, но в кости тонок.

– З-здраствуйте! – не сразу нашлась она. – Ну-у, это правильно, наверно. Могу вообще глаза завязать.

Камрад Рихтер негромко рассмеялся.

– А лучше научимся тюремной азбуке и станем перестукиваться. Я вначале думал, что это азбука Морзе, оказывается, нет. Там целая система… Садитесь, фройляйн Соль. В вашем присутствии, как я понимаю, курить не следует.

Она хотела возразить, но оценила. И в самом деле, места немногим больше, чем в школьном пенале.

– Спасибо, господин Рихтер. Можно без «камрада»? Понимаю, что сейчас не до меня, но доктор Ган сказал…

– Поговорить с вами мне поручил камрад Мельник, то есть господин Пейпер. И к тому же выяснилось, что у нас с вами могут быть общие интересы.

Сам садиться не стал, отошел к дальней стене, почти сгинув в сумраке. Только неясная тень.

– Прежде всего, вас разыскивают. Бумаги пришли из дома на Принц-Альбрехт-штрассе, теперь они у каждого патруля. Вас я хорошо вижу, поэтому могу с печалью констатировать, что на фотографиях вы столь же молоды и симпатичны, хотя и в школьной форме. Не смущайтесь, фройляйн, вы входите в такой возраст, когда уже следует привыкать к комплиментам… Зная, как работает «стапо», могу предсказать, что розыск начнется во всех государствах Европы. Наша разведка не церемонится, найдут – и выкрадут. Из всех стран я бы посоветовал разве что Северо-Американские Штаты, однако нужны деньги и хоть какой-то надежный контакт. У меня там родственники, но… Не помогут. Увы, ничем порадовать не могу, уважаемая графиня де Керси. Или правильнее – рыцарственная дама?

Она поняла: сказано не зря. Как должна ответить рыцарственная дама?

– Зеленый листок…

* * *

– …Три кольца. Чрезвычайное положение.

– Мальтийский крест.

– И камень снов.

– И лампа пресвитера Иоанна.

– И часы голода.

– И компас вице-короля.

– И меч Виттельсбахов… Ваш меч, графиня?

– Меч Тулузы… Тот, кто шагнет дальше…

– …Найдет дорогу в Монсальват.

* * *

Его рука так и тянулась к сигаретам, и Соль не выдержала.

– Курите, господин Рихтер. Я уже в таком возрасте, что должна потакать мужским слабостям.

Заместитель начальника штаба дернул плечами.

– Не буду, жене обещал… Нет у меня характера, фройляйн! И не курил же почти. В цирке начал, чтобы взрослее казаться…

«Лонжа» – вспомнила она. Выходит, не просто так.

– Общий же наш интерес очевиден. Господин Пейпер предлагает вам рискнуть и отправиться в СССР. У него свой интерес, вы должны сообщить русским нечто очень важное. Сейчас это особенно актуально, началась война. А мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказали о том, что наблюдали в Берлине. По радио это уже назвали Красной ночью. Видели немного, но вы свидетель, что очень важно.

– Понимаю, – кивнула Соль. – Но…

– Но вы резонно опасаетесь, что графиню де Керси отправят прямиком в Sibirien. И, кстати, не без оснований. Увы, господин Пейпер часто смотрит на людей как на инструменты. Однако есть важный нюанс – моего посланца, скорее всего, не тронут… Я ведь говорю с рыцарственной дамой?

– Да, – поняла она. – Секреты умирают вместе с рыцарями.

– Поясню, чтобы стало понятнее… Вы в каком классе? В седьмом? Ну, географию учили, а это главное… Русские хотят сделать Германию своим союзником. В идеале страна должна стать коммунистической, поэтому они поддерживают нелегальную компартию. Но «красное» подполье выбито, большинство бывших коммунистов стали «бифштексами», их принимают в НСДАП даже без кандидатского стажа. А Германское сопротивление – реальная сила. Камрад Мельник на контакты с русскими не идет, почему именно, не знаю. Надо ли продолжать?

Соль покачала головой.

– Кажется, поняла. Вы связаны с Москвой. И с вами не захотят ссориться.

– Чтобы с крючка не сорвался, – послышался негромкий смех. – Я, кстати, разговаривал с самим Димитровым, руководителем Коминтерна, и, как видите, жив. Передам вам пароль, вас не только выслушают, но и обеспечат убежище. Про графиню наверняка узнают, но графиня может быть из семьи антифашистов. Собственно, так и есть.

«Русские в Бога не верят!» – чуть не выпалила она, но вовремя прикусила язык. Такое может сказать семиклассница. Рыцарственная дама знает, что в Москве очень даже верят, но только в своих богов.

Odbor Pravih. Колдуны, черные и красные, меряются силами.

* * *

– Господин Рихтер! Я согласна, но не уверена, что… что доживу до Москвы.

– Фройляйн Соль! В данном случае это не просьба, а приказ. Доживите – и выживите!

– Меч Тулузы!

– Меч Виттельсбахов!

5

Некто в надвинутом на самый нос кепи заглянул в комнатку.

– Подъем, камрады! Быстро, быстро!

Штимме, встав, кивнул остальным. Уже в дверях Александр Белов обернулся. Рыцарственная дама Соль махнула ладошкой. Замполитрука поднял руку, сжал кулак.

Rotfront!

А в сердце кольнуло. Даже не попрощались по-людски.

Шли вдоль стены, затылок в затылок. Вокруг – неясный шум, негромкие голоса, а потом заурчал автомобильный мотор. Белов по звуку узнал легковушку, небольшую, как брошенный ими «Опель Кадет». Пахнуло холодом и сыростью. Знакомая дверь, за нею – ночной сумрак.

– Ста-а-ановись!

Вначале Александру показалось, что он попал в толпу, но потом сообразил: людей не так и много, десятка полтора. Лиц не разглядеть, только смутные силуэты.

Выстроились вдоль бетонной стены. Камрад в кепи, судя по голосу тот, что зашел к ним, приказал подравняться. К нему кто-то подбежал, зашептал на ухо.

– Штимме! Ты здесь? Быстро, к командиру!

Тот легко хлопнул Белова по плечу:

– Удачи, камрад! Станешь обо мне спрашивать, скажи, что ищешь дезертира Митте. Надежней будет.

Пожал руку Критцлеру, отступил на шаг, взметнул вверх правый кулак…

Исчез.

Вот и нет трех мушкетеров! Замполитрука попытался запомнить. Дезертир Митте… Штимме – Митте, почти аллитерация.

– Белов, ко мне!

Тот, что подбежал к старшому, отвел Александра в сторону, сунул что-то в ладонь.

– Держи, Белов. С документами у нас плохо. Видишь, сколько народу? Справка паршивая, зато настоящая, с печатью. И фотография не нужна. Может, и проскочишь.

Александр сунул маленькую, сложенную вчетверо бумажку в карман пиджака.

– Спасибо!

– И деньги на первое время, бери! А еще… Командир велел передать: в советское посольство сообщим при первой возможности, сейчас туда не пробиться. Так что не теряйся, будь с остальными. Ты, вроде, комиссар? Вот тебе и твой фронт Мировой революции. Как ваши и мечтают – в Берлине!

Замполитрука прикинул, что охотно поменялся бы местами с однокурсниками, кропавшими кровожадные стишки про СССР «от Японии до Англии». Или с самим Константином Симоновым. Мечтаете о Кенигсберге, товарищ поэт? А прямо в Берлин, в логово врага? Но делать нечего, он, бывший студент ИФЛИ, действительно комиссар.

– Не подведу!

И пожал протянутую руку.

* * *

– Камрады! Докладываю обстановку. Правительство Рейха заявило, что в связи с попыткой государственного переворота в Берлине вводится военное положение. Идут массовые аресты, многих убивают прямо на месте. Здесь, где мы с вами находимся, сборный пункт для эвакуации тех, кому удалось бежать. К сожалению, провокаторы сообщили об этом властям…

По строю – негромкий шепоток. Старшой махнул рукой.

– Без паники! Эвакуацию начинаем прямо сейчас. Здесь мы собрали мужчин призывного возраста. Необходимо задержать СС, когда они попытаются ворваться в цех. Всем добровольцам будут выданы оружие и патроны. Повторяю: только добровольцам! Остальных эвакуируем в общем порядке.

Снова шепот, неуверенный, опасливый. Белов без всякой радости оценил соотношение сил. Наберется полное отделение – хорошо. А сколько эсэсовцев будет? Если придут вдвоем и постучатся, можно ответить, что в домике никого нет.

– Добровольцы, шаг вперед!

Ошибся – добровольцев оказалось только семеро. Слева тяжело дышал камрад Критцлер, справа оказался некто смутно знакомый, в пальто и шляпе.

– Добровольцы, ко мне!

* * *

Ступени гудели железом, напоминая о «Колумбии». Узкая лестница вела наверх, под самую крышу. Белов шел вторым, вслед за старшим. Полученный карабин нес за цевье. Кроме оружия, выдали патроны, старое пальто и мятую кепку пролетарского вида. Его спутникам оружия не досталось. Критцлеру, что тяжело ступал сзади, тоже выдали пальто вместе с шляпой. Третьим в их компании был тот самый смутно знакомый. Уже на середине лестницы Белов сообразил. Фройляйн Соль! Этот мужчина сидел с ней рядом. Александр успел подумать, что видом тот типичный интеллигент в галошах. Правда, вместо галош на незнакомце – модные туфли.

– Пришли!

Небольшая площадка, железо под ногами, впереди – большое квадратное окно. Тьма сменилась сумраком, и замполитрука сумел разглядеть плотно набитые мешки, металлический ящик и… Пулемет?

– Ориентирую! – старшой кивнул на окно. – Ваша задача – следить за территорией перед цехом. Кто бы ни появился, открывать огонь на поражение. Продержаться следует час, потом за вами придут.

Подошел к пулемету, наклонился, дотронулся рукой.

– Maschinengewehr 34, «косилка смерти», боепитание ленточное. Надежен, как… Как смерть. Кто умеет обращаться?

– Я! – прогудел камрад Критцлер. – Справлюсь!

Старшой кивнул.

– Подберете себе второго номера. Патроны экономьте, стрельба только короткими очередями. Все остальное вам скажет камрад Белов, он командир. Вопросы?

– Вода, – подал голос интеллигент в модных туфлях. – Вдруг ранят кого? И горло смочить не помешает.

– Разбираетесь, – одобрил старшой. – В углу ведро, крышкой накрыто. И кружка рядом.

Когда гулкие шаги отзвучали, интеллигент приподнял шляпу.

– Рискну нарушить конспирацию и представиться. Доктор Отто Ган, историк, специалист по средневековой Окситании.

– Кто-о? – поразился камрад Критцлер. – По какой такой еще…

Доктор негромко рассмеялся.

– Это я, чтобы вы не пугались. До недавнего времени – унтершарфюрер СС, прошел полный курс подготовки, так что за второй номер сойду… Командуйте, камрад Белов!

6

Отто Ган исчез так быстро, что Соль вначале растерялась, а потом сильно обиделась. Бросили, как слепого котенка! Сначала рыцарь Белов, потом искатель шарфа… Но тут же вспомнила: «Все призывного возраста…» Мужчины ушли, чтобы ее защитить.

Рыцарственная дама Соланж, достав из правой кобуры пистолет, вспомнила о недостающих патронах, которые так и не зарядила, устыдилась. Оружие спрятала (не сейчас!), скинула пальто, надела рюкзак и шагнула за дверь, в темноту.

– Назад! – негромко скомандовал кто-то. – Вызовем, когда подойдет машина.

– Мне к командиру. Это срочно, камрад.

Пыталась говорить, как можно тверже, но голос дрогнул. Опять посчитали за маленькую! В людей она, конечно, стрелять не сможет…

…Но разве в бою не нужны разведчики?

– Хорошо, пойдемте за мной.

Командир нашелся в дальнем углу цеха, где горела маленькая электрическая лампочка. Кто-то незнакомый, но Соль всматриваться не стала. Подошла ближе, вздернула подбородок.

– Я умею летать. Прошу дать боевое задание.

Тот если и удивился, то виду не подал.

– Продемонстрировать можете?

Палец на кнопке – второй, блокиратор уже снят. Правую руку вперед…

Поднялась к самой крыше, оттолкнулась рукой от железа. Спустилась.

– Не очень быстро, но могу. Только с пистолетом не справлюсь, правая рука занята, а левой – тяжело.

Командир подошел ближе, наклонился. Годами за пятьдесят, лицо в морщинах…

– Кто же тебя, такую маленькую, летать отпустил? Стрелять не придется, но… Знаешь, что такое боевой приказ?

Соль на миг задумалась.

– Его надо обязательно выполнить. Правильно?

– Правильно. Поэтому сделаешь, что я скажу. Не больше и не меньше.

* * *

Режим «черепахи», подогрев включен. Ночь, мелкий дождь, в глаза смотрит Мать-Тьма. Соль устроилась на крыше как раз над входом. Двор и дорога за ним – как на ладони. Машины в такую погоду обязательно включат фары, скорее всего дальний свет. Издалека видно! Эсэсовцы подъедут на военных грузовиках, машины приметные, с тентами. Появиться должны с севера, то есть справа. Хотя налево тоже смотреть придется, мало ли?

Увидеть – и назад. Приказ прост и ясен.

Прежде чем занять позицию на крыше, она поднялась метров на триста, чтобы увидеть все сразу. Завод невелик, три корпуса и несколько пристроек. Ворот двое, но командир уверен, что подъедут именно отсюда. Она сообщит – и…

И Соль поняла, что ее обманули. Грузовики едут быстро, пока она вернется, они уже проедут ворота. Всё увидят и без нее. Мудрый командир просто избавился от летающей девчонки, прогнав, словно комара. А она поверила, ведь он такой взрослый!

Хотела обидеться, но азарт уже захлестнул. Какой у нее приказ? Предупредить о появлении – и вернуться к входу в цех, к маленькой калитке, что с обратной стороны. А как именно предупредить? Была команда «голосом»? Не было!

Выключила перчатку-гироскоп и принялась возиться с пистолетом. Предохранитель… В перчатках неудобно, но справилась. Теперь обратно в кобуру, ремешок пристегнуть к запястью, чтобы не пропал, если выпадет.

Гироскоп!

Выдохнула, поглядела в зенит, в самое средоточие тьмы.

Вверх!

* * *

Теперь все выглядело иначе. Завод справа, дорога, узкая еле различимая лента, внизу. Хорошо, что ночь, никто случайный не появится. А фары грузовика она увидит сразу.

Руки раскинуты, воздух – холодное море – качает на волнах. Комбинезон уже мокрый, очки приходится то и дело вытирать. Не страшно, другое плохо. Режим «черепахи» действительно очень медленный. Потому и невидимость не включила, чтобы секунды выгадать. Попробовала спуститься вниз, к дорожному полотну, время засекла… Плохо! Словно и в самом деле в море, пока погрузишься на дно, можно латинский глагол проспрягать, даже не один, и правильную форму, и неправильную. Orno, ornavi, ornatum, ornare, do, dedi, datum, dare…

А как иначе? Отец рассказывал, что пилоты «марсианских» ранцев иногда нарушают инструкции, лихостью хвалятся. Но ранец – он скоростной, и летают крепкие парни, а не семиклассницы-недоростки.

А если крепкого парня рядом нет?

Ей было страшно, но пальцы левой уже двигались от одной кнопки к соседней. Эта будет первой, эта – второй. Первая, вторая – ничего сложного, простенький зачет. Только принимать его будет сама Смерть.

Она перекрестилась левой рукой. Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum…[70] Выговорила «Amen» – и увидела далеко впереди желтый свет фар. Грузовик! Нет, два, один за другим…

Вперед!

Вначале медленно, словно сквозь холодную воду, потом быстрее, на пределе сил. Первая, вторая… Палец уже на кнопке, пистолет в левой руке.

Domine Iesu Christe, Fili Dei, miserere mei, peccatricis!..[71]

Первая, выключение аппарата…

Бездна разверзлась, и Соль рухнула на дно ночного моря. Свист ветра в ушах, холодные брызги в лицо… Еще, еще!

Вторая! Включение.

Зачет сдала, но не на отлично. Холодный воздух толкнул в грудь едва не в метре от холодного асфальта. Желтый огонь фар ударил в глаза…

Выше!

Р-рдаум! Р-рдаум! Р-рдаум!..

Стреляла навскидку, почти не целясь, но ветровое стекло грузовика разлетелось от первой же пули.

Р-рдаум! Р-рдаум!

Патроны кончились, и Соль скользнула вверх, уходя влево, в сторону завода. Даже если заметили, разглядеть смогли только черную тень.

Тох! Тох! Т-тох!..

Внизу стреляли, но она уже далеко. Холодный воздух обжигал, дыхание перехватывало, но Соль улыбалась. И даже мысль, что она наверняка кого-то ранила, если не пулей, то осколками стекла…

Человека! Живого!

…ничуть не беспокоила. Там, на заводе, тоже люди – живые. А внизу – внизу враги!

И не попала она ни в кого! Не глядя, стреляла, да еще с левой руки. Снайпер – убей муху!

Сердце колотится, но на душе – покойно и тихо. Приказ выполнен!

…Смерть, незримо парившая рядом, похлопала ее по локтю. С почином, сестричка!

7

– Начинаю беспокоиться, – задумчиво проговорил доктор Ган, всматриваясь в темноту. – Нет, не за себя, война – мужское дело. Но вот наша общая знакомая, юная и героическая… Если бы вы знали то, что знаю я!

Александр Белов вспомнил отель «Des Alpes».

– Взаимно. Но вообще-то фройляйн стреляет только из парализатора.

– Не надейтесь, – доктор покачал головой. – Людям свойственно расти над собой.

И словно в ответ прогремели выстрелы, не далеко, но и не слишком близко. Стекла мелко дрогнули. Александр пододвинулся ближе, пригляделся, однако дорога была пуста.

И снова – выстрелы.

– Окошко мешать будет, – прогудел камрад Критцлер. – А давайте-ка его… У кого карабин?

– Отодвиньтесь, – Белов поднял приклад.

Тр-р-ресь! Дз-з-зинь!

Мешки, набитые чем-то тяжелым и сыпучим, пододвинули к оконному проему. Критцлер вместе с доктором установили пулемет, защелкнули ленту. Замполитрука поглядел в прицел Mauser 98k. Хоть и ночь на дворе, но ворота разглядеть можно. Как и тех, что уже возле самых ворот…

– Короткими очередями! Огонь!..

Грохот ударил в уши. Хорошо, что замполитрука вовремя приоткрыл рот. Маленькие фигурки у ворот исчезли. Одна выглянула из-за забора…

Р-рдаум!

Белов опустил карабин. Кажется, больше не выглянет.

Некоторое время ничего не происходило, но вот на дороге показались другие, целый десяток. Шли быстрым шагом, пригибаясь и держась ближе к забору.

– Огонь!

Наконец, раздались ответные выстрелы, пока еще неприцельные, просто в их сторону. Замполитрука прикинул, что огневую точку расположили грамотно. Врагам приходится стрелять снизу вверх, даже если попадут, пули уйдут в потолок.

– Огонь!

Сам он взял в прицел того, кто более всего суетился, наверняка офицера или унтера.

– Р-рдаум! Р-рдаум!..

Не попал, так напугал, не суетится больше. Остальные тоже оттянулись назад, заскользили вдоль забора, уходя из зоны огня. Всё? Нет, наверняка они что-то придумают.

– У кого есть часы?

– Осталось двадцать пять минут, – откликнулся Отто Ган. – Но на всякий случай накиньте еще полчаса. Подозреваю, уводить людей будут пешком, машины где-нибудь на соседней улице…

Секунды тянулись, в разбитое окно залетали мелкие капли дождя. Камрад Критцлер, попросив разрешения, дымил мятой сигаретой. Доктор Ган подобрался к самому проему, взглянул.

– Через забор не полезут, пулемет быстрее. Значит, разобьют ворота. Чем, не знаю, но прицел пора менять.

Накликал! Сквозь темноту послышалось гудение мотора. Мелькнул огонек фары, близко, уже возле самых ворот. Александр хотел дать команду, но понял, что не успеет.

Удар! Ворота распахнулись, сорванная створка бессильно повисла на петлях. Грузовик уже внутри.

– Огонь! Огонь!..

Сам он стрелял в шофера, но не попал. Грузовик проехал вперед и начал разворачиваться, натужно ревя мотором. Из кузова уже выпрыгивали солдаты в камуфляжной форме. «Коса смерти» срезала их, роняя на асфальт, но вслед появлялись все новые. Темноту ослепили желтые вспышки выстрелов.

Тох! Тох! Т-тох! Т-тох!..

Пуля ударила в бетон, осыпав пулеметчика пылью. Вторая, третья…

– Огонь!..

Грузовик между тем развернулся, немного подав назад. Громыхнула пулеметная очередь, пока еще мимо. Стреляли прямо из кузова, установив свой MG-34 поверх деревянного борта. И снова желтые вспышки. На этот раз попали, но, как и ожидал, Александр, в потолок. Но это пока…

– Собственно, и все, – невозмутимо промолвил доктор. – Через несколько минут они заставят нас замолчать и попадут внутрь. Господин Белов, вы на всякий случай прикиньте, как будете снимать их с лестницы.

Новая очередь прошла ниже. Не задела, но заставила пригнуться. Те, что выбрались из грузовика, собрались возле бортов, ожидая подходящей минуты. Замполитрука перезарядил карабин и попытался снять пулеметчика. Попал или нет, не понял, но огонь временно стих.

– Им бы до двери добежать, – гулко вздохнул Критцлер, – там мертвая зона. Они, гады, уже наверняка сообразили…

Не договорил, охнул. Оживший пулемет плюнул свинцом. Пули густо ударили в мешки, одна срикошетила от пулеметного металла. Камрад Критцлер отполз, зажимая ладонью простреленное плечо. Эсэсовцы уже бежали к двери. Белов быстро выпустил все патроны, в кого-то попал, но врагов слишком много. Еще чуть-чуть и…

Д-дах! Дах-дах-дах! Да-дах!..

Выстрелы ударили откуда-то сбоку. Второй пулемет! Замполитрука вытер пот со лба. Вовремя, ох, вовремя!

Дах-дах-дах! Д-дах!..

Враги начали пятиться. Кто-то пытался стрелять в ответ, но доктор Ган уже успел сменить камрада у «косилки». Стрелял длинными, но точно, не тратя пуль. За грузовик успела спрятаться едва половина. Вторая «косилка» тем временем прошлась по вражеским пулеметчикам. Грузовик взревел и начал отъезжать к воротам.

– Мы еще не победили, – резюмировал Отто Ган. – Однако настроение им здорово испортили. «Эсэсы» потерь не любят, значит, без подкреплений штурмовать не пойдут.

Александр кивнул и вдруг сообразил, что это его первый бой, самый-самый первый. И пусть они еще не победили…

Зато врезали фашистам! Ну, точно, как у товарища Симонова.

Святая ярость наступления,

Боёв жестокая страда

Завяжут наше поколенье

В железный узел, навсегда.

Кажется, он сказал это вслух. Смутился, но тут же понял – смущаться нечего.

8

Перед тем как спуститься вниз, к тыльному выходу из цеха, Соль ненадолго зависла в небе. Как уже привыкла – руки в стороны, ноги чуть врозь. Холодный воздух качал, успокаивая. Только сейчас она почувствовала дождь и без особой нужды констатировала: режим «Сферы» недоступен. Улетать не собиралась, по крайней мере, не разобравшись с тем, что внизу. Но возле цеха пусто, не считая теней у двери. Сзади, со стороны ворот, стреляли, но там она уже ничем не сможет помочь. Настал час рыцарей, семикласснице вход воспрещен.

Спустилась чуть в стороне, чтобы не сразу заметили, подошла и послушно остановилась, увидев ствол карабина. К счастью, командир оказался на месте.

– Вижу, – заявил он, даже не выслушав. – Справились? Хорошо. Теперь улетайте и быстро!

Она не то, чтобы обиделась… Но обиделась.

– Прошу прощения, но разве вам не нужен разведчик? Территория завода большая, эсэсовцы могут с другой стороны подъехать.

Командир горько вздохнул.

– А мы, значит, не догадались? Фройляйн! Оборвать бы вам уши… Ладно, попробую объяснить. Я отвечаю за людей, за безоружных, детей и женщин. Никто из них не должен погибнуть, в том числе и наглая малявка с марсианским летательным аппаратом. Чем меньше будет тех, кого надо увезти, тем больше шанс.

Малявка… На этот раз она не обиделась, вспомнив Хинтерштойсера. Какие же они, взрослые, одинаковые!

– Впрочем… Еще под пули полезете, с вас станется. Слушайте и смотрите!..

* * *

Черное ночное небо – циферблат, рука командира – двенадцать часов. Просто и ясно.

– На два часа, где-то четыреста метров отсюда. Забор, в нем мы сделали пролом, прикрыли железным щитом, чтобы с улицы не сразу заметили. Задача…

И снова дождь в лицо. Она поднялась повыше, мысленно начертив часовую стрелку. Жаль, у землян нет еще портативных раций. Знала бы, захватила пару штук, на улице Шоффай они были.

Вниз!

Пролом нашла быстро, убедилась, что улица за ним пуста и зависла в сотне метров, стараясь экономить силы. Ждать, конечно, скучно, но если ждешь врага, значит, на посту. Напрасно командир к ушам ее тянется.

…Стрельба у ворот отсюда почти не слышна. Доктор Ган и рыцарь Александр – что там у них?

Холодный ночной ветер, словно морской бриз. Качает и подбрасывает, вверх, вниз, вверх, вниз… Она вдруг поняла, что может заснуть прямо в небе. Вымоталась! И когда только успела?

Ущипнула себя за щеку (ай!), левой, свободной, рукой поправила наушники. Какая из кнопок на поясе – нужная? Не перепутать бы…

Эта?

В уши прибойной волной ударил шум. Она поправила верньер, поймав за хвост обрывок фразы: «…сообщению агентства ТАСС».

Свободная Германия!

«…Между СССР и правительством Галицийской Народной республики заключено соглашение, аналогичное тому, что ранее подписано с Народным правительством Западной Белоруссии. Комментаторы отмечают, что на этот раз ни место пребывания правительства, ни его руководитель не названы. Представитель польского МИДа жестко отреагировал на появление очередного самопровозглашенного государства, заявив, что руководство СССР должно пойти под суд за нарушение всех международных правовых норм, в том числе Гаагских соглашений…»

Соль невольно кивнула. Снова ихтамнеты! Впрочем, если Сталин победит, послушные историки оформят все красиво. Когда пала Окситания, торжествующие враги объявили «чистых» сатанистами. Бред, но ведь до сих пор повторяют.

«…Тем временем части Красной армии продолжают наступление. На северном фасе фронта русскими взяты Вилейки, Барановичи и Лида, на южном – Луцк, части РККА находятся в одном переходе от Львова. Вместе с тем, военные обозреватели отмечают, что на центральном участке, в районе Пинских болот, продвижение крайне незначительно. Снизилась и активность советской авиации. Последний налет на Варшаву оказался крайне неэффективен, польское ПВО сообщило о 25 сбитых советских бомбардировщиках…»

Дослушала новости до конца, но про Берлин сообщений не дождалась. Наверняка о столице Рейха рассказали в начале выпуска. Пожалела, но не сильно. Еще узнает! Главное, чтобы кончилась эта ночь…

Светящиеся стрелки на циферблате еле двигались, но время все-таки шло. Со стороны цеха кто-то проследовал к забору, отодвинул щит, выглянул… Быстро, чуть ли не бегом, направился назад. Соль, опустившись ниже, зависла над улицей. Справа ничего, только тьма. А слева – маленькие, еле заметные огоньки. Не фары – подфарники. Кто-то едет!

Перчатка-гироскоп… Выше, еще выше. А теперь кулак сжать – и полная скорость!

* * *

– Свои, – кивнул командир. – Должны подъехать три машины. Мы выдвигаемся. Улетайте!

Возле двери уже собралась небольшая толпа. Лица тонули во тьме, но Соль поняла, что почти все – женщины и дети.

– Эвакуируем всех, – понял ее камрад. – Сейчас группы прикрытия отходят, штурм отбили. Да исчезните вы, наконец, или нет?

– Есть!

Свечкой вверх, прямо в темное небо, сквозь дождь. Но не слишком высоко, только чтобы не заметили. Приказ выполнен, непослушная семиклассница исчезла…

…Но рыцарская дама покинет бой последней. Пусть все сначала сядут в машины. Пусть отъедут подальше.

Соль вдруг поняла, что подогрев надо выключить.

Жарко!

9

Ни аптечки, ни бинтов. Отто Ган, недолго думая, сбросил пальто и пиджак, снял рубашку. Камрад Критцлер пытался протестовать, но доктор уже рвал рубаху на длинные лоскуты. Александр Белов подтащил наполовину пустое ведро с водой. Общими усилиями рану промыли и перевязали.

– Ну, что вы, камрады! – огорченно гудел Критцлер. – Царапина же!

Замполитрука видел – не царапина. Здоровяк стоять уже не мог, да и сидел плохо, опираясь рукой о железный пол. А между тем, передышка подходила к концу. Эсэсовцы вновь пробирались вдоль забора, стараясь держаться в мертвой зоне.

Доктор Ган лег к пулемету.

– Стреляйте без команды, – велел Александр, вскидывая карабин. – Я попытаюсь выцелить главного.

Р-рдаум!

Попал? Нет, промахнулся.

Д-дах! Да-дах! Дах! – откликнулся пулемет. В ответ две пули влетели в окно. Пристреляться успели и те, и другие.

– Dedie aux pretres! Qu’est-ce que Dieu?

Loin de rien decider de cet etre supreme, —

Негромко, нараспев проговорил Отто Ган, вглядываясь в сумрак и водя стволом пулемета.

Gardons en l’adorant un silence profond —

Le misterе est immense et l’esprit si confond,

Pour dire ce qu’il est, il faut etre Lui[72].

Да-дах! Д-дах! Дах!

Подумал и добавил:

– Жаль, у катаров в Монсегюре не было пулеметов. Эх! Одна танковая рота наверняка решила бы судьбу крестового похода против Грааля.[73]

Д-дах! Дах!

– Камрады! Камрады!..

Белов резко обернулся. Увлеченный боем, он даже забыл о лестнице. Кто пришел, не разглядеть, понятно лишь, что габаритами гость ничуть не уступает Критцлеру.

– Приказ, камрады! Эвакуация. «Эсэсы» на грузовике с другого хода подъехали, может, успеем еще…

– А здесь? – Александр указал стволом вниз.

Камрад негромко хохотнул.

– А здесь артиллерия прикроет. Окопная. У меня три гранаты! Уходите, ждут вас.

Замполитрука, закинув за спину карабин, поглядел на доктора, затем на сидевшего на полу Критцлера.

Дотащим? Дотащим!

* * *

– Я за вторым пулеметом был, – сообщил Штимме, перевязывая кровоточащее запястье. – Бой оцениваю позитивно, главное, народ увести успели. Ты, Белов, в автобусе старший будешь. Шофер знает, куда везти, а еще я паренька с вами пошлю. Непростой он, все ходы-выходы ведает.

Автобус вместе с легковушкой и мотоциклом ждали за проломом в заборе. От врагов оторвались – три гранаты взорвались прямо в набежавшей к входу толпе. Со стороны дальнего въезда тоже прогремел взрыв, но там, как пояснил гамбургский пролетарий, сработала мина.

– Для вас, доктор, приказ особый, – обернулся он к доктору Гану. – И между прочим, тайный. Так что отойдем.

Двоих раненых, включая камрада Критцлера, уже погрузили в автобус. Остальные, десять человек при оружии, стояли рядом. Мотор уже гудел. Александр понял, что ждут команды – его команды. Вздохнул, набрал побольше воздуха.

– Проверить оружие! Поставить на предохранитель…

Подождал немного.

– В машину!

Штимме поймал его уже у двери.

– Через несколько дней я тебя найду. Как меня кличут, не забыл?

– Дезертиром, – улыбнулся Белов. – Дезертир Митте!

Тот приосанился.

– Точно! И, между прочим, заслужил. А ты, значит, Нестором будешь.

Замполитрука только моргнул в ответ.

– Сам же назвался, – пояснил пролетарий. – Насчет разведчика заострять не станем, а Нестор – подходит.

И протянул руку.

10

Соль примерилась и аккуратно опустилась на крышу дизельного W138. Не ногами, чтобы тонкий металл не помять, а просто легла ближе к мотору. Протянула руку, постучала по ветровому стеклу.

– Доктор Га-а-н!

Тот словно иного и не ждал. Открыл дверцу:

– Влетайте, фройляйн!

Влетать все же не стала. Вначале спорхнула на землю, потом выключила аппарат. Села на переднее сиденье справа.

– Извините, что я такая навязчивая, доктор, но…

«Мерседес» рыкнул и тронулся с места.

– …Мне очень нужно поспать несколько часов. Могу прямо в машине, только на заднее сиденье переберусь. Ой, а куда ваша рубашка делась?

Отто Ган улыбнулся.

– Знаете, фройляйн Соль, я начал к вам привыкать. Не знаю, хорошо это или плохо.

– И я не знаю, – задумалась она. – Наверно, и хорошо, и плохо. Но я посплю, и мы с вами расстанемся… Знаете, когда наши прилетят, постараюсь, чтобы вас взяли на Клеменцию. В столичном университете катаров тоже изучают. Переберетесь туда, заживете спокойно.

– Нет, – доктор Ган покачал головой. – Не могу.

– Почему? – поразилась она. – Вы ученый. Каждый должен заниматься своим делом. Так, между прочим, и «чистые» считают. Одни молятся, другие работают, третьи сражаются.

Он кивнул.

– Вы правы. Но Монсегюр защищают все вместе.

Глава 11. De profundis[74]

Мориенплатц. – «Фокус». – Ах, мой милый Августин! – Узел связи. – Баллада Ганса Сакса. – Ранец. – Серебристая дорога. – Юго-запад-запад. – Смутный свет. – Shpionka. – Иоганн Вайс.

1

Тьма сменилась сумраком, сумрак – желтыми огнями. Автобус приближался к центру, объезжая полицейские оцепления. Его не останавливали, камрады позаботились о пропуске, налепленном на лобовое стекло. Машина принадлежала городским коммунальным службам, поэтому поздняя поездка не вызвала вопросов. Но оружие держали под рукой. Красная ночь еще не кончилась.

Александр Белов пристроился на переднем сиденье слева, сразу за водителем. Рядом – проводник, невысокий парнишка в рабочей спецовке поверх пальто. Куда именно они едут, замполитрука решил пока не спрашивать. Водитель дорогу знает, так что есть время отдохнуть. Клонило в сон, но Белов держался. Рано, еще рано…

Впервые после страшной ночи на аэродроме в Логойске, он свободен. Но это свобода беглеца, в карабине полная обойма, в кармане пальто еще одна. А дальше? В подполье долго не продержаться, особенно ему, чужаку в чужой стране. Почти без денег, без документов. Хотя… Стоп, какой документ ему дали?

У соседа нашелся фонарик. Александр развернул сложенную вчетверо бумагу, подсветил, прочел первые строчки…

Да-а-а…

…Справка об освобождении после отбытия полного срока. Концентрационный лагерь Дахау, февраль 1939 года. Выдана для получения документов по месту жительства, куда надлежит явиться в недельный срок. Подпись и печать с орлом, держащим в когтях свастику.

Белов потер лоб, пытаясь сообразить хорошо это или плохо. Хорошо, потому что не нужна фотография. Но и плохо, конечно. Лагернику, пусть и бывшему, никакой веры нет.

А как зовут страдальца? Иоганн Вайс? Надо же, фамилия совпала!

Он спрятал справку и попытался придумать хоть что-то путное. Из Германии надо бежать, но через границу Иоганна Вайса с такой бумажкой не пропустят. И денег мало, в кармане всего двадцать марок. А главное – куда? Советский человек должен рваться на Родину, как герой-пионер у поэта Михалкова. Допустим, в посольство сообщат, допустим, СССР его как-то вытребует. А дальше?

…Ne smej vrat, padla kontrrevolyucionnaya!

Не помилуют! С гестапо знался, с самим Мюллером по горам бродил. Еще поляки и Фридрих-фашист. А подполье… Германское сопротивление – не КПГ, значит, подозрительно по определению.

…Kolis, suka, u nas i ne takie bobry kololis!

И даже если он вернется в ИФЛИ. Там-то что? Снова ходить на собрания, где отрекаются и предают? Прятаться в уютном XVI веке от «реального социализма»?

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны.

Два раза автобус останавливался, выпуская пассажиров. Камрады спешили домой, надеясь пересидеть там лихое время. Теперь их в машине девятеро, если считать с шофером. Камрада Критцлера и еще одного раненого пристроили на заднем сиденье. В аптечке водителя нашелся йод, аспирин и таблетки от болей в желудке. А в больницу парней не повезешь…

Желтые огни, черная ночь. Спать, спать, спать…

– Командир, командир! Там…

Он все-таки задремал, а когда открыл глаза, понял, что ночь и в самом деле еще не кончилась. Патруль! Не полиция – СС. Мотоцикл и трое с карабинами.

Водитель уже тормозил, на прорыв идти поздно. Да и толку? Все равно нагонят.

– К бою! Двое – вперед. Стрелять через ветровое стекло.

Старшой патруля неспешно подошел к окошку водителя, еще двое загородили дорогу. Оружие сняли с плеч, смотрят внимательно. Бдят! Сейчас главный потребует документы…

– Огонь! Огонь!..

Три выстрела слились в один. Нет, четыре, один из патрульных успел пальнуть в ответ. Не промазал – водитель ткнулся лицом в рулевое колесо. На миг все происходящее показалось чем-то нереальным, сном, кошмаром. Ведь почти вырвались!

– К машине! Раненых выносим первыми!..

Сам подошел к убитому водителю, забрал аптечку. «Эсэсы» недвижно лежат на тротуаре, улица пуста, но Александр понимал, что это ненадолго. Центр города, сейчас набегут.

Обернулся. Камрада Критцлера выводят под руки из автобуса. А где другой?

– Второй уже холодный, командир!

Белов горько вздохнул. Жаль, но если бы камрад умер через час, было бы много хуже.

– К машине, скорей, скорей!..

Сам выскочил последним, как капитан погибшего корабля. Пересчитал уцелевших – шестеро, он седьмой. Где проводник?

– Командир! – двое подскочили, толкаясь плечами. – Командир, мы… мы… Недалеко живем. Разрешишь?

Замполитрука подумал о раненом, но понял, что запретить этим двоим не сможет.

– Оружие оставьте в автобусе, патроны отдайте остальным. Удачи, камрады!

Пусть уцелеют!

– Внимание! Слушай мою команду!.. Уходим. Двое помогают Критцлеру, меняются через каждые десять минут. Пошли!

Где проводник?

* * *

– М-мы в Кройцберге, камрад. Тихий район, всякие художники живут. П-почти до места приехали, пройти еще немного.

Проводник (нашелся-таки!) явно испуган, даже заикается слегка. Но ведет уверенно, срезая путь через проходные дворы и узкие переулки. Шли строем с оружием за плечами. Камрада Критцлера вели под руку, забрав карабин. Он постанывал, но справлялся. Издалека, да еще ночью, маленький отряд вполне может сойти за патруль.

– Т-там надежно, тихо. Плохо, что еды не взяли, но в-вода есть…

Где именно «там», делиться, впрочем, не спешит. И не представился, ни имени, ни даже клички. Белов не стал осуждать. Все мы люди.

– Н-но только осторожно, осторожно. Никуда в-выходить нельзя и разговаривать тихо…

Наконец, в очередном переулке, замполитрука буквально вытряс из осторожного камрада подробности. Они не слишком вдохновили, но выбирать не приходилось.

– Я же г-говорю, осторожно надо…

* * *

Метро в Берлине открыли в начале века, причем строили не спеша и постоянно меняя планы. Линии обрывались, открывались заново, работы то и дело прерывали то война, то кризис начала 1920-х, то иные беды. В результате вырос настоящий лабиринт с тупиками и рельсами, ведущими в никуда. Если с «надземкой» все просто – разобрали и подмели, то подземные тоннели оставались в черной глубине, ненужные и забытые. Впрочем, не всеми. Местные бродяги и прочий криминал быстро свили там гнезда. Полиция проводила рейды и облавы, но без особого успеха.

В Кройцберге, тихом районе возле реки Шпрее, мертвых станций две. Беглецы шли на «Мориенплатц». В близкий «Ораниенплатц» не сунешься, после случившейся год назад перестрелки с загнанной в подземелье бандой там создан постоянный полицейский пост.

– Д-два-три дня надо потерпеть, – уговаривал проводник, чувствуя, что перспектива никого не радует. – А з-завтра продуктов подкину, хлеба, к-консервов. Будет врач, и его приведу, чтобы, значит, камрада подштопать.

Когда впереди из мрака вынырнул высокий дощатый забор, Александр остановил отряд и коротко обрисовал ситуацию. Проводник вновь заверил, что и еда будет, и помощь.

– Не пойду, – сразу же решил один. – Тесноты боюсь, не выдержу. Разреши, командир, одному удачи искать?

Белов не возражал. Камрад вскинул вверх правый кулак, поправил карабин на плече и сгинул во тьме. Остальные мрачно молчали, но вслух никто не протестовал.

– П-почти пришли, – попытался подбодрить проводник. – Стройка, очередную станцию к-копают, там лаз. Только т-тихо, тихо…

Александру представилась вечная ночь, сырость, стук капель, шорох крыс. Куда там «Колумбии»!

– Фонарик есть? – не выдержал он. – Нам оставите, а то совсем скучно будет.

Поглядел на то, что осталось от отряда. Пятеро… Лекарств и бинтов для Критцлера под землей тоже нет.

– Если… Если все согласны… Пошли!

* * *

…Ржавый металл поручней, железные ступени, влажный бетон стен. Вход оказался спрятан в маленьком кирпичном домике неподалеку от калитки. Тяжелая стальная дверь заперта, но у проводника нашелся ключ.

Вниз, вниз…

Желтый электрический огонь прыгал по ступеням. Фонарик держал в руках проводник, и Александр все время опасался, что уронит. Но обошлось, лестница кончилась, и вместо металла под ногами появился бетон. Узкий, плечи в стены упираются, коридор, по бокам – запертые железные двери.

– Уже рядом, – обрадовал проводник. – Совсем б-близко.

Луч фонаря внезапно исчез в густой тьме, потом вновь появился, высветив край асфальтовой платформы. Станция… Где-то далеко вверху, под сводами внезапно подала скрипучий голос птица, то ли вульгарная ворона, то ли сам Ворон из поэмы американского мистика По.

– Nevermore! Niemals!..[75]

Проводник повел влево, для верности осветив фонариком асфальтовый пол и стену в осыпавшейся плитке. Самый край платформы. Две двери, одна выбита, зияет черным провалом, вторая, деревянная, заперта. Проводник позвенел ключами.

– Сюда, к-камрады!

Коридор – и снова двери, по две с каждой стороны. Вдалеке послышался шум воды, словно под землей скрывался маленький водопад.

– Открыто! – проводник толкнул одну из дверей. – В-вода имеется, туалет тоже. Больше, правда, ничего нет…

Инструкции оказались просты. Мертвая станция не пустует, сюда заходят и бродяги, и шуцманы. Днем патруль появляется каждые два часа. Поэтому дверь предлагалось запереть изнутри на задвижку – и открывать только по условному стуку. Два-три-два! Для верности проводник показал сам и попросил повторить.

Пожал всем руки, вручил найденный в кармане спецовки завернутый в промасленную бумагу бутерброд, отдал фонарик. Белов мельком посочувствовал парню. Возвращаться ему придется во тьме.

Rotfront!

Негромко стукнула дверь, проскрипела задвижка.

– Устраиваемся, камрады, – вздохнул Александр. – Критцлера – в отдельную комнату. Кто сможет сделать перевязку?

2

Наконец-то она увидела солнце! Высота почти два километра, сильный ветер, словно морская волна, толкает и сбивает с курса. Зато серые тучи внизу, пусть там и остаются. Повезло, вымокнуть не довелось. Дождик собирался-собирался, да так и не сподобился. А теперь, извините, поздно.

Соль смоделировала кресло, поерзала, устраиваясь поудобнее.

– Управление!

Экран засветился, выстрелив знакомой надписью, вспыхнули лампочки на панели инструментов. Наушники? Работают! Теперь можно в путь, «Сфера» готова.

А она сама?

Прощаясь с доктором Ганом, Соль искренне пожалела, что тот такой старый. Был бы помоложе, точно влюбилось бы в него, а не в Хинтерштойсера. Тот, конечно, герой… Но и доктор герой, такого не в каждой книжке найдешь! А главное, ее понимает. Не стал удерживать, только посмотрел… Соль даже не по себе стало. Словно навсегда прощался он, Отто Ган. Словно в полет к сине-белой звезде Регул отпускал.

– Внимание! Бортовой журнал. Запись. Указать число, время и место.

И все-таки улетала не жалея. Не до нее сейчас подполью, им бы выжить и всех прочих спасти. Но всех не спасешь. Утром доктор сообщил, что в Берлине несколько сот человек уже арестовано. И от фройляйн Ингрид нет вестей.

– Я – «Сфера-1». Начало работы. Самочувствие хорошее, условия штатные. Конец записи.

Теперь маршрут. По прямой – 178 километров, почти четыре часа, если не спешить. Но не получится по прямой, ветер сильный. И еще тучи. Вдруг обходить придется?

Курс!..

А потом вдруг почему-то подумалось, что этот полет для нее – последний.

– Старт. Высота – две тысячи метров.

* * *

«…По сведениям иностранных корреспондентов, Рейхс-канцелярия в ходе боевых столкновений сильно пострадала, сожжено целое крыло, по странному совпадению именно то, которое в 1937 году поджег известный террорист Марек Шадов. Есть разрушения в здании Министерства авиации на Вильгельмштрассе, зафиксирован пожар в главном корпусе тюрьмы Моабит. Общее количество жертв относительно невелико, власти заявили о двух десятках убитых и пятидесяти раненых…»

Соль слушала последние известия и честно пыталась разобраться. Но, кажется, это не под силу не только ученице седьмого класса, но и всезнающим обозревателям Свободной Германии. В то, что Красную ночь устроили коммунисты, едва ли поверили даже в министерстве пропаганды. СС сцепились с армией? Но части берлинского гарнизона подняты по тревоге только через час после начала боев.

«…По непроверенным данным, столкновения произошли также не менее чем в десяти городах Рейха, включая Мюнхен, Кенигсберг, Киль и оккупированный Берн. Там, по заявлению властей, действовало подполье из Армии Гизана. Адольф Гитлер пока еще не выступил с заявлением, оно ожидается в полдень. Где именно сейчас находится Рейхсканцлер, точно неизвестно…»

Слушать дальше расхотелось, да и о чем слушать? Красная армия заняла еще какой-нибудь город, премьер Чемберлен выступил в парламенте, в Париже демонстранты наверняка побили витрины… Обидно! Она стала не просто свидетелем, но и участником (про грузовик – никому ни слова!), а вспоминаются только какие-то мелочи, а еще рыцарь Александр и, конечно, доктор Ган. Спросят, а рассказать, считай, и нечего.

Где спросят? А в СССР!

Соль поняла, что ей совсем не хочется к коммунистам. Ну совершенно.

* * *

Год назад Соль очень удивилась, узнав, что коммунисты есть и на Клеменции. Правда, называются иначе – «томисты», в честь своего учителя Фомы Кампанеллы. В учебниках не написано, но отец рассказал, правда, от подробностей почему-то уклонился. Но Соль все же узнала кое-что от рыцарственной дамы, решившей навсегда отбить у юной девы интерес к распутным еретикам. И почти преуспела. Школьница Соль покаялась на исповеди в грешном любопытстве, решив, что коммунисты везде одинаковы, что на Родине, что на Старой Земле.

В космос еще не летали, ракеты использовали только для фейерверков, но связь с планетой предков все же поддерживалась. Как именно – тайна, одна из наиболее хранимых. Время от времени со Старой Земли прибывали эмигранты, причем каждый клялся на кресте, что навсегда станет молчать об ангеле, отворившем дверь к спасению. Три века назад на Клеменцию попали очередные гонимые – последователи Фомы Кампанеллы, автора книги «Город Солнца». Вначале их не хотели пускать – автора на Земле обвинили в сатанизме. Однако вскоре выяснилось, что его сатанизм заключался в попытке организовать турецкий десант в Южной Италии, дабы прогнать ненавистных испанцев. Беглецы вели себя скромно и просили только одного – выделить им невеликий участок, дабы возвести там Город Солнца, строго по заветам учителя.

Почему бы и нет? Островов в Южном океане много.

Томисты свой город построили. А через некоторое время туда стали проситься очень многие, особенно молодежь. Вначале им не мешали, Клеменция – свободная планета. Но потом идеи Кампанеллы стали распространяться уже на материке. Они не слишком отличались от заветов «чистых» за исключением…

Об этом исключении рыцарственная дама сообщила юнице Соль шепотом на самое ушко и то не до конца. «Общие жены и даже хуже…» Насчет общих жен юница поняла, хоть и очень удивилась. Зачем? Неужто с собственной женой мало хлопот? Но «даже хуже» – это как? Может, они каннибалы?

Официально томистов ни в чем не обвинили, но пропаганду пресекли и объявили острову карантин. С тех пор минуло много лет, все устоялось, томисты окончательно стали клементийцами, ничем от них не отличаясь. Про общих жен помнило лишь старшее поколение и порой рассказывало младшему – в назидание.

О коммунистах в России тоже рассказывали всякие ужасы, но Соль, помня про «даже хуже», и верила, и не очень. Еще в Германии, одноклассница из весьма прогрессивной семьи дала почитать книжку русского поэта Маяковского, которого сам Сталин объявил «лучшим и талантливейшим». Может, тому виной перевод, но Соль ужаснулась. Если это лучший, каковы остальные? А Маяковский хорош! Его девушка бросила, а он с ножом на Бога полез. Впрочем, если верить стихам, девушки бросали поэта постоянно. Наверняка зубы не чистил.

Комиссар Белов (рыцарь Александр!) заставил задуматься. Вроде бы герой, почти как Хинтерштойсер и доктор Ган, но в Бога не верит и даже этого не скрывает. А с виду такой серьезный парень!

В общем, в СССР ей не хотелось. Если бы можно туда и назад… Но назад – это в Рейх, где ей совсем не рады. К тому же Соль пообещала, помянув меч пращуров. Как ей велел господин Рихтер?

«Доживите – и выживите!»

* * *

Время опять не рассчитала, четыре часа превратились в пять с половиной. Из-за сильного ветра курс пришлось постоянно поправлять, а уже над Саксонией на горизонте появилась тройка самолетов. Тучи уже ушли, и Соль предпочла спуститься почти к самой земле, чтобы переждать. Потом долго искала объект, нарисованная карта все-таки хуже настоящей. Солнце уже начало клониться к закату, когда она облегченно вздохнула – датчик поймал сигнал.

Есть!

Старая, давно брошенная шахта, поросший старой желтой травой террикон. Дорога, которой давно никто не ездит, руины домов вокруг. Старый шахтерский поселок. «Сфера» сделала два круга над рухнувшими крышами, Соль проверила заряженный доктором Ганом пистолет.

– Посадка!

На земле ее встретили птичьи голоса. Март на излете, весна победила. Здесь, на юге, холода уже отступили, прогретый солнцем воздух дышал теплом. Соль выключила аппарат, поправила рюкзак, на всякий случай расстегнув кобуру. Шахта рядом, остальное подскажет датчик.

Сигнал стал непрерывным в нескольких метрах от покосившегося копра. Она оглянулась, никого и ничего не заметив.

Пора!

Кнопка на поясе – третья слева от блокирующей, квадратная и очень тугая.

…Черная блестящая колонна выросла из-под земли с легким еле различимым скрежетом. Все штатно, можно доставать оранжевую карточку.

В «Хранилище» тамбур перехода был овальным, в цвет жемчуга. Здесь она увидела круг, белый, словно звездный огонь. Соль улыбнулась.

Прибыла!

* * *

– Сегодня 30 марта 1939 года по земному летоисчислению. Приветствуем вас на объекте. Голосовая связь включена. Нужная информация находится в справочной комнате прямо перед вами.

Стены из светлого пластика, лампочки под потолком, гладкий, поскользнуться можно, пол. Двери… Одна и в самом деле прямо, в нескольких шагах. Соль прошлась вдоль стен, коснулась перчаткой ровной поверхности. Интересно, куда она попала? Еще одно хранилище? Неужели и тут «ТС»? Гадать незачем, если есть комната с ответами. Где тут дверь?

…План во всю стену, стол, два стула, врезанный в стену сейф. На столе – пачка бумаг. Соль подошла ближе, взяла ту, что сверху, присела на стул.

«Summo secretum. Obiectum “Focus”. Ut et aufero exemplaria prohibetur».

Латынь… Не зря, выходит, зубрила! Неправильные глаголы не понадобились, такое и первоклассник переведет. «Совершенно секретно. Объект «Фокус». Выносить и снимать копии запрещено».

Она вернула бумагу на место. «Фокус»… Хитрое слово! Для немца или француза – веселый трюк в цирке, развлечение для детей. И только латынь передаст истинный смысл.

Focus – Средоточие.

Центр управления и главная база, она же Транспорт-4. Это для «внешних» документов. Если прочитают чужаки, то наверняка поглядят в небо. А Транспорт уже на Земле.

Соль слыхала о «Фокусе» от отца, но даже приор Жеан в центре управления никогда не был. Транспорт-4 – не для действующих миссий, он для тех, кому еще предстоит шагнуть на Землю. Не для переговоров – иного ради.

– Генеральный штаб и арсенал, – пояснил отец. – Генералы пока не прибыли, но арсенал, говорят, заполнен.

«Говорят»! Summo secretum… Приор Галлии и Окситании мог только догадываться.

Вот какую тайну хранил Гюнтер Нойманн! Но что с этой тайной делать?

Соль представила, как выглядит со стороны. Маленькая девочка в летном комбинезоне в самом средоточии Силы, семиклассница в генеральном штабе, солдатик на маршальском стуле. Для таких, как она, существуют только таблички «Руками не трогать!»

А ведь придется…

3

Ах, мой милый Августин,

Августин, Августин,

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё![76]

Песню он разрешил не подумав. Теперь жалел, но не отменять же приказ! Непедагогично. Поют, как и обещали, негромко. В коридоре слышно, но если дверь прикрыть, то почти что и нет. Так, отголоски.

Денег нет, счастья нет,

Всё прошло, Августин!

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

Макс и Мориц, австрийцы. И диалект южный, и песня из самой Вены, времен Великой чумы. Автору еще повезло, упал по пьяной лавочке в яму с покойниками, но вовремя опамятовался. Не заболел, но все равно вскоре помер от перепоя.

Представлялись при свете фонарика. И Макс, и Мориц, конечно же, клички в честь книжных героев, детишек-шкодников. Парни молодые, крепкие, Мориц, что повыше, даже улыбался.

Платья нет, шляпы нет,

В грязь упал Августин.

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

Вначале Белов решил, что в пути потерял как минимум одного. У автобуса было их шестеро, под землей остались впятером. Еще проводник, но тогда, на улице, Александр его как раз искал. Может, смотрел, но не видел?

Так и не разобрался, рукой махнул. Где теперь его, потерянного, искать?

Австрийцы и помогли перевязать Критцлера. Воды сколько угодно, льется из сорванного крана, что в конце маленького коридора. Ржавая, мерзкая на вкус, но уж какая есть. Раненого уложили в комнате, первой с правой стороны, если от входа считать. Ту, что напротив, занял Александр, Макс и Мориц устроились во второй справа. Не унывали, нашли старый веник, подмели, постелили на бетон пальто. Тогда и попросили разрешения время от времени петь. Всё веселее.

В соседней комнате – Курт Вальц, немолодой и не слишком разговорчивый металлист из Бремена. Представился да и ушел к себе.

Фонарик остался у Белова – атрибут командирской власти.

Город прекрасный мой

Сгинул, как Августин.

Будем слезы лить с тобой,

Всё прошло, всё!

После перевязки честно поделили дареный бутерброд на пять частей. Серый хлеб с маслом, его вкус так и остался на языке. Еды – ни крошки, когда уходили из цеха, никто не хватился.

А с камрадом Критцлером худо. Уже не гудит, шепчет. В сознании, но глаза почти не открывает. Лоб горячий, руку обжечь можно – воспалилась рана. Александр решил заходить к нему каждый час, только время не угадаешь. Медленно текут секунды.

Где же вы, праздники,

Дни нашей радости?

Всех, не зная жалости,

Косит чума.

Проводник оказался прав, два раза, где-то под утро, в дверь скреблись. Наверняка бродяги, шуцманы бы не церемонились. Замполитрука попытался представить, что там снаружи – пустая станция, ржавые рельсы, черный тоннель. И тени, словно призраки на Эйгере. А еще, конечно, крысы. Хорошо, тут, в их закутке, грызунов нет. Не из-за чистоты, а потому что все уже съедено.

Голод пока еще не пришел. Терпимо, но на всякий случай Белов запретил пить воду без крайней необходимости. Не поможет, только хуже станет.

Из всех пятерых курил только Макс, но замполитрука запретил строго-настрого. Учуют снаружи – враз двери выломают.

Августин, Августин,

В гроб ложись, смерти жди!

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

Он вышел в коридор, пытаясь определиться со временем. Проводник обещал прийти ночью, значит, уже скоро. Если, конечно, придет…

Замполитрука заглянул к раненому камраду. Критцлер спал, негромко постанывая. Белов, не став его будить, осторожно прикрыл дверь. К счастью, певуны умаялись, тишина вновь вступила в свои права. Только негромкий шум воды. Ах, мой милый Августин!..

* * *

– Н-нет! Нет, – проводник даже руками взмахнул. – Сейчас не выйдет, сам еле п-прошел. Нашу конспиративную к-квартиру накрыли, документы не достать. Врач был знакомый, так ему самому пришлось уехать.

Александр прикусил губу. Скверно, ох скверно! По всему Берлину аресты, по иным городам тоже, руководство подполья отдало приказ временно прервать все контакты. Парень сумел принести немного бинтов и какие-то подозрительные таблетки, сказал, что жаропонижающие.

Три банки консервов, буханка хлеба. Не слишком много, но на несколько дней можно растянуть. Завтра камрад прийти не сможет, и послезавтра тоже.

– Г-гитлер по радио выступил, сказал, что во всем коммунисты в-виноваты. А гребут всех подряд, оформляют – и в «кацеты». В Б-берлине не спрятаться. И уехать тоже нельзя.

Парню явно не по себе. Александр понял – проводник говорит с обреченными. Им не помогут.

Когда попрощались и задвинули засов, Белов решил, что сейчас все заговорят о еде. Не угадал.

– Уходить надо! – выдохнул Мориц. – Ловушка здесь, камрады. Западня! Поднимемся наверх, авто угоним. Может, куда-нибудь и доберемся.

– Раненый, – напомнил Белов. – Далеко не унесем.

Австриец помотал головой, но не возразил. Зато заговорил металлист из Бремена.

– Жалко камрада, но больше двух дней он не протянет. Нет, это я не к тому, чтобы бросить. И без него далеко не уйдем. Если ни над кем смертный приговор не висит, лучше сдаться.

– Сдаться? Им на милость? – возмутился Макс, но осекся.

– Мне милости не будет, – отрезал Курт Вальц. – Я из боевиков, Красный фронт, уже три года как в розыске. Но если решите – подчинюсь.

Тишина, только вода подает голос. Журчит, журчит…

– Если сдадимся, они найдут Критцлера, – рассудил Белов. – У него огнестрельное ранение, так что быстро расшифруют. А по Берлину вести вас не берусь, схватят сразу.

– И так смерть, и этак, – металлист вздохнул.

Замполитрука махнул рукой.

– Отставить! Мы живы – и на свободе. Три дня еще продержимся. А если кто решит сдаться, из него сразу все выбьют и за остальными придут. Так что или всем – или никому.

Шум воды, негромкое дыхание. Никто так и не ответил.

* * *

Грань между явью и сном тонка, трудно удержаться на узком лезвии, рассекающем миры надвое. Но иногда все же удается, и тогда, пусть и на малый миг, человек пребывает в двух мирах сразу.

Александр Белов спал – и не спал. Вселенная словно расступилась, позволяя разглядеть прежде недоступное. Он видел себя, свернувшегося на бетонном полу под почти не греющим пальто. Карабин справа, фонарик в головах. Видел соседа, хмурого боевика Курта Вальца. Тот не спит – сидит, обхватив руками колени. Видел пустой коридор, запертую дверь – и платформу за ней. Там трое в отвратительном рванье, переговариваются, ругаются вполголоса. Сверху, от входа, движется свет фонаря. Двое шуцманов спускаются вниз, вглядываясь в темноту.

А потом подземелье исчезло, утонув в черных ночных облаках. Над Берлином опять шел дождь. И, наконец, в глаза ударил острый блеск звезд, и перед ним засиял бело-голубой Регул – Сердце Льва.

Но все же он не спал, мысли, вырвавшиеся из плена тяжких дневных забот, текли неспешно и плавно, словно Млечный путь. Александр понимал, что продержаться в холодном сыром закутке они смогут недолго, камрада Критцлера уже не спасти. Шанс на прорыв только один – именно сейчас, в ночной тьме. Ни бродяги на станции, ни патруль не остановят, они прорвутся наверх, под холодный весенний дождь, оставив камраду банку консервов, которую он все равно не сможет открыть. Однако наверху их схватят сразу, причем не всех, только бросивших карабины. Тем и кончится свобода. И жизнь кончится. Значит, это не шанс, придумать надо что-то иное. Александр вглядывался в ночь, пытаясь за блеском звезд увидеть ответ.

Увидел, но совсем другое. Сгоревший аэродром в Логойске, уже не во тьме, в лучах солнца. Черные остовы самолетов, трупы, укрытые шинелями. И черная машина, «эмка» со служебными номерами. Капитан с малиновыми петлицами листает его личное дело, морщится, кривит рот. Упустил вражину!

А в далекой Москве уже допрашивают однокурсников, комсорг готовит очередное собрание, «малиновые петлицы» приходят на его кафедру, в деканат, в партком.

Враг народа Александр Александрович Белов. Не разглядели! В упор не увидели!

…Общежитие. Его бывшие соседи рвут в мелкие клочья конспекты.

Возвращаться некуда и незачем. Что Берлин, что Москва…

И в тоже время выход есть, не рядом, но близко. Александр это чувствовал, понимал и пытался увидеть. И вот, наконец… Он потянулся вперед – и соскользнул с грани. Неслышно взметнулась вверх каменная твердь, вместо звезд белым огнем засияла вершина Эйгера, руки оттягивала жесткая альпинистская веревка.

Александр Белов спал…

* * *

– Мне только хлеб, – покачал головой Курт Вальц. – Тушенку раненому отдайте, ему нужнее. Все равно сытыми не будем.

С утра, ничем не отличавшегося от ночи, попытались развести костер прямо в коридоре. Натащили деревянного хлама, изведя почти весь бензин из зажигалки Макса. Не вышло, язычок пламени взметнулся и тут же погас. Настроение, и без того невеселое, испортилось окончательно. Камрад Критцлер стонал и негромко бредил.

Замполитрука поделил скудный паек, оставил долю раненому и принялся отщипывать от доставшегося ему ломтя маленькие кусочки. Мясо приберег напоследок.

– А давайте все-таки выйдем, – не выдержал беспокойный Мориц. – На вылазку. Вдруг чего найдем?

Никто не поддержал, хотя вырваться из заточения хотелось всем. Но разум стоял на страже. Еды на брошенной станции нет, а первая же встреча, что с бродягами, что с полицией, может стать последней.

– Ну, не могу я! – австриец чуть не застонал. – Мы здесь словно в карцере. Сами себя замуровали!

И что на такое ответишь? Только одно:

– Отставить панику!

Мориц утих, зато заговорил Макс.

– Мы не паникуем, командир. Но рассуди сам. Завтра последнюю банку консервов доедим, хлеба останется на один укус. Силы уходят, через пару дней мы и карабин поднять не сможем. Лучше, знаешь, в бою…

– Отставить, – повторил замполитрука. – Ждем! Может, камрады о нас вспомнят. Когда консервы кончатся, тогда и поговорим.

Макс лишь вздохнул в ответ.

– А давайте какого-нибудь бродягу в плен возьмем, – вновь загорелся Мориц. – Тряхнем от души, пусть он нам дорогу покажет…

– Куда дорогу? – перебил металлист. – Наружу я тебя хоть сейчас выведу, дальше-то что? Сколько шагов по улице пройдешь, прежде чем шуцман засвистит? Ночью, конечно, лучше, только идти некуда. Явки провалены, на вокзалы не сунуться. Я уже так бегал, трое суток проплутал, словно волк. И все равно поймали. Не хочу больше.

Третий раз «Отставить!» Александр сказать не успел, Курт Вальц умолк сам.

С тем и разошлись. Белов попытался покормить Критцлера, но тот так и не очнулся, лишь выпил немного воды. Лежал огромный, тяжелый, недвижный и только время от времени тихо стонал.

Помня вчерашнее, замполитрука петь не запретил, но велел перейти на шепот, если уж совсем станет невтерпеж. И все равно через несколько минут сквозь закрытую дверь донеслось печальное и безнадежное.

Августин, Августин,

В гроб ложись, смерти жди!

Ах, мой милый Августин,

Всё прошло, всё!

4

…Нигде ни одной книги, если, конечно, не считать Библию, что в каждом жилом блоке на прикроватном столике. Соль обошла все, куда пускали, и немало огорчилась. Нет ничего, даже старых газет. С музыкой та же история, ни патефона, ни пластинок, но эта беда поправимая. Радиостанция на узле связи мощная, все станции берет, ищи хоть танго, хоть блюз. А без книг плохо, непривычно даже, особенно после комнатушки доктора Гана.

Итак, «Фокус», Транспорт-4. Соль вначале решила, что попала в огромный подземный город чуть ли не в сто «минус»-этажей, но быстро разобралась. Отсека всего три, если тамбур не считать: жилой, хозяйственный и командный. В последний не попасть, нужна особая карточка. Хозяйственный – просто склад, коридоры крест-накрест и стальные двери. Возле каждой на стене бумага в рамке – опись того, что внутри. Двери заперты, но синей карточке подвластны.

Жилой отсек невелик, двадцать блоков на две комнаты каждый, кухня и небольшой зал, совершенно пустой. Собственно, и все, если не считать чего-то совсем секретного, куда можно попасть только из командного отсека. Значит, игнорируем.

Но главное – узел связи. Радиостанции, основная и резервная – и огромный экран на всю стену. А еще кресла, в которых утонуть можно, наполовину заполненный журнал и целых три шифровальных блокнота на отдельной полке. Соль, открыв один, провела пальцем по гладкой тонкой бумаге, поглядела на цифры с буквами… Серьезно!

Набегалась, приняла душ, нашла пару банок консервов и принялась за ужин. Забот никаких, банки сами собой разогреваются, причем без всякого подозрительного стекла. И кофе есть, причем разных сортов. Выбрала «арабику», заварив, капнула водой на бурую пенку, подождала, пока осядет…

Жизнь!

И только в жилой комнате, опробовав упругую койку, задумалась, причем крепко.

Дальше-то что?

Гюнтер Нойманн указал координаты «Фокуса». Зачем? На Клеменции о нем наверняка знают. Допустим, тетрадь из тайника досталась не бестолковой семикласснице, а ее мудрому отцу. А что папа смог бы? Войну (не надо!) начать? Нет, командный отсек закрыт. Может, совсем наоборот? Найти систему самоуничтожения – и разнести здесь все, чтобы осталась только горячая пыль? Тогда почему этого не сделал сам Нойманн? Не успел? Заблокировать, как она уже заблокировала «Хранилище»? Нет, нет, выводы делать рано.

Рано…

Она прислушалась к чуткой тишине и вдруг поняла: что-то не так. Вроде и поход закончен, из точки А она прибыла, наконец, в точку Б, решив задачу. А все равно на душе неспокойно. Все ли сделала? Не забыла ли о чем?

Соль подумала о тех, кто остался в Берлине. Им помочь она не сможет, наоборот, станет обузой. И на Эйгере не нужна, Армия Гизана справится и без залетной школьницы. Тогда что?

Не утерпела. Забежав в ванную, умылась, растерлась докрасна полотенцем. Успеет еще поспать!

На что рассчитывал Гюнтер Нойманн? Тот, кто получит его послание, приходит сюда, варит кофе… А потом? Командный отсек закрыт, до того, что под ним спрятано, не доберешься. Нужно идти на склад? Но что там искать?

Значит, узел связи!

* * *

Для начала высветила на экране большую карту Европы, она в списке, что на столе лежит, идет первая. Карта непростая – отмечены все командные пункты миссий, тайники и места закладок. Много? Не слишком, миссий всего две, французская и германская, тайники есть еще в Швейцарии, Польше и на севере Италии. Расшифровка на отдельном листке: в Швейцарии спрятан орбитальный «челнок», в Италии – три «марсианских» ранца, в Польше – резервный медицинский блок. Почему именно в Польше?

Во Франции тайников четыре, в Германии – восемь. Два «челнока», ранцы, один просто под номером – № 5, понимай, как знаешь.

«Хранилища» на карте нет, что наводит на нехорошие мысли. Выходит, даже командованию о «ТС» знать не полагается?

Карту оставила, взялась за радио, пока только за приемник. Где у них новости для полуночников?

«…Контрудары польских войск на Волыни судя по всему оказались для Красной армии полной неожиданностью. Одна из польских кавалерийских бригад атаковала Сарны, чем поставила под угрозу важнейшие коммуникации русских. Не меньшей неожиданностью стало появление на фронте нескольких полков противотанковой артиллерии, укомплектованных орудиями французского производства. В результате продвижение Красной армии на южном фасе фронта существенно замедлилось. Сообщение ТАСС о взятии русскими Львова в Варшаве опровергли, сражение под городом продолжается. По непроверенным данным польская авиация нанесла авиаудар по Минску, столице советской Белоруссии…»

Соль, поглядев на карту, почесала нос и окончательно поняла, что стратегия и тактика – не ее хлеб. Как и политика.

«…Стратегия правительств Франции и Великобритании окончательно определилась. Обе страны поддержали исключение СССР из Лиги наций, однако не разорвали дипломатических отношений. Премьер Франции Даладье заявил на вчерашней пресс-конференции: «О войне не может идти и речи». Политики в Лондоне от прямых заявлений уклонились, однако…»

Однако… Соль поморщилась. Ну ее, политику! Бумаги на столе – вот это интересно. Пусть и не книжка, зато полно всяких адресов с координатами, названий, номеров. Читать нелегко (латынь!), но если не спеша, строчка за строчкой…

* * *

В половину шестого утра она устало потерла глаза и невольно ужаснулась. Что сказал бы папа! Дети должны спать не меньше восьми часов, причем именно ночью. Впрочем, ночь уже прошла, значит, и спать не надо.

Включаем!

На экране – что-то очень знакомое, до боли, до спазма в горле. Лейкенхит! Контур взлетного поля – и Транспорт-3. «Поларис»… Снято со спутника в ясную погоду, причем совсем недавно. Все, как она и видела, даже караульных различить можно. Но фотография – полдела, спутник далеко, на орбите… Зато!

…Коды связи! Длинно, непонятно, но разобраться можно. Передатчик в полном порядке, если понадобится, команду можно послать через тот же спутник. Маячок на «Поларисе» работает, отсвечивая маленькой красной лампочкой на пульте. Значит, команда будет принята и… И Транпорт-3 переходит под ее командование! Да! Не надо рисковать жизнью, прятаться, бродить в темных переходах. Всего лишь настроить голосовую связь…

Она зажмурилась, пытаясь представить. Тяжелая громада посреди летного поля, свет в кабине, белые лучи прожекторов. Стерегите, стерегите!..

– Управление!

Щелк! И Транспорт-3 уже не подвластен врагам и предателям.

– Запуск двигателей!

В Лейкенхите, конечно, всполошатся, вызовут специалистов, поэтому действовать надо перед рассветом, когда слаще всего спится. Пока проморгаются, пока сообразят, что это не сонный бред…

– Подготовка к вертикальному взлету. Высота – 500 метров.

Наверняка потребуется несколько минут. Как раз хватит на то, чтобы отзвенел сигнал тревоги, и заспанная смена успела подбежать к трапу. Вот их-то, головастых, при старте и…

Соль поморщилась. Нет, не надо, пусть лучше опоздают. Предателей-«нечистых» не жалко… Или жалко? Ведь не в бою! А британцы Родину защищают, для них «Поларис» – щит против Люфтваффе. Пусть лучше опоздают, затеют совещание, в Лондон позвонят. А двигатели уже ревут, не слишком сильные, маневровые, но поднять Транспорт-3 сумеют. Лишь бы хватило горючего!

Хватит! Англичане не первый год экспериментируют. Наверняка синтезировали нужный состав.

– Старт!

Стальной корпус задрожит, огненные струи ударят в бетон. Несколько секунд, и летающий аэродром начнет подниматься. Вот пусть тогда и подбегают! Ближе сотни метров не получится, но и оттуда все видно.

Взлет!

«Поларис», еле различимый сквозь дым и пар, покачнется, начнет отрываться от бетона. Пять метров… Десять… Пятнадцать… Полет нормальный!

Открыв глаза, Соль вновь поглядела на экран. Собственно, и все. На высоте пятьсот метров она даст новую команду, двигатели захлебнутся, умолкнут… Представлять, как «Поларис» гибнет почему-то расхотелось. Вроде бы и все правильно…

Тогда почему это не сделали раньше? Чего ждал Гюнтер Нойманн? Пока двигатели починят? Если верить генералу Удету, англичане справились совсем недавно.

Эрнст Удет… 62 победы. Мороженое было очень вкусным.

«…Сталин твердо решил воевать. Ни Британия, ни Франция за Польшу не вступятся, разве что только на словах. А мы… Мы станем проводить миролюбивую политику и твердо защищать интересы Германии. Германии и немецкого народа».

Так и есть, Польшу поддержали лишь на словах. Значит, все идет по плану. А план-то чей?

«…Адольф Гитлер выступал на одном очень важном совещании. Смысл его речи в том, что для нашей страны только сейчас начинается самое главное. Он надеется, что успеет в течение своей жизни осуществить необходимую… Как бы это правильно назвать? Необходимую реконструкцию Европы».

Земли, населенные немцами, Рейху, Францию – пополам.

«…Кроме первого и второго списка мы передадим вам третий. Там указаны дополнительные объекты, причем не только на территории Европы. В указанный срок от них должен остаться только пепел».

Интересно, что за дополнительные объекты? Лондон, Париж и Москва? Может, еще и Нью-Йорк? Для «тяжелых систем» – не проблема.

А «Поларис»? Англичане надеются использовать его против Люфтваффе. Как именно, непонятно, но если надеются, значит, есть на что. Британия – враг, она поддерживает «нечистых».

А Гитлер?

Экран исчез, сменившись черной звездной пустотой. В глаза ударил сине-белый свет. Регул – Cor Leonis, Сердце Льва.

«Я ошибся. С нацистами нельзя иметь никаких дел».

Окситания, родина предков, станет подарком Гитлера, платой за уничтоженные «объекты». Надолго ли? Есть еще Генрих Гиммлер с его мечтой о черной державе СС. Значит, именно для этого клементийцы вернулись на Старую Землю?

Соль, выключив экран, отложила в сторону папку с бумагами. Если кто и остановит фюрера, то это Британия. Британия и… И Тауред! Парни с «марсианскими ранцами» за спиной, такие как Николас-красавчик. «Новое правительство Свободной Германии спасет Европу от мировой войны…»

Она выбралась из кресла, погасила свет и поплелась в медпункт – искать таблетку от головной боли. Все кончено, этот бой проигран…

Но… Неужели ничего нельзя сделать? Вообще ничего?

5

Как отличить ночь от дня, если вокруг – черный омут без просвета? Александр Белов сообразил быстро. Днем за дверью, что на станцию ведет, тихо, ночью же начинают скрестись и стучать. То осторожно, то истово, а однажды даже принялись бить в дверь чем-то тяжелым. Обошлось, но после этого случая Александру, даром что атеист, захотелось нарисовать на полу возле входа широкую белую черту. Вдруг отвадит?

Счет времени все же не теряли, у Макса обнаружились наручные часы. В первые сутки он о них даже не вспомнил, а потом обрадовал. Впрочем, радость невелика, разве что можно уточнить время обеда, заменявшего и завтрак, и ужин. Кусок хлеба с тушенкой и глоток ржавой воды. Но никто не роптал.

…Выстрел прогремел в 6.15 утра. Белов еще спал, и грохот разрубил сон надвое. Вскочил, нащупал карабин, потом фонарик. Желтый луч упал на порог, на дверь…

В коридоре пахло порохом. Входная дверь на месте, вот Макс, вот Мориц, оба сонные, но с оружием.

– Командир! Это не мы! Это рядом!..

Заскрипела дверь, что ведет в комнату раненого. Замполитрука невольно отступил на шаг, дернул фонарем. Критцлер! Но ногах почти не стоит, левая рука вцепилась в стену. Глаза безумные, карабин в правой.

– Камрады! Напали, что ли?

Александр вытер пот со лба. Пора давить панику, все живы и здоровы. Выстрел? Критцлер мог случайно нажать на спусковой крючок.

Хотел уже скомандовать, но Макс внезапно оглянулся.

– А этот… Вальц где?

Замполитрука понял: радоваться рано. Нет, радоваться вообще не придется.

…Пуля разнесла череп, но лицо каким-то чудом уцелело. Луч фонаря отразился в пустых зрачках. Ствол карабина у подбородка, палец на спусковом крючке.

– Что же это он!.. – выдохнул Макс. – Зачем?

– Ох ты! – Критцлер, грузно осев на пол, прислонился к стене.

В первый миг Александру почудилось, что ничего этого нет, потому что быть не может. А если и может, то не здесь, не с ними…

Опомнился, сцепил зубы. Сначала – живые!

– Раненому помогите. Отнесите в комнату, потом – перевязка.

Мориц подошел к трупу, покачал головой.

– А этот? Так и оставим?

– Сначала – живые, – проговорил Белов уже вслух. И надавил голосом:

– Выполнять!

Камрада Критцлера хватило ненадолго, перевязывали уже бесчувственное тело. Замполитрука проследил, чтобы все сделали правильно, смочил губы раненого водой. Действовать следует быстро, пока уцелевшие не осознали того, что случилось.

…К ним пришла Смерть. И уже не уйдет.

– Строиться в коридоре. С оружием!

Сам тоже взял карабин. Надежней будет. В лица светить фонарем не стал, только под ноги.

– Слушай боевой приказ, камрады!

…Под землей не усидеть. Еще несколько часов в темноте и тишине рядом с трупом, и люди начнут сходить с ума. Кто не выдержит первым? Горячий Мориц? Макс? Он сам?

– Берете патроны, мне – одну обойму. Выходите на станцию и идете по тоннелю. Задача: отыскать выход на поверхность, дождаться темноты и попытаться привести подмогу. Знаю, почти невозможно, но иного выхода нет.

Австрийцы переглянулись.

– А… А мы разве не вместе пойдем?

Белов поглядел на дверь, за которой лежал раненый.

– Останусь с Критцлером, иначе будет не по-людски. Сутки продержусь, так что особо не торопитесь, до ночи можно подождать.

– Так здесь и… – начал было Макс, но Белов ударил лучом фонаря в лицо.

– Отставить! Неизвестно сколько придется дорогу искать. Пока бродяг встретите, пока из них правду вытрясете… На сборы пять минут, время пошло!

Часы брать отказался, отломил треть буханки хлеба. В последний момент парни вновь предложили остаться, хотя бы до ночи, но замполитрука не захотел слушать. Вытолкал за дверь, задвинул засов и присел прямо на холодный бетон.

– Зачем ты это сделал? – спросила Смерть, присаживаясь рядом. – Я найду их в тоннеле.

– Найдешь, – согласился он. – Но умирать надо в здравом рассудке. А больше мне ничего не сделать.

Смерть оскалилась.

– И не надо. Не возражаешь, если я рядом побуду?

* * *

Жил в Страсбурге один портной,

И был он мастер недурной.

Заказчиков имел он тьму,

Валила валом знать к нему,

Чтобы придворный сшить наряд,

И стал портной весьма богат.

Вот как-то выпил он разок,

Да так, что заболел и слег

И уж призвал к себе врачей,

О смерти думая своей.

Но раз в четверг, во тьме ночной,

Явился черт к нему домой…

Александр читал вслух балладу Ганса Сакса, первую, какую вспомнил. О смысле не думал, просто выговаривал слова. Он сидел на полу рядом с негромко стонущим Критцлером, держа карабин на коленях. Вес оружия успокаивал. А еще замполитрука радовался, что не забрал у Макса часы. Не надо каждые несколько минут включать фонарик, прикидывая, сколько еще придется ждать. В глубине души он понимал, сколько именно. Поэтому лучше сразу во тьму.

…Как уголь черен и лохмат,

И как огонь глаза горят.

Не в шутку оробел портной.

Нечистый флаг принес с собой —

Четыре локтя в ширину,

Локтей до тридцати в длину.

Портного этот флаг страшит,

Из лоскутов он состоит,

И в нем портного видит глаз

Шелк, бархат, кисею, атлас,

Камлот, и саржу, и сатин,

Плис, чесучу и кармазин…

Несколько раз Белов отвлекался от истории незадачливого портного, чтобы поговорить с камрадом. Но Критцлер не откликался. Сумев встать и пройти несколько шагов, он исчерпал все силы. Есть не мог, лишь слизывал воду с губ.

Александр взвесил на ладони последний огрызок хлеба. Добить? Отложить на завтра? Что так, что этак, сытым все равно не быть.

…Там есть сукно, там есть тафта,

Там всевозможные цвета —

Зеленый, желтый и лиловый,

Лазурный, черный и багровый,

Все, что портной когда-нибудь

Смог у заказчиков стянуть.

Увидев этот флаг цветной,

Со страху завопил портной,

Себе он в волосы вцепился,

А сам к стене оборотился,

И все же дьявольская сила

В него безумие вселила…

Ночью снова скреблись и стучались, словно демоны подземелья устали ждать. Белов понимал, что напрасно тянет время, но бросить умирающего не мог. Чтобы потом не случилось, он себе не простит.

…Тут настежь распахнулись двери,

И прибежали подмастерья

Его кропить святой водой,

Да все вопил он, как шальной.

Но сгинул тут лукавый бес,

А вместе с ним и флаг исчез.

Тогда портному полегчало,

И стал он с самого начала

Рассказывать, как черт предстал

И в адское тащил уж пламя…

А дальше… Дальше не помнил. Наверняка мораль, Ганс Сакс, пусть и грубиян, но обожал давать советы. Что делать, что не делать, как черту под хвост плевать…

– Камрад Критцлер! Камрад…

Нет ответа, только негромкий стон. Александр повел плечами, встал, вышел в коридор. За дверью, что справа, мертвец, а Смерть… Смерть, конечно, рядом.

Он поставил к стене карабин и попытался сделать зарядку, просто так, назло всему. И вдруг понял – сил почти не осталось. Испугался, представив, как на следующее утро, такое же черное и беспросветное, он просто не сможет встать.

Переборов себя, открыл дверь, что напротив. Раненому и мертвому уже ничем не помочь. Пусть так! Можно присесть спиной к холодной стене, закрыть глаза…

* * *

– Hi! Не испугал? Я рядом сяду, ты не против?

Белов узнал голос странного американца и ничуть не удивился. Если уж на Эйгере чудилось, то здесь сами демоны велят. Так почему бы не поговорить с самим собой?

Глаза открывать не стал, ни к чему.

– Не испугал. Я вот думаю, может, в отеле мне таблетки какие-нибудь скармливали, потому я тебя видел? И дамочку эту? Впрочем, дамочка может быть настоящей, больно на фокус похоже.

В ответ – негромкий смех.

– А я думаю, что тебя все-таки нет. Ничего нет, просто я иду по серебристой дороге сквозь сгусток призраков. Там такое случается. Вроде как облако, голоса, тени, лица… Но, знаешь, ты призрак полезный. Я с тобой поговорил и… Кажется, теперь могу дорогу покидать. Yep! Не всегда, но когда очень захочу. Слушай, я по подземелью побродил, думал тебе еды найти. Без толку! Увидел каких-то оборванцев, спросил, а они от меня дали деру. А наверх мне нельзя. Никто не запрещает, но… Нельзя.

– Помочь можешь, – рассудил Белов. – Ущипни!

Претерпев и не удержавшись от «ай!», все-таки не уверился.

– Галлюцинации – это обман чувств, правильно? Осязание – тоже чувство… На станции кроме бродяг кто-нибудь есть?

– Cops, шуцманы. Патруль у выхода. Пару раз прошлись по платформе, меня не заметили, назад повернули. Ругали начальство за то, что требует найти каких-то террористов. Поэтому патруль усиленный, пять человек, двое с rifles… С винтовками.

Александр задумался.

– Где-то так и представлял. Если что, схватят сразу. В общем, камрад, ничем ты меня не убедишь. Гнать не гоню, но что тебе здесь скучать?

– Oh! – кажется, американец улыбнулся. – Я вовсе не скучаю. Не хочу хвастать, но благодаря моему скромному присутствию, сюда не могут войти те, что стоят на пороге.

Белов невольно похолодел. Рука нащупала фонарик, выронила, снова нашла. Наконец, тьму прорезал желтый огонь. Дверь приоткрыта, за нею – никого. Он перевел дух, посветил туда, откуда только что доносился голос…

Пусто!

Он решил выйти в коридор, но страх не пускал. Рядом, за стенкой, мертвый. Просто лежит – или… Александр с силой провел ладонью по лицу. Вот и началось! Может, Макса и Морица уже нет в живых, но камрады, по крайней мере, погибли в бою.

Черная тьма, черное безумие… И никакому Гансу Саксу его не прогнать.

Но вдруг Белов понял, что тоже ведет бой, пусть и неравный, последний. А значит, все не зря. Просто ему чуть труднее, чем камрадам, погибшим под пулями. Все равно лучше, чем в камере, что гестаповской, что «родной». И он обязан не умереть, а продержаться.

– Эй, вы, в коридоре, слышите?

Привстал – и прохрипел тьме в лицо:

И так как все мы люди,

не дадим нас бить в лицо сапогом!

Никто на других не поднимет плеть,

и сам не будет рабом!

Марш левой – два, три!

Марш левой – два, три!

Встань в ряды, товарищ, к нам,—

ты войдешь в наш Единый рабочий фронт,

потому что рабочий ты сам!

6

«Дорогие соотечественники! Я обращаюсь к вам…» «Соотечественники! К вам обращаюсь я…» «Братья и сестры…»

Соль аккуратно зачеркнула все написанное. Братья и сестры, а также папы и мамы, дедушки и бабушки, двоюродные племянники, золовки и свояки…

Нет, не годится!

Отправить запись на спутник оказалось не так и сложно, не требовался даже код. Соль загорелась идеей сразу, как только начала изучать документы на узле связи. Уцелевшие наверняка слушают радио. «Говорит Клеменция! Доброе утро всем, кто сейчас на Старой Земле…» Слушают и понимают… Хуже! Уверены, что про них забыли. Одно и то же каждый день, бесполезная, безнадежная шарманка. Но у нее теперь под рукой связь со спутником! И не только связь, ей, пусть и семикласснице-недоучке, есть что сказать землякам. Беглецы рассеялись по миру, потеряли надежду. Она расскажет, она подбодрит…

Первые же набросанные карандашом строчки отрезвили. Расскажет? О чем? О гибели миссий во Франции и Германии? О том, как ее друзья отстреливались на улице Шоффай? О предсмертном послании Гюнтера Нойманна? О том, что они ошибались, надеясь на союз с Рейхом? Славно подбодрит, до смертного озноба!

Соль, отложив листок в сторону, задумалась. Можно просто сказать, что она, Соланж де Керси, жива. Базы и хранилища врагам не достались… Об этом тут же узнают гестапо и советское НКВД. Тогда уже точно придется замуровать себя под землей, дожидаясь прилета новой смены с Клеменции. Сколько придется тут просидеть? Год? Пять лет? А хранилища и тайники станут искать с удвоенной силой.

Можно просто промолчать. Но тогда ее земляки каждое утро, слушая радио, вновь и вновь будут чувствовать то же, что и она. Брошены, забыты, надежды нет.

Соль взглянула на исчерканный лист. Хоть по голове себя лупи! Впрочем, без этого в любом случае не обойтись.

Где найти шлем?

* * *

Склад оказался огромен. Всего несколько дверей, но за каждой – целый универсальный магазин. Разбираться месяца не хватит. Взяла первое, что нашлось – немецкую каску с маленькими рожками, старую, еще с прошлой войны. Нижний срез – точно по подбородку. Пришлось надевать лыжную шапочку, а на нее настоящую зимнюю шапку.

«Типичные ошибки при тренировках» – есть такой раздел в инструкции. Пунктов много, но в конце некто знающий дописал от руки еще один: «При тренировках в помещении обязательно надевайте шлем!!!» Соль подсчитала количество восклицательных знаков и прониклась.

«Марсианский» ранец ждал в коридоре, большой, черный, очень тяжелый. Подгоняла чуть ли не час. Аппарат рассчитан на взрослого, пояс не застегнешь, слишком широк, лямки, если на плечи не набросить, свисают до самого пола. Пришлось взять шило и молоток. Пару разу пальцам досталось, но – справилась.

Управление такое же, как в аппарате «С» в режиме «черепахи», но перчатка-гироскоп больше и тяжелее. Кнопки же на поясе другие, полдня изучала, нажимая по очереди. И с этим решилось, пусть и не сразу. Плохо, что тренироваться негде, спортивный зал так и не построили. На поверхность же подниматься слишком опасно, даже ночью. Мало ли?

Застегнулась, поправила каску, так и норовящую съехать на нос.

Auxilium, Domine![77]

Управление!

Кнопка нажата, но ничего не изменилось. Или… Вес! Да, пропал вес, лямки уже не впиваются в плечи. Работает!

Перчатка!..

– Ай-й-й…

Голова врезалась в потолок. Каска, конечно, помогла… Назад!

– Ой-й!

Подошвами в пол… Не устояла, упала на бок, сильно ударив руку. Выключила управление, перевела дух… Н-ничего себе!

Соль поднялась, помотала бестолковой головой. Еще раз!

– Ай!

Пусть и не так сильно, но зубы клацнули. А если бы каску не надела? Она взглянула вниз, оценивая расстояние до пола. Перчатка-гироскоп оказалась очень чуткой, а скорость куда выше привычной. Пальцы слегка вниз…

На этот раз она упала носом.

* * *

Среди документов, найденных на пункте связи, имелся незапечатанный конверт. Внутри – карточка с кодом и листок с инструкцией. Соль прочитала и еле удержалась, чтобы не побежать к передатчику. Сдержала себя, вспомнив о «Поларисе», хоть соблазн очень велик.

«Марсианские» ранцы можно отключить, передав сигнал на спутник. Оттуда последует команда, и в течение суток черные «блины» можно смело сдавать в музей авиации. Только обратно не выйдет, секретная «начинка» ранцев будет уничтожена. Такой механизм предусмотрен в каждом из них, на «блине» есть особая кнопка под твердым колпачком, а где-то под черной поверхностью – чуткий приемник, настроенный на нужную волну. Те, что готовили миссию на Старую Землю, предусмотрели и это.

Уничтожить? Обезвредить «крылатых»? Но тогда станут бесполезны ранцы в хранилищах, и ее земляки не смогут подняться в воздух. Стоит ли оно того? Землянам передано всего два десятка аппаратов, причем в разные страны. С ними войну не выиграть. «Нечистые» не смогут летать, и это хорошо… Но белокурый красавчик Николас воюет не с Клеменцией, а с Гитлером!

Соль положила конверт на место.

* * *

«Соотечественники! В этот трудный час…» «Друзья! Все, кто слышит меня на Старой Земле!» «Соотечественники! Наши предки защищали Монсегюр…»

Карандаш перечеркнул все крест-накрест.

Иначе надо!

7

Двое рыцарей шли по серебристой дороге, что раскинулась над всеми мирами. Один, ростом чуть повыше, в дорогом, по моде прошлых лет, костюме. Под самым сердцем – две прожженные пулями дыры. Второй в старом пальто с чужого плеча и мятой кепке.

Тихо. Пусто. Звук шагов не слышен.

– Это все из-за тебя. Рассказал про дорогу, она мне и чудится. Никуда я не делся, лежу рядом с бедолагой Критцлером. Хорошо, хоть успел воды ему дать и перевязку сделать. Последний бинт как раз и кончился. А потом стало совсем темно, хотя фонарик я не выключил. Может, батарейка сдохла?

– Oh! Если я тебе тоже привиделся, значит, не существую и отвечать ни за что не могу. В твоем суждении есть порок, как сказал какой-то зануда, которым меня кормили в школе.

Тот, что в пальто, оглянулся, поправил кепку.

– Не порок, а недостаток данных… Если я тебе нужен, скажи, подсоблю, чем можно. И – назад. Камрада бросать не хочу. Если уж там оставаться, то вместе.

– Уже не сможешь. Попробуй вздохнуть. Не получается, правда? А мне ты и вправду нужен. Когда мы вместе, я все помню. И думать могу. И здешний босс к нам двоим не пристает, видать, тебя стесняется.

На белом, бескровном лице внезапно проступает улыбка.

– «Дрын дубовый я достану, всех чертей метелить стану. Почему нет водки на Луне?» Пусть лучше не пробует! Кстати, я говорю по-русски, а ты понимаешь. Впрочем, о чем это я? Потому и понимаешь, что я тебя выдумал. Вообразил! Не со Смертью же беседовать!

Тот, что в костюме, тоже пытается улыбнуться.

– Взаимно! Тут, на дороге, порой тоскливо до невозможности, вот я и начал фантазировать. Сначала Эйгер, знакомые места… А потом подземелье, и там бывал. Как-то заперли меня в гробнице, так я с тамошним рыцарем разговаривать стал, прямо как сейчас с тобой.

Второй понимающе кивает.

– Я бы тоже не удержался. Но раз ты фантом из моего сознания, то скажи мне, фантом, не ошибся ли я у самого финиша? Всю армию потерял, ладно, на то и война. Но вот камрад Критцлер… Если бы я его сдал и сам сдался, то, может, его бы еще и откачали. Ненадолго, у него ранение пулевое, под трибунал сразу из госпиталя. Все равно смерть, так еще в плену. И поглумятся над беднягой напоследок.

– Я твой фантом, – негромко откликается. – Ты ответа не знаешь, значит, и я не знаю.

* * *

Александр Белов видел сон и пытался проснуться. Дорога, таинственный американец, воздух, который невозможно глотнуть, пустой и безвидный небесный свод. Понимал, что оставаться там нельзя, но тело не слушалось, путались мысли, а дороге не было конца.

И тут он увидел Франка Критцлера, здорового, на своих ногах, но очень хмурого. Камрад стоял посреди дороги, не пуская дальше.

– Возвращайся, командир! – беззвучно шевельнулись губы. – И – спасибо. Не выдал!

Александр хотел пояснить, что к чему, но Критцлер не стал слушать. Взмахнул рукой, толкнул что есть силы.

Рот жадно ухватил глоток сырого холодного воздуха. Белов со стоном приподнялся, попытался встать…

Фонарик умирал. Вместо желтого луча – бледное еле различимое пятно. Карабин рядом, дальше – камрад Критцлер, рядом с его головой пустая консервная банка, которой воду черпали.

Он коснулся ледяного лба и закрыл камраду глаза. Подтянув ближе карабин, подумал о том, что ствол надо подвести под подбородок… Интересно, куда определят? На серебристую дорогу – или сразу в котел к чертям, если попам верить? Ему, атеисту и комиссару, там и место. Только стоит ли спешить? Последний патрон не для себя – для врага. Расписаться собственной кровью под актом о капитуляции?

Нет!

Замполитрука встал, почти не чувствуя тела. Держась за стену, подобрался к двери, постоял недолго в коридоре, прощаясь с мертвыми. Правый кулак вверх.

Rotfront!

Потом принялся возиться с засовом. Оружия брать не стал, далеко не утащит, да и не выручит.

Вышел на пустую платформу и наконец-то смог вздохнуть полной грудью.

– Откуда взялся? – негромко прозвучало слева, из густого сумрака. Он обернулся и заметил три неясных силуэта.

Александр Белов развел руками.

– Забыл!

– Ну, тогда пошли с нами, помрешь здесь один. Хлеба дать?

Он проглотил невеликую скибку, даже не почувствовав вкуса. Трое терпеливо ждали, наконец, тот, что его окликнул, пояснил:

– К выходу нельзя, «быки» там пасутся. Пойдем по тоннелю на «Ораниенплатц», по пути люк есть, если повезет, ночью в город выберемся. Только уговор: упадешь, поднимать не станем.

Замполитрука кивнул:

– Принято.

И они побрели сквозь тьму.

8

На альтиметре – тысяча метров. Хватит! Соль дернула перчаткой, чуть не перекувыркнувшись в воздухе. Ранец слушался плохо, но виноват, конечно, не черный «блин» за спиной, а она сама. Поэтому только прямо, на оптимальной высоте, не форсируя скорость…

Синее небо, легкие весенние облака. Шахта и скрытый под нею «Фокус» далеко внизу, они уже – Прошлое. Что могла, то сделала. Возвращаться не будет.

…Невысокие горы, черепичные крыши, узкие стрелы дорог. Утреннее солнце на востоке, ей – именно туда. Ранец – не «черепаха», скорость вдвое, а то и втрое, но спешить нельзя, иначе первый же день полета станет последним. Пять часов в небе – и вниз. Найти подходящий уголок, затаиться, выспаться… Подходящую точку уже наметила – Катовице, как раз половина маршрута. Это уже Польша, где война.

Утреннюю сводку новостей слушала с карандашом в руках, глядя на карту. Русские по-прежнему наступают, Львов взят, танковые колонны движутся к Замостью. Это на юге, в Галиции. Севернее Пинских болот наступление завязло, поляки контратаковали точно во фланг, какая-то русская дивизия попала в окружение. Конечная точка ее маршрута – Львов, но лучше не сам город, а где-нибудь западнее, на шоссе, чтобы приземлиться без помех.

«Марсианский» ранец прост, команды голосом не понимает, но она все-таки выдохнула:

– Курс – юго-запад-запад. С Богом! Вперед!

И свист ветра в ушах.

* * *

Прошлым вечером пришлось поработать. Соль написала подробный отчет, сверяясь с бортовым журналом, оформила бумаги на «марсианский» ранец, а потом присела к столу и крепко задумалась.

В отчете – всё, и о судьбе французской миссии, и о разговоре с Удетом, и о послании Гюнтера Нойманна. Про «Хранилище» отдельно, на листке с грифом «Summo secretum». Ключей от сейфа нет, поэтому все написанное – на стол возле радиостанции.

Написала и письмо отцу, прекрасно понимая, что тот едва ли его прочтет. Поэтому сухо, только по делу, даже расписалась в конце.

Полночи слушала радио, тоже без всякой надежды. Но вдруг? Эфир тонул в разговорах и музыке, но на нужную волну никто не вышел. Зато повезло, вновь поймала танго «Аргентина», причем с первых же тактов.

В знойном небе

пылает солнце,

В бурном море

гуляют волны,

В женском сердце

царит насмешка,

В женском сердце

ни волн, ни солнца…

Соль поняла, что плачет, но слезы вытирать не стала.

9

Он все-таки упал – силы на исходе. Когда сумел подняться, случайные спутники были уже далеко. Александр Белов отогнал страшный соблазн – никуда не идти, остаться в черном тоннеле. Со стоном сделал первый шаг, затем второй. Дальше пошло немного легче. Чтобы отвлечься, стал вспоминать все увиденное и пережитое и вдруг понял – он ни о чем не жалеет. В СССР студенту ИФЛИ рыцарем точно не стать!

Замполитрука улыбнулся, подумав об очень серьезной девочке со смешным именем Соль. Пятая нота в простой гамме. Почему-то верилось, что с инопланетянкой все в порядке. Ему не слишком везло – так пусть повезет ей!

Смерть, послушав мысли упрямого человека, сняла костлявую ладонь с его плеча. Иди, иди, она может и подождать. Все равно встретимся, Никодим![78]

Впереди забрезжил смутный свет. Белов вначале обрадовался, но тут же, спохватившись, замедлил шаг. Сейчас день, наверх выходить нельзя…

Смерть оскалилась и помахала ему вслед.

10

Соль вышла на опушку и подняла руки. Ранец остался в лесу, шлем тоже сняла. Но комбинезон слишком приметный, далеко не уйдешь.

Вначале не заметили, но потом от ближайшей колонны к ней без особой спешки направились трое красноармейцев в шинелях и высоких суконных шлемах. Винтовки в руках, штыки – на незваную гостью.

Соль спокойно ждала. Уже и лица видать, самые обычные, впереди серьезный, нахмуренный, сзади – просто молодые парни, им интересно.

В последний миг она попыталась понять, все ли сделано правильно. Но – не успела.

– Kto takoj? – вопросил хмурый. Взглянув внимательнее, поправился:

– Kto takaya?

Соль сглотнула, вспоминая заученную фразу.

– Mne… Mne nuzhno k vashemu komandiru.

Красноармейцы переглянулись.

– Shpionka! – рассудил один из молодых.

Хмурый, обернувшись, грозно бросил:

– Tsyts!

Подумал немного.

– V osobyj otdel otvedem. Pust razbirayutsya!

Штыки качнулись, указывая дорогу. Соль поняла и, не опуская рук, зашагала к шоссе, по которому бесконечным потоком шли усталые солдаты в шинелях.

11

Шуцман бил не сильно, без размаха, но удар тяжелой дубинки все-таки свалил с ног. Александр упал, успев подставить руки.

– Вставай, вставай! – подбодрил второй патрульный. – На нарах належишься!

…Не ушел комиссар, не ушел. Буквально через десять шагов – свет фонарей в лицо. Серые шинели, высокие шлемы, на лицах скука пополам с омерзением. И, понятно, дубинки.

– Еще один любитель странствий! Крысомора звать надо, а лучше сразу газ в тоннель пустить… Эй, чучело, документы есть?

Замполитрука достал сложенный вчетверо листок. Полицейский развернул, подсветил фонарем.

– Иоганн Вайс! Откуда ты, Вайс? Из Дахау? Вот туда и вернешься.

И ударил снова, на этот раз от всей души.

Глава 12, она же Эпилог. А. То, что было

Шелковка. – Шпицмаус. – Вячеслав Григорьевич. – Плётцензее. – «Воды дошли до души моей» – Jedem das Seine!

1

– Вы понимать… понимаете мой немецкий?

Палатка, часовой у входа, внутри – грубо сколоченный стол и табурет. Не для нее, для офицера. Нет, мысленно поправила себя Соль, командира. Офицеров большевики отменили.

Молод, узкоплеч, очень серьезен. И еще веснушки.

– Понимаю, grazhdanin nachalnik.

– Гражданин следователь, – поправил тот не думая, но тут же вскинулся. – Откуда это взять вы? Слово употребить начальник?

Очень хотелось присесть, полет вымотал, но она старалась стоять ровно, как маленький солдатик на смотру.

– Из военного разговорника, гражданин следователь.

Командир поднялся, довольно потер руки.

– Признаваться? Признаетесь? Готовить вас? Готовить вас кто? Разведка? Польская? Немецкая?

Соль оценила. Либералы они тут, в НКВД! Какую хочешь разведку, такую и выбирай.

– Сама. Два вечера изучала. U menya est vazhnye svedeniya, kotorye ya dolzhna soobshit sovetskomu komandovaniyu.

– Ага! Ага!

Следователь подошел ближе, коснулся плеча.

– Kostyumchik-to… Ваша одежда? Откуда взять? Авиация? Люфтваффе?

Соль порадовалась, что оставила шлем в лесу, рядом с ранцем. Интересно, grazhdanin sledovatel и вправду такой или дурака валяет?

– Дайте, пожалуйста, ножницы.

Командир недоуменно моргнул.

– Ножницы? Дать что?

Очевидно, в военном разговорнике у русских это слово отсутствует. Соль показала на пальцах, указательный и средний врозь, затем вместе. Раз, другой…

– Nozhnicy, – наконец сообразил тот. – И что резать быть? Резать будете?

Она погладила себя по левому рукаву.

– Здесь. Можете сами, если не доверяете мне.

Следователь внезапно усмехнулся, став похожим на человека. Не то чтобы очень, но все-таки.

– Девушка! Nozhnicy меня не боится. Одежда портить зачем?

Она улыбнулась в ответ.

– Догадайтесь!

* * *

– По-русски это называется «shelkovka», – объяснил ей Пауль Рихтер. – Каждый сотрудник НКВД обязан обеспечить вас связью с Москвой, с кем-то из высшего руководства. Это не значит, что вам поверят, но выслушают обязательно.

Когда из разреза она достала белый продолговатый лоскут с номером, двумя рядами цифр, фиолетовой печатью и чьей-то размашистой росписью, веснушки на лице следователя куда-то пропали. «Шелковку» изучал долго, минут десять, наконец решительно кивнул.

– Понял, tovarish. Связь обеспечить час – два часа. Пока вы отвечать вопросы, потом отдыхать.

Перетащил свой табурет, поставил рядом.

– Сидеть, пожалуйста. Мебель у нас плохо, сейчас будем соображать что-то…

Повернулся к входу, вероятно, желая позвать караульного, но Соль остановила.

– Погодите, гражданин следователь, мебель обождет. В лесу, рядом с тем местом, где меня задержали, спрятан секретный летательный аппарат. Его называют «марсианским ранцем». Потому я и в лётном комбинезоне.

Командир взглянул изумленно. Сглотнул.

– Лететь? Вас… Вам… Вы лететь?

Выражение его лица Соль очень понравилось.

* * *

Трубка была черной, холодной и очень тяжелой. Соль, поднеся ее к уху, вопросительно поглядела на следователя. Тот быстро закивал.

– Говорить, говорить. Слушать вас. Москва!

– Здравствуйте, – выдохнула она в мембрану. – Меня зовут Соланж Керси, можно просто Соль, так короче. Я говорю с вами по поручению товарища Пауля Рихтера…

Очень хотелось спать, особенно после котелка чего-то очень вкусного под названием «kasha s tushenkoj». Соль с трудом одолела половину. И чай оказался неплох, пусть и не настоящий, а из жженого сахара. Подремать же довелось всего полчаса. Растолкали и привели в палатку, уже другую, но тоже с караульным у входа. Внутри – тяжелый стальной сейф, два стула из разных гарнитуров и стол с телефонами. К самому большому ее и подозвали.

– Здравствуйте, товарищ Соль, – отозвалась трубка на приличном немецком, пусть и с небольшим акцентом. – Прежде всего, хочу поблагодарить вас за ранец. Наркому уже доложили, он приказал представить вас к правительственной награде…

Соль решила ничему не удивляться. У русских – таинственная душа. Сейчас наградят, завтра расстреляют.

– Спасибо!.. Товарищ Пауль Рихтер мне поручил…

На миг она замялась. Как бы сказать точно, чтобы выслушали до конца и поверили?

– Первое… Рассказать о том, что я видела в Красную ночь. Второе и третье – не по телефону и только в Москве. Он… Товарищ Рихтер просит, чтобы со мной беседовал тот же человек, что и с ним. Его зовут… Его зовут Vyacheslav Grigorevich. Извините, если какую-то букву перепутала.

Трубка долго молчала, наконец, донеслось негромкое:

– Не перепутали. Самолет будет сегодня в ближайшие часы. До скорой встречи, товарищ Соль!

* * *

В самолете она и заснула, завернувшись в два одеяла. Слушая уютный гул моторов, успела пожалеть сидевших рядом на скамье суровых конвоиров. Им спать устав не велит…

Сон был добр к инопланетянке. Соль снова была в полузабытой берлинской квартире с мамой, папой и медвежонком Тедди. Воскресное утро, яркое солнце за окном, негромко играет музыка – по радио передают концерт по заявкам.

Все живы. Все еще живы.

2

– Вставай, шпицмаус, завтрак проспишь! Вставай, вставай!..

Александр Белов открыл глаза. Белый потолок, железные прутья кроватной спинки. Тюремный госпиталь. Привезли его вчера… Или позавчера? Душ с хлоркой, потом куда-то потащили. Вероятно, именно сюда. А еще покормили баландой и дали чаю. И… И все.

Он приподнялся, опираясь руками о жесткий матрац. Рядом на такой же кровати сидел крепкий парень, поблескивая железными зубами. Молод, его чуть старше, крепок, наколки на плече.

– Привет! А с чего это я землеройкой стал?

– А разве нет? – парень крайне удивился. – Тебя разве не в тоннеле возле «Ораниенплатц» злые люди повязали?

Вновь пригодились рассказы бывалых соучеников по интернату. Железные зубы, наколки… Как лучше ответить?

– Повязали безвинного, – горько вздохнул он. – Всего-то перед сном прогуляться хотел. И чем помешал-то?

Железнозубый сочувственно кивнул.

– И не говори!

Протянул тяжелую ладонь:

– Майсель…

…«Долото», подсказала память.

– …А ты как зовешься-прозываешься?

Белов пожал протянутую руку. Крепкая, словно и вправду из стали.

– Прозывали по-всякому, только я не откликался. Не мое, а чужого мне не надо. Если хочешь, сам окрести.

Майсель-Долото негромко хохотнул:

– Вот и будешь Шпицмаусом. Я о ваших только слыхал, видеть не приходилось. И каково там, вдали от света белого?

Замполитрука попытался встать. Получилось, но не сразу. Болело все тело, ноги не слушались. Сосед поддержал, а потом усадил обратно.

– Не геройствуй. Отделали тебя «быки» знатно, так что в зеркало пока не смотрись. Мне тоже паек прописали. Захотелось после суда подышать вольным воздухом, а конвой не понял и не оценил. Прикладами, hündinnen… Три дня пластом пролежал. Так что там, под землей?

Белов пожал плечами.

– По-всякому. Тебе правду – или лучше сказку рассказать?

Майсель взглянул серьезно.

– Сказку, конечно.

– И мне! И мне! – отозвался рыжий паренек с повязкой на голове (койка через проход). – Я тоже послушать хочу, неделю в карцере скучал, в ушах до сих пор звенит.

Ткнул ладонь, усмехнулся:

– Шпринг! В смысле, это я – Шпринг. А ты везучий, Шпицмаус! Знающие люди говорят, что там, у станции, троих ваших насмерть положили, сейчас большое разбирательство идет. Так о чем сказка?

Александр улыбнулся. Курс фольклора, заводской и рудничный фольклор XVIII–XIX веков. Писатель Бажов по нему славно потоптался.

– О Хозяйке. Есть такая под землей! Только, народ, пустите вначале умыться!..

* * *

В госпитале скверно, но кормили, а еще позволяли спать. Уже через сутки он смог, пусть и не без труда, бродить между койками и любоваться сквозь зарешеченное окно просторным тюремным двором, по которому то бегали, то шагали строем одинаковые с виду «полосатики» в деревянных башмаках. Больных тут не задерживали, ходить способен – маршируй обратно в камеру. Рыжий Шпринг исчез уже на следующий день, а вот железнозубый Майсель задержался. Парень получил два года за посещение чужой квартиры – без приглашения и ключа, но в честно заслуженную тюрьму его почему-то не отправляли. Майсель хмурился, нервничал и, наконец, объяснил, в чем дело.

«Кацет»!

По его словам, раньше, когда Долото только начал промыслом заниматься, времена стояли правильные. «Быки» делали свое, воры – свое. Если попался, не плачь, а ступай в «академию» квалификацию повышать. «Академия», она же «кайзерова дача» – не страшно, потому как сидят там хорошие люди и порядки нужные обеспечивают. Она, можно сказать, дом родной. В «кацеты» же отправляли только «политиков», человечков вредных, а также «задниц»[79], что облик людской потеряли, и всяких извращенцев вместе с журналистами. И все были ужас как довольны. Но вот беда! Решил кто-то на самом верху, что без хороших людей в «кацетах» порядка мало. Вот и…

Вздыхал хороший человек Майсель горестно. Не хотелось ему в «кацет», ну совсем. Потому как там, кроме всех бед, воров работать заставляют. Крушение основ и Армагеддон!

Белов лишь сочувственно кивал в ответ. Он помнил о документе с печатью. Иоганн Вайс отбыл в Дахау полный срок, значит там его, самозванца, могут узнать. Но, может, еще и не отправят? Вдруг «землероек» не положено за тюремные стены выпускать?

Сказки Бажова, слегка адаптированные под здешнюю реальность, пользовались немалым успехом, приходили слушать даже из соседних палат. Охрана тоже не отставала. Замполитрука не раз добрым словом вспоминал ИФЛИ. Надо же, пригодилось!

…Жил сегодняшним днем, не думая о том, что будет завтра. Не убили – и хорошо, в шпионы не вербуют – отлично! Понимал, что ненадолго, однако решил далеко не загадывать. Был комиссар Коган – да весь вышел, не захотел врагом народа слыть. Кем стал, кем притворился? Понятное дело – Опанасом, который вместо пролетарской пули получил по очередной амнистии свой полновесный «четвертак».

Опанас, твоя дорога —

Не дальше порога…

А он, хитрюга, порог взял – и переступил.

3

В Берлине, в гостях у строгой фройляйн Ингрид, Соль, узнав об арестах, пыталась представить, каково это – попасть в тюрьму. Из книжек знала и в кино видела, но книжки одно, реальность – иное совсем.

…Камера в подвале, по железной лестнице спускаться пришлось. Дверь тоже железная, в белой краске, стены в зеленой, болотного колеру. Решеток же и вовсе нет, потому что нет окон. Вытяжка под потолком, кран при раковине, ведро с крышкой в углу – и нары. А еще столик с кружкой и чайником, и табурет, привинченный к полу.

Надзиратели – женщины, у главной, которая «grazhdanka starshij nadziratel», кулаки с ее, семиклассницы, голову. Но – вежливая, даже по-немецки так-сяк изъясняется. Сказала, что днем на нарах prebyvat разрешено, а вот прогулок пока не будет, даже по коридору ходить нельзя. Главное же не шуметь и не нарушать.

Соль не шумела и не нарушала. Надзирательница, но уже другая, принесла обед, оказавшийся неожиданно вкусным. К чаю полагалась конфета с медведями на обертке, правда, всего одна.

Ни книг, ни газет. Может, будут завтра, если начальство разрешит.

Комбинезон и лётные ботинки забрали еще на аэродроме, вручив взамен платье не по размеру, туфли и жуткого вида пальто, на котором не хватало двух пуговиц. Пообещали сводить в душ и выдать чистое ispodnee, но тоже завтра.

Соль прошлась по камере, присела на табурет. Существовать можно? Вполне! А если правительственную награду принесут, так и вовсе – праздник жизни. Везет ей на подземелья, то «Хранилище», то «Фокус», а теперь «vnutrennyaya tyurma». Пора уже и привыкнуть.

На нары? Почему бы и нет, во всех книжках узники prebyvayut именно на нарах. Соль поудобнее устроилась на жестком матрасе, посетовав на отсутствие подушки, убедилась, что одеяло в длину едва доходит ей до пояса, смирилась и…

И довелось вставать.

Загремел ключ в замке, отворилась тяжелая дверь.

– Solanzh Kersi? Na vyhod bez veshej!

* * *

На этот раз немецкий у собеседника без малейшего акцента, чистый берлинский диалект. И сам на немца похож, подтянутый, белокурый, синеглазый. Годами за сорок, но выглядит моложе, если на морщины у губ не смотреть. Одет в штатское. Очень приличный костюм, а галстук так вообще словно с журнальной обложки. И не скажешь, что чекист.

– Присаживайтесь, Соль. Я – Вячеслав Григорьевич. Товарищ Рихтер беседовал именно со мной, причем как раз в этом кабинете.

Она поглядела на табурет, тоже к полу привинченный.

– Это для чего, товарищ Вячеслав Григорьевич? Чтобы арестованные мебелью не швырялись?

Тот покачал головой:

– Обиделись? Раз – и в камеру? А что было делать, Соль? Вас надо спрятать, причем как можно надежнее. Вы – sekretonositel, есть такое страшное слово. Завтра подыщем что-нибудь поприличнее.

Соль задумалась. Итак, завтра у нее по плану душ, ispodnee, книги, если начальство разрешит…

– К имени-отчеству «товарищ» добавлять не надо, хотя, мне кажется, вы и так это знаете. Садитесь!

На этот раз она подчинилась. Руки на колени, подбородок вверх, как и велит этикет.

Вячеслав Григорьевич улыбнулся:

– Первый вопрос из чистого любопытства. Вы действительно графиня?

Соль обреченно вздохнула. Diktatura proletariata, как она есть. Кухарки управляют государством, графини обживают камеры.

Собеседник, кажется, понял.

– Вопрос снимается. Догадываюсь, что графиня – только titre de courtoisie. Просто я знаком с графом де Керси. У него не дочка, а сын, великовозрастный балбес, игрок и гуляка. Неужели самозванцы? Или вашему руководству документы по случаю перепали?

Она посмотрела чекисту прямо в глаза.

– Я – Соланж де Керси. Я могу скрывать свое имя, но никогда от него не отрекусь. Даже если меня потащат на ваше sobranie!

– Ну-ну! – Вячеслав Григорьевич предостерегающе поднял руку. – До такого, уверяю, не дойдет. Разведчиков-нелегалов не тащат на собрание, их судьба решается совершенно иначе…

Подался вперед, стер улыбку с лица.

– Вы беседовали лично с товарищем Рихтером?

На какой-то миг она растерялась.

– Но… Было темно. Камрад Рихтер или камрад Лонжа, он курит, сигареты называются… «Ramses», вспомнила!

И прикусила язык. Про «зеленый листок» и меч Виттельсбахов говорить здесь нельзя.

– Курит, – чуть подумав, согласился чекист. – Как вы догадываетесь, запрос ему уже отправлен. Но я склонен вам поверить, Соль, по крайней мере, в данном вопросе. Итак… Про события в Берлине еще поговорим, а теперь…

Ударил взглядом.

– Второе и третье! Что вам велели передать?

Соль не испугалась. Поздно! Раньше надо было пугать.

* * *

– Второе… Харальд Пейпер, начальник штаба Германского сопротивления, сумел узнать, что Рейх ни в коем случае не станет оказывать военную помощь Польше. Таково решение фюрера. Все, что вы услышите: заявления, речи, дипломатические ноты – лишь слова. Как только Красная армия подойдет к Варшаве, Гитлер предложит вам поделить Польшу по линии Вислы.

– Соль… Соль, вы понимаете, что сейчас сказали?

– Не до конца, Вячеслав Григорьевич, не положено мне такое понимать. И третье… Нападения на территорию СССР осуществляли не поляки. Харальд Пейпер вначале думал, что Абвер, но потом ему доложили… Это ваши! Кто-то в советском руководстве очень хочет войны. Конкретно – в Генеральном штабе… Зря я в это все ввязалась, правда?

– Правда. К сожалению.

4

Тюрьма, в которой Белов очутился, оказалась той самой Плётцензее, которой его неоднократно пугали. Именно здесь работает трудолюбивая дойче-гильотина. Тюрьма переполнена, сюда перевели «контингент» из разоренного в Красную ночь Моабита. В Берлине продолжаются аресты, мест в тюрьмах не хватает, власти же всерьез опасаются нового бунта. Поэтому администрация нервничает и закручивает гайки. «Ходячим» из госпиталя запрещены прогулки, отменены традиционные «свиданки» по пятницам, сам же госпиталь спешат разгрузить. В буквальном смысле – выздоравливающих гонят в канцелярию, наскоро оформляют и тасуют по ждущим во дворе «Зеленым Миннам». Куда именно отправляют, не объявлялось, но ходил слушок, что в один из «кацетов». Не в Дахау, где криминального «контингента» и так с избытком, в какой-то иной. Хитрецы, получающие «малявы» с воли, только руками разводят. И там не знают.

В зеркало Александру так и не удалось посмотреться, зато он увидел свое отражение в оконном стекле. Вели коридором, из госпиталя на этаж ниже, где канцелярия. Конвоир хлопнул в ладоши, и замполитрука поспешил обернуться к стене. Пока мимо проводили кого-то важного и секретного, он поглядел в зарешеченное окно, ведущее во двор. В стекле и увидел себя. Не испугался, но все же огорчился – сплошной синяк, посреди которого торчит поцарапанный нос. Как только зубы не выбили?

Хлопок! Конвой повел дальше.

Как поступят с «землеройкой»-Вайсом не знал ни он сам, ни умудренные жизнью сидельцы из палаты. Майсель предположил, что особо возиться не станут. Суд – долго и хлопотно. Но в связи с чрезвычайным положением раба божьего могут оформить в административном порядке. Шпицмаус – сиделец заслуженный, не просто «ходку» имеет – в Дахау свое оттоптал, от звонка до звонка.

…Стены в тюрьме хоть и толстые, но прозрачные. Что написано в деле арестанта Вайса, соседи узнали уже через пару дней. Честно признались и выразили уважение. Не каждый такое потянет! Тому, что новичок молчал о «кацете», удивляться не стали. В своем праве Шпицмаус, лишние слова «кайзеровой даче» иногда обходятся очень дорого.

– Стой!

Шедший впереди конвоир быстро оглянулся. Убедившись, что сзади лишних нет, кивнул на одну из дверей.

– Сюда! Быстро!..

То, что привели не в канцелярию, Александр понял, переступая порог. Обещал себе не удивляться, но обещания не сдержал.

– Приветствую, камрад Белов! Ну, что? Укатали русского сивку наши немецкие горки?

«Фридрих. Только Фрицем не называй, не люблю».

* * *

– Это «стапо» тебя могло потерять, – наставительно молвил фашист, наливая в чашку кофе. – Без Мюллера они совсем нюх потеряли, работают точно как ваши из НКВД. Берут народ по спискам и выбивают признание. Пальцы в дверь, палкой по ребрам… Дилетанты! Искал я тебя два дня, правда, не сам, отдел подключил.

Выглядел Фридрих скверно. Левая рука на перевязи, сидит как-то боком, бледный, словно рыбье брюхо. Но живой и даже бодрый.

– Кстати, никакой ты не Нестор. Я его, Нестора, вычислил, пока в госпитале скучал. К шефу пришел, а тот только посмеялся. И без меня узнал! Но похвалил, теперь буду Нестора освещать, когда он снова к нам пожалует.

Белов пил кофе и слушал, понимая, что кончилась его конспирация. Пожалел мельком о Вайсе-«землеройке», но не очень огорчился. Не слишком и верилось, что забудут о русском комиссаре.

Фашист, отхлебнув кофе, поставил чашку на стол. Взглянул серьезно.

– Я тебя, камрад Белов, ловить не обязан, это раз. А обязан я тебе жизнью, это два. Я хоть и офицер Абвера, но не suka, если употребить великий, могучий и свободный. Поэтому выдавать тебя не стану.

Замполитрука почему-то не удивился. Есть в фашисте что-то… правильное. Вслух такое не произнесешь, но – есть.

– В Бухенвальд тебя, Белов, отправят. Твой Вайс – рецидивист, на плохом счету. Таких сейчас в «кацетах» и держат, перемалывают в труху. А в СССР тебя уже похоронили. Воскресать не советую, в НКВД сплошные атеисты, в чудеса не верят.

Александр промолчал, даже не кивнув, но на душе было черно. Родина-мать не помилует блудного сына.

Фашист присмотрелся, головой покачал.

– Кажется, ты осознал. В Бухенвальд ехать не советую. Ад – прямо как в ваших агитационных фильмах. Я тебе много чего могу про «кацеты» рассказать, на три судебных процесса хватит…

Подумал немного, дернул губы в улыбке.

– Это я тебя, камрад Белов, пугаю, как ты, конечно, догадался.

– А сейчас в шпионы предложишь пойти? – не выдержал замполитрука. – А я тебя, Фридрих, за человека принял!

– Не в шпионы. Шпиона из тебя, Белов, не получится. На преподавательскую работу в наш учебный центр при Абверштелле. Подберем подходящий курс, ты жил в СССР, обстановку знаешь. И Москву знаешь. Это не измена Родине, для Сталина ты мертв, гражданина СССР Белова больше нет на свете. Начинай жить заново! Через пару лет устроим тебя в университет, чтобы доучился. Кем ты в ИФЛИ занимался? Гансом Саксом? Помню, помню!.. «Прищемят нос ему у нас. На сем Ганс Сакс кончает сказ».

Александр тоже подумал о литературе, но не о подзабытых грубиянах-гробианистах, а в который уже раз о незадачливом Опанасе из поэмы Багрицкого-старшего. Перешагнул парень порог, уклонился от верной пули, обрадовался. Только за порогом…

Он заставил себя улыбнуться – прямо в лицо фашисту.

– Никогда!..

5

Сопровождающий по-немецки говорил, пусть и не слишком чисто, зато понятно. Глаголы, правда, использовал исключительно в неопределенной форме.

– Жить здесь. Всё иметься. По телефону звонить. Внутренний, в город не звонить. Вопросы и бумага на столе лежать. Еду приносить. Еду можно заранее заказать.

Соль внимала, не перебивая. Уже привыкла – и к тому, что спорить нет смысла, и к новым местам.

– Писать подробно, пожалуйста. Не вымарывать. Замечания на полях делать.

Обжиться в тюрьме не дали, даже в камеру не вернули. Сначала держали под караулом в какой-то комнатке, а потом провели вниз по лестнице в огромный вестибюль. Там снова пришлось ждать, пока оформят бумаги. Вывели на улицу под мелкий моросящий дождь, усадили в большое черное авто, задернули шторки на окнах.

Город Соль так и не увидела. Из машины – прямиком во двор за высоким бетонным забором. Дверь, лестница, второй этаж…

Куда именно попала, понять мудрено. С виду гостиничный номер, две комнаты, службы, красный ковер на полу, на столике – радиоприемник, немецкий «Телефункен». И решеток на окнах нет. Зато дверь заперта, и прогулки не положены.

Газет целая кипа, но все на русском. Книг – ни одной.

– До завтра! – неулыбчиво кивнул сопровождающий. – Вы отдыхать и вы писать.

Вероятно, для того и привезли, в камере сочинять неудобно. Хотелось первым делом заглянуть в ванную, чтобы смыть под душем неотступный дух хлорки, но Соль не удержалась, присела к столу. Вопросы, значит?

Прочитала, подумала и решила – писать не будет. Ничего, ни слова. Опасно, но если ответит хотя бы на один, станут давить с тройной силой. Или обманут, что еще хуже. А вот про Красную ночь расскажет все от начала до конца, пусть и не просят. Сохранятся листки в секретном архиве, значит, будет память. Пусть архивы вскроют только через триста лет!

…Ночь, желтые вспышки выстрелов, люди с оружием в руках. Хорошие люди, настоящие. Она, семиклассница, не умеющая воевать, тоже была среди них. И это останется. Навсегда!

* * *

Перед сном (засиделась допоздна, почти до рассвета) Соль долго стояла у окна, глядя сквозь залитые дождем стекла в недоступное небо. Там ей не бывать еще долго. Плохо, но не смертельно, неизвестность хуже. К сожалению, никто ей не скажет, что с отцом, с рассеянными по миру земляками, с теми, с кем успела познакомиться, – Герда, немецкие друзья, отважные гномы, Александр Белов, Андреас, доктор Ган. Не спросишь и письма не напишешь.

Небо за окном налилось свинцом, навалилось на стекла. Вот-вот рухнет и задавит. Она, инопланетянка-семиклассница, не Антей, плечи слабые, не удержит.

Шевельнулись беззвучно губы.

– Salvum me fac Deus quoniam intraverunt aquae usque ad animam meam. Infixus sum in limum profundi et non est substantia veni in altitudines maris et tempestas demersit me…

…Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей. Я погряз в глубоком болоте, и не на чем стать; вошел во глубину вод, и быстрое течение их увлекает меня. Я изнемог от вопля, засохла гортань моя, истомились глаза мои от ожидания Бога моего…

Слова исчезали, увязая в темной трясине. Ни отзвука, ни огонька. Никто не услышит, никто не поможет.

Графиня Соланж де Керси, рыцарственная дама Ордена Возвращения, дочитала псалом до конца. Дождалась! Черное небо рассекла беззвучная молния.

На Москву надвигалась первая AD 1939 гроза.

* * *

– Вы напрасно нам не верите, – скучным голосом проговорил Вячеслав Григорьевич. – Поймите, Соль! Никто вас принуждать не собирается, но если не будете откровенны, мы в свою очередь не сможем верить вам.

Лампа светит в глаза, очень хочется пить. Пятый час идет допрос. Вопросы одни и те же, по кругу. Она вначале честно пыталась объяснить, почему не может рассказать ни о Франции, ни о Германском сопротивлении, но потом замолчала. Силы надо беречь.

…Боже! Ты знаешь безумие мое, и грехи мои не сокрыты от Тебя. Да не постыдятся во мне все, надеющиеся на Тебя, Господи, Боже сил. Да не посрамятся во мне ищущие Тебя, Боже Израилев, ибо ради Тебя несу я поношение, и бесчестием покрывают лице мое…

Рот пересох, но воды просить не стала. Сначала об одном попросит, затем о другом…

– Понимаете, Соль, картина складывается очень неоднозначная. Мы получили данные по перестрелке на улице Шоффай. Французская полиция уверена, что там была база кагуляров. Это фашисты, агенты Гитлера! Харальд Пейпер – эсэсовец, ярый антикоммунист. «Марсианский» ранец вам могли дать только немцы или англичане. Так кто из них вас отправил в Москву?

Пододвинул лампу, улыбнулся.

– Вы признаетесь, поставите подпись, а потом чаю выпьем. С лимоном. Сам, знаете, очень не прочь.

Не дождавшись ответа, вздохнул.

– Тогда чай выпью я один. А меня сменит мой помощник, который тоже станет задавать вопросы. Потом вам очень захочется спать. Что будете делать, скажем, через сутки?

– Остановлю сердце, – прохрипела она. – Господь простит!

Вячеслав Григорьевич покачал головой.

– У нас очень, очень хорошие врачи. Вытащим – даже с того света. Так что, Соль, признавайтесь, облегчите душу… И чаю попьем.

Дева Соланж молчала.

6

Каждому свое…

Иоганн Вайс, заключенный номер 30970, бросил очередную лопату земли. Покачнулся, устоял, оглянулся в сторону охранника. Тот смотрит в сторону. Хорошо, можно перевести дух.

Работа казалась бессмысленной, а может, таковой и задумана. Огромная куча рыжей земли возле строящегося шоссе. Ее отгребли бульдозерами в сторону, а теперь перекидывают с места на место, причем вручную. То ли загонять насмерть хотят, то ли мысли о воле вышибают. Сосед по нарам, бывший бухгалтер, погоревший на подлоге, предположил, что местное начальство договорилось со строительной фирмой. На каждого в полосатой робе каждый день закрывают наряд, а платит за все это Рейх.

– Работать! Работать!..

Охранники не слишком подгоняют, но время от времени, выискав наименее старательного, ставят ему «пластыри» в четыре дубинки. После этого в рабочий отряд «Шоссе-2» присылают новенького.

– Не спи! – дубинка ударила по плечу, и Вайс вновь принялся кидать сухую рыжую землю. Лопата, еще лопата, еще, еще… Майское солнце пока щадит, укрываясь за тучи, но рано или поздно настанет жара…

– Работать! Работать! Не спать! А то без жратвы останетесь!..

Странно, но есть не очень хотелось, хоть порции мизерные, и за них в «блоке» то и дело вспыхивают драки. Не еда – помои. Вайс думал, что привыкнет, однако не смог. «Свалишься!» – предупредил сосед-бухгалтер. А если свалишься, не сможешь работать, значит, отходил свое по земле. Доходяг отправляют в отдельный барак, откуда еще никто не вернулся. По «блокам» ползет шепоток, будто из умерших варят мыло, а кожу пускают на абажуры. Верить – не верят, но проверять на себе никто не рвется.

– Работать!..

* * *

«Кацет» Бухенвальд походил на город, идеально спланированный и столь же идеально управляемый, выстроенный под линейку – ровными аккуратными квадратами – чистый, опрятный, с зелеными газонами и липами вдоль дорожек. Великий утопист Томазо Кампанелла наверняка бы прослезился. Истинный Город Солнца, где каждый занят своим делом! Мудрецы управляют, солдаты охраняют, все прочие же или работают, или умирают. Каждому по потребностям, пусть они у всех и разные. Для солдат – бордель, для сторожевых собак – отдельная кухня, а рабочим-«полосатикам» хватает лёжки на нарах, больше похожей на пенал. Нары в четыре ряда, до самого потолка. Но – чисто и опрятно, мертвецов уносят сразу, опустевшую лёжку дезинфицируют.

…И надпись «Jedem das Seine» на кованных чугунных воротах.

Уже к концу первого дня, отстояв долгие часы на плацу и получив полосатую униформу с номером, Иоганн Вайс отчетливо понял, что долго не протянет. Сил еще хватило на привычную «двойку» (джеб и кросс правой), когда при входе в «блок» с него попытались стащить новый бушлат. Отстали сразу, найдя иную добычу. Надолго ли? Слабых сгрызают сразу.

На груди – зеленый «винкель», Иоганн Вайс – криминальный, да еще и рецидивист. «Зеленым» легче, чем всем иным цветам, но далеко не всем. Тех, что понадежнее, «проминентов», ставят начальничками над «политическими», чтобы давили и дышать не позволяли. Но таких не слишком много, «криминал», традиции чтущий, с администрацией не дружит. Для непокорных, по-здешнему «мусульман», и насыпана куча земли возле шоссе. Не станете работать – сдохнете.

Jedem das Seine!

А еще зеленый «винкель» – повязка для прокаженного. «Политик» не станет верить «криминалу». Первые дни Вайс надеялся отыскать знакомых, но слишком велик Город Солнца. Поговорить с теми, у кого «винкель» красный, не позволят, а если и удастся, ему, «зеленому», никто не откроется, сколько ни говори, что курил в кинозале.

Взвесив все, Иоганн Вайс отмерил себе месяц. Три с половиной недели уже прошли. За это время отряд «Шоссе-2» сменил состав больше чем наполовину.

* * *

Иоганн Вайс кидал лопату за лопатой, время от времени вытирая лицо от рыжей пыли. Он понимал, что скоро в такую же пыль предстоит превратиться ему самому. Не радовался, но и особо не жалел. Все эти недели, после страшной ночи у Логойска, приходилось выбирать, и каждый раз он старался сделать правильный выбор. В этом и заключается свобода. А то, что путь привел именно сюда – неизбежная плата.

На душе спокойно и пусто. Лопата за лопатой, ноги увязли в земле по щиколотку, с каждым разом распрямляться все тяжелее. До вечера сил хватит, и на завтра хватит. О том, что настанет и послезавтра, лучше просто не думать.

Смерть равнодушно глядела, как человек в полосатой робе упрямо вгрызается в земляной холм – непокорный муравей под безжалостным каблуком. Он еще двигается, еще дышит и даже время от времени пытается беззвучно напевать: «Марш левой – два, три! Марш левой – два, три! Встань в ряды, товарищ, к нам, – ты войдешь в наш Единый рабочий фронт, потому что рабочий ты сам!»

В. Хэппи-энд. Исключительно для любителей хэппи-эндов

События даны в обратной последовательности.

Монастырский сад. – Интернациональный комитет. – Зофи Ган. – Гараж Бухенвальда. – Инстанция. – Шаг, еще шаг. – «Нестор».

7

…Белая кипень сада завораживала, заставляя чаще дышать. Цветущие деревья под синим майским небом, высокая зубчатая стена, резкий контур крепостной башни. Остановленное время, маленький заброшенный Эдем.

– С точки зрения реакционных монахов, так должен выглядеть рай, который на самом деле не существует, – скрипучим голосом сообщила Марта Рашке, и Соль невольно поразилась совпадению. – В православном монашестве считалось, что каждый монастырь – так сказать, филиал Царства Небесного на земле. Для построения своего рая они безжалостно эксплуатировали крепостных крестьян.

Марта – отличница и староста, правда, не их класса, а девятого, двоюродная сестра одноклассницы Хильды. Ее отец – член ЦК германской компартии.

– Православные монастыри – прежде всего крепости, – с видом знатока изрек Клаус Отт. – Если посмотреть на карту, сразу ясно – монастыри образовывали три оборонительные линии вокруг Москвы.

Клаус не просто широкоплечий белокурый красавец-девятиклассник, в которого влюблена чуть ли не вся женская половина школы, но еще и герой. Сын рабочего-коммуниста, расклеивал листовки, его избивали фашисты, сломали ногу… По крайней мере, так рассказывает он сам. Верят, хотя некоторые считают, что ногу парень сломал в позапрошлом году в лыжном походе.

– Но… Но все равно очень красиво! – не проговорила, пискнула Хильда-одноклассница. – Правда, Клаус?

Из-за нее Соль и оказалась в этой компании. Бывают, если книгам верить, любовные треугольники. В жизни геометрия посложнее. Красавец Клаус, как шепчутся, неравнодушен к зануде Рашке, маленькая неприметная Хильда по уши влюблена в героя. Она – для всех не Соль, а Зофи – ее единственная подруга, если не считать двоюродной сестры. Клаус пригласил Марту погулять после уроков в бывшем монастырском саду, та взяла с собой кузину, а Хильда – ее саму.

Сад за высокой оградой, вход через железную калитку. Но Клаус-герой попросил директора и получил ключ ровно на два часа.

И здесь орднунг!

Школа-интернат имени Эрнста Тельмана номера не имеет, как и адреса. Точнее, адрес есть – московский. Через него приходят письма. Учеников предупреждают сразу: переписка «под контролем», поэтому никаких подробностей и фамилий. А лучше вообще никому не писать.

В школе есть классы «А» и классы «Б». «А» – немцы, «Б» – испанцы. Преподают на родном, русский же учат, но без особого нажима, просто как иностранный.

Немцы испанцев не любят и это полностью взаимно.

– А тебе, Зофи, тут нравится?

Вопрос Клауса-красавца застал врасплох. До этого они вообще не общались. Зофи не стремилась ни с кем близко знакомиться. С Хильдой сошлась только потому, что живут в одной комнате – узкой, словно пенал, бывшей монастырской келье с зарешеченным окошком под потолком. Очередная тюрьма, правда, очень большая и с красивым садом.

– Нравится, – рассудила она. – Только гор не хватает. И привидений.

– Привидения есть! – обнадежила Марта Рашке. – Точнее, так считают некоторые несознательные из младших классов. Здесь, в саду, по ночам бродит Черный Монах. При царе Алексее его замуровали заживо в стену…

– Расскажи!!!

Зофи улыбнулась. Геометрия не так и сложна. Вот только чем она заинтересовала красавца Клауса? Своей четырнадцатилетней неотразимостью? Или парню просто приказали? Хильда уже устала задавать одни и те же вопросы, и начальство решило подключить тяжелую артиллерию.

Подумала – и смертельно устыдилась. У Хильды нацисты убили отца, Клаус, пусть и хвастает, но и в самом деле помогал подполью, зануда Рашке полгода просидела в «кацете» вместе с матерью.

…Но если Клаус пригласит ее погулять после ужина (ого!), говорить они станут исключительно о привидениях.

– Зофи! А почему тебя называют баронессой?

Вот дела! Ни Марты, ни Хильды, испарились, словно призраки на Эйгере. А Клаус… Красивый он, конечно, да только откровенничать с таким геометрия не велит.

– Сама удивляюсь, – наивно моргнула семиклассница Зофи Ган. – Ой, а куда девочки ушли? Это ты их попросил?

…Нет, Андреас лучше. И сравнивать нечего!

* * *

«Здравствуй! Письмо пересечет несколько границ, поэтому буду называть тебя просто С. Не обидишься? Мне так посоветовал папа, он недавно приезжал, и это был для нас с мамой настоящий праздник. Папа дал адрес, как он сказал, na derevnyu dedushke, но почему-то он уверен, что письмо дойдет. Наверно, потому что папа – немножко колдун. Когда я ему говорю об этом, он смеется, но при этом запрещает читать вслух книгу «Коррактор». Отчего именно вслух, не говорит, только я знаю. Но это секрет. Тс-с-с!»

Письма в интернате раскладывают по ячейкам. Над каждой – буква из алфавита, а все вместе – большой ящик, прибитый к стене в прихожей главного корпуса, бывшего игуменского. Зофи забегала туда редко. Незачем, писем не ждала. Иногда только бросала взгляд на ячейку под буквой «Г» – и шла себе дальше.

Но вот сегодня пришло, причем в чистом конверте. Ни марки, ни адреса, только «Зофи Ган» чужим почерком по белой бумаге.

«Папа сказал, что я могу тебе помочь, Я вначале очень удивилась, мне только-только исполнилось одиннадцать. Живу в чужой стране, скучаю по папе, утешаю маму, когда она плачет. А еще дерусь с мальчишками в школе, потому что они ругают немцев. Это неправильно! Немцы – разные. Есть папа, есть его друг, который очень любит цирк. Есть те, с кем ты, С., познакомилась в Германии.

Папа говорит, что ты настоящая валькирия. Мне такой не стать, я маленькая, темноты боюсь. Но. Моя. Рука. С. Тобой. U ime boga Crnog, u ime Mlina, u ime Nebeskog kamena!

Не бойся, это не из «Коррактора», просто, чтобы надежней было».

На всю страницу – контур детской ладони, обведенный зелеными чернилами. Зофи приложила свою и почему-то вздрогнула.

«Я буду тебе иногда писать, если ты не против. Внизу – адрес, это главпочтамт в Осло, но твой ответ мне передадут. Папа и я об этом позаботимся. Твой знакомый доктор просит передать, что очень по тебе скучает. И еще одна женщина с именем на букву «И», но я ее ненавижу. Подрасту – брошу вызов. Odbor Pravih нас рассудит. Держись, С.! Я далеко, но я все равно – рядом. Твоя заочная подруга К. Rotfront!»

6

– Р-руки назад! – рявкнул роттенфюрер-эсэсман, – Па-а-ашел!

Добрый однако! Мог бы и прикладом двинуть.

Над Бухенвальдом, Городом Солнца, сиреневые сумерки. Всех уже загнали в «блоки», поэтому идущий между бараков заключенный засветится ясным месяцем. А под конвоем – в самый раз, почти как в шапке-невидимке.

– Возьмешь чего? Шнапс есть, шоколад, сигареты, французские, между прочим.

И голос иной, и тон. Оборачиваться Иоганн Вайс не стал, привык к подобным метаморфозам.

…Сигареты нужны, они тут вместо валюты. Попросишь чего, отвали парочку – или даже полпачки в зависимости от просьбы. Вроде смазки в подшипниках, чтобы крутились без шума и дыма. Но шоколад… Половина плитки в день – и можно выжить, проверено. В «блоке-5» парню из Праги совсем плохо…

– Шоколадку и пачку сигарет. Только у меня денег сейчас не хватит.

– Кредит – тридцать процентов в день, – отозвался Вилли-роттенфюрер. – Тебе, так и быть, без процентов, добрый я сегодня. На обратном пути передать?

– Ага.

Роттенфюрер куплен с потрохами, причем продался сам и очень охотно. Для него Вайс, номер 30970, не бывший красный комиссар, а криминальный с зеленым «винкелем». Своя своих познаша.

Шли недалеко, в больничный барак. Из лекарств там имелась лишь зеленка, но за мзду «лагершрейбер» мог на день-другой освободить от работ. Поэтому «больничка» не пустовала.

Прибыли!

– Здесь тебя подожду, – рассудил Вилли. – Разговор есть… Чего стоишь? Па-а-ашел!

Вокруг больничного барака – колючка, у калитки еще один эсэсман. Вход – три сигареты, кредит не предусмотрен.

– Добрый вечер, штурмманн!

– Вайс? Зачастил ты что-то. Не к «атлету»[80] часом? А то я могу сигарету тебе сэкономить, одним ударом всю челюсть вышибу. Га-га-га!..

Прямо за калиткой – главный вход, туда не надо, надо к боковому, что слева. Хорошо, что штурмманн отвернулся…

За дверью – темно. Сигаретный дым, голоса. В проходе – знакомый парень, из «красных», кличка Мюке. Каждый раз встречаясь с ним, Вайс удивлялся. Комар – почему? Больше на богомола некормленого похож.

– Нестор? Заходи, уже начали.

* * *

Подпольный лагерный комитет[81] решили назвать «интернациональным», за проволокой не только немцы и евреи, но и чехи, австрийцы, швейцарцы. В этом все оказались едины, во всем прочем – нет.

– Не дело, камрады! Двоих спасем, сотню все равно загубят, а потом и до тех двоих доберутся. И до нас самих! Предлагаю – восстание, как в Бёргерморе, как в Горгау! Захватим главный лагерь, потом поднимем филиалы. Если быстро и все сразу – потери будут минимальны, по моим расчетам – десять процентов. Восстание предлагаю приурочить к началу войны, как только Вермахт перейдет границу. Тогда нас обязательно поддержат.

– Кто поддержит, камрад? Французы десант высадят? И кого ты поднимешь? Треть «мусульман» едва на ногах стоит, какие из них вояки? Так что стратегия у нас правильная. И тактика правильная. Будем спасать тех, кого возможно. И передавать сведения за границу. Нас действительно поддержат, но не сейчас, а потом, когда Бесноватого на всех фронтах бить начнут.

Спорили не в первый раз. Иоганн Вайс, заключенный номер 30970 (для «красных» – подпольная кличка «Нестор»), не вмешивался, слушал. У него иной фронт – финансовый. Без денег – никак, с деньгами даже в Городе Солнца выжить можно.

В успех восстания он не верил, раздавят в первый же день. Но ждать? Чего именно? Войны? Бесноватый хитер, только о мире и твердит, Красная армия-освободительница завязла на дальних подступах к Варшаве. Сталин с фашистами воевать не спешит, если верить газетам, нового посла в Берлин прислал.

– Предлагаю голосовать!

– А я предлагаю отставить эмоции и перейти к делу. Мы составили смету на ближайший месяц. Камрад Нестор, тебе слово.

Иоганн Вайс протиснулся ближе. Тесна коморка, немного их, непокорных. Горчичное зерно, как сказано в запрещенной на Родине Книге.

Но кто-то же должен начать!

* * *

Тени сгустились. Ночь. На землю Бухенвальда ступила Мать-Тьма. Укрыла, спрятала… Сгинули вышки охраны, проволока, бараки. Стало легче дышать. Может быть именно поэтому, миновав калитку, Иоганн Вайс впервые за все недели вспомнил, что идет по земле великого Гёте. Рядом Веймар, но поэт бывал и здесь, где-то рядом растет дуб, названный в его честь. Мог ли он подумать в Москве, в аудитории ИФЛИ…

«Горные вершины спят во тьме ночной, тихие долины полны свежей мглой…»

Гёте?

Иоганн Вайс, номер 30970, вдруг понял, что ему-сегодняшнему как-то совершенно все равно. Хуже! Иоганн Вольфганг писал про своих Вертеров и Фаустов по-немецки. Язык военных разговорников, язык вероятного противника. Пусть и не все, кто «шпрехает», фашисты, но Рейх – враг, и враг смертный. Гёте! Поднять бы в воздух тысячу ТБ-3 и накрыть с одного налета все, что строится в этом благодатном месте, – заводы, склады, дороги! Можно и ночью, когда спят не только горные вершины, но и летчики-истребители Люфтваффе.

Сейчас придется разговаривать с Вилли, хитрый фашист наверняка задумал очередной гешефт. Придушить его, что ли?

Иоганн Вайс глубоко вдохнул холодный воздух Бухенвальда. Придушит! Пусть и не сегодня, не сейчас. Придется отшагать по проклятой земле свой квадриллион. Ничего, справится!

«Подожди немного, отдохнешь и ты»

А сейчас – вперед! Марш левой – два, три!

5

– Имя с фамилией хоть не перепутаешь? – вздохнул директор интерната. – У нас, предупреждаю сразу, не одна ты такая. Поэтому никаких вопросов, а тем более ответов. И не обижайся, многим пришлось хлебнуть лиха. А ведь они еще дети, первоклашки по ночам, бывает, кричат.

– Понимаю, – кивнула Соль. – София Ган… Но лучше Зофи, так короче.

Директор улыбнулся.

– Ну, желаю удачи! Программа минимум – закончить седьмой класс без троек.

Встал и внезапно взметнул вверх правый кулак.

– Rotfront!

– Rotfront! – очень серьезно ответила Зофи Ган.

* * *

В коридоре жутковато. Vnutrennyaya tyurma – пустяки, там хоть светло. А здесь полумрак, каждый шаг отдается эхом. Того и гляди из-за угла выпрыгнет кто-то черный и мохнатый… Почти как в отеле «Des Alpes» ближе к ночи.

Сопровождающая, то ли молодая учительница, то ли старшеклассница, шла уверенно, и Зофи быстро успокоилась. Выпрыгнет, и ладно, лишь бы кусаться не полез. С одеждой хуже, придется носить юнгштурмовку, как и все здешние дамы всех возрастов. Юнгштурмовка, она же «тельмановка», пусть и не мантия Сатаны, но где-то близко. Хорошо хоть в комсомол принимать не рискнут, происхождением не вышла.

…До интерната пришлось ехать больше часа, сначала по шоссе, затем по грунтовке. Куда именно, ей не сказали, где-то на юге от Москвы. Насчет же монастыря предупредили, поэтому она не удивилась, увидев высокие кирпичные стены и башни с острыми шпилями. Почти московский Кремль, если картинкам верить.

Кремль настоящий повидать не удалось, хоть и совсем рядом была.

Ученики жили в кельях по двое и по трое. Зофи прикинула, с кем ее могут поселить. Наверняка будущая соседка уже получила нужный инструктаж…

Подумала – и ужаснулась. Еще бы полгода назад такая мысль и в голову не могла прийти. Нельзя! Нельзя думать о людях плохо!..

– Пришли!

Сопровождающая постучала в дверь, заглянула.

– Заходи, Ган!

Длинная узкая комната, окошко под потолком, две кровати, тумбочки, стулья, маленький истоптанный коврик.

– Я – Зофи. Здравствуй!

– А я – Хильда. Очень рада, а то по ночам одной страшно.

* * *

Сначала – тумбочка. Зофи придвинула ее к стене, чтобы не оставалось зазора, и достала из рукава пальто маленькую серебряную иконку. Как сумела сохранить, сама удивлялась. Наверное, Она и помогла – Святая Дева Монсальватская. Отец взял ее с собой на Старую Землю.

Прислонила к стене, перекрестилась.

– Pater noster, qui es in caelis; sanctificetur nomen tuum; adveniat regnum tuum; fiat voluntas tua…[82]

Дочитав, вновь перекрестилась, с изумлением заметив, что соседка, маленькая, худая и белобрысая, последовала ее примеру.

– Я не очень верующая, – шепнула белобрысая, оглянувшись на дверь. – Мама верила, они из-за этого с папой все время ссорились.

Зофи Ган вовремя вспомнила, что вопросы лучше не задавать.

– Я никому не скажу, но… – Хильда замялась. – Может, картинкой прикрыть? У меня первомайская открытка есть, очень красивая, с салютом.

Вновь поглядела на дверь, на этот раз с тревогой.

– Понимаешь, Зофи, комнаты иногда проверяют.

Рыцарственная дама покачала головой.

– Пусть! Я не боюсь. И ты не бойся.

* * *

Ночью навалилась тишина, все умолкло, слышно лишь, как дышит соседка. Тихо-тихо… Зофи лежала на спине, укрывшись кусачим одеялом до подбородка. Не спала, вспоминала. А потом стала мысленно писать очередной «ПЛАН», первым пунктом обозначив радиоприемник. Хорошо бы прямо сюда, в келью, только не позволят. Значит, следует договориться, чтобы пускали к приемнику сразу после подъема. «Говорит Клеменция! Доброе утро всем, кто сейчас на Старой Земле…»

Вдруг отзовутся? Вдруг каким-то чудом папа подаст весть?

Вторым пунктом – латинский язык. Здесь его не преподают, значит, нужно достать учебник. «Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? quam diu etiam furor iste tuus nos eludet?» Язык Цицерона в отечестве мирового пролетариата ни к чему, а вот ей пригодится. Монастырские стены ее не удержат. Не сможет убежать – улетит, нет крыльев – найдет. А если не получится, улетит без них! Маленький солдатик не в отставке, он просто прилег отдохнуть.

Все еще впереди!

Близка летняя пора.

Чуть займет заря,

Нам в поход пора.

Прощай, милая моя,

Мы чеканим шаг

И кричим: «Ура!»

А потом черная тьма исчезла, сменившись ярко-голубым огнем. Регул, Сердце Льва!

Она поняла, что спит, и улыбнулась во сне.

4

– Годишься, парень, – задумчиво молвил Фостер Три Колеса, оттирая ветошью масло с пальцев. – С грузовиками этой марки ты точно не возился, но машину чувствуешь, это главное. Подучим!

Поглядел на Вайса, пытающегося встать с цементного пола (третья попытка!), и покачал головой.

– И подкормим.

Номер 30970 облегченно вздохнул. Получилось! С «даймлер-бенцем», почти угробленным нерадивым шофером, мучились два часа. Под конец руки уже еле двигались. Считай, сдал экзамен. Дядюшка Фостер (то ли фамилия, то ли кличка) в гараже на правах главного механика, пусть и не эсэсовец, обычный армейский отставник. Без его слова тут ничего не делается.

Гараж Бухенвальда, главный из трех, больше напоминал самолетный ангар. Сколько здесь машин, Вайс даже не пытался представить. Много! И все должны ездить, причем четко по графику. Зачем столько, ему уже объяснили. Бухенвальд это не только главный лагерь, но и два десятка филиалов. А там делом заняты, не землю из кучи в кучу перекидывают, а строят заводы, склады, подъездные пути. Целый промышленный район, чуть ли не новый Рур. Привезти, увезти, загрузить, разгрузить – без этого никак. Потому и механиков не хватает. Ему очень повезло.

Умылся, стянул черный комбинезон, надел свое полосатое, поправил перед зеркальцем, что на стене, нелепую и неудобную шапку. Отражение смотрелось скверно. Прикрыть глаза – и точно труп. Да, повезло!

– Красавец ты, парень, – подтвердил дядюшка Фостер. – Даже в гроб не положишь, испугаются. Не по-умному здесь, работника, даже паршивого, кормить следует. Ну, иди к директору, ждет.

Кабинет главного спрятался на втором этаже, куда следовало подниматься по пристроенной железной лесенке. Ступени под ногами, одна, другая, третья. Точно как в «Колумбии», только силы уже не те. Четвертая, пятая, шестая…

* * *

– Никогда бы не брал криминальных, – поморщился мордатый толстяк, восседавший за огромным, под стать самому гаражу, столом. – Но политических нельзя, а цыган и сам не возьму. Какой у тебя опыт, Вайс? Машины угонял?

Полосатая шапка в руке, ноги на ширине плеч.

– Не понимаю, о чем вы, господин директор. Мне чужое ни к чему, свое бы на горбу утащить. Но если очень надо, могу попробовать.

Толстяк ухмыльнулся.

– Скажу – попробуешь. В общем, так, Вайс. Спросил я о тебе у кого надо, там посоветовали взять. Но учти, порядок здесь строже, чем в банде. Не воровать, не болтать и не бездельничать, иначе обратно в команду «Шоссе-2» поплетешься на всех четырех.

Рецидивист Вайс горестно вздохнул:

– Обижаете, господин начальник! Или я без понятия?

Директор скривил губы.

– Поглядим. За тобой следить будут, Вайс, так что ты работай – и бойся! Из «блока» тебя переведем, отныне подчиняешься только мне.

Поглядел, словно плюнул:

– Па-а-ашел!

* * *

Иоганн Вайс сидел на корточках, прислонившись к холодной стене. Ноги не держали, а всего-то выпил кружку чая и угостился бутербродом с тушенкой. Отвык от еды… Хорошо хоть в покое оставили, на работу только завтра с утра.

Он вдруг понял, что Фостер Три Колеса чем-то напоминает дядю Николая из школьного гаража. Тоже отставник, суровый с виду, но не вредный и справедливый. При таком можно выжить. О большем пока не мечталось.

– Привет, Шпицмаус!

Парень в полосатой робе, присев рядом, толкнул плечом. Вайс почему-то не удивился.

– Привет, Майсель! А я голову ломаю, кто за меня директору поручился?

Бывший сосед по палате махнул рукой.

– Понял – и забудь. Меня к тебе люди прислали. Ты хоть представляешь, куда попал?

– Много машин, – задумался Вайс, – много груза… Будем возить сало?

Майсель хохотнул.

– Ну ты и скажешь, Шпицмаус! Почему именно сало?

Номер 30970 улыбнулся – впервые за много-много дней.

– Я беру килограмм сала, даю тебе, ты еще кому-то. Сало никуда не делось, но пальцы-то наши…

– Именно, – очень серьезно кивнул железнозубый. – Разбираешься, землеройка, недаром я за тебя слово сказал. Воровать по-наглому не будем, слишком опасно. И без нас воруют – свист стоит. На таком «кацете», как Бухенвальд, миллионы нажить можно, даже сейчас, когда заводы еще не работают. Строительство для тех, кто понимает, – золотое дно. Материалы, бензин, рабочая сила… Большие деньги, ясное дело, гребут большие начальники, но и людям кое-что достается. Ты пока механик, но это – пока.

На этот раз Вайс задумался всерьез.

– Майсель, сколько надо денег, чтобы спасти человека?

Тот ответил не сразу.

– Если дело не на контроле у коменданта, от двадцати марок до сотни. Нужных крыс в канцелярии я знаю… Нравишься ты мне, Шпицмаус! Правильно мыслишь, по-людски. Только для начала сам на ноги встань, иначе ничего не осилишь.

– Встану…

Иоганн Вайс понял, что ошибался. Выжить самому – только первый шаг, самый, самый первый. Пусть это и Город Солнца, построенный теми, в ком не осталось ничего человеческого…

Люди остаются людьми.

3

В дверь постучали, и Соль выключила радио. Встала, взглянула в зеркало… Ладно, и такую съедят! Хорошо хоть, платье надеть догадалась. Пока шла к двери, успела удивиться. Зачем стучать, если заперто, причем снаружи?

…Проснулась рано, за окном – белая заря. Сколько спала, не помнила. Да и спала ли? Свет лампы в глаза, вопросы, повторяемые в сотый раз, дикая боль в висках. Потом ей, кажется, сделали укол. И все.

Тем не менее, проснулась, живая, пусть и не вполне. Долго стояла под душем, затем нашла в себе силы одеться, а вот причесаться забыла. Сейчас кого-то напугает.

Потянула за дверную ручку. Открыто однако! Отступила на шаг.

– Dobroe utro!

Поздоровалась женщина, но первым через порог перебрался мужчина, очень большой, представительный, с круглой, словно бильярдный шар, лысой головой. На носу золотом светилось пенсне. Мешковатый, хоть и дорогой ткани костюм сидел плохо, словно с чужого плеча. Взгляд… Соль едва удержалась, чтобы не попятиться.

– З-заходите, пожалуйста.

В ответ гость засопел и поправил пенсне. Тем временем в комнату вошла женщина в строгом сером платье с такой же серой сумкой в руках. Сколько лет, не поймешь, то ли двадцать пять, то ли все сорок. Стальные очки, бесцветные глаза.

– Доброе утро! – повторила она уже по-немецки, без малейшего акцента. – Инстанция желает узнать, как ваше самочувствие, госпожа Керси?

Соль сглотнула. Какая инстанция? Или просто Инстанция? Имя такое?

– Доброе утро! Инстанции передайте, что «вигилия» – это средневековая пытка, нам в школе рассказывали. Больше трех суток человек не выдерживает. Меня, кажется, на сутки не хватило.

Стеклышки очков равнодушно блеснули.

– Инстанция оценит вашу эрудицию. Сотрудники, которые вели допрос, будут наказаны.

Мужчина издал какой-то странный звук, отдаленно похожий на рычание. Гостья на него даже не взглянула.

– Инстанция желает также знать, отдаете ли вы себе отчет, госпожа Керси, что являетесь опасным секретоносителем? Любое ваше неосторожное высказывание будет иметь крайне тяжелые последствия и для СССР, и для вас лично.

В бесцветных глазах – пусто, губы двигаются, словно сами по себе. На миг Соль захлестнуло ужасом. Наверно, так говорит вылепленный из глины голем.

– Я это понимала, когда только собиралась сюда. Почему все вы меня боитесь? Мне тоже страшно, но… Это как в холодную воду шагнуть, решился – и все. А вы толпой – на меня одну.

Стеклышки пенсне угрожающе блеснули. Гость надвинулся, нависая тяжелым животом, но женщина еле заметно дернула рукой.

Отступил…

– Инстанция догадывается, что вы так думаете. Ничего удивительного, вы опасны, госпожа Керси. Поэтому на ближайшие годы вас изолируют. Учитывая заслуги перед СССР, вам будет предоставлена возможность завершить образование…

Гость, явно не выдержав, вновь грузно ступил вперед, открыл рот.

– …Народный комиссариат внутренних дел расследование проводить не будет. В случае необходимости Инстанция обратится к вам напрямую…

Рот закрылся. Мужчина нахмурился, но отвел взгляд.

– …Полагающуюся вам правительственную награду получите в установленном законом порядке.

Соль помотала головой, надеясь, что мысли быстрее утрясутся.

– Ну… Я не все поняла, но… Спасибо! А почему вы меня с Инстанцией не познакомили?

Бледные, без следа косметики, губы впервые улыбнулись.

– Инстанции здесь нет, разговор поручено провести мне. А вот присутствие товарища народного комиссара Инстанция сочла обязательным.

Соль поглядела на сурового и одновременно растерянного толстяка, начиная что-то понимать. Неужели сам нарком Берия? Кто же тогда Инстанция? Коминтерн?

Тем временем женщина, расстегнув сумку, шагнула к столу.

– От Инстанции. Его дочери эти конфеты очень нравятся.

…Большая круглая коробка, ярко-красная, с золотыми рисунками по бокам. Сверху короткая надпись: «Moskva». Соль хотела отказаться, но в последний миг не решилась. Не стоит сердить неведомую, но грозную Инстанцию по пустякам.

Гостья захлопнула сумочку.

– И последнее. Вам предстоит сменить имя и фамилию. Имя уже выбрано – София. Инстанция напоминает, что по-гречески «София» – «Мудрость». Будьте благоразумны, госпожа Керси! Фамилия – на ваше усмотрение.

На усмотрение? Соль быстро кивнула. Очень хорошо, усмотрит. Например…

Додумать не успела – рядом с ней уже стоял тот, кто не Инстанция. Тяжело дышал, смотрел недобро, зачем-то снял пенсне, вновь нацепил, но уже криво. Внезапно, словно маску переменив, широко улыбнулся и поглядел прямо в глаза:

– Uvidimsya!

А затем добавил длинную, словно змея-анаконда, фразу.

– Товарищ народный комиссар надеется на то, что вы с ним обязательно встретитесь, – бесстрастно перевела женщина. – Он будет очень ждать этой встречи. Товарищ народный комиссар напоминает, что его возможности позволяют организовать такую встречу вне зависимости от того, в каком уголке земного шара вы будете к тому времени находиться.

– Я буду готова, – кивнула она, глядя прямо в стеклышки пенсне.

2

До калитки, что врезана в забор из колючки, осталось совсем немного, но силы кончились. Каждый шаг словно последний, деревянные башмаки налились свинцом, в висках злыми молоточками стучит пульс. Еще шаг, еще, еще… Останавливаться нельзя, толкнут – не удержится на ногах…

Одного уже не досчитались. Бледный, почти прозрачный парень просто сел на землю и закрыл голову руками. Конвоир подошел ближе, замахнулся прикладом, но бить не стал. Вытащив свисток, разразился трелью – и вернулся к строю, даже не оглянувшись. Двое других, скучавших возле мотоцикла с коляской, неторопливо приблизились, сняли с пояса дубинки… Кричать парень уже не мог, только хрипел.

Если выживет, увезут к доходягам. Два-три дня – и все.

Иоганн Вайс понимал, что следующим может стать именно он. Надо дойти, шагнуть через калитку, добрести до входа в барак. Осталось всего каких-то двадцать шагов, ну, пусть двадцать пять. Шаг, еще шаг, еще…

Номер 30970 покачнулся, попытался ухватиться за воздух, но понял – сейчас упадет.

– Держись, камрад!

Двое, что шли рядом, поддержали за плечи. Невелика помощь, однако Вайс сумел устоять и даже шагнуть дальше. Сил не прибавилось, но появилась надежда. Краешком сознания он отметил, что соседей прежде не встречал, ни на работах, ни в бараке. То ли новенькие, то ли вообще из другой команды. Как только охранник не заметил?

Калитку он все-таки миновал, но дальше двигаться не смог, повис на руках тех, что рядом. Его дотащили до входа, усадили на ближайшие нары.

– Продержись до вечера, камрад Нестор. За тобой придут.

Нестор…

Лиц не разглядел, даже на «винкели» взглянуть не смог. Спасители исчезли так же внезапно, как появились. Номер 30970 попытался вспомнить тех, для кого он оставался Нестором. Если не фашисты, значит, его нашел дезертир Митте.

Если… В Городе Солнца верить никому нельзя, но все равно – нужно продержаться до вечера.

Продержится!

Иоганн Вайс оперся на твердое дерево, встал и побрел к своим нарам.

Смерть пожала костлявыми плечами и тоже ушла – недалеко, в соседний «блок». Работы много, что тот «полосатик», что этот.

1

«Здравствуйте! Хочу сказать, что я жива. Знаю, что живы и другие. Нас не сумели убить. Мне только четырнадцать, я не знаю, что делать дальше… Нет, неправда! Знаю!..»

Соль не узнала собственный голос. Испугалась, сделала тише.

«…Мы должны выжить. Иначе все бессмысленно, мы не сможем понять, что делали правильно, в чем ошибались. И когда наши земляки вновь прилетят на Старую Землю, они повторят наши ошибки. Значит, надо выжить – и дождаться! Это не просто, Старая Земля не любит своих пасынков. Возможно, наши кровные братья в чем-то и правы, но чтобы разобраться, нам понадобится время. А время есть только у живых…»

Дальше слушать не стала, повернула верньер. Незачем, она помнит, что говорила.

Может, услышат? Может, отзовутся?

Чтобы успокоиться, Соль нашла первый же выпуск новостей на немецком и заставила себя слушать, через силу, не вдумываясь. Ничего неожиданного – война, политика, чужие, ненужные ей заботы. Все то же, что и вчера, и позавчера. Внезапно слух резанула знакомая фамилия.

«…Назначение Владимира Деканозова новым советским послом в Германии само по себе беспрецедентно. Он – дипломат очень высокого ранга, заместитель народного комиссара иностранных дел и одновременно – опытный разведчик, Деканозов много лет проработал в НКВД, среди своих коллег известен под кличками «Пылкий» и «Нестор»…»

Авторское послесловие

«Нестор» – седьмая книга из запланированного цикла под общим названием «Аргентина».

Автору не удалось уберечь мир «Аргентины» от войны, а главных героев книги от нелегких испытаний. Логика событий и фактов иногда сильнее авторской воли. Очень надеюсь, что персонажи цикла, нынешние и будущие, не смирятся, и колесо Истории еще удастся повернуть. Пока все не слишком весело, но радость – не слишком частый гость на Земле.

И все-таки лучшее – впереди.

Андрей Валентинов

Благодарности

Автор благодарит Тех, кто был рядом и не рядом, помогая и поддерживая

Ирину Владимировну Цурканенко.

Моих друзей Дмитрия Громова и Олега Ладыженского.

Коллегу из Штата Пеликанов.

Всех, кто помог автору своими отзывами о книгах цикла. Всех, живых и пребывающих в вечной Ноосфере, чьи образы, творчество и поступки позволили роману появиться на свет

Олега Ладыженского, написавшего слова песен «Аргентина» и «Военное танго 1939 года».

Создателей фильма «Щит и меч» (1968 г.).

Курта Биллингера, автора книги «Заключенный 880» и его соратников, немецких антифашистов, а также Норберта Фрида, автора книги «Картотека живых».

Александра Сергеевича Пушкина за «Песни западных славян».

Эдуарда Багрицкого за его поэмы и стихи.

Ганса Сакса, Мартина Лютера и прочих немецких поэтов XVI века.

Ганса Эйслера за «Песню единого фронта».

Фому Жиганца, исследователя советского фольклора.

Актера Леонида Броневого, сыгравшего роль Генриха Мюллера в известном фильме.

Мастеров кино, одухотворивших образы героев романа: Хайнца Рюмана (Лонжа), Хайнца Ольсена (Лейхтвейс), Татум О’Нил (Гертруда Веспер), а также композитора Адама «Нергала» Дарского (Харальд Пейпер).

Тень великого Бертольда Брехта.

Гинтаса Иваничкаса за сведения по географии Литвы.

Поэтов, писателей, драматургов и кинорежиссеров, чьи произведения довелось прямо или непрямо цитировать в тексте.

И еще очень-очень многих, незримо стоявших возле моего ноутбука.

Конец седьмой книги

Июнь – июль 2019 г., Харьков

Примечания

1

Текст танго написан Олегом Ладыженским, за что автор ему чрезвычайно признателен.

2

Хельтофф – Холтофф + Гельтофф. Юлиан Семенов, цикл книг о Штирлице.

3

Время действия книги – весна 1939 года. «Аргентина» – произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с нам привычной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер.

4

БУС – большие учебные сборы.

5

Все упоминаемые в тексте автомобили, мотоциклы, самолеты, бытовые приборы и образцы оружия не более чем авторский вымысел.

6

Младший командный состав. И комиссар к тому же. Бери! (польск.)

7

Deuxième Bureau de l’État-major général – орган военной разведки ВС Франции в 1871–1940 гг.

8

Об этом в третьей книге цикла «Аргентина» – «Кейдж».

9

Орден Топора, женский рыцарский орден.

10

Здесь и далее. В некоторых случаях обращения «мадемуазель», «мадам», «пан» «пани», «герр», «фройляйн», «фрау», «камрад» оставлены без перевода.

11

Очнулся, комиссар? (польск.)

12

Говоришь по-польски? Говоришь? Не молчи, отвечай! (польск.)

13

Не понимаю, фройляйн (нем.)

14

Здесь и далее. Баллада о Мэкки-Ноже из «Трехгрошовой оперы» Бертольда Брехта и Курта Вайля. Перевод С. Апта, Ю. Михайлова и Ю. Кима.

15

Тащите его к нам! (польск.)

16

Эдвард Рыдз-Смиглы – в 1939 году генеральный инспектор вооруженных сил, маршал.

17

Приятного аппетита (польск.).

18

Иди, комиссар (польск.).

19

Прибыли (польск.).

20

Быстро, быстро! (польск.)

21

Казимир, у нашего гостя плохая память (польск.).

22

«Чума на оба ваши дома!» В. Шекспир «Ромео и Джульетта».

23

Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского.

24

Здесь и далее персонажи будут использовать выражения из обсценной лексики, переводить которые автор не считает возможным.

25

Тем, кто родился после 1991 года. Стихи Александра Сергеевича Пушкина.

26

Здесь и далее. Благодарственная молитва братьев-бернардинцев. Читалась перед трапезой.

27

Здесь и далее стихи Ганса Сакса приводятся в переводе В. Микушевича.

28

Рядовой (польск.).

29

Эй, шваб! На допрос! (польск.).

30

Шваб, курва! Шевелись! (польск.)

31

Не могу, болен. Мне нужно к врачу (польск.).

32

На месте! (польск.)

33

Быстро! Быстро! (польск.)

34

А ты отойди! (польск.)

35

Пожар! Сгорим! (польск.)

36

В нашей реальности автором песни считается Франсис Лемарк. Впервые исполнена в 1952 году. Перевод Давида Самойлова.

37

Доколе же, наконец, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением? До каких пор твое бешенство будет ускользать от нас? (лат.)

38

О времена, о нравы! (лат.)

39

Сколько раз уже вырывали кинжал у тебя из рук! Сколько раз он случайно выскальзывал у тебя из рук и падал на землю! (лат.)

40

Здесь и далее – «Einheitsfrontlied» («Песня Единого фронта»), музыка Ганса Эйслера, слова Бертольда Брехта. Перевод С. Болотина и Т. Сикорской.

41

В нашей реальности Пейре Отье, глава Церкви Добрых Людей, был последним великим учителем катаров. Сожжен на костре в Тулузе 10 апреля 1310 года.

42

Кальфакторы – исполняющие различные работы по обслуживанию захваченных, назначаемые администрацией тюрьмы из среды самих заключенных.

43

Бога Черного,

Царства древнего

Позабыт алтарь.

Крячут вороны, камень мхом зарос.

Бог ушел от нас. (сорб.)

В оригинале указан цвет мха – «zeleni», зеленый.

44

Из молитвы «Отче наш» согласно Лионскому ритуалу, которому следовали катары. Такая форма слова подчеркивала, что говорится не о физических нуждах, а о Божьем слове как хлебе насущном.

45

Сonsolament – обряд утешения, главное катарское таинство. Проводится среди прочего перед посвящением в рыцари.

46

Иисус Христос, сын Божий, помилуй меня, грешную (лат.).

47

Покой вечный подай ему, Господи, и свет вечный ему да сияет. Да упокоится с миром. Аминь (лат.). – Реквием, молитва, в которой просят Бога об освобождении душ из Чистилища.

48

Восклицание из «Песни о Роланде».

49

Здесь и далее – «Du, du liegst mir im Herzen», популярная в Германии песня. Перевод Р. И. Нудельмана.

50

Здесь и далее персонажи используют сленг скалолазов.

51

«Отче наш» на латыни.

52

Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков (лат.).

53

Соланж Беррийская (около 850 или 880 года) – дева-мученица, пострадала, защищая своё девство от посягательств нечестивого человека.

54

Александр Белов, конечно же, не мог в 1939 году цитировать перевод Михаила Лозинского, который еще не был завершен. Он мог вспомнить перевод Дмитрия Мина, далеко не столь удачный: «Там прозывался Гугом я Капетом; Филиппов, Людвигов от нас возник там целый ряд, держащий край под гнетом».

55

Юлиан Семенов «Семнадцать мгновений весны».

56

Здесь и далее. Стихи Мартина Лютера. Перевод Ю. Голубкина и Э. Ризаевой.

57

По-немецки: Was wissen zwei, wisst der Schwein.

58

В нашей реальности именно так погиб Курц, напарник Хинтерштойсера по восхождению на Северную стену.

59

Силу дозволено останавливать силой (лат.).

60

Не нам Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу (лат.). Псалом 113.

61

Истина в вине (лат.).

62

Дикость (лат). Первоначально пословица звучала именно так.

63

Не введи нас во искушение, но избавь на от лукавого (лат.).

64

Этрусское не читается (лат.).

65

Господь Иисус Христос, Бог наш, благослови нас (лат.).

66

Титул вежливости (франц.). Дети герцогов, маркизов и графов могут носить титул отца, не имея его юридически.

67

Вот и встретились, Мэкки Нож! (польск.)

68

Не могу (польск.)

69

Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его (лат.).

70

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое (лат.).

71

Господь Иисус Христос, сын Божий, помилуй меня, грешную!

72

«Что есть Бог? Приходящие в этот мир, мы молчим, Имени Его не зная. Безмолвные, тихо молимся, ибо возжелавший сказать, Кто Он есть, поистине должен быть тем, Кто Он есть» (старофранцузский). Молитва катаров.

73

Я полагаю, что пара вертолетов значительно изменила бы ход Аустерлицкого сражения. (Андрей Вознесенский)

74

Из бездны (лат.). Начало 129 псалма.

75

Никогда! (англ. и нем.)

76

Перевод Т. Лопатиной.

77

Помоги, Господи! (лат.)

78

Смерть обращается к людям: «Никодим» – «Увидевший победу», в данном случае победу Смерти (Габриэль Гарсиа Маркес. «Осень патриарха»).

79

Бомжей.

80

«Атлет» – на лагерном жаргоне «зубной врач».

81

В нашей реальности создан в 1942 году.

82

«Отче наш» на латыни.

Content

Андрей Валентинов
Аргентина
Книга 7. Нестор

Военное танго 1939 года

Глава 1. Гроза

Глава 2. Беглецы

Глава 3. Берлин

Глава 4. Сердце Льва

Глава 5. Альпы

Глава 6. «Гробница Скалолаза»

Глава 7. Лед и тени

Глава 8. Призраки «Des Alpes»

Глава 9. Снова в Берлине

Глава 10. Железный узел

Глава 11. De profundis

Глава 12, она же Эпилог. А. То, что было

В. Хэппи-энд. Исключительно для любителей хэппи-эндов

Авторское послесловие

Благодарности

Примечания