Алла Горбунова

Другая материя

Самые страшные звери – як и болонка

Когда-то мы пошли с мамой в зоопарк, и на меня напал як. Он посмотрел мне в глаза, разогнался и бросился прямо на решётку своей клетки, за которой стояла я. С тех пор я боюсь яков.

В другой раз на даче за мной помчалась болонка Даниловых. Обыкновенно она просто лаяла, когда я с кем-то проходила мимо, но тут я была одна, и болонка, провернувшись под забор, выскочила на аллею и помчалась за мной. Она гналась за мной до самого моего дома. От страха я потеряла туфлю. С тех пор я боюсь болонок.

Плохая осанка

Бабушка всё время говорила мне: «Не сутулься!», – а я всё равно сутулилась. «Горб вырастет, – говорила бабушка, – будут тебя дразнить: Горбунова – горбатая!»

Потом бабушка отвела меня в детскую поликлинику на занятия лечебной физкультурой, на массаж и в бассейн. Массаж делала врач по лечебной физкультуре Валентина Николаевна. Я расположилась к ней и во время сеансов массажа рассказывала о своей жизни и своих мыслях. Не помню, чего уж я там такого нарассказывала, но после курса массажа Валентина Николаевна сказала бабушке, что меня нужно показать психиатру. Это было мне уроком, что взрослым нельзя доверять, какими бы милыми и добрыми они ни казались.

Однажды мы пришли в бассейн, а нас не пустили, сказали, что бассейн закрыт, потому что туда кто-то накакал. Я очень веселилась, а бабушка ругалась.

Прозум и несостоявшиеся женихи

В дошкольном возрасте меня одно время водили в «Прозум» – что-то вроде частного детского сада или центра раннего развития. Там надо было проводить несколько часов вечером. Однажды мальчик Вова в «Прозуме» ударил меня в солнечное сплетение. А потом я заболела и считала, что это он виноват. Я лежала в кровати и ныла, а мама решила меня утешить и сказала: «Когда ты вырастешь, мальчик Вова захочет на тебе жениться, а ты ему откажешь!» – «Мама, мама, расскажи, как это будет!» – воодушевилась я. «Он будет ждать тебя у дома с цветами, а ты скажешь ему: “Вова, я не люблю тебя и не пойду за тебя замуж!”» – «Я скажу ему: “Помнишь, как ты меня ударил в солнечное сплетение? Я никогда-никогда-никогда не пойду за тебя замуж!”» – мстительно ликовала я. Вполне вероятно, что мальчик Вова ударил меня случайно, а может, и вовсе не бил, а я это себе вообразила.

В «Прозуме» был ещё мальчик Артур. Он был очень маленького роста, а я, наоборот, была очень большая для своего возраста, но Артур в меня горячо влюбился. Он, такой маленький, поднимал меня на руки и кружил и говорил: «Не бойся, я тебя от великанов спасу!» Я совсем не боялась великанов, да и сама была по сравнению с ним великаном, но мне всё равно было очень приятно, но и немножко смешно, что он такой маленький, а хочет спасти меня от великанов. Годы спустя великаны нашли меня, а мой маленький рыцарь, наверное, меня давно уже забыл. А я помню его с нежностью и печалью.

Под руку с дедушкой

Дедушка всегда ходил на работу в НИИ с чёрным плоским портфелем. Как-то раз я уговорила его взять меня с собой. Мы поехали с ним туда, за метро «Московская», в НИИ промышленной и морской медицины, где мой дедушка, физик-ядерщик, работал научным сотрудником. Но я почему-то ничего не запомнила про эту поездку, хотя долго её ждала и мечтала о ней.

Как-то раз на даче, уже подростком, я отпросилась до какого-то часа и пошла к подружке. Когда я вышла от неё, чтобы пойти обратно домой, я увидела, что меня на аллее поджидает дедушка, хотя я ещё не опаздывала. Я страшно разозлилась, потому что подумала, что он меня контролирует и не доверяет одной вернуться домой. Я яростно зашипела на него, а дедушка взял меня под руку и сказал: «Я просто хотел пройти по аллее вместе с такой красивой девушкой, которой я горжусь». Я перестала сердиться, и мы под руку пошли домой.

В другой раз мы шли с дедушкой на сельский рынок. Все встречные прохожие улыбались, глядя на меня, и оборачивались нам вслед, мальчишки свистели. Дедушка не понимал, в чём дело. Потом он внимательно посмотрел на меня и увидел, что у меня кольцо в носу, как у свиньи.

О милосердии божьем

Однажды, когда я была совсем маленькая, дедушка приехал на дачу и рассказал, как на него чуть не напали. Он поехал на Галерную улицу, где раньше жила моя семья, и зашёл в их старый дом, а там в подъезде сидели какие-то нехорошие ребята, они угрожающе обступили его, а потом их главный пристально посмотрел ему в глаза и сказал остальным: «Отпустите папашу». Я почувствовала возмущение и страх, что какие-то нехорошие люди могли навредить моему дедушке. Мне казалось, что сама мысль о том, чтобы навредить лучшему из людей – моему дедушке, – это святотатство. Но я вдруг поняла, что мир устроен так, что тех, кого ты любишь, самых лучших, самых добрых, самых дорогих, могут просто так без всяких причин убить на улице. А милосердие Бога – это когда главный бандюган смотрит тебе в глаза и говорит: ладно, иди, живи пока.

За колонной

Когда мне было двенадцать лет, мне впервые посвятили стихи. Произошло это так: у мамы в то время был бойфренд из Америки по имени Боб, и мы втроём гуляли по Невскому. Около Гостиного двора тусовались уличные художники и зазывали прохожих, чтобы сделать с них портреты. Боб предложил нам с мамой, чтобы нас нарисовали. Маму сразу обступила куча художников, а меня стали рисовать только двое. «Почему меня рисуют только двое, а маму – целая толпа?» – спросила я у художника, который, взяв мольберт и складной стульчик, тоже пытался протиснуться к моей маме. «Она красивее», – объяснил он мне.

Художники рисовали с меня что-то в стиле Гойи. Я сидела с печальным томным видом, но Боб сказал мне: «Улыбайся!» – «Не хочу, – ответила я, – почему я должна улыбаться? Это вы, американцы, всё время улыбаетесь, а мы, русские, – не такие». – «Потому что я плачу́! – сказал Боб. – I pay!» После столь неопровержимого аргумента, укрепившего мои представления об американцах, я изобразила на лице что-то подобное улыбке Моны Лизы, сквозь которую проглядывал волчий оскал.

Пока художники рисовали меня, я увидела странную фигуру, прячущуюся за колонной. Это был немолодой лысеющий мужчина в засаленном плаще, он стоял за колонной и иногда из-за неё высовывался, посматривал на меня и снова прятался. Лицо у него было какое-то скользкое. Я подумала, что, наверное, это эксгибиционист, хотя и странно было встретить представителя этой братии рядом с Гостиным двором. Потом я заметила, что он что-то пишет в маленький блокнотик. Когда художники дорисовали два моих крайне неудачных портрета, он быстро подошёл ко мне, вырвал из своего блокнотика листочек и вложил мне в ладонь. Там было стихотворение. Целиком я его не помню, а конец был такой:

Вы так классически прекрасны,

Весенней свежести полны,

Ваш взгляд томительный и ясный,

Наверно, все в вас влюблены.

Поэт стоял и выжидательно смотрел на меня. «Спасибо большое», – сказала я. Поэт поклонился, отошёл и встал немного в отдалении, продолжая масляно и выжидательно смотреть на меня. Мама сказала, что, видимо, он этим промышляет и хочет награды. Мне не очень понравилось стихотворение, показалось каким- то банальным и старомодным, и я даже подумала, что мои стихи из толстой тетради дома, которые я никому не показываю, наверное, лучше. Но мне стало его очень жалко. «Что же, он целыми днями стоит за колонной и пишет стихи про тех, кого рисуют, а ему за это дают какую-то мелочь? Но ведь так нельзя делать – брать деньги за стихи!» – недоумевала я. Мама собралась уходить, но мне было так жалко поэта, что я стала очень просить у неё, чтобы она дала мне для него немного мелочи. Мама дала мне чуть-чуть, и я подбежала к нему и, ещё раз поблагодарив, дала ему деньги. Он молча принял. «Несчастный поэт, – подумала я, – наверное, он никак не может заработать себе на жизнь, поэтам ведь так тяжело живётся, вот и приходится ему писать плохие стихи в надежде получить за них пару копеек. Если я вырасту и стану поэтом – неужели и со мной так будет? Нет, такого не будет никогда! Даже если я буду нищей, я никогда не буду брать денег за стихи!»

На крыше

Однажды меня пытался изнасиловать уличный художник. Такое и раньше со мной случалось, но разве же к этому привыкнешь. Мне было семнадцать, и я была, как некоторые говорят в таких случаях, «сама виновата». В то время я много тусовалась на улице: в районе Гостиного двора – в подземном переходе, «Трубе», – и на Малой Садовой. И я заприметила одного художника, который обыкновенно стоял вместе с другими своими коллегами у Катькиного садика. Издалека он казался мне очень красивым, его образ привлекал меня, и я решилась к нему подойти и завязать разговор. Немного поговорив, мы пошли с ним пить пиво на крышу – он сам предложил. Правда, меня смутило, что вблизи он оказался совсем не так прекрасен, как издалека. Во-первых, он был старше, чем я думала, во-вторых, вид имел изрядно потрёпанный и потасканный, и от него таращило алкоголем. Тем не менее мы полезли с ним на крышу дома рядом с Казанским собором. С крыши был замечательный вид на сам Казанский собор и окрестные крыши. Наша же крыша была покатая, резко уходила вниз, и мы расположились на самом краю и принялись бухать. А надо сказать, что я боюсь высоты, и сидеть с пьяным незнакомым художником на краю крыши мне с самого начала было как-то не очень. Особенно же не очень мне стало, когда он принялся расстёгивать мне блузку и полез на меня. Я сказала ему, что не хочу, но он не воспринимал ничего вокруг и продолжал пытаться заняться со мной сексом. Я отбивалась, он угрожал сбросить меня с крыши. Начались какие-то долгие, мучительные диалоги, сопровождавшие всю эту возню, в ходе которых я пыталась объяснить ему, почему он не должен этого делать, но мне было его никак не переубедить – он не воспринимал никакие мои аргументы и продолжал пытаться меня трахнуть. В какой-то момент, когда он уже совсем был близок к своей цели, я завизжала, что мне плохо и что меня сейчас вырвет, уговорила его меня отпустить на минутку сходить на чердак под предлогом того, что я напилась и сейчас буду блевать. На чердаке я нашла выход на лестницу, сбежала с крыши и помчалась домой. До этого случая я часто бывала на крышах и любила это времяпрепровождение, но после – так ни разу и не смогла заставить себя подняться на крышу.

Сифилитик и анархист

В моём детстве наш дом периодически посещали всякие странные личности, которых приводил мой дядя. Так, один раз к нам приходил юноша, больной сифилисом, и после этого стирали гостевое полотенце и делали уборку. Когда этот юноша был у нас в гостях, мне запретили выглядывать из комнаты, чтобы с ним не столкнуться, но я всё равно выглядывала, потому что хотела посмотреть, провалился ли у него нос. Нос был на месте. В другой раз у нас жил анархист из Германии. Это был очень красивый молодой человек романтической наружности, и я с интересом рассматривала его, когда встречалась с ним в коридоре.

В семнадцать лет я пошла на ноябрьскую демонстрацию, и как-то так получилось, что мне в руки сунули чёрное знамя анархии, и я какое-то время шла с ним во главе колонны. И вообще идеи анархизма оказались мне интересны и симпатичны. А вот с сифилисом больше сталкиваться не приходилось.

По телефону

В своё время мы обзвонили с Юлькой полгорода по поводу унитазов. Мы звонили наугад и спрашивали: «Вам унитаз нужен?» – «Не нужен!» – обычно злобно отвечали на том конце провода. «Сейчас приедем и заберём!» – говорили мы с Юлькой и ржали как лошади. Но в то время уже стали появляться определи- тели номера, и один раз нам перезвонили через пять минут и спросили: «Ну и чего не забираете?»

Ещё мы регулярно звонили Вове и Мише. Это были два парня с Юлькиной дачи в Мшинском, братья. Вова – старший, а Миша – младший. Мы звонили им и вульгарно-томными, нарочито низкими голосами спрашивали: «Ну, как дела?» – как будто мы с ними были старинными приятелями. Они не знали, кто им звонит, но узнавали нас по голосам и говорили: «А, овцы, это опять вы!» или «Овца, привет, что-то ты давно не звонила». Так продолжался наш роман по телефону, наверное, год. Было интересно, а с нынешними кавалерами и поговорить не о чем.

Дурные привычки

В двенадцать лет я решила стать алкоголиком. Я начала втайне от родителей покупать на свои карманные деньги в аптеке настойку овса и пить её. Как-то ночью мамы не было дома, и я села за её секретер, достала настойку овса, открыла свою тетрадь и принялась писать стихи. Я напилась пьяная и заснула, уронив голову на свои черновики. По моему мнению, все настоящие поэты так делали: напивались и писали стихи, а потом отрубались, уронив голову в рукописи. На следующее утро у меня болела голова, а стихи, написанные ночью, показались мне не слишком удачными.

Кроме того, однажды я решила попробовать дышать клеем. Я взяла тюбик клея и полиэтиленовый пакет, залезла с ними под одеяло, но, к сожалению, слишком сильно нажала на тюбик, и весь клей выдавился мне на чёлку. Пришлось выстригать, притом для этого надо было незамеченной для всех пробраться ночью с ножницами в ванную. Лишние вопросы мне явно были не нужны. Но всё удалось, а я потом лежала в кровати и думала: получилось у меня хоть что-нибудь надышать или нет? Внимательно смотрела на цветы на шторах, и они немного пульсировали.

За молоком

Больше всего я люблю раннее утро и щебет птиц. И дорогу по сельскому шоссе к молочной бочке. И звук, с которым наливают молоко в бидоны. А потом несёшь бидон домой по пустому шоссе, и такая лёгкость в теле, что хочется бежать вприпрыжку, но боишься расплескать.

Цыгане

Однажды мы с моим приятелем Митей поехали в табор к цыганам в Пери. Митя очень увлекался цыганами и писал про них роман, а меня он просто взял с собой, чтобы я посмотрела, как живут цыгане. Митя предупредил меня, что надо сделать вид, будто я хочу, чтобы мне погадали, иначе для цыган будет непонятно, зачем я приехала. Я согласилась. Мы пришли в богатый каменный дом в цыганском посёлке. Там было много детей, был включён телевизор. Нас посадили за стол, угощали. Специально для нас показали на видеокассете запись цыганской свадьбы. Потом пожилая цыганка отвела меня в другую комнату и стала мне гадать на маленьком зеркальце. Помню, что она сказала мне: «ты полдоли сирота» и «ты простая, ты не хитрая». Я заплатила ей за это триста рублей.

В другой раз (задолго до этой поездки в табор) я подралась с цыганами. Это было в Одессе. Мы с мамой сидели в привокзальном кафе с прозрачными стенами, и я увидела, что на улице цыганки обступили какого-то мужчину и вырывают у него из рук сумку. Я выскочила и кинулась на них, отбивая мужчину. Тем самым я привлекла внимание, на нас стали смотреть, подбежали другие люди, и цыганки не смогли отобрать у мужчины сумку. Мама наблюдала эту сцену из кафе и была в шоке.

Несостоявшееся хулиганство

Как-то раз мы с приятелем Митей пошли пьяные гулять по городу. Мы гуляли где-то между площадью Восстания и Чернышевской, и Митя сказал, что здесь недалеко живёт поэт Александр Кушнер, и он недавно был у него в гостях и брал интервью (Митя работал журналистом). На пьяную голову, мы решили найти дом Кушнера, позвонить в домофон и дурными голосами заорать: «Времена не выбирают, в них живут и умирают». Но, к счастью, дом Кушнера нам найти не удалось, а то бы могло произойти непоправимое.

Встреча однокурсников

У дедушки было много друзей, он хранил дружбу и со школьными, и со студенческими друзьями. Он рассказывал мне про их шалости в студенческом общежитии: например, как они выпускали газы и подносили при этом зажжённую спичку к заднице, а одному парню на Пасху покрасили яйца. Каждый год дедушка ездил в Политех на встречу бывших однокурсников. Но, по мере старения дедушки, однокурсников оставалось всё меньше. В последнее дедушкино лето, когда он уже тяжело болел и все понимали, что времени осталось мало, он тоже поехал на встречу однокурсников. Ему нелегко было ходить, но он сам добрался с дачи до Политеха, а потом обратно. Вернувшись на дачу, он рассказал, что на встрече однокурсников с ним произошёл конфуз. Дело в том, что из-за болезни у дедушки вырос очень большой живот, и штаны плохо держались, поэтому он носил для них специальные лямки. И вот там, на встрече однокурсников, в какой-то момент, когда он стоял спиной к дамам, эти лямки отстегнулись, и с него упали штаны. Мне было совсем не весело это услышать, но я не подала виду, и мы вместе с дедушкой посмеялись над этой историей. Следующая встреча однокурсников проходила уже без него.

Знакомлю дедушку и бабушку с моим творчеством

Однажды, когда мне было лет семнадцать и я начинала где-то публично выступать со стихами и печататься, я дала почитать свои стихи бабушке. Бабушка читала внимательно и как будто с интересом, а потом оказалось, что она не понимает, где кончается одно стихотворение и начинается другое, хотя между ними были большие отступы и стояли звёздочки. А дедушка посмотрел на мои стихи и неодобрительно сказал: «Они слишком сложные. Всё гениальное – просто!» Но потом, с годами, дедушка всё больше следил за тем, что я пишу, и даже иногда высказывал мне скупые, но положительные отзывы. И главное – он понимал, что для меня это важно, и если я долго была в депрессии и бессмысленно валялась, он с мягким укором говорил: «Ну что это такое! Небось и не пишешь сейчас ничего? Когда в последний раз стихи писала?» Однажды дедушка мне сказал: «Почитал ваших современных поэтов. Все пишут одинаково, но стиль я понял. И я бы так мог писать, если бы был вашего поколения и хотел быть поэтом». Я знала – мог.

Рюкзак под кроватью

Я совсем не могла есть по утрам перед школой. А бабушка меня заставляла. Тогда я стала втайне от неё складывать еду из тарелки в большой рюкзак под кроватью. Через какое- то время он был полностью наполнен моими несъеденными завтраками. Потом я ушла из той школы, переехала от бабушки, и про рюкзак благополучно забыла. Мы нашли его годы спустя. Внутри было нечто омерзительное и смрадное. Так его целиком, вместе со сгнившей, разложившейся едой, и выкинули.

Внезапность и необъяснимость жизни

Бедя, бабушкина сестра, с которой мы жили в одной квартире, постепенно выжила нас с моим первым мужем Денисом из дома. Она сделала наше пребывание дома невыносимым. Каждое утро я просыпалась оттого, что слышала, как она говорит про меня гадости на кухне. Как-то я приготовила суп, а она, пока я готовила, всё время подходила и спрашивала, угощу ли я её. Я говорила, что, конечно, угощу, и, как только приготовила суп, сразу угостила. А потом она принесла сто рублей и начала их настойчиво пихать мне в руки. Я долго отказывалась, но она всё совала и совала мне эти сто рублей, и при этом вся тряслась. А у неё была шизофрения и тряслась она от своих лекарств, и в конечном итоге я взяла деньги, пока у неё не случился припадок. Но как только я взяла эти сто рублей, Бедя побежала к моей маме и стала на меня жаловаться, что я беру с неё, нищей пенсионерки, деньги за суп. Тогда я подошла к Беде и у неё на глазах разорвала эти сто рублей на мелкие клочки. И такие вещи происходили постоянно. Однажды дверь в туалете, когда Бедя там находилась, заклинило, и хотя мы тут же её освободили, Бедя утверждала, что мы заперли её специально. Последней каплей стало, когда она при нас звонила подруге и жаловалась, что мы хотим выжить её из квартиры. После этого Денис сказал, что не будет больше находиться в этом доме ни одной минуты. Он собрал сумку и ушёл, а я за ним. Мы поехали к друзьям и пожили у них первое время, а я насобирала денег у родственников и сняла нам на три месяца у знакомой знакомых за очень скромную плату однокомнатную квартиру на Фонтанке. На большее время снимать у нас денег не было, но там как раз началось бы лето и я бы переехала жить на дачу, а Денис уехал бы к себе на родину в Красноярск. А что делать потом – потом бы и решали.

Квартира на Фонтанке была в доме Капустина, бывшем доходном доме рядом с Лермонтовским проспектом и гостиницей «Азимут». Она располагалась на первом этаже. Однажды в мае мы уехали на несколько дней на дачу, а когда вернулись – обнаружили на полу кучу дерьма, с виду кошачьего. Во дворе действительно жили кошки, но мы оставили все окна и двери закрытыми и, когда вернулись, они тоже были закрыты, так что эта куча появилась просто из ниоткуда. Когда я рассказала эту историю моему другу философу Александру Секацкому, он был очень впечатлён и сказал, что эта история с внезапным и необъяснимым появлением кучи очень хорошо отражает суть жизни.

А проблема наша с необходимостью снимать жильё к осени решилась сама собой. Летом Бедя погибла – мама нашла её, вернувшись с дачи, утопленную и сварившуюся в кипятке в ванне.

Пощёчина

Как-то раз – мне было лет пятнадцать – я шла по Каменноостровскому проспекту. Был вечер, осень, я была в длинном чёрном плаще и с готичным макияжем: с белым лицом, подведёнными глазами и, вероятно, чёрными губами. Прохожих было мало, навстречу мне шла компания малолетних гопниц. Увидев меня, они заржали и начали кривляться. Мы шли по Каменноостровскому мосту навстречу друг другу, и чем ближе они ко мне подходили, тем веселее им становилось. Одна девушка была у них заводилой и кривлялась больше всех. Я спокойно шла им навстречу. Когда мы поравнялись, девушка-заводила посмотрела на меня наглыми глазами, демонстративно издеваясь, остальные ржали. Я посмотрела ей в глаза, улыбнулась и отвесила мощную пощёчину. Она схватилась за щёку, остальные разом замолкли. Я спокойно пошла дальше, они тоже пошли туда, куда направлялись. Молча.

Смотрим телевизор с дедушкой

По вечерам мы с дедушкой смотрели сериалы или просто какие-нибудь боевики. Любимыми дедушкиными сериалами были «Горец» и «Вавилон-5», помню я также «Крутой Уокер: Правосудие по-техасски» с Чаком Норрисом и многое другое. Вечером на даче после ужина дедушка доставал свою толстую чёрную тетрадь, которую вёл годами. Он записывал в неё, что он сделал по дачному участку, что посадил, что полил и какая была погода. У бабушки тоже были толстые тетради – с рецептами. Эти тетради – дедушкину и бабушкины – я считаю священными. Больше они ничего не писали, но эти тетради вели всю жизнь. Потом, сделав свои записи, дедушка включал телевизор и начинал щёлкать каналами. Я смотрела вместе с ним то, на чём он останавливал свой выбор. Ему нравилось, как дерутся все эти крутые парни из боевиков. Меня он когда-то хотел отдать на восточные единоборства, но я воспротивилась, о чём теперь жалею. Ещё дедушке нравились образы красивых женщин – преступниц, и я думала, что тоже могла бы стать такой.

Неподходящая одежда

Всё детство меня не очень-то хорошо одевали. У меня было много смешной и неподходящей мне одежды на вырост с маминого плеча и из секондов. Плюс мама иногда покупала мне слишком нарядные и вызывающие вещи, которые провоцировали насмешки одноклассников. В конце четвёртого класса я пришла на первый в моей жизни экзамен – по английскому языку, который знала лучше всех, и уже в гардеробе меня увидела Марина Захарова, прыснула и побежала поскорее наверх – рассказать всем, в каком виде я заявилась. Я была в туфлях на каблуках, красной мини-юбке, под ней блестящие лосины, и накрашенная. Так меня одела мама, сказав, что на экзамен надо приходить нарядной. Когда я увидела реакцию Захаровой, мне стало очень стыдно – я поняла, что как-то не так выгляжу. Сжавшись внутри в комок, я вошла в класс и с меланхоличным, отрешённым видом, ни на кого не глядя, ответила на экзамене лучше всех и убежала. В другой раз, помню, как мы со школьными подружками и сопровождавшими нас бабушками ходили куда-то на новогоднюю ёлку. Мои подружки как-то странно смотрели на меня и пошли от меня отдельно, и мне пришлось идти рядом с бабушками. Я не понимала, в чём дело, а потом одна из подруг рассказала мне, что причиной была огромная мамина меховая шапка с хвостом, которую на меня надели. Идти рядом с девочкой в такой шапке мои подружки не смогли.

Я не стала художником и фотомоделью

В детстве я очень много и хорошо рисовала. Но отчего-то я очень любила срисовывать полуголых фотомоделей в эротических позах со страниц модных журналов. Меня завораживали их гламурные образы. Как-то меня решили отвести в кружок рисования. Я показала преподавательнице – пожилому и суровому советскому человеку – в том числе срисованных из «Космополитена» полуголых фотомоделей. Видимо, я должна была рисовать что-то другое: цветы, яблоки, домики, кувшины, маму и папу. Преподавательница была в шоке, пристыдила меня, и больше я туда не ходила.

В другой раз (мне было где-то между двенадцатью и тринадцатью годами) меня отвели в театральный кружок в ДК Горького. Помимо театрального мастерства там обучали и основам модельного дела: подиумному шагу и всему такому. Однажды нам устроили фотопробы: фотографировали в специальной студии в разных позах, помню, что там был ещё какой-то мужик, и меня много фотографировали с ним вместе и даже у него на коленях. Оказалось, что по результатам этих фотопроб отбирали моделей для съёмок – для какого-то журнала о детской и подростковой одежде. Отобрали двоих: меня и белокурую четырёхлетнюю девочку Кристину. По этому поводу преподавательница театральной студии, молодая женщина, как-то связанная со всем этим бизнесом, при мне удовлетворённо сказала нашим родителям: «Ну вот, Аллу и Кристину уже купили». Меня возмутила эта формулировка, я подумала: «Ну нет, меня никто никогда не купит!» До съёмок для журнала дело так и не дошло – я бросила эту студию. Во-первых, я не хотела, чтобы кто-то меня покупал, а во-вторых, у меня появились первые молодые люди, они были конченые отморозки, и надо было соответствовать, а карьера модели со всем этим никак не вязалась.

Правда, потом, через много лет, я случайно узнала, что моя фотография, которая была сделана, когда мне было девятнадцать, для журнала «Афиша», где выходила большая публикация о современных поэтах, оказалась впоследствии на обложке двух журналов, посвящённых художественной фотографии, корейского и европейского. А вот рисую я, увы, мало и интерес к изображению полуголых моделей утратила полностью. Теперь я рисую в основном котиков.

Курсантам не повезло

Однажды мы с подругой пошли трахаться с курсантами в общагу военного училища. Они «сняли» нас в кафе, где мы сидели и бухали после учёбы на философском факультете. Мы были вполне настроены на поиск приключений и легко пошли с ними. В общаге мы разделились на пары, и у молодого человека, доставшегося моей подруге, что-то не получилось… Она пришла в ярость и как была, без одежды, выбежала в коридор общежития, стала бегать по нему, стучаться во все комнаты и орать: «В двадцатой комнате живут импотенты!» Наши перепуганные незадачливые кавалеры бегали за ней, пытаясь её поймать, но она вырывалась, убегала и вскоре оповестила всё общежитие о том, кто живёт в двадцатой комнате. Вот уж не повезло ребятам…

Знакомство с Димой

С Димой Григорьевым мы познакомились так: я приходила и блевала в его котельной. В первый раз, когда я с какой-то компанией зашла к нему, это ещё была котельная около Адмиралтейства. Как только я вошла, я сразу побежала блевать. В остальные разы я приходила блевать уже в котельную у Казанского собора. Так происходило несколько раз. Дима называл меня «девушка, которая блюёт». Хорошее было время, а теперь я, даже если много выпью, редко блюю.

Парень, который съел кошку

Мы с подружкой Машкой, две школьницы, одиннадцатиклассницы, поехали автостопом в Великий Новгород. Водители все зачем-то спрашивали нас: «А вам не страшно?» Я отвечала: «На дальнобое плохие люди редко встречаются, а в легковушки мы не садимся». Я до этого уже ездила автостопом, а у Машки был первый раз. Остановились мы у моей тёти Лиды на несколько дней, а сами эти дни проводили с компанией местных полугопников-полунеформалов, которую нашли в первый же день около новгородского Кремля.

Был там один парень, взрослый уже, которому я напомнила его первую любовь. У нас начались шуры-муры. Красивый был очень парень, сильный и нежный, смуглый, с чёрными волосами по плечи и потрясающими голубо-зелёными глазами. Погоняло у него было Монстр. Сам он был из Северодвинска, и мне про него рассказали, что в родном городе у него осталась жена, которую он одну на всём свете любил и которая работала проституткой, а сам он тоже со всеми спал. И ещё он воевал добровольцем в Чечне, и что-то там было с ним страшное, но что именно, никто не знал.

Одну из ночей мы провели у него «дома» – в общежитии на окраине Новгорода, и там на полу, прямо при Машке и остальных, мы с ним под одеялом трахались. Перед тем как начать ебаться, Монстр снял со своей руки перстень и надел мне на палец со словами: «Ты – моя женщина на эту ночь». Когда мы закончили, он с меня этот перстень снял. В комнате у него было много интеллектуальной литературы, романов хороших писателей, и, судя по нашим разговорам, он хорошо в этом разбирался. «Читала этого писателя? Ничего такой», – и он показал мне только что вышедшее издание романа Буковски.

В один из вечеров, когда мы с Машкой пришли на место встречи, ребята рассказали, что Монстр съел кошку. Он и до этого при мне помышлял о чём-то таком, когда видел проходящих мимо кошек, и рассказывал, что он их ест. Я ужасалась, но это было как будто где-то далеко. А тут получилось, что он съел кошку прямо в тот день, когда мы встречались. Поймал, убил и зажарил. После этого мне было противно на него смотреть. Я высказала ему свой гнев и негодование, но в итоге мы всё-таки помирились: я помнила, что он был в Чечне и что-то неведомое мне там пережил. К тому же я видела, что у ребят вообще нет денег на еду. Потом мы сидели на берегу реки на отшибе города, жгли костёр, ребята ловили лягушек и жарили их на костре. Я тоже поначалу стала возмущаться, но мне сказали: «Французы же едят лягушек, а что такого? Попробуй кусочек». Мне было очень жалко лягушек, но лягушачью лапку я всё-таки из любопытства попробовала.

Потом мы уехали, а я ещё долго чувствовала, что совершила какую-то неприятную для меня трансгрессию: трахалась с парнем, который ел кошек, и присутствовала при убийстве лягушек. Всё-таки убийство животных – для меня одно из самых сильных табу: я и комаров обычно жалею и стараюсь не прихлопывать, и червяков с дороги убираю, а тут такое.

Когда мы уезжали обратно автостопом, ребята проводили нас до трассы, и по дороге Монстр нашёл себе уже новую девушку. Потом мне говорили, что этот парень, Монстр, назанимал у всех денег и скрылся, и никто не знает, где он.

777

В те годы натыканы были повсюду игровые автоматы, и я грешным делом пристрастилась. Однажды пришла к моему другу философу Александру Секацкому, мы выпили и пошли проигрывать его зарплату. Вроде прилично так проиграли тогда. А иногда я выигрывала с помощью магии: раскладывала специальный магический пасьянс, брала с собой на прогулку колоду карт, где они были сложены в том порядке, чтобы пасьянс сошёлся, доставала по очереди каждую карту и совершала на улице какое-то маленькое действие, которое номиналу и масти этой карты соответствовало (там была целая система). А когда доходила до игрового автомата, как раз была очередь доставать бубновый туз, который обозначает выигрыш, – я его доставала, нажимала кнопку, и так иногда выигрывала по мелочи.

И вот зашла я как-то раз вечером, поздней осенью, в игровые автоматы недалеко от дома, потратила несколько сотен, ничего не выиграла и пошла домой. За мной шёл какой-то молодой человек, но я не обращала на него внимания. Молодой человек обогнал меня и первым подошёл к подъезду, как будто собирался войти. Я посмотрела на него: войдёт – не войдёт? А у нас там у подъезда маленькая лесенка, и вот он внизу этой лесенки как бы замешкался, с ботинок снег стряхивал. Я смотрю, а на ботинках-то снега и нет. А он всё стряхивает и стряхивает. Тут-то мне бы и догадаться, в чём дело, да и развернуться, а я вроде и насторожилась, а всё равно действовала неправильно: прошла мимо него, поднялась к двери, но подумала: дай-ка я ему дам понять, что сейчас домой позвоню, кого-то вызову, и достала из сумки телефон, взяла в руку, будто сейчас звонить буду. А он всё снег стряхивал. Тогда я быстро открыла дверь подъезда и попыталась её захлопнуть сразу за собой. Но не успела: он подскочил, напал на меня в подъезде с криком «Я тебе не бомж какой-нибудь!», ударил меня ногой в живот, выхватил у меня из рук телефон и с ним убежал. Телефон был – дешёвенькая старенькая кнопочная Nokia, уж не знаю, кому он нужен был даже тогда. А я с тех пор в игровые автоматы не ходила, а вскоре они и вовсе перешли в полуподпольное существование.

Беседа по домофону

Ходят и будят разносчики рекламы, звонят в домофон, и всё тут, спасу от них нет. Рассовывают бумажки с рекламными предложениями в почтовые ящики, а для этого им же надо как-нибудь внутрь попасть, вот они и звонят, и все почему-то в нашу квартиру. Одно время повадились вообще чуть не каждый день звонить. А я в тот раз с похмелья была, спала, разбудили меня, сволочи, хоть и время уже обедать, а всё равно обидно было. Лежу, пытаюсь спать, а домофон всё пиликает и пиликает, встала еле-еле, потащилась в прихожую. Взяла трубку домофона и самым похмельным голосом, какой можно себе представить, спрашиваю: «Кого дьявол принёс?» Раньше я всегда им открывала, а тут терпение моё кончилось. На том конце трубки несколько секунд удивлённо молчали. «Вообще-то это детский врач!» – наконец раздался возмущённый женский голос. Уж не знаю, почему она звонила именно к нам, видимо, не открывали ей в той квартире, куда она пришла, но так или иначе оказалось, что моё терпение, истощённое толпами разносчиков рекламных листовок, закончилось именно на детском враче. Ну, что поделаешь. Пустила я её, конечно.

Первая смерть

Баба Клава, мама моего дедушки, жила в городе Петропавловске в северном Казахстане, у неё болели суставы, и она пела песни – русские народные и из репертуара Анны Герман. Иногда она приезжала к нам и пела песни мне, она была очень добрая и ласковая. Помню, как она пела мне жалостную песенку: «Вышла кисонька из кухни, у ней глазоньки опухли…» Как-то раз дедушка приехал на дачу, и я побежала его встречать к калитке, остальные сидели и пили чай на веранде. У дедушки было взволнованное и опечаленное лицо, как будто произошло что-то очень плохое. Я спросила его, что случилось, и он сказал мне прямо там, у калитки: «Баба Клава умерла». Я побежала на веранду и сообщила всем эту новость. Бабушка всполошилась, но сказала: «Ты шутишь, что ли?» Взрослые отчего-то склонны не доверять информации, получаемой от детей. Тут подошёл дедушка и всё подтвердил. Долго обсуждали, ехать ему в Петропавловск или не ехать. Я была очень маленькая и плохо понимала, что такое смерть. Бабу Клаву я любила, но не умела тогда долго печалиться и переживать из-за смерти, как-то просто всё принимала, а потом разучилась этой простоте и научилась ужасу перед смертью и разлукой.

Чувство юмора и способности к медицине

У дедушки было очень развито чувство юмора, и он во мне его воспитывал и действительно воспитал. Чёрный юмор он тоже любил и частенько шутил так, что бабушка вначале пугалась, а потом начинала на него страшно ругаться. Он мог позвонить другу, пока этот друг был на работе, и напугать его, сказав, что у него дома пожар. Правда, говорил он это особым тоном, по которому все знающие люди определяли, что он шутит. Меня ему никогда не удавалось обмануть. Но настоящие плохие известия он тоже любил сообщать первым; например, если умирал кто-то из бывших однокурсников, он обзванивал остальных и сообщал. Бабушка ругалась на него за это и называла «могильщик».

Ещё дедушка иногда сожалел, что не стал врачом, и чувствовал в себе медицинское призвание. Он действительно превосходно понимал устройство человеческого организма и успешно лечил всех домашних, так что нам почти никогда не приходилось обращаться к врачам – достаточно было советов дедушки. Был у него какой-то такой дар. Одно время он увлекался иглоукалыванием и имел для этого специальный аппарат, разбирался и в травах. Своих друзей и сестру тётю Лиду он лечил по телефону и всегда правильно ставил диагнозы. Ему только начинали говорить, что где болит, как он уже понимал, что это, и подсказывал, что делать. Но при этом он был очень осторожен в своих советах и рекомендовал только безопасные способы лечения, а если случаи были более серьёзные – прямо говорил, что нужно к врачу. Он всегда повторял мне, что главная заповедь врача – «не навреди», и руководствовался ей.

Ещё дедушка любил иногда похвастаться и говорил: «Сам себя не похвалишь – никто тебя не похвалит» – и гладил себя по лысой голове. И вот как-то раз в какой-то долгой очереди в каком-то бюрократическом заведении, где сидели дедушка с бабушкой и чего-то ждали, дедушка разговорился и стал рассказывать об этих своих удивительных медицинских способностях, о том, как он всем ставит диагнозы по телефону, разошёлся и долго увлечённо про это говорил случайным собеседникам, пока одна суровая пожилая женщина из очереди, которая до поры молчала, наконец не взяла слово и негромко, но выразительно сказала: «Вы знаете, а я врач. Психиатр», – и задумчиво посмотрела на дедушку. Дедушка замолчал. Больше, до самого окончания очереди, дедушка не сказал ни слова.

«Домино»

Когда мне было восемнадцать, одно время, после первых отношений с девушкой, я думала, что я лесбиянка. Потом оказалось, что это не так: просто мне вообще без разницы, какого пола человек.

Так вот, как раз в то лето, когда я думала, что я лесбиянка, мы с мамой поехали отдыхать на море в Одессу. Перед поездкой я решила подготовиться по лесбийской части: узнать, какие есть клубы для лесбиянок, и списаться в интернете с парой одесских лесбиянок, чтобы было с кем провести время. Переписка закончилась договорённостью о встрече только с одной девушкой, а что касается клубов – я узнала, что главный одесский гей-лесби-клуб (это был микс-клуб: и для геев, и для лесбиянок одновременно) называется «Домино» и находится в том же районе города, что и наш с мамой пансионат.

В Одессе мы ездили с мамой на всякие экскурсии и много гуляли по городу. Я погрузилась в одесский миф – в город Привоза и воров, Сонечки Золотой Ручки и Япончика. Но про лесбиянок я тоже не забывала, и в один из дней мы встретились с юной одесской лесбиянкой в центре города. Мы гуляли, болтали о всяком, и она рассказала мне, что Филипп Киркоров – гей, а Лайма Вайкуле – лесбиянка, и они с ней чуть не переспали после её концерта. А я читала ей среди буйных растений и одуряющих запахов стихи Михаила Кузмина, которые были мне тогда особенно близки. Сказала ей, что он тоже был гей, и она согласилась послушать. «Мне не нравятся такие стихи, слишком понятные, я люблю, когда непонятные», – сказала она. Тогда я выискала ей какое-то совсем непонятное его стихотворение, и она сказала: «Вот это уже лучше». Я спросила её, где находится клуб «Домино», – я никак не могла его найти, и она сказала, что он на той же трамвайной остановке, где мы с мамой жили в пансионате, сразу налево. Мне это было не очень понятно, потому что сразу налево был как раз наш пансионат. С девочкой этой мы как-то не очень понравились друг другу и больше не встречались.

Видела я ещё пару лесбиянок на специальном нудистском пляже, к которому надо было довольно долго идти, минуя череду обычных пляжей. Я несколько раз дотуда доходила, раздевалась и загорала вместе с нудистами. Меня хорошо приняли, но тамошние девушки предупредили меня, что нудистские пляжи бывают очень разные, и на одних положено быть с бритой пиздой, а на других, наоборот, обязательно должны быть на ней волосы, иначе будут смотреть с неодобрением. И если ты не знаешь специфику пляжа, лучше просто так на нём не показываться, потому что можно нарваться. На том пляже, где загорала я, любили умеренно короткие причёски на пизде, но в принципе были ко всему достаточно толерантны.

А клуб «Домино» я нашла однажды ночью, выйдя немного подышать воздухом. Я стояла рядом с пансионатом, смотрела на него и вдруг обнаружила, что в огромной столовой пансионата, где мы едим каждый день, происходит какая-то движуха: оттуда выходят парни и девушки соответствующего вида, горят огни, слышна дискотечная музыка. Оказалось, по ночам столовая нашего пансионата превращается в главный гей-лесби-клуб Одессы. Меня подивило это чудесное превращение: уж где-где я ожидала найти клуб «Домино», но только не в нашей столовой. Оказывается, всё это время он был у меня под носом. И все оставшиеся ночи я там плясала.

Парень на букву «а»

Мне было двадцать, у меня не было постоянного молодого человека, и я была этим очень довольна. Никакой любви я тогда не хотела, потому что чувствовала – влюблюсь я, и придёт мне конец, как это впоследствии и произошло. Тем не менее от скуки мне иногда хотелось трахаться, но идти куда-то и искать любовников было лень. Мне вообще часто было лень выходить из дома. Тогда я брала свою записную книжку с номерами телефонов, и мне было настолько всё пофиг, что я просто звонила знакомым парням по алфавиту и приглашала к себе на ночь. Естественно, начинала я обзвон с буквы «А», и тот парень, о котором идёт речь, – он как раз был у меня в записной книжке на букву «А», как-то так его звали, впрочем, это неважно.

Мы познакомились, когда я ещё училась в школе, в «Трубе», где тусовались неформалы. Этот парень был очень красивым, худым как жердь и ростом выше двух метров. Все эти годы, между моей школой и третьим курсом философского, он тщетно пытался поступить в театральный, но всегда проваливался на экзаменах. Ещё он писал стихи и тусовался с поэтами, правда, из совсем других кругов, чем те, с которыми общалась я. Работал он гардеробщиком в театре, куда его устроила мама.

Я позвонила ему, просто потому, что он был одним из первых в моей записной книжке, так уж получилось. Он сразу согласился и вскоре был уже у меня дома. Я предупредила его, что между нами может быть только секс и ничего больше. Я была очень щепетильна в этом вопросе и не хотела никому подавать ложной надежды. Трое суток мы почти беспрерывно трахались, а когда всё-таки случались перерывы – этот парень шёл ко мне на кухню и мыл пол. Пол на кухне и правда был в страшном состоянии, но мне было как-то неловко, что гость его каждый день моет. Я уговаривала его оставить пол в покое, но он так и рвался его мыть, мыл – и приговаривал: «Порядок на кухне – порядок в голове». Я слушала его крайне скептически. В голове у меня не было никакого порядка. Я к нему и не стремилась. В голове у меня было что-то вообще неведомое человечеству, что-то совсем запредельное, неописуемое, и порядком на кухне это неописуемое, очевидно, было не испугать.

Потом парень на букву «А» уехал, приходили другие, на букву «Б», «В» и так далее, но недели через три – я была на даче – он мне позвонил и начал с места в карьер: «Почему ты мне не звонишь? Куда ты пропала?» Я растерялась. «А я, между прочим, руку сломал. Могла бы и позвонить, узнать, как я!» – «Я очень тебе сочувствую насчёт руки. Я же не знала…» – сказала я, но он был крайне зол, обижен, наезжал на меня и чего-то непонятного мне требовал. Я повесила трубку. Мне стало грустно. «Эти странные существа, другие люди, чего они хотят от меня? Вдруг, ни с того ни с сего, они привязываются ко мне, чего-то ждут и надеются, хотя я не давала никакого повода. Похоже, даже предупреждения о том, что ничего не будет, только секс, недостаточно. Надо быть с ними осторожнее», – подумала я.

Свет лучше солнца

Я очень сильно любила своего дедушку. Помню, иду я как-то раз по Ленинскому проспекту и прохожу мимо дома, где он жил, а он стоит у подъезда, собирается заходить. Я подошла, он обернулся, вдруг узнал меня, улыбнулся мне, и его лицо просияло, преобразилось. Это была мгновенная вспышка света, лучшего, чем свет солнца. Какого-то особенного, нефизического, не от мира сего. С Егором то же самое. Он всё время светится этим светом. Думаю, будь я слепой, я всё равно бы увидела этот свет. Увидела, как светится мой сын. Это свет лучше солнца.

Пирог

Моя дачная подружка Наташа была на полтора года старше меня, и ей хотелось общаться со старшими ребятами больше, чем со мной. Но они её редко звали. И вот однажды по каким-то причинам старшая девочка Люба, которая была взрослее меня на три года и жила как раз в доме напротив нашего, стала звать Наташу к себе в гости, и Наташа прекратила ходить ко мне и стала ходить к Любе. Как-то я ждала Наташу и увидела, что она едет мимо нашего забора на велосипеде. Но оказалось, что едет она не ко мне, а к Любе, и я расстроилась. Тогда моя бабушка, когда увидела, что Наташа вышла от Любы и собирается домой обедать, подозвала её и сказала: «Что же ты к нам не заходишь? Я как раз испекла очень вкусный пирог». – «Я же не знала, что у вас пирог», – ответила Наташа.

Оговорила парня

Одно время в начальной школе я, вероятно, нравилась одному упитанному умному мальчику. Мы с ним сидели за одной партой. В какой-то момент я заметила, что у меня стали пропадать линейки, возможно, я сама их теряла, роняла, я не знаю. Но однажды я увидела, как этот мальчик достаёт из своей сумки мою линейку. Видимо, он случайно её собрал в свой рюкзак, приняв за свою, – все эти линейки были очень похожи. Но я отчего-то решила, что он специально их у меня ворует. В то время я была очень мнительна и от всех ожидала чего-то нехорошего, потому что мама с детства мне говорила, что дети злы и жестоки, и я всё время ждала этих проявлений их злобности и жестокости в свой адрес. Честно говоря, проявлений этих была куча. И у меня так и отложилось в голове, что этот мальчик воровал у меня линейки. Но его, кстати, я особенно и не винила в этом: я думала, он это делает, потому что я ему нравлюсь. А что там на самом деле было с этими линейками, я и понятия не имею – может, брал, может, нет. Но уже потом, классе в пятом или шестом, я шутки ради рассказала подружкам, что этот мальчик когда-то воровал у меня линейки, рассказала между делом и забыла, а потом это дошло каким-то образом до нашей классной руководительницы, да ещё и в той форме, что мальчик этот якобы клептоман и потому воровал линейки. И она имела беседу с его бабушкой, хотя с того времени, как у меня пропадали линейки, уже прошло года четыре. А я ничего про это не знала и совершенно забыла, что я рассказала подружкам эту историю. И меня нашла в школьном гардеробе его бабушка и страшно орала на меня, что я всем говорю, что её внук клептоман и ворует у меня вещи, а он никогда ничего такого не делал. Я плакала, извинялась, что-то бормотала про то, что было что-то такое, что я так восприняла, четыре года назад, а недавно сдуру рассказала об этом подружкам, но я никогда не говорила, что он клептоман, и вообще, это всё были обычные детские глупости… Мне было ужасно стыдно. Тем более что к мальчику этому я относилась очень хорошо и он ко мне до этого тоже, и, похоже, это был самый умный мальчик в нашем классе. Как оказалось, не только другие дети были злы и жестоки, но и сама я была ничем не лучше. Неспроста блаженный Августин писал, что уже младенцы погрязли в омерзительных пороках. Хотя всё-таки зря они так про детей, моя мама и блаженный Августин. Дети бывают ужасны, это правда, потому что в них виднее то, из чего сделаны все без исключения люди: и способность к любви, доброте, благородству, и способность к жестокости, трусости, предательству. Я люблю детей и часто вижу их внутри взрослых. Всё равно все мы ужасны.

Таинственный поезд

Как-то раз мы с Гошей приехали в шесть с чем-то утра из Москвы в Санкт-Петербург и сели в поезд метро до Ленинского проспекта. Всю дорогу машинист объявлял, как это часто бывает, что «поезд идёт до станции “Автово”». Ну, до «Автово» так до «Автово». Вот наконец и «Автово». Машинист объявил: «Поезд дальше не идёт. Просьба освободить вагоны». Мы встали, вышли и с удивлением увидели, что все остальные пассажиры остались на своих местах. Сидят, как и сидели, не дрогнув. Внимательно посмотрев на людей, оставшихся в поезде, мы обратили внимание, что в их облике присутствует нечто едва уловимо напоминающее восставших мертвецов. Впрочем, честно говоря, основная масса людей по утрам чем-то напоминает восставших мертвецов, ничего особенного. Машинист ещё несколько раз объявил просьбу освободить вагоны. Все сидят. Идёт время, мы с Гошей стоим на платформе с лёгким ощущением жути, как будто попали в какой-то триллер. Потом появился сам машинист, прошёл по вагону, полному людей, некоторые из них показали ему какой-то документ. Тут к нам со спины подошёл помятый мужик и объяснил, что все люди в поезде – сотрудники метро, и они сейчас едут на работу. В Автово большая база метро, ремонтная и обслуживающая, там работает очень много самого разного персонала. И сейчас их туда на этом поезде повезут. Мужик прочитал нам целую лекцию о том, как тут всё в метро устроено, хотя мы его не спрашивали, а потом отошёл и больше не смотрел в нашу сторону. Поезд уехал, и мы видели, что заполнены людьми были только первые два вагона, остальные пустые. Так мы узнали, как сотрудников метро по утрам развозят на работу, и соприкоснулись с одним из тайных аспектов городской жизни.

My favourite penis poems

Однажды, много лет назад, нам с Димой Григорьевым доверили встретить из аэропорта американского поэта Альфреда Корна. Перед тем как встречать его, мы решили посмотреть в интернете, что это, собственно, за поэт, и наткнулись на его фамилию рядом с упоминанием цикла стихотворений под названием «My Favourite Penis Poems». Сам этот цикл стихотворений мы в интернете не нашли, но название нас настолько впечатлило, что мы решили сами написать этот цикл и приписать его этому поэту. Недолго думая, мы взялись за сочинительство, и через полчаса цикл стихов Альфреда Корна «My Favourite Penis Poems» был готов. Дима сочинил один верлибр, в который вложил весь свой словарный запас английского языка. Вот это великое стихотворение:

my penis is good

my penis is big

my penis is wonderful

my penis is great

my penis is God

fuck everybody

fuck everybody

my penis is only my penis

this penis isn’t your penis

my penis is everywhere

fuck everybody

fuck everybody

my penis comes like day

my penis comes like night

my penis comes every time

my penis will fuck you

times out of number

kiss my penis, kiss my ass

Russian Schwein!

Я сочинила цикл незамысловатых лимериков; вот, например, один из них:

Hey, my penis is from San-Francisco,

I will take him tonight to the disco.

My cock’s name is Freddy,

he is usually ready,

sweet-sweet penis from sweet San-Francisco.

Затем мы решили разослать этот цикл русским поэтам под видом стихов самого Альфреда Корна, чтобы подготовить их к его приезду. Но отправили только Валерию Шубинскому. Он ответил нам: «Ну, мало ли что человек в молодости писал».

Потом мы распечатали эти стихи и поехали с ними встречать Альфреда Корна, чтобы прочесть их ему в машине и обрадовать человека тем, как хорошо и творчески мы подготовились к его приезду. Но Альфред Корн оказался очень серьёзным и важным пожилым поэтом-профессором, другом Бродского, и мы с Димой переглянулись и без слов поняли друг друга: не оценит он нашу шутку.

Так ему и не показали, тем более что выяснилось, что фамилия его пишется не через «с», а через «к», то есть мы его искали в интернете неправильно, да и цикл с этим эпатажным названием, как я потом проверила, просто по случайности где-то упоминался рядом с его без одной буквы однофамильцем, а написал его кто-то вообще другой.

Сова и жаворонок

Дедушка с бабушкой были очень разные и, наверное, не особо-то подходили друг другу, но тем не менее прожили всю жизнь вместе. Дедушка про их знакомство говорил: «увидел её и пропал», а бабушка говорила: «мне было с ним легко». Дедушка был сова: он поздно ложился, любил до ночи смотреть телевизор или сидеть за компьютером и вставал не самым ранним утром (хотя и не поздно), а бабушка была жаворонком: она вставала в пять утра, пила кофе и начинала хлопотать по хозяйству, а к девяти вечера, а то и раньше валилась спать. Дедушка с бабушкой оба всегда говорили, что сове и жаворонку вместе жить очень трудно. По зодиаку дедушка был Девой, а бабушка Стрельцом, а Деве и Стрельцу вроде бы совершенно нечего делать друг с другом. У дедушки был характер спокойный, миролюбивый, а у бабушки – взрывной, вспыльчивый. У дедушки было развито логическое мышление, а бабушка жила эмоциями. Бабушка была прямолинейной, жёсткой, догматичной, а дедушка – гибким, мягким, вдумчивым. Бабушка всегда шла на конфликт, а дедушка все конфликты сглаживал. Бабушка почти никогда не смеялась, редко улыбалась, а дедушка был шутником. Дедушка был по натуре достаточно жизнерадостным, а бабушка – очень тревожная и мрачно смотрела на жизнь. Дедушка был открытым человеком и легко общался с людьми, а бабушка была замкнута и с настороженностью относилась к людям. Им было трудно друг с другом. Тем не менее всю жизнь они прошли рука об руку.

Мама мне в детстве говорила, что бабушка не знает и никогда не знала страстной женской любви, что она холодная и с презрением и непониманием относится к сексу и всему такому, и я верила этому и думала, что любовь должна быть страстной, всё сносящей на своём пути стихией. А потом я выросла и узнала разные виды любви, и пересмотрела свои взгляды на любовь. И поняла, что именно любовь бабушки с дедушкой является для меня образцом того, как люди, любя друг друга, проживают жизнь вместе: «Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его» (Екклесиаст).

Дедушке было очень тяжело с бабушкой в последние годы. У неё развивалась деменция, она стала совсем несамостоятельна, и забота о ней отнимала у дедушки много времени и сил. Она утратила свои интересы, больше не могла читать, решать кроссворды, перестала готовить, разве что могла ещё по телевизору смотреть шоу со звёздами, и каждое утро, когда вставала, она спрашивала дедушку: «Ну и что мы сегодня будем делать?» И дедушка должен был каждый день чем-то её занимать. Он злился, раздражался, но очень заботился о бабушке. Сам дедушка и в старости оставался бодрым, энергичным человеком, у него была совершенно ясная, светлая голова, он всё время осваивал новую технику, общался с друзьями по скайпу, в восемьдесят лет построил новый дом на даче и всегда помогал мне. Когда дедушки не стало, бабушка пережила, наверное, самое страшное в своей жизни горе. Мы все видели, что он уходит, но она как-то не очень это понимала, может быть из-за своей деменции, и, когда он умер, она говорила, что это было для неё неожиданно, она думала, что его болезнь ещё можно будет контролировать.

Она горевала страшно, безутешно и так и не оправилась. Говорила: «У меня такого горя никогда не было, хотя я и родителей похоронила. Да, может быть, мы с ним жили и не очень весело, но я бы всё отдала, чтобы пожить ещё так, как мы с ним жили». Вместе делать бытовые дела, вместе заботиться о детях и внуках – этого она хотела. Уже приближаясь к собственному концу, почти не узнавая окружающих и видя галлюцинации, она говорила мне: «Хотела бы я ещё пожить, появится у тебя ребёнок – помочь тебе. Но так надо – чтобы старики уходили, чтобы люди обновлялись». После дедушкиной смерти она стремительно сдавала позиции, за ней стало нужно ухаживать, как за маленьким, нуждающимся в постоянном присмотре ребёнком, заклеивать дверцу холодильника, вытыкать плиту из розетки. Потом она и вовсе слегла, утратила речь. Через восемь месяцев после смерти дедушки её не стало. Она не смогла жить без него.

Есть у меня один образ, из самых дорогих для моего сердца. Это пара стариков на дороге. Он придерживает её под руку. На нём коричневая шапка, лохматая, похожая на ушанку. Или кепочка. Куртка. Может быть, тёплая, а может быть, летняя, джинсовая, с кучей карманов. На ней серое длинное – не то чтобы пальто, а что-то такое вроде утеплённого бесформенного плаща или пуховика и серый тёплый берет. Или рейтузы и блузка. В общем-то это не принципиально, главное, чтобы очертания были узнаваемы: он достаточно высокий, худой, она маленькая, пополнее. Они идут медленно, осторожно куда-то по своим делам. Может быть, зимой, в пургу, по магазинам или за пенсией. Может быть, летом, по дачной дороге к станции. Как два моих ангела, эти двое стариков смотрят за мной. Я знаю, что мимолётно, вдруг, где-то на моих путях я увижу эту пару, но они свернут за угол прежде, чем я успею их рассмотреть. За тот угол, на котором висят часы без стрелок. Они стоят у калитки на даче – там, в вечности, в бессознательном, в детстве и смерти, а я зачем-то уезжаю куда-то и ухожу вдаль по летнему переулку. Оборачиваюсь: они стоят у калитки. Он повыше, она пониже. Крестят меня в воздухе. Я уже ушла, а они всё стоят, смотрят мне вслед. Я ухожу, но больше всего на свете надеюсь на встречу.

Другая материя

Когда я рожала Егора, я погрузилась в глубокую медитацию. Было нестерпимо больно, схватки с самого начала шли с интервалом в одну минуту, так что я вообще не успевала отдохнуть. Я приехала в роддом и орала от боли. Медсестра прикрикнула на меня, чтобы я не орала. «Почему нельзя орать, если мне так легче?» – спросила я. «Потому что ему тогда не хватает кислорода». Я прекратила орать и стала дуть на пальчик, как будто задуваю свечу, – так мне сказала делать медсестра. Так, дуя на пальчик, я и погрузилась в глубокую медитацию. Я подумала о том, что ему сейчас гораздо труднее, чем мне, и нужно максимально сосредоточиться и помочь ему. У нас были оплачены семейные роды, муж мог присутствовать, и меня спросили, хочу ли я, чтобы он был со мной в родильном зале и держал меня за руку. Я категорически не хотела. У меня была медитация, глубочайшее в жизни сосредоточение, муж мог только помешать. Там, в родильном зале, изменилось пространство и время, оно стало особенным, не таким, как в обыденности. Родильный зал – место между мирами, место для путешествия за ребёнком «на ту сторону». После того как всё закончилось и я благополучно родила, когда меня спрашивали, каково это было, я только и могла, что ответить: «На ту сторону сходила». В жизни не так много этих походов «на ту сторону», и это, безусловно, был один из самых главных. Медитацию свою я выдержала успешно, врачи очень хвалили меня потом.

Он был розовый, курносый, с золотыми кудрями. Когда его положили мне на живот, я как будто видела его сразу во всех временах. Это был не только ребёнок, но и взрослый мужчина, и старик, весь светящийся, необыкновенно прекрасный. Я всегда ненавидела, когда кто-то называл его «ляля». Какая же это «ляля», вы что, не видите – он мудрый, сияющий, крылатый? Он пришёл ко мне, пришёл, чтобы защищать меня, и я смотрю на него и с умилением, и с трепетом. Когда он родился, я поняла: все люди рождаются, чтобы жить вечно. Никто не рождается, чтобы умереть, это приходит потом, и то, что рождённые для вечной жизни всё-таки умирают, – принять сердцем невозможно. Долго ещё мне казалось (и сейчас порой кажется), что он состоит из какой-то другой материи, не такой, из которой сделано почти всё остальное в этом мире, и эта материя для меня всего на свете сладостнее. Оттого и казалось мне кощунственным, когда видела на нём летом комара или какую-нибудь мошку: как могут они его кусать, он же из другой материи и природа не имеет права трогать его. Возможно, когда-то весь мир был сделан из этой другой материи, а потом она отчего-то испортилась, и только иногда вдруг встречаешь какое-то место под деревом на рассвете, или чьи-то стихи, или картину какого-нибудь странного художника и тоже видишь, что они из этой самой – другой материи, неиспорченные. А Егор весь родился из этой материи, хотя с виду обычный мальчишка.

Необычная урна

Иногда для меня бывает очень важно поступать правильно в каких-то ничтожных мелочах. Так, как-то раз в студенческие годы, когда я ехала на троллейбусе через Дворцовый мост к Университету и кондуктор дала мне билетик, я зажала его в кулаке и решила непременно выбросить в урну, когда выйду из троллейбуса. Я шла к философскому факультету, но урны всё не попадались мне на пути, пока я не дошла до колоннады у самого входа в здание. Там, между колонн, тусовались, как обычно, студенты и преподаватели. И рядом с двумя беседующими элегантно одетыми мужчинами, наверное преподавателями, я увидела долгожданную урну. Я бросила в неё билетик и пошла дальше, ко входу, но вдруг услышала за спиной возмущённые вопли одного из мужчин: «Девушка, а ну-ка вернитесь! Это что вы сейчас сделали?!» Я обернулась и увидела их красные, искажённые злобой лица. Оказалось, что то, что я приняла за урну, было стоящей на полу открытой сумкой, принадлежащей кому-то из них. «Извините, пожалуйста, мне показалось, что это урна…» – пролепетала я и забрала свой билетик. Мужчины заорали на меня ещё страшнее, ущемлённые в своём человеческом достоинстве тем, что их сумку можно было принять за урну, и я с билетиком в руке вошла на факультет и разрыдалась. Потом я видела владельца сумки в одной из учебных аудиторий, он действительно был преподавателем, но каким-то пришлым, не с нашего факультета.

Погибшая красота

Однажды я опрокинула стакан воды на рисунок умного толстого мальчика, который сидел со мной за одной партой. Был урок рисования, мы рисовали цветы красками, и у него получались очень красивые фиолетовые цветы в вазе. Я неудачно повернулась, и стакан, в который мы макали кисточки, упал прямо на его рисунок. Фиолетовые цветы расплылись в луже воды, красота погибла. Я извинилась, но довольно сдержанно. Внутри я ужаснулась содеянному, но почти не показала виду – почему-то мне было стыдно извиняться перед этим мальчиком, хотя я и была виновата. Мальчик отреагировал очень благородно, не обвинял меня, а спокойно принял, что его рисунок испортили, только что-то буркнул себе под нос, но не злое, а так, ворчливое. Я ему нравилась, по всей видимости. А мне он чисто по-человечески тоже был симпатичен. Но когда он наклонялся через парту вперёд, обращаясь к сидевшему впереди другу, ребята, чьё место было прямо за нами, тыкали его циркулем в попу – не по-настоящему, конечно, а так, понарошку, как будто бы, на самом деле не прикасаясь, а я ржала. Зачем ржала? Почему? А вот, наверное, почему: если бы не ржала, ребята бы подумали, что я в него влюбилась, а этого нельзя было допустить.

Скажи мне, кто тебе нравится

В начале второго класса Юлька долго допытывалась, кто из мальчиков мне нравится. Я молчала как партизан, а Юлька всё пытала и пытала меня. Потом она стала меня умолять: «Ну скажи мне, пожалуйста! Клянусь тебе, я никому не скажу!» – «Клянёшься?» – переспросила я. «Клянусь!» – подтвердила Юлька. «Ладно, – сказала я, – мне нравится Саша К.» Услышав это, Юлька тут же забралась на табуретку, сложила руки рупором и заорала на весь класс: «Алла любит Сашу К.!» После уроков ко мне подошёл Саша К. и предложил понести мой портфель, но я даже не стала с ним разговаривать и с тех пор всегда обходила его стороной. На 8 Марта был праздник, мальчики поздравляли девочек, все пили чай с печеньем, я была очень красивая и нарядная, потом учителя куда-то ушли и дети играли. Саша К. показал на меня своему другу Олегу и сказал что-то вроде того, что «приведи её сюда» или что- то такое. Олег подошёл ко мне, повалил на пол и за волосы через весь класс протащил к ногам Саши К. Я встала, тряхнула волосами и ушла задрав нос. Но это было одно из сильнейших эротических переживаний в моей жизни.

Мой первый возлюбленный

Мой первый возлюбленный был магом. Мне было тринадцать лет, когда он был моим «мужем». Он рассказал мне, что Иегова – узурпатор, а изначально мир подарили тому, кого все считают дьяволом, а сам он называл его Асмодеем. Сам этот парень был богом гораздо высшего уровня, чем Иегова и Асмодей; Асмодей был чем-то вроде его младшего брата. Если делить всех на «светлых» и «тёмных», то он был «тёмный», но вообще он был радужный, потому что Радуга – это закон миров, и высший бог из тех, кого он знал, – Радужный Дракон. У него вообще была особая связь с огнём и драконами. Он носил в ухе рубиновую серьгу и внешне походил на Курта Кобейна. Он был очень низкого роста, гораздо ниже меня, но всегда казался мне невероятно привлекательным. Он работал водопроводчиком у нас в посёлке. И ещё он был убийцей и говорил, что создан, чтобы убивать. Этот парень учил, что надо следовать своей природе и слушать своё сердце. Он рассказывал мне мои сны, поднимал пламя свечи (я это тоже могу), являлся мне в зеркале. Когда он сам просился в армию, ему не поверили, что он маг, и поставили диагноз «шизофрения». Ему было девятнадцать лет. Он бухал, курил и когда-то прежде ширялся, и ещё они все любили дышать бензином на болоте. Меня как будто опаляет нестерпимый, бессмертный огонь – когда я вспоминаю, как я его любила. Он говорил: «Любви нет, есть только привязанность» – и при этом постоянно признавался мне в любви. В восемь лет его лишили девственности медсёстры в больнице. Ему понравилось. Он всем говорил: «Я тебя сейчас выебу». Ебал всех, кто движется, особенно был повёрнут на девственницах. Он был бисексуален и целовался при мне с другим парнем, за моей спиной лишил девственности моих подруг (а я с ним не спала). При всём этом он был адски ревнив. Мы в основном играли в насилие у меня в сарае, с ним и с моей подругой, – мы с подругой называли это «групповухой». Он разбил мне сердце и научил меня невероятно многому.

После окончания аспирантуры

Когда я окончила аспирантуру философского факультета, я абсолютно не понимала, как жить, чем теперь заниматься, как заработать себе на хлеб. Все планы пошли прахом, диссертацию я забросила, академическая карьера не сложилась. Лет до двадцати двух я предполагала, что буду заниматься философией и останусь преподавать её в университете, где я училась. Так вполне могло сложиться: на кафедре меня ценили, университет я закончила с отличием, поступила в аспирантуру. Но некоторым образом, по причинам экзистенциального характера, всему этому не суждено было сбыться, и я надолго выпала из жизни. Дело было отчасти в постигшей меня сразу после окончания университета болезни, отчасти в моей семейной ситуации. И вот аспирантура была закончена, диссертация не написана, и нужно было что-то делать, но что именно – непонятно. Тогда я пошла и год проработала обнажённой натурщицей в художественном училище. Если я работала очень интенсивно – я могла получить максимум десять тысяч рублей в месяц. Добрые студенты-скульпторы сделали мне специальный загончик в мастерской, и там я в перерыве между занятиями спала. Раздеваться я не стеснялась, и холодно не было: рядом со мной ставились специальные обогреватели. Только разве что сидеть в одной позе было трудно, и я мысленно считала секунды, ожидая перерыва и возможности поспать в загончике. Спать хотелось ужасно. Никаких перспектив в жизни не было. Рядом со мной работали в основном спившиеся и полубичующие люди или пенсионеры. Хотя я и оставила со временем эту работу и у меня потом были другие, но я и сейчас в такой же растерянности и непонимании, как заработать себе на кусок хлеба. Десять лет прошло, а я так этому и не научилась.

Кшиштоф и Мусик

Однажды мы решили завести сразу двух котов. Я хотела мейн-куна, а мама хотела шотландского вислоухого. Шотландского голубого котёнка – Мусика – мы купили у нормальной заводчицы, а вот с мейн-куном вышла нехорошая история. Мейн-куны стоят дорого, и мама нашла в интернете объявление от некой заводчицы, что она продаёт котёнка мейн-куна дешевле, потому что у неё произошла внеплановая вязка.

Мы поехали к ней на квартиру, и она продала нам малюсенького котёнка. Мы были удивлены, почему он такой маленький, но подумали по наивности, что так и надо, тем более что по квартире бегали большие мейн-куны, а якобы «мать» этого котёнка, огромная мейн-кунша, почему-то сидела в клетке. Сама «заводчица» была пожилой мутной тёткой, похожей на цыганку.

В общем, нас обманули. Котёнок этот, как нам потом сказали в клинике, никакого отношения к мейн-кунам не имел. Скорее всего, он был взят у коробочников и первые дни своей жизни провёл в ужасных условиях. Это был маленький несчастный беспородный котёнок, и он был болен чумкой. Я полюбила этого котёнка, спала с ним, ласкала его, мне не было никакого дела, мейн-кун он или нет. Но Кшиштофу становилось всё хуже. Мы сделали для него всё что могли: возили на капельницы и уколы, провели три переливания крови. Маленький комочек, он прожил совсем недолго и очень страдал. Он так и умер у меня на кровати, где всё время спал. Но он успел за свою короткую, малюсенькую жизнь побыть любимым.

Мы с Денисом похоронили его на пустыре на краю парка, в болотце, среди топких кочек и талого льда. В его «гробик»-коробку мы положили игрушечных мышек, камень, который Денис привёз из самого сердца Евразии, засушенные эдельвейсы с Алтая, которые я когда-то привезла для Дениса. Саму эту коробку мы завернули в светло-коричневый, цвета кофе с молоком, старый свитер Дениса – в котором он был, когда я впервые его увидела, и который носил постоянно, когда у нас всё начиналось. Когда мама в очередной раз позвонила мошеннице- «заводчице» и рассказала, что у нас произошло, та просто обхамила маму и повесила трубку.

Оказалось, что Кшиштоф заразил чумкой второго котёнка, Мусика. Но Мусик был благополучным, крупным и крепким котёнком, и ему ещё у заводчицы делали какую-то специальную профилактику, благодаря чему он легко перенёс болезнь и поправился. Однако мы не знали о том, что, видимо, от Кшиштофа он получил коронавирус, который может долго спать в организме кошки, но, если просыпается, вызывает вирусный перитонит, от которого кошка неизбежно умирает. Мусик умер от этого вирусного перитонита через шесть лет, но для него это были хорошие шесть лет, и он принёс нам много радости. Денис похоронил его там же, на краю парка.

Мусик умел стоять на задних лапках, каждое лето ездил на дачу и любил спать в поленнице на участке, в кровати он спал всегда в ногах, а у лица не мог, почему-то всегда уходил. Он был беззаветно добрым и счастливым котом, и самые близкие отношения у него были с моей мамой, она была его главной хозяйкой. А про повадки Кшиштофа мы не так много успели понять, потому что он очень быстро заболел и стал только лежать комочком, но за те несколько дней, которые были у нас до этого, он показал себя игривым и немножко хищным маленьким рысёнком: во время игр ласково кусал руки и запрыгивал мне на спину, как будто рысь с дерева. Пусть по крови он и не был мейн-куном, этот маленький дворовый котёнок, взятый у мошенников-коробочников, но по духу он был самый настоящий мейн-кун. Может быть, жить недолго, но успеть побыть любимым – это более наполненная, более истинная жизнь, чем прожить долго, но никому не нужным. Спите, котята.

На катке

Я пришла вечером домой, и мне передали, что звонил какой-то старшеклассник. Потом он позвонил ещё раз. «Скоро будет школьная дискотека. У тебя, наверное, много хорошей музыки. Может, принесёшь какие-нибудь кассеты?» Было ясно, что это подкат.

Себя этот парень в телефонном разговоре тоже описал: «Ты меня, наверное, видела. Я друг такого-то (назвал самого популярного парня школы, которого я, кстати, не знала, и меня потом просветили подруги). У меня сумка такой-то фирмы, куртка такой-то фирмы, футболка такой-то фирмы. Как, неужели ты меня не знаешь?»

На следующий день, сияя голливудской улыбкой, он встретил меня в школьном вестибюле. Подруги говорили мне, что я счастливица, что на меня обратил внимание один из самых крутых парней школы. А мне совсем и не хотелось с ним встречаться – не моё, я это сразу поняла. Я немного растерянно принимала его ухаживания, не то чтобы я однозначно решила его отвергнуть – я хотела посмотреть, как оно пойдёт, но понимала, что притяжения у меня к этому парню нет, хотя мне и лестно, что он обратил на меня внимание.

Саша – так его звали – пригласил меня кататься на каток в Петергоф. Я до этого ни разу в жизни не каталась на коньках, но он меня уговорил. Я надела коньки и попробовала кататься, что-то даже получалось. Потом я подвернула ногу и села посидеть. И вот тогда Саша сказал мне: «Вставай, тебе обязательно нужно сегодня научиться кататься. Мне за это бутылку пива дадут». – «Какого ещё пива?» – насторожилась я. И тут Саша рассказал мне, что он на меня поспорил на несколько бутылок пива: что я буду с ним встречаться и что он научит меня кататься на коньках.

Я страшно обиделась и ушла с катка. Он шёл за мной и недоумённо говорил: «Ну и чего ты обиделась? Я же искренне хочу с тобой встречаться! Я давно на тебя запал, ты самая красивая. Парни в старших классах все на тебя смотрят и не решаются подойти, ты для нас секс- символ. Но мне знаешь что про тебя говорили девушки из твоей параллели? Они отговаривали с тобой знакомиться, говорили, что ты пустой, неинтересный человек, никуда не ходишь…»

В общем, ничего у нас с Сашей не получилось. Проиграл он этот спор, бывает такое и с успешными, популярными парнями. Не в том было дело в действительности, что он на меня поспорил и тем оскорбил меня, а в том, что он, со своей голливудской улыбкой, фирменной сумкой, курткой и футболкой, со своей школьной популярностью, богатыми родителями и привычкой получать желаемое, – был ещё слишком ребёнок для меня, слишком пупс, слишком невинное, лишённое горького знания существо, с которым никогда ещё, по его собственным словам, «не происходило ничего плохого». Вот только жаль, что кататься на коньках он меня толком так и не научил, – это, пожалуй, стоило бы бутылки пива.

Синяя машинка

Эта история произошла со мной буквально сегодня. Маленькая, трогательная и немного параноидальная история про синюю машинку.

Мы с мамой и Егором ехали на такси в детский медицинский центр, и Егор забыл в такси взятую им с собой маленькую синюю машинку. Цена ей – рублей сто или двести. Она входила в набор из четырёх маленьких машинок, который я какое-то время назад Егору купила, и набор этот стоил рублей пятьсот или шестьсот. Не то чтобы Егор был очень привязан именно к этой машинке. В принципе, он не так часто с ней играл, но вот почему-то в этот раз захотел взять с собой.

Когда я поняла, что машинка забыта, я позвонила в службу такси, и мне сказали, что водитель уже уехал, у него другой заказ, и он потом передаст машинку в отдел контроля качества, куда мне и надо звонить. Сделав наши медицинские дела, я позвонила в отдел контроля качества и спросила про машинку. Они связали меня с водителем, и водитель сказал мне: «Девушка, давайте я вам сто рублей переведу, и вы купите ему такую же машинку? Как мне теперь её вам передать? Сейчас я на Крестовском, в вашем районе один Аллах знает, когда буду, весь день я в разъездах, то там, то тут». «А после рабочего дня куда вы едете? – спросила я. – Я готова подъехать, куда скажете». Оказалось, что живёт он в Колтушах. «Вы же будете проезжать мимо метро “Ладожская”, – сказала я, – давайте я вечером подъеду к “Ладожской”, когда вы скажете, и заберу машинку». – «Давайте, – сказал водитель, – буду там примерно в восемь вечера, но это же от вас другой конец города, вы потеряете два часа на дорогу и стоить этот путь вам будет рублей двести. Вы уверены, что вам это надо?» – «Да, я хотела бы забрать машинку». И мы договорились на восемь вечера у «Ладожской».

«Зачем тебе это? – удивлялась мама. – Ты больше на дорогу потратишь, чем эта машинка стоит. А Егор даже и не заметил потери. Давай мы ему на avito новый большой набор машинок купим, я как раз присмотрела». Я колебалась, на сердце скребли кошки. Понятно было, что забирать машинку – глупо, но не забрать отчего-то казалось каким-то предательством. Почему – сама не знаю. «Это – вещь Егора, – думала я. – Он потерял – я верну». «Ему не нужна эта машинка, он уже забыл про неё, ты купишь ему другие – гораздо лучше», – говорил голос разума. «Надо вернуть машинку, – требовало сердце, – если её не вернуть – водитель её просто выбросит. И для меня, когда я была ребёнком, никто бы никогда не поехал на другой конец города за маленькой игрушкой, – а я хочу это сделать для Егора. Вдруг он вспомнит про неё – а её нет. А я привезу её – и она будет». Как-то так я, похоже, и понимаю любовь: как что-то такое глупое, нелепое и жертвенное, вопреки всему. Когда ты берёшь и вопреки всем разумным доводам едешь на другой конец города, чтобы привезти любимому существу его машинку, которая, может быть, ему даже не нужна. Должно быть в любви что-то иррациональное, нелепое, тупое и слепое, вздорное и абсурдное. Меня так никто не любит, а во мне это есть – всегда, когда я люблю. И ещё один момент: какие-то глубокие и навечно пораненные слои моей души задела эта история – слои, касающиеся брошенных, выброшенных игрушек. Может, дело в том, что все мои игрушки мама с дедушкой когда-то втайне от меня вынесли на помойку, решив, что они мне больше не нужны. Я до сих пор иногда плачу по ночам, когда вспоминаю об этом. И вот этот образ – выброшенной игрушки, – мне плохо от этого. Какой-то долг и вина перед детством: брошенных игрушек не должно быть. Не должно быть брошенных игрушек. Брошенных животных. Брошенных детей. Брошенных стариков. Никто не должен быть брошен. Даже маленькая синяя машинка.

«Верни машинку, – требовало сердце, – все эти доводы разума: что это глупо, бессмысленно, не нужно, сложно, что он о ней и не вспомнит, что можно подарить другие, лучшие, – это просто оправдания предательства. Именно на них строится целый мир равнодушия и зла, мир, в котором от рождения, как в пустыне, одиноко кричит сердце. Это мир, в котором умирает душа. Твоя душа. В котором предстоит прожить жизнь твоему сыну. Его душе. Верни машинку, верни машинку! Ради этого люди принимали мученическую смерть. Ради этого умерщвляли плоть. Ради этого принимали постриг. А тебе-то всего и требуется – доехать до метро “Ладожская”. Это вопрос жизни и смерти, верни машинку! Верни машинку! Верни машинку!» Так орало моё полубезумное сердце.

Зачем я так подробно рассказываю про синюю машинку? Чтобы вы поняли, что это значит: забрать и не забрать синюю машинку. Чтобы на примере такой ничтожной мелочи вы поняли, что вообще могут значить вещи и ситуации. Ведь, я подумала, люди, даже лучшие, часто не понимают, что они делают. Не ведают, что творят. Мама с дедушкой не ведали, что творили, когда выбросили мои игрушки. Все те люди, которые меня ранили и предавали, – они не ведали, что причинили моему сердцу. И я хочу об этом рассказать просто на примере синей машинки. Если вы поймёте, почему это предательство – не забрать синюю машинку, вы поймёте и всё остальное. Вы поймёте, где вы совершали предательства. Вы будете узнавать эти доводы разума: когда они возникают, всегда идёт речь о предательстве. И тот, кто причинил мне боль, если он поймёт, что для меня значила эта синяя машинка и почему мне было так важно её забрать, – он поймёт и всё остальное, он поймёт, что́ он мне сделал. И тогда он поймёт вообще всё. Так орало моё полубезумное сердце.

Но я ещё долго колебалась. Я позвонила Гоше в Москву посоветоваться, и он сказал, что совсем необязательно мне ехать забирать эту машинку. Я позвонила водителю, чтобы отменить нашу встречу, но он не взял трубку. Тогда я всё-таки вышла из дома и направилась к метро и всё время сомневалась, как поступить правильно. У метро я зашла в фаст-фуд, взяла кофе и снова попыталась позвонить водителю, но он не брал трубку. Тогда я написала ему смс-ку: «Виталий, до вас не дозвониться. Меня всё-таки отговорили забирать машинку. Отменяем встречу. Всего доброго!» – перечитала её, не смогла отправить и стёрла. Села в метро и проехала две станции. Подумала: «Что же я делаю! Что за хернёй занимаюсь!» Снова набрала эту смс-ку, отправила ему, вышла из вагона и поехала обратно. Тут водитель перезвонил мне и сказал: «Я оставил для вас машинку у знакомых в магазине аксессуаров для мобильных телефонов у метро “Ладожская”. Хотите – забирайте, хотите – нет». Я снова вышла из вагона и всё-таки поехала на «Ладожскую».

В магазине аксессуаров для мобильных телефонов молодой чернявый упитанный парень- продавец с явным удовольствием играл в нашу машинку: катал её по прилавку и делал «вж-ж-ж». «Ну вот, а я только привык к ней», – с сожалением сказал он мне, отдавая игрушку. Дома меня встретила злая и вконец измотанная мама: пока я ездила на «Ладожскую», она сидела с Егором, а учитывая, что и утром она ездила с нами в медицинский центр, получилось, что она провела с Егором весь день, а ей ещё предстояло ночью работать – переводить к утру текст. Конечно, она очень устала и сразу начала говорить, что она скоро скончается, что она больше не может, что ей ещё полночи работать, и, глядя на неё, стало совершенно понятно, что гораздо добрее, трезвее, мудрее и правильней было бы не ездить за машинкой, а остаться дома с Егором и дать маме отдохнуть. Было понятно, что совершить правильный поступок мне не удалось. Я забрала машинку, но нельзя сказать, чтобы это был правильный поступок: он проходил по какой- то другой шкале и, как оказалось, не был свободен ни от эгоизма, ни от жестокости, как и многие другие поступки, совершённые ради любви, вдохновения, веры и всего такого. Задумавшись об этом, я поняла: даже те поступки, в основе которых лежит святость, – это вовсе не правильные поступки. Это совсем не одно и то же.

Егор смотрел мультики. Я дала ему машинку. «Ты забыл машинку в такси, а мама съездила и привезла её тебе», – сообщила я ему. «Мама привезла», – повторил Егор и на секунду взглянул мне в глаза с каким-то лукавым пониманием, как будто видел меня насквозь, любил и был благодарен и одновременно немного подсмеивался, но тут же продолжил дальше смотреть свои мультики. Про машинки.

Деревенская дискотека,

или

Земля – это небесное тело

Когда мне было восемнадцать лет, я путешествовала по Украине. Я была юной и весёлой и бродила в блаженном одиночестве по зелёным холмам. Вернее, я не всё время была в одиночестве. Вначале мы с мамой поехали в Одессу, и там я тусовалась с местными лесбиянками, на нудистском пляже и в гей-лесби-клубе. Потом мы с мамой поехали к моему деду по отцу в деревню Субботовку на Западной Украине, где он тогда жил, а потом я уже в одиночестве отправилась через Винницу и Жмеринку в Киев, где меня ждали приключения, о которых я напишу чуть позже.

Деревня Субботовка – это была, наверное, первая настоящая деревня, в которой я побывала. То есть у нас в дачном посёлке на Карельском перешейке тоже многое было: коровы на лугу за станцией, козы, которых выгуливали в лесочке, гуси и курицы во многих хозяйствах, крики петухов по утрам. Но всё равно это – большой посёлок в Ленинградской области, где живут в основном дачники, а вот Субботовка – это была настоящая глушь. Деревня вроде и немаленькая, но половина, а то и больше домов стояли пустыми. Все молодые уехали, на улицах попадались в основном старухи. При встрече с любым незнакомым человеком обязательно нужно было поздороваться, а часто и немного поговорить, ответить на вопросы: кто мы, да откуда, да в какой дом приехали. Скота было полно, и он пасся повсюду. На дорогах лежали свиньи, ходили лошади и коровы.

Дома были не такие, как у нас на севере: белые, обмазанные глиной, – украинские хаты. У деда Андрея и его жены Ольги Григорьевны было в деревне два дома, но жили они в одном. Варили самогон и по выходным продавали на рынке. Ольга Григорьевна ходила в ярко-розовых обтягивающих джинсах, у которых спереди на причинном месте был какой-то странный пошлый рисунок, намекающий на вульву. Всем своим видом она подчёркивала собственную сексуальность. Как позже выяснилось, дед Андрей изменял ей с соседкой. Выяснилось это, когда дед Андрей написал и маленьким тиражом издал автобиографическую книжку. Там было много про женщин (только официальных жён у деда за жизнь было пять), и в частности описывался эпизод про роман с соседкой. Дед Андрей подарил эту книжку своей жене, она прочитала и узнала и задним числом очень взъелась на него. А он это сделал специально, чтобы ей досадить.

Мне Ольга Григорьевна всё время говорила, что мне надо как-нибудь по учёбе уехать за границу и там остаться. Она очень любила рассуждать о разных общественных вопросах, и, как я понимаю, они с дедом Андреем вели бурные интеллектуальные беседы. Дед Андрей рассказывал мне про книгу Поппера «Открытое общество и его враги» и говорил о преимуществах открытого общества и о том, какие неправильные вещи происходят в России. Ольга Григорьевна опекала свою больную шизофренией сестру, которая жила там же в деревне, когда не лежала в дурдоме, и больную шизофренией дочь, высылала ей деньги в Омск, откуда сама была родом. Летом они жили в украинской деревне, а зимой в Петербурге, где дед Андрей с его колоритной внешностью пожилого бородача работал натурщиком в художественном училище, а Ольга Григорьевна – уборщицей. Дед Андрей рассказывал мне, что однажды Ольга Григорьевна очень заинтересовалась вопросом, есть ли жизнь после смерти, стала изучать всю возможную литературу как за, так и против и, прочитав кучи книг, сказала, что пришла к выводу, что, к сожалению, жизни после смерти нет.

Но вернёмся в Субботовку, в то блаженное лето. Я помню сухие холмы с колючей травой и всюду разбросанные красно-рыжие черепки трипольской культуры. Дед Андрей увлекался археологией и собирал их целыми мешками. Что-то райское было в воздухе. Деревня эта на самом берегу Днестра, а с другой стороны реки – поросшие лесом холмы, это уже Молдова. Повсюду была разлита какая-то особая прозрачность. Вода Днестра была зеленоватой, и над рекой медленно летали аисты. Лес на холмах тоже был не похож на наш северный лес: совсем другой, широколиственный, из бука и граба. Старушки в платочках ковыляли по колдобистой дороге, галдели гуси, блеяли козы, мычали коровы. Дед Андрей рассказывал страшные истории о том, что тут недавно происходило. Молодой пастух убил и изнасиловал девушку, долго скрывался в лесах, воровал по ночам хлеб и водку, но потом его всё же поймали и посадили в тюрьму. Красная глина древних черепков, белые мазанки хат. Мне сказали, что молодёжи в деревне почти не осталось, человек пять, не больше. Но как раз тогда в деревне был сын бывшего деревенского головы Серёжа, и дед Андрей сказал мне, что он славный парень, и решил меня с ним познакомить.

В то время я считала, что я лесбиянка и у меня в Питере оставалась девушка Марта, но я никогда не была догматиком, даже в вопросах сексуальной ориентации, а Серёжа мне очень понравился. Был он смуглый, тоненький как тростинка, довольно высокий, и лицо у него было отчего-то нежное и строгое, одухотворённое, как на иконах. Или так мне показалось. Так или иначе, мы пошли гулять в лес, и я предложила ему поебаться. Он, ни секунды не размышляя, согласился. После этого мы ходили, взявшись за руки, и общались друг с другом очень нежно. Все оставшиеся дни в деревне (а их было немного, мы приехали ненадолго) мы провели вместе. Мы сидели обнявшись на берегу Днестра и следили за полётом аистов, трахались в лесу, рассказывали друг другу немного о себе; всё это – зная, что мы скоро расстанемся навсегда. Вечером Серёжа повёл меня на небольшую площадь перед каким-то зданием, вроде местного клуба, где иногда по выходным устраивали деревенскую дискотеку. На этой площади по вечерам собиралась вся оставшаяся в деревне молодёжь. Всего человек пять парней и ни одной девушки. Кто-то из парней работал в деревне трактористом, кто-то работал или учился в одном из ближайших маленьких городков, а сюда просто приезжал. Серёжа меня со всеми познакомил. Мы начали курить гашиш через пластиковую бутылку, а потом парни предложили специально для меня устроить дискотеку. В принципе всё оборудование уже было в клубе, надо было только его включить, немного постараться – и дискотека будет готова. Парни это умели.

И вот, в этом сельском заброшенном клубе состоялась специальная дискотека для заезжей гостьи из Питера. Первая и, наверное, последняя в моей жизни деревенская дискотека. Я и пятеро парней. Я танцевала с ними со всеми. Они все мне нравились. В них во всех я была влюблена. И в свою юность, и в чудесное украинское лето, и в своё светлое будущее, и в вечность, которая, должно быть, танцевала вместе с нами. Я была счастлива. Мы курили гашиш и танцевали, а потом, когда музыка смолкла, мы с Серёжей пошли на поле, лежать в траве и смотреть на звёзды. Вначале мы поебались, а потом просто лежали в траве, взявшись за руки, и небо было не такое, как всегда. Вернее, такое же, но всё было немного не так. Трава была серебряная, и была огромная, очень крупная Луна, и огромные крупные звёзды. Но дело даже не в этом. Дело в том, что всё это было реально. Это не была просто воспринимаемая глазами картинка звёздного неба, нет, – вдруг стало совершенно понятно, что мы сами в звёздном небе. Что Земля – это небесное тело. Такое же, как эта Луна, эти звёзды, и мы прямо сейчас находимся в этом бесконечно огромном космосе, в межзвёздном пространстве. Это огромное космическое тело – оно как будто дышало в ту ночь, и мы это чувствовали. И была таинственная и прямая связь серебряной травы и серебряной Луны, лучей от далёких солнц и лучей из наших глаз. И оказалось, что мы живём и всегда жили – на небесном теле, в открытом космосе; и пусть звёзды далеко, но они реальны, как ты и как я, они где-то есть и видны нам с нашего небесного тела.

Вскоре я уехала. Мой путь лежал в Киев, и предпринимала я его в одиночестве: мама возвращалась в Петербург. С Серёжей мы больше не виделись, перекинулись парой писем. И мне совсем не жалко было оставлять Субботовку и Серёжу: манило что-то новое чудесное впереди, новые приключения, новые знакомства, новые зелёные холмы, по которым так весело бродить, когда ты молод и счастлив. И этого будущего ещё было так много, что прошлого и настоящего совсем не было жаль. А потом вдруг обнаруживается, что всё промелькнуло, как мгновение. Но где-то параллельно этой жизни ты вечно ходишь молодой и весёлый по холмам. Спускаешься со склона к реке, видишь крыши деревни, слышишь крик петухов, влюбляешься и покидаешь возлюбленного и идёшь куда-то дальше: может быть, к Киеву, может быть, к морю на западе или в какие-то высокие снежные горы, где не ступала нога человека…

Как я провалилась в люк

Однажды я, пьяная, гуляла с воздушным шариком и нечаянно выпустила его из рук. Он стал взлетать всё выше и выше. Я хотела проследить, как он улетает, задрала голову и стала пятиться назад, чтобы его видеть. Так я пятилась на газон, покрытый аккуратной подстриженной травой. Раз! – и я куда-то провалилась. Это был открытый люк, и я в него упала. К счастью, он был неглубокий и пустой, а ведь могла и в кипятке свариться.

Летние святки

Лет в десять моей любимой игрой была игра в святочниц и полуразвалившуюся печь. На даче у меня обнаружилась книжка со святочными быличками, мы увлечённо читали её с подругами, и всё лето у нас были одни сплошные Святки. Святочницы – ужасные существа женского пола, чьи тела полностью покрыты волосами, – поселились у нас в бане, и мы слышали их пение-мычание. Иногда одна из нас пряталась в бане и изображала святочницу. Мы шли в баню гадать, как бы не зная, что она там. В бане святочница набрасывалась на нас и могла заколупать своими длинными ногтями до смерти. Единственным способом спастись было разбросать бусы, и тогда она кидалась их подбирать. В быличке про полуразвалившуюся печь говорилось, что в одной избе, куда девушки ходили гадать, «полуразвалившаяся печь издавала какие-то особенные могильные звуки». Мы сидели у печи и подолгу выслушивали эти звуки, а потом с дикими криками выбегали из дома. Печь неслась за нами. Мы были счастливы.

Пенал. Стыд

Однажды, в классе первом или втором, я решила, что у меня украли пенал. Я не смогла его найти после урока, и тогда, сразу подумав о худшем, подошла к учительнице и сказала, что пенала нет, наверное, его кто-то взял. Мама часто говорила мне, что другие дети могут забрать мои вещи и надо всегда быть настороже, поэтому, если что-то пропадало, – я сразу думала на этих самых других детей. Я вообще от них хорошего не ждала. Учительница задержала весь класс и попросила всех посмотреть у себя, нет ли у кого моего пенала. Никто не признавался. Но учительница сказала, что не отпустит нас, пока пенал не найдётся. Так прошли минут пятнадцать, после чего учительница попросила меня ещё раз проверить мой ранец. Я проверила – и там оказался пенал. Всех отпустили домой. Ни учительница, ни дети ничего мне не сказали, но всё было и так понятно. Мне было невероятно стыдно.

Таинственные плевки

В первом классе и у меня, и у моих подруг весь чёрный фартук от школьной формы (она тогда как раз существовала последний год) был в засохших плевках. Происхождение этих плевков было неизвестно. Мы возвращались домой, все оплёванные, и не знали, кто нас оплевал. Плевков вокруг было много, плевались мальчишки со всех сторон, но вроде никто не целил специально в нас. Просто плевки летели отовсюду, как дождь, и какие-то оседали на наших фартуках. Моя бабушка не верила мне и считала, что кто-то специально меня оплёвывает. Она постоянно хотела положить мне в сумку какую-то дубинку, которую я должна была показать обидчику, когда он начнёт плеваться. Я отказывалась, понимая, что показывать некому. Какое-то время плевки так и продолжали появляться, а потом перестали. Может быть, их притягивала советская школьная форма, а как только её отменили – и плевки закончились. Есть много вещей на свете, про которые вовсе не нужно понимать, откуда они берутся, а надо просто ждать, когда они прекратятся.

Я вижу твои сны

Одно время я интересовалась эзотерической группой хакеров сновидений и общалась с поколением их младших последователей. У нас был практикум, в ходе которого мы должны были добиться совместных осознанных сновидений. Я практиковала вместе с девушкой по имени Арфа. Она приезжала ко мне домой, и мы подолгу настраивались друг на друга: сидели в полутёмной комнате и рассказывали друг другу разные важные истории о себе, наблюдая при этом едва различимые наплывы разных цветов в полутьме на наши тела. Совместных осознанных снов никто из проходящих практикум так и не добился. Однако у нас с Арфой произошло одно интересное явление. Как-то раз, когда я гуляла, Арфа позвонила мне и сказала, что собирается лечь спать и попробовать посновидеть. После этого я зашла в книжный магазин и моё внимание привлекла книга, на обложке которой большими буквами было написано «ИБИ». Я подошла полистать эту книгу, и оказалось, что это как раз книга на тематику, близкую к хакерам сновидений, кажется, даже в той же книжной серии, где выходили книги про них, – вероятно, поэтому я и обратила на неё внимание. Я прочитала в аннотации, что ИБИ – это институт биохимических исследований, где якобы проводились какие-то экстрасенсорные опыты. Полистав книгу, я пошла домой, и мне снова позвонила Арфа. Она сказала, что ей удалось заснуть, и у неё было осознанное сновидение, в котором она вышла на кухню, и на кухне на стене большими буками было написано «ИБИ». «Ты не знаешь, что это может значить?» – спросила меня Арфа.

В байкерском клубе

Лет в двадцать я любила тусоваться в байкерском клубе. Байкеры катали меня на мотоциклах по ночному городу, мы пили пиво, танцевали под хорошую рок-музыку, и так продолжалось, пока я на пьяную голову не пообещала одному байкеру выйти за него замуж. Он запомнил и стал требовать выполнения обещания. Пришлось перестать туда ходить.

Подстава с ударением

Я очень много прогуливала, но экзамены всегда сдавала на пятёрки. Первую в жизни четвёрку на экзамене я получила, сдавая античную философию и отвечая билет про Плотина. Я всё рассказала очень хорошо, но было одно «но». Поскольку я прогуляла лекции и готовилась к экзамену по книгам, я не знала, как произносится имя Плотина, и говорила «Пло́тин». Тем самым я сразу себя выдала. «Пло́тин? Ну-ну», – сказал наш замечательный преподаватель по античной философии, Царствие ему небесное, и впаял мне четвёрку.

Открытия

Мы с моим первым мужем Денисом очень многое открывали друг для друга. Так, Денис рассказал мне, что на планете Уран нет урана, а на планете Плутон – плутония. А я рассказала ему, что изюм делают из винограда.

Под наблюдением

Однажды на вечеринке, где я случайно оказалась, ближе к концу одна девушка мне сказала: «Всё, я ухожу спать, рада была знакомству. Правда, мы с вами так и не пообщались, но я внимательно за вами наблюдала. Спасибо за этот бесценный опыт».

Синюшные бабы поцапались

Наши соседи по даче на тот момент уже давно перестали приезжать, и вот как-то раз на майские праздники приехал, видимо, их выросший мальчик Дима со своей бабой. И эта баба очень громко включила музыку и стала танцевать. Дедушка пошёл и сделал ей замечание из-за музыки, которая орала на все участки, а она в ответ его обругала. А дедушка у меня – это святое. И тогда я пошла к ней, чтобы бить ей морду. Пошла в своём обычном дачном виде – в ватнике, с длинными растрёпанными тёмными волосами. Бить я её не била, просто наехала на неё, что она дедушке нагрубила, а она в ответ истошно орала на меня на все участки и назвала меня «синюшной бабой» и «черномазой шлюхой». Мама после этого повела меня в парикмахерскую, чтобы мне сделали приличную причёску. А соседи эти больше не приезжали, и я в сентябре вошла к ним на участок – как весной была – в ватнике и с грязными спутанными волосами, собрала урожай сливы и тут же съела. Всё равно добро пропадало.

Имечко

Однажды мне приснилась женщина. Её звали Адегдуазельбдых.

Сжигая свой архив

Когда мне было тринадцать, за плечами у меня уже были стопки написанных стихов, романов и интимных дневников. И вот я наконец поняла, что бо́льшую часть из этого лучше уничтожить как можно скорей, пока никто не нашёл и не прочитал, да и слишком уж много всего накопилось. Тогда я заперла дверь в комнату, сложила все эти бумаги на предварительно расчищенный стол, подложив клеёнку, и развела костёр прямо на столе. Костёр горел весело и ярко. Потом я вышла из комнаты и увидела перепуганных бабушку с дедушкой, которые, как оказалось, в это время бегали по этажам – искали, где пожар.

Ну и вопрос

Однажды лечащий меня психиатр подозрительно посмотрел на меня и спросил: «А вам не кажется, что весь строй идёт не в ногу, а вы одна идёте как надо?» В ответ я улыбнулась улыбкой глубокого, безнадёжного идиота.

Вот так

Однажды летним вечером на даче моя религиозная подруга вдруг сказала мне: «Кому Церковь не Мать, тому Бог не Отец». Мы молча продолжили пить.

Плохие новости

В 2009 году прекрасным летним утром мы с Денисом проснулись на даче под Красноярском, телевизора у нас не было, но нам позвонили и сказали, что произошла авария на Саяно-Шушенской ГЭС, что это крупнейшая техногенная катастрофа XXI века, трещина в плотине, всю Хакасию и Абакан эвакуируют, а в Красноярске объявлено чрезвычайное положение. Скоро придёт огромная волна и всех смоет. Потом выяснилось, что всё не совсем так страшно, но утро, мягко говоря, было испорчено.

Ну и вопрос-2

Однажды, много лет назад, лечащий меня психиатр заботливо спросил: «Ну и почему мы живём без нейролептиков?» Что тут скажешь. Не живём мы без них. Уже десять лет не живём. И не предвидится без них жить. Не может к нам больше быть таких вопросов. У кого-нибудь другого спросите. А у нас этот вопрос, похоже, окончательно снят.

Одно из двух

Однажды ветер донёс до меня таинственный обрывок чужой речи: «…что-то вы развеселились, улыбаетесь: или вас послали, или вас кто-то любит».

Торможение

Однажды мама очень осторожно завела со мной разговор о, видимо, давно наболевшем:

– Аллочка, боюсь тебя спрашивать…

– А что такое?

– Мы с дедушкой уже давно обеспокоены… В общем, когда с тобой говоришь по телефону, когда о чём-то тебя спрашиваешь, перед тем как ты ответишь, всегда долгая пауза, секунд десять. Почему это? До тебя что – сразу не доходит?

…

Красноярск

Когда мы жили с Денисом, я каждое лето ездила к нему на родину в Красноярск. Я очень полюбила этот город. Мы жили попеременно в Зелёной роще в Советском районе и на даче в Солонцах. Гуляли по степным холмам, ходили на Чёрную сопку, на Столбы, в Роев ручей. Я помню солнечную мельницу – Хуун-Хуур-Ту – над нашими головами, тыквенное поле, подсолнухи. И над нами парила сова. Когда я была в Красноярске последний раз, мы с Денисом ещё не решили окончательно, расстанемся или нет, и он мне сказал: «Вот, Кошь, может, ты последний раз в Красноярске, а может, и нет». Столько самых счастливых дней в моей жизни прошло в этом городе. И действительно, с тех пор больше там не бывала.

Под столом

В детстве на больших семейных праздниках я любила ползать под столом и хватать гостей за ноги. Но и когда выросла – если мне по- настоящему хорошо и уютно на празднике, в какой-то момент от переполняющего меня счастья я залезаю под стол и начинаю щипать гостей за ноги. Увы, это случается редко, очень редко. Кажется, последние разы это было на восьмидесятилетии дедушки, восьмидесятилетии бабушки… На восьмидесятипятилетии дедушки я уже не залезала под стол – дедушка праздновал, уже умирая от тяжёлой болезни, было не до весёлых шалостей. Бабушка до своего восьмидесятипятилетия не дожила. И с тех пор нет таких праздников, где я была бы настолько родная, настолько своя, что могла бы позволить себе залезть под стол и щипать всех за ноги, – снова стать счастливым ребёнком в окружении любящих взрослых. Где эти люди, с которыми можно будет – так? Какой страшный холод – когда так больше нельзя, до самой смерти.

Уличное общение

Как-то раз мы стояли с другом в очереди в кафе, и я о чём-то ему увлечённо рассказывала и, видимо, не выбирала выражений, так как дама, стоящая перед нами, с негодованием обернулась и сказала: «Девушка, как можно так материться! Засада просто», и – моему другу: «Молодой человек, хорошую вы себе нашли девушку! Просто супер!»

В другой раз я шла домой поздним вечером по пустому проспекту, и навстречу мне пёр амбал. Он прошёл мимо, толкнув меня плечом, так что я отлетела. Я обернулась и посмотрела на него. Он обернулся и посмотрел на меня. Потом открыл рот (я подумала: сейчас извинится), сказал «Корова!» и ушёл.

Заточённый поэт

В 2011 году мы с Юлей Ламской поехали в психиатрическую больницу, где жил в течение многих лет поэт Василий Филиппов. Я очень люблю его стихи. Мы привезли ему пряников и сигарет. Как только мы вошли в больницу, раздались душераздирающие крики какой-то несчастной женщины. Василий был с нами очень мил, радовался, вспоминал друзей: Елену Шварц, Александра Миронова. Он постоянно читал, больше, чем многие здоровые, и книжки прятал под матрасом. Много курил. Хотел, чтобы его забрали из больницы. Каждый день вёл дневник, что-то в нём рисовал. Показал рисунок, на котором изображено, как он в церкви венчается с одной из медсестёр. Я спросила: «А медсестра хорошая, добрая?» Он сказал: «Нет», – и заулыбался. Рассказывал, что читает святых отцов. Несмотря на болезнь, не утратил некоторого кокетства и эпатажности. «А ко мне такой-то приезжал, – и он назвал одного замечательного поэта мужского пола, – минет мне сделал». Когда мы вышли, я сказала Юле: «Надо было сделать ему минет». – «Может, и так будет теперь рассказывать, что мы сделали», – ответила Юля. «Тем более надо было сделать», – сказала я. В 2013 году Василий Филиппов умер, и его заточение закончилось.

На шоссе

Как-то раз среди бела дня я шла по шоссе до хоз. двора на даче. Остановилась машина, вылез кавказский мужчина, подошёл ко мне, прижал к забору, требовал быть с ним. Никакие мои аргументы – что я не хочу, что я замужем, что я страшно тороплюсь и мне нужно идти – на него не действовали. Он решил быть со мной – и всё. Еле удалось уйти, и то только потому, что я согласилась оставить ему номер телефона, а то бы не отпустил. Причём ещё при мне проверил, правильный ли я дала номер. Потом он звонил мне всё лето почти каждый день, а я не брала трубку. И на шоссе в то лето я потом боялась выходить.

Репутация

Когда мне было одиннадцать лет, ко мне на даче подошёл взрослый уже юноша и спросил: «Это правда, что ребята рассказывают, – что ты нимфоманка?»

Путь на концерт

Я только один раз была на концерте моего любимого музыканта Егора Летова. Это был концерт в Ленинградском дворце молодёжи, и когда я шла туда в косухе и гадах – меня обступили бритоголовые ребята и хотели избить, но не посмели – у меня было очень красивое юное лицо тогда, думаю, не решились тронуть красивую девушку – только позыркали на меня глазами, расступились и пропустили. Когда Летов умер, мы с другом Митей забухали. А песни Егора Летова со мной всегда.

Я не стою ваших слёз

В роду у меня много случаев душевных болезней и странностей. Ещё про прапрадеда говорили, что у него бывали припадки ярости и он кидался в людей предметами, а прапрабабка во время Первой Мировой пропала, и поговаривали, что она тоже была на тот момент не в себе. И среди более близких родственников было много случаев, сильнее же всех болела бабушкина сестра Бедя. И вот как-то раз мы, шестнадцатилетние, с моей любимой школьной подругой Лиличкой поехали куда-то на электричке, и я ей про всё это рассказала и в подробностях поведала судьбу Беди и некоторых других близких родственников. «Я тоже сойду с ума», – с равнодушием и жестокостью сказала я Лиличке. Видимо, мои слова прозвучали очень убедительно, да и вела я себя в те годы экстравагантно, не то чтобы как сумасшедшая, но так, на грани. Лиличка села на рельсы и стала плакать. Я кинулась утешать её. Я не солгала Лиличке – потом я действительно заболела, но уже позже, в двадцать два года, когда мы с Лиличкой уже совсем мало общались. Были и ещё в моей жизни ситуации, когда мои друзья плакали из-за меня. Я помню, как плакал, пожалев меня, в начале наших взаимных чувств мой возлюбленный, который потом меня бросил. И я благодарна Лиличке и ему за эти слёзы. Чтобы полюбить человека, мне нужно знать, что ему хоть немного, но жаль меня. А самой мне себя почти никогда не бывает жалко.

Летняя школа

В мои аспирантские годы наш завкафедрой как-то отвёз меня на летнюю философскую школу на базе отдыха под Рязанью. Мне нужно было сделать какой-то доклад, и я подготовила небольшое выступление на тему «Событийность как основа культурной идентичности: событие травмы». С этим выступлением там я получила первое место (доклады аспирантов оценивались как конкурс), и за это мне предложили опубликовать статью в одном гуманитарном журнале, но статью эту я так никогда и не написала.

Организатор Летней школы, уважаемый рязанский профессор, как-то раз подошёл там ко мне и многозначительно сказал: «Алла Горбунова. Поэтесса и философиня». Что он имел в виду, я не знаю – было ли это недоумение, удивление, восхищение, насмешка или всё это вместе. Думаю, персона моя его заинтересовала после того, как наш завкафедрой попросил меня встретить рязанского профессора с вокзала, когда он приезжал на Дни петербургской философии. Тут-то я и отличилась. Вернее, не я, а Дима Григорьев, которого я взяла с собой, чтобы отвезти уважаемого профессора на машине. Профессор захотел поесть суши, мы пошли в суши-бар, и там Диму прорвало: «А вы знаете, кто вас встречает? – спросил он профессора. – Это Алла Горбунова, она поэт, и философ тоже, правда, характер у неё плохой, обычно она приходит на конференции и во всех гнилыми помидорами кидается, будьте осторожны, когда будете выступать…» – и дальше Дима ещё долго шуточно рассказывал про меня. Профессор был очень серьёзен и ни разу не улыбнулся. Но потом всегда спрашивал у завкафедрой, как я поживаю, и пригласил на Летнюю школу.

В один из дней в Летней школе были танцы, и меня пригласил потанцевать парень из Чебоксар, который работал учителем информатики в школе, параллельно учился в аспирантуре и делал доклад про виртуальную реальность. Мы потанцевали, и он сказал мне: «Это ведь ничего страшного, что мы потанцевали? Я женат, ты замужем…» Я сказала, что ничего страшного, танцевать можно. Потом мы пошли гулять по территории этой базы отдыха, и он рассказал мне, что его привлёк мой доклад про событие травмы и что он хочет поделиться со мной тем опытом травмы, который есть у него. Всё детство, до окончания школы, ему угрожали кастрацией. У них в школе была на эту тему крайне нездоровая обстановка. Была банда гопников, которые кастрировали тех, кто им не нравился, и потом вывешивали отрезанные яйца на футбольном поле. И ему много лет угрожали, что отрежут яйца и повесят на футбольном поле. Он знал тех, с кем это реально произошло. Сам видел эти яйца на футбольном поле. Много чудовищных подробностей он ещё мне рассказал. Потом перешли на другое – у него жена, он очень её любит. Я что-то рассказывала о себе. Мы с этим парнем ещё много общались в последующие дни.

Какое-то от него исходило ласковое и принимающее тепло. Меня потянуло к нему. В те годы я была ещё замужем за Денисом, но у нас связи на стороне не считались чем-то категорически неприемлемым. И тут вдруг я ощутила что-то очень тёплое, очень живое, при том что твёрдо понимала, что быть между нами ничего не должно, потому что он предан своей жене и потом изведётся, если что-то будет. Но когда я была рядом с ним – я как будто попадала в какое-то хорошее ласковое облако, и апогеем этого стала поездка на автобусе в Константиново – родное село Есенина. Нас туда повезли в самый последний день, и мы с этим парнем сели рядом. Мне ужасно хотелось положить ему голову на плечо. Вот и всё, чего мне хотелось, но я долго боролась с собой, боялась, что ему это не понравится, что это будет лишнее. После тяжёлой внутренней борьбы я сдалась и положила голову ему на плечо. Он не был против. А потом Летняя школа закончилась, и мы расстались навсегда. Обменялись контактами, но не стали писать друг другу. Ни к чему. Я думаю, его жене очень повезло. Надеюсь, ужасы из детства не преследуют его и он живёт счастливо.

Евразийский союз молодёжи

В юности у меня был период, когда я увлекалась идеями евразийства и Дугиным. У нас на философском факультете как раз была группа юных евразийцев. Они встречались в кабаке «У Евгеньича», и я как-то раз посетила такую сходку.

Разговоры там велись примерно такие: «Я – поклонник высшей социологии Климова. Тебя, Борис, нужно расстрелять как дегенерата», – это сказал Макс, бывший скинхед. Борис, еврей по национальности, ответил: «Ты, Макс, ничего не понимаешь. Чистые нации – это хорошо. Они не вырождаются и потому имеют право на существование. Вырождение – от смешения крови. Всех полукровок, особенно полуевреев, нужно расстрелять, а чистые евреи тут ни при чём. Все полукровки – выродки!» Наполовину еврей Витя заливался радостным смехом: «Да все мы дегенераты. Миша вот – косой. Мы с Борисом ростом не вышли. “Евразия” – это партия карликов». Борис с хохотом предложил: «Вот что: называйте меня Боря Геббельс!» Когда я подошла к их столику, все дружно подняли руки в римском салюте и закричали «Хайль».

Миша взял слово: «Ребята, как круто, что мы здесь собрались. Макс, возьми выпивку, пива на всех. Этот кабак – он действительно подпольный, да? Во дворе, в подвале… Никого, кроме нас, нет. Самое то – обсудить партийные дела. Как всё это похоже на сходку НСДАП, да? Вот, смотрите, это фашистская шапка. Давайте по кругу высказывать ваши предложения, и говорящий пусть надевает эту шапку. Макс, взял пиво? Давай, надевай шапку. Какие есть предложения по сути дела?» Макс промямлил: «Ну… То, о чём я говорил… Барабаны и тоталитарное шоу…» Принято дружным хайлем. Следующим шапку надел Витя: «Я хочу отметить, что предыдущая акция со стрельбой по “кока-коле” прошла очень успешно. Можно снова что-нибудь с “кока-колой” замутить». Тут хозяин кабака, бывший мент Евгеньич, вошёл в помещение из подсобки. Борис, стаскивая шапку с Вити, как раз задал вопрос: «Нужно ли нам дружить с коммунистами и – шире – левыми? Всё-таки фашист коммунисту не товарищ». Тут Евгеньич не выдержал: «Ребята, а что это я слышу, что вы всё время себя фашистами называете? Вы что, фашисты?» – «Нет, Евгеньич, ты успокойся, конечно, мы не фашисты», – примирительно сказал Миша. «Фашисты – враги были!» – выпалил Евгеньич. «Конечно, Евгеньич, враги», – согласился Миша. Евгеньич вернулся в подсобку, и Миша цинично сказал, обращаясь к остальным: «Евгеньич уже мышей не ловит. Алкаш старый». Тут, не став надевать шапку, я поддержала мысль Евгеньича и высказала своё наивное недоумение: «А какое отношение всё происходящее имеет к фашизму? Почему всё время всплывает тема фашизма? Евразийство же не фашизм». Миша спросил: «А что тебя вообще напрягает?» Все заржали. Витя единственный снизошёл до моей тупости и пояснил: «Я – фашист. Ты пойми, у нас эстетический фашизм. Не расовый, не национальный. Нам нравится фашизм как стиль. Чем более творческая и безумная личность, тем быстрее она к нам придёт. “Евразийский союз молодёжи” считает себя вершиной всех политических течений и своими предшественниками считает всех, у кого есть идея: и фашизм, и коммунизм, и анархизм».

Пьянка, в которой принимали участие и несколько девушек, продолжилась на квартире у Макса. Показывая на кровать и многозначительно ухмыляясь, Макс сообщил: «Вы и представить себе не можете, что вчера здесь лежало». Парни заржали. «Ха-ха! А мы с Витьком – гомики!» – сказал Борис, и парни поцеловались взасос. Потом Витя пожаловался: «А у меня вот с ориентацией всё-таки беда, несогласовка. Интеллектуально я пидор: мужское начало, метафизический принцип и всё такое. Мужчина метафизически выше женщины, а женщина – ничто, пустое место. А в реальности – встречаю я девушку и понимаю, что она в тысячу раз лучше всех мужиков, все мужики – козлы, а она прекрасна, и ебать хочется именно её».

Посреди ночи мы отправились на маленькое кладбище в заводском районе, недалеко от квартиры Макса. Было полнолуние. Всю дорогу парни рычали, кричали «хайль»; свернули столб с дорожным знаком, разбили витрину. Миша порывался «бить хачей». Когда зашли в магазин купить ещё выпивки, Витя громко заорал: «Это мы, фашисты!» Дальше парни хором закричали: «Евразия! Смерть за Евразию! Евразия – говно! ЕСМ – говно!» На кладбище в склепе все распивали водку. Слово взял Миша: «Давайте скажем то, что всем нам очевидно. ЕСМ – говно! Евразия – говно! Суть в том, что мы – Фронт Сопротивления Демиургу, и следующую акцию мы начнём с гностической католической мессы. Мы – гностический мистический орден».

Дальше Миша своротил православный крест с какой-то могилы и притащил в склеп. Тут я забилась в угол склепа и начала плакать. Я вся содрогалась от рыданий, а Боря и Витя меня утешали. «Надо всем этим надо смеяться, а не плакать. Эти ребята своё уже отплакали. Все мы мёртвые тут. Вся жизнь – постоянная инициация», – говорил Боря. Я выла. «Не плачь, это правильно, что крест сломали, – говорил мне Витя. – Надо ломать всё, что можно сломать. Встретишь Будду – убей Будду, встретишь патриарха – убей патриарха, встретишь отца и мать – убей отца и мать. Евразия – это ерунда, ЕСМ – это ерунда. На самом деле речь идёт о том, чтобы сложилась здесь некоторая компания людей, которые что-то понимают и могут терпеть друг друга, потому что иначе нам, уёбкам и отморозкам, одиноко».

В общем, как-то так получилось, что интерес к евразийству и всему, что его окружает, я утратила напрочь. Впрочем, и было это всё по молодости, по глупости. Сейчас я, наоборот, предпочитаю левых, но всё же решила для себя ни с какими политическими силами и группами никогда не связываться.

Отец Анатолий

Тем давним летом на Украине, когда мне было восемнадцать и вначале я тусовалась в Одессе в гей-лесби-клубе, а потом провела несколько дней у деда по отцу в деревне Субботовке, после всех этих приключений я наконец отправилась в Киев. В Киеве меня согласилась принять какая-то знакомая деда по отцу, Валерия Алексеевна, пожилая женщина, которая жила одна, только иногда к ней приходил бывший муж. Я собиралась у неё исключительно ночевать, а все дни гулять по городу и где-то тусоваться.

В первый же день я нашла себе компанию из тусующихся на Майдане Незалежности неформалов. Там была пятнадцатилетняя хорошенькая девушка, несколько юношей её возраста и один уже взрослый парень, со смуглым потрёпанным лицом и очень яркими внимательными глазами. Он был в косухе и бандане, звали его Толик. Меня немножко удивило, что он как будто слегка опекает остальных ребят. Мы начали пить пиво, а потом поехали к этой пятнадцатилетней девушке домой в район Оболонь, у неё как раз родители куда-то уехали. Там мы варили картошку, пили пиво и смотрели «Шрека». Толик один почистил и сварил всю картошку. Потом он сделал мне массаж ног, сам вызвался со словами: «Ты, наверное, устала, издалека приехала, ещё не отдохнула». А у меня даже ноги все были в дорожной грязи, я их ещё вымыть не успела, но его это ничуть не смутило, и он долго и очень приятно массировал мне ноги. И я почувствовала, что он искренне хотел доставить мне радость и в этом не было совсем ничего сексуального, он и не думал ко мне приставать. Он просто хотел сделать мне добро, и вообще всем хотел делать добро и искал такие возможности.

Вечером, когда мы возвращались в город, мы с Толиком немного отстали от остальных ребят, и он рассказал мне, что он – переодетый священник и несёт служение среди неформалов, что он никому не открывается, но почему-то мне захотел открыться. Он какую-то специальную стипендию получает на это служение, но в веру никого не пытается обращать, а всем помогает – и наркоманам, и сатанистам. Просто ходит среди них и пытается спасать тех, кому совсем плохо: устраивает в больницы, оплачивает лечение, кормит, разговаривает, поддерживает и старается вытаскивать с самого дна. Сам он – бывший наркоман, уже умирал от героина, и многие его друзья умерли, но ему явился Христос на кресте, в которого летели шприцы и бутылки, после этого он изменил свою жизнь, завязал с наркотиками, много странствовал и построил много церквей, стал священником. А я в то время была лесбиянкой, по крайней мере так думала, и у меня была девушка. Я решила его проверить и сказала: «А я лесбиянка». Он сказал: «Как интересно, можешь рассказать мне об этом поподробнее? Я хотел бы ещё раз с тобой пообщаться и узнать об этом побольше». А я и сама хотела его ещё раз увидеть, очень он мне понравился, я не заметила в нём никакой фальши – всё было настоящее: настоящая любовь, настоящая вера. Эту любовь его ко всем я почувствовала, когда он массировал мои грязные ноги. Что-то исходило от него совершенно особенное. Мы договорились в условленное время на следующий день встретиться на Майдане и провести этот день вместе.

Возвращаясь домой к Валерии Алексеевне, я купила и съела на улице какую-то маленькую пиццу, после чего, уже на подъезде к дому, меня начало рвать, заболел живот, поднялась температура чуть не до сорока, и дальше я неделю лежала больная с высоченной температурой и мокрым полотенцем на голове и на следующий день не смогла поехать на Майдан, а телефонами мы с Толиком не догадались обменяться. Наверное, он ждал меня. Я так хотела прийти. Пожалуй, не было в моей жизни ни одного свидания, на которое я бы так хотела прийти и не смогла. Когда я почувствовала себя нормально и впервые смогла выйти из дома, я поехала на Майдан и искала его, но не нашла. Мне жаль, что мы не провели тот день вместе. Он был совсем не похож на священника, а, наверное, был похож на святого, впрочем, что я в этом понимаю.

Вторжение

Одно время я работала техническим секретарём в гуманитарном журнале при Политехе. Я была секретарём серии «Гуманитарные и общественные науки», а молодой парень Олег, выпускник Горного института, секретарём серии «Наука и образование». Он работал в соседней комнате. Дверь часто бывала открыта, и я слышала всё, что происходило в комнате Олега. И вот как-то раз пришёл к Олегу приятель и принёс какое-то видео. Дальше я услышала следующий разговор. Олег спросил его:

– Что, правда – НЛО?

– Да, вот видео. Прямо за Сосновкой приземлилось.

– А что ж ты ближе не подошёл? Застремался?

– Ещё как! Особенно когда они высаживаться начали. Подумал ещё, что вот, завтра не надо будет на работу идти, типа нас завоюют.

– И что дальше с этим всем делать?

– Не знаю…

Ребята вышли покурить и обсудить проблему. А я вначале было подумала спросить у Олега, что за история, а потом решила, что да ну его нахрен. Ну прилетели, ну инопланетяне, даже если так, но пока это лично меня не касается, я не хочу об этом знать ровным счётом ничего.

Непосредственность

Как-то раз, выйдя из душа в полностью обнажённом виде, сквозь приоткрытую дверь маминой комнаты я увидела кота на её кровати. Я не стесняюсь мамы, поэтому зашла в комнату как была – без одежды – погладить кота, погладила и ушла. После оказалось, что мама в это время беседовала по скайпу со своим кавалером, и все эти действия происходили у него на глазах. Кавалер крякнул, но ничего не сказал.

Свои люди

Ощущение солидарности у меня возникает редко, а когда возникает – так обычно по такому поводу, что и рассказать стыдно. Вот, например, как-то раз ехала я в метро, в вагон вошли трое мужиков, достали беленькую и стали распивать. «Свои люди», – подумала я.

Поручение

На вечере в Нью-Йорке перед началом чтений ко мне подошёл некий человек и сказал: «Вы Горбунова? Тогда давайте отойдём – мне нужно с вами поговорить. Я говорю с вами по поручению моего партнёра. Он очень богатый и влиятельный человек, владелец сети казино в Лас-Вегасе и, скажу вам по секрету, человек из окружения самого Путина. Мы с ним выбрали вас. Прочитали релиз о вашем вечере и решили, что вы тот человек, который нам нужен». – «А что, – поинтересовалась я, – собственно, нужно от меня таким высокопоставленным персонам?» – «Нам нужно выйти на Дженнифер Лопес и убедить её выступить против дискриминации пуэрториканских детей. Вы можете нам в этом помочь, у вас философское образование, вы владеете английским. Нужно очень правильно к ней подступиться, может быть, у вас получилось бы найти к ней подход». – «Так у Дженнифер Лопес, – сказала я, – наверное, есть своя пресс-служба и люди есть, через которых можно на неё выйти, я-то вам зачем?» – «А вы с ней можете поговорить как женщина с женщиной». После ещё сказал, что он вхож в художественные круги и знает много выдающихся артистов, в частности, общался с Бельмондо. Для пущей убедительности достал из нагрудного кармана фотографию Бельмондо и показал мне.

Щель

В нью-йоркском метро у меня впервые случился секс с машиной. Турникет там содержит длинную щель в автомате, по которой надо провести карточкой. И вот я провела один раз, и он мне написал «проведи ещё», я провела другой раз – и он снова написал «проведи ещё», я провела третий раз, и на этот раз он написал «слишком медленно, проведи ещё», я провела четвёртый раз, и он мне написал «слишком быстро, проведи ещё». А потом я поняла, что ему это просто нравится.

Волк / бог

Как-то раз я объясняла одной поэтессе в приватной беседе, прогуливаясь по городу, почему мало общаюсь с литераторами, и сказала: «У меня ликантропия, считаю себя волком, и поэтому ни с кем не общаюсь». Но поэтесса услышала вместо «волком» – «богом» и подумала, что я говорю следующее: «Я считаю себя богом, и поэтому ни с кем не общаюсь». Самое странное – поэтесса ничуть не удивилась.

Ехать куда глаза глядят

Когда у меня случаются обострения моего заболевания, я борюсь с тревогой и навязчивыми мыслями тем, что сажусь в автобус, троллейбус или трамвай, еду по городу и смотрю в окно. Мне нравится смотреть на асфальто- укладчики, ковши, рыжие каски рабочих. Я вижу полёт чайки над голыми вилками антенн в бесцветном небе. Цветные рекламные щиты на обшарпанных фасадах зданий на Лиговском кажутся мне какими-то почти кощунственными цветами капитала среди окружающей нищеты. Мне нравится смотреть, как по железной дороге возят в цистернах бензин и мазут. Я читаю вывески: «Галантерея», «Продукты», «Бельё»… Автобус проезжает мимо каких-то бесконечных бетонных стен, за которыми скрываются флигеля и металл ангаров. На стенах – граффити, трава у дорожной насыпи припорошена снегом. Одни за другими идут шиномонтажи, мойки, автозаправки. Я люблю, когда в домах зажигается вечерний свет. Люблю ветер и пустоту на автобусной остановке. Или сельский серый пейзаж за окном вагона, если сесть на электричку и поехать в никуда. В рассеянной сырости дождя старушка в коричневом пальто, сошедшая с электрички, тащит свою тележку с платформы вниз, в слякотное ноябрьское месиво. Я вижу стылые ветви деревьев, безликое небо, каменные пятиэтажки на площади рядом с платформой, ободранную вывеску магазина. И эта бедность и простота земли за окном, усеянной листвой цвета картофельных очистков, забирает мою боль и тревогу.

Чмо ебаное

Как-то раз, на первом курсе университета, я ехала на учёбу в автобусе, и со мной заговорил какой-то мутного вида парень: «Девушка, а куда вы едете?» – «В университет», – ответила я. «А чем вы там занимаетесь?» – не отставал парень. А я как раз должна была делать доклад на семинаре по средневековой философии – про какого-то схоласта, как водится, последователя Аристотеля, и готовилась представить его сложную схоластическую систему, даже схему какую-то нарисовала. Ну, я тогда про это парню вкратце и рассказала. «А я – чмо ебаное!» – вдруг на весь автобус крикнул парень и убежал прочь.

Глупости

На детской площадке к Егору подошёл трёхлетний мальчик и начал с ним играть. Мальчик был нежный и добрый, он даже обнял и поцеловал Егора. Они вместе ходили по подвесному мостику для малышей, забирались на горки, и на вершине одной из них мальчик сказал Егору и мне (я стояла рядом): «А моя мама такие глупости сказала! Что мальчика в детском саду убили! Глупости мама говорит!» Папа мальчика смущённо заулыбался. Действительно, на днях прогремела новость – маленького мальчика убили в детском саду. Убийца вошёл в детский сад во время тихого часа и перерезал ему горло. «Какие глупости мама сказала! Что мальчика убили, кровь из головы потекла», – не унимался малыш. Видно было, что он испуган и запомнил то, что сказала мама, но поверить в это не мог. Это было похоже на то, как если бы первым людям в Эдеме сказали: мальчика убили. Они бы не могли в это поверить, не могли бы это понять и тоже сказали бы: какие глупости ты говоришь. Страшное содрогание мира, когда Каин убил Авеля. Страшное равнодушие мира. Реки продолжили течь, яблоки созревать, а птицы петь. Когда убили Христа, мир содрогнулся, было землетрясение: «земля потряслась, и камни расселись», и небо потемнело, и завеса в храме разодралась надвое. Страшное содрогание мира каждый день, когда происходят убийства. И страшное равнодушие. Люди едят, спят, ходят на работу. Растёт трава, выпадает снег, электричество течёт в проводах. Человека можно убить. Ребёнка могут убить. То, что это реально, что это не глупости, – в этом вся глубина падения мира. Только дети в своём райском состоянии не могут в такое поверить. Так не бывает, потому что так не должно быть, – это слишком страшно, слишком плохо. Часть моего сердца – в раю, с детьми. Она не может поверить, что такое бывает. Для неё всё бессмертно, всё вечно, всё спасено. Другая (бо́льшая) часть – в аду вечной тревоги, в последней бездне ужаса и сострадания, в нехорошем месте, где слишком страшно, слишком плохо. Сказано, что, живя на земле, мы должны держать ум во аде и не отчаиваться. Ходят маршрутки, бегают коты, дети играют на площадке. Глупости, мама, какие глупости. Что ты такое сказала, глупости, глупости, глупости, мама, не говори так, я не понимаю, мне страшно, так не бывает, глупости, мама, молчи, не надо!

Чесотка

Два раза в жизни я болела чесоткой.

Первый раз – в шестнадцать лет, заразилась от моего парня, а он заразился от друга, который вернулся из армии и ночевал с ним на одном матрасе. Собственно, там вся компания заразилась. Я заметила, что стала чесаться, но не понимала, в чём дело. Мой парень назначил мне свидание, принёс мазь бензилбензоат и сказал: «Прости, я заразил тебя чесоткой». – «Ничего страшного, – сказала я, – хорошо, когда у людей есть что-то общее». Эта моя фраза очень ему понравилась, и он её запомнил как самое светлое и лучшее, что между нами было. Дальше я долго мазалась бензилбензоатом. Чесотка то как будто начинала сходить на нет, то разгоралась снова, как костёр в дождливую погоду. Все эти полгода я ходила в школу, общалась с родственниками и носила мамину одежду. Никто не заразился.

Второй раз чесотка объявилась, когда мне было около тридцати. Дедушка тяжело болел и проходил химиотерапию в больнице. К ним в палату положили какого-то человека, выглядящего как бомж, но дедушка всё равно пожал ему руку. После этого у него началась чесотка, потом у бабушки, потом у меня, у мамы, у моего мужа. Праздновали дедушкино восьмидесятипятилетие – его последний день рождения, и всем это было понятно, что последний. Дедушка очень ждал этого дня, очень хотел дожить до дня рождения и в последний раз собрать всех близких за одним столом. Мы сидели в кафе «Вместе» – внизу дедушкиного дома. Дедушка, еле живой, – во главе стола. Приехала его сестра тётя Лида, двоюродный брат дядя Толя с женой, пара старых друзей. Стоит ли говорить, что у всех потом началась чесотка и пошла распространяться дальше. К нам приезжали гости, потом они ходили в другие гости, и эти другие гости скоро начинали жаловаться на какую-то странную аллергию… В общем, очаг чесотки расширялся стремительно, захватывая Петербург, Москву, Новгород и даже другие страны. Мы прыскались «Спрегалем», обрабатывали поверхности в квартире какой-то другой хренью, стирали бельё при высокой температуре, мазались бензилбензоатом и серной мазью, но появлялись всё новые и новые высыпания. В итоге мы пошли к дерматологу, и дерматолог сказал, что это уже не чесотка, а просто аллергическая реакция на все эти бесконечные мази, которая выглядит так же, как чесотка, и тоже чешется.

Вроде все вылечились, кроме дедушки и бабушки. Они так и умерли, до конца не победив чесотку. Дедушка уже почти не мог ходить перед смертью, бабушка долго была лежачая – технически сложно было их мазать и смывать мазь, но хотя это всё и делалось, какие-то проявления чесотки оставались. Из-за этого мама с дядей избегали их трогать и прикасались к ним в перчатках. А я невероятно разозлилась на мироздание, что оно допустило такую несправедливость и насмешку – отравить бабушке с дедушкой последние месяцы жизни не чем-нибудь, а чесоткой. Я помню, как у меня промелькнула эта подлая предательская мысль, когда я в последний раз в жизни обнимала дедушку, – что у него чесотка, а я же вроде только вылечилась, – но я моментально отмахнулась от неё и обняла его. Я тогда провела у них с бабушкой двое суток, ухаживала за ними, пока дядя был на даче, и, когда собралась уходить вечером, после возвращения дяди, дедушка сказал мне: «Спасибо!» – и раскрыл руки для объятий. Я обняла его, последний раз прижалась щекой к его колючей щеке, почувствовала запах его кожи, его фланелевой рубашки. Утром его не стало. Я рада, что мы так хорошо попрощались с ним, что он сказал мне «спасибо», – это ведь лучшее, что можно сказать при расставании, – рада, что мы обнялись.

А чесотка… Потом её несколько месяцев не было, и снова рецидив – видимо, снова от бабушки передалась, ну а потом она ушла окончательно. Мне так вообще показалось, что этим клещам в конце концов я просто надоела, и они мне тоже, нам просто стало нечего делать вместе, и они ушли. В общем – подумаешь, чесотка!

Коля

Сквозь всё – и жизнь, и смерть, – тянется немая нить, опоясывая белый свет. В ее начале – начало всех начал. В ее конце – выход из пещеры Минотавра. Не за горами и гробами. Где-то тут – в твоей руке. Иначе бы никто на свет не вышел. Иначе бы и света никакого не было! – Где-то тут – в теплоте твоей руки, брат мой Николай Грякалов.

Н. Б. Иванов

Я очень любила философа Колю Грякалова. Знаю, что и он меня тоже. Он был вначале моим преподавателем, потом – другом. Он был лучшим из лучших, и у него было необыкновенно чистое сердце. Он был настолько подлинным, настоящим во всём, предельным, что выдерживать это было трудно, трудно было даже рядом находиться – слишком светло, и больно, и некуда отступать. Он был крутой, очень крутой, – не только как мыслитель, но и как парень, мужчина: смелый, безбашенный, полный вольного молодецкого духа, брутальный и нежный силач, качок, бывший скинхед, когда-то, как и я, бросивший школу и пошедший учиться в ПТУ на повара. И при этом – всё знающий, всё понимающий, полигност, социальный антрополог, постмодернист, христианский мыслитель – еретик, утверждавший, что Христа распяли на бревне. Он ставил страсть выше разума в философии и весь целиком присутствовал в этой страсти. В современности он всегда находил её архаические основания. Его интересовали только предельные, базовые вещи – экзистенциальный грунт человеческого: тело, язык, война, психоделия, азарт, вера. Он рассказывал мне про аленький цветочек, какого нет краше на белом свете, – и в этом цветочке был абсолютный максимум и минимум Николая Кузанского. Когда Коля был вдрызг пьян, у него существовал такой уровень опьянения, на котором он уже не мог говорить, но всегда вспоминал обо мне, звонил мне по телефону и что-то нечленораздельное мычал. Тогда я выработала такую методу: если Коля звонил во второй половине дня, я не брала трубку, потому что было ясно, что он пьян. В первой же половине дня обычно можно было поговорить. Но однажды он позвонил мне в девять утра, был вдрызг пьян и мычал. Я поняла, что моя метода не работает. Врачи запретили ему пить за пару лет до смерти, сказав, что от этого зависит его жизнь, но он был солдат, его это не могло остановить. Ему было тридцать пять, когда он ушёл. Потом он мне снился: мы сидели в каком-то кафе в большой компании, выпивали, и я знала, что это кафе – Валгалла, и мы пируем в Валгалле. А Денису приснилось, что Коля передал ему для меня флешку и сказал, что там записано предельное и абсолютное знание обо всём. Я всегда скучаю по Коле и буду скучать всю жизнь.

Бомжи

Я много раз в жизни подолгу разговаривала с бомжами. Как-то раз, когда мне было около тридцати, один бомж в подземном переходе долго читал мне стихи своего сочинения. «Тебе, – сказал он, – лет сейчас четырнадцать – восемнадцать, а будет в районе тридцати – начнёшь хуже выглядеть, будешь краситься». Рассказал ещё мне, что изобрёл машину времени, что хочет мир изменить. Ещё сказал: «Ты можешь найти про меня в интернете. Я был первым модератором сайта Теслова». Потом стал мне про блокаду рассказывать, что тогда люди людей ели (сам он не видел, ему на момент нашего разговора было сорок). Подошла старая бомжиха, сказала, что прошла войну, и упрекнула его: «А зачем ты девчонке это всё рассказываешь?» А он сказал: «Может, она домой придёт и стихотворение напишет – и станет самой знаменитой девушкой двадцать первого века».

Демон

Однажды я зашла в «Буквоед», и взгляд там нечаянно упал на книгу Томаса Карлссона, лидера эзотерического ордена «Dragon Rouge» и автора текстов шведской метал-группы «Therion». Книга называлась «Каббала, клифот и гоэтическая магия». Гоэтия, кто не знает – это искусство вызывания демонов. Я остановилась полистать. Аннотация была захватывающая: «Книга предлагает читателю подробное введение в теоретические и практические аспекты гоэтической магии, опираясь на классический трактат по тёмным искусствам “Малый Ключ Соломона” и печально знаменитый “Grimorium Vеrum”. Путь в Бездну, Сошествие во Ад, алхимическое Нигредо ожидает того, кто последует советам сей книги. Но, как известно, в самых мерзких нечистотах сокрыто магическое Золото, а в самой глубокой Тьме вдруг может засиять нематериальный Свет. И тот, кому удастся преодолеть страх и не свернуть с Пути Левой Руки, тот, кто мужественно прошествует сквозь сумерки и мглу, рано или поздно встретит Рассвет, взирая на него глазами уже не человека, но бога». Я листала и только прочитала про то, как вызвать какого-то демона, как тут… «Ну что, познакомимся?» Я подняла глаза, и надо мной нависло чудовище, натуральный упырь, с клыков капала кровь, но это я видела духовным зрением, а глазами – мужик, огромный, агрессивный и подвыпивший. Но я-то знала, кто он есть. В ужасе я пролепетала: «Я не готова к знакомству…» – «К знакомству и не нужно быть готовым», – ответил он. Дальше я бежала от него через весь магазин, а он бежал за мной, пока я не завопила, что сейчас обращусь в администрацию магазина. После этих сакральных слов, завершающих магический сеанс, он провалился прямиком обратно в ад.

Глаза вы мои, глазищи

Как-то раз я ехала в метро, думала о своём. После на эскалаторе ко мне подошёл молодой человек, которого, как мне казалось, я никогда прежде не видела, и сказал, что хочет познакомиться, мотивируя это тем, что он сидел напротив меня в вагоне всю дорогу и я на него, оказывается, беспрерывно смотрела так, как на него «никто в жизни никогда не смотрел». Определённо мне надо следить за собой.

На языке жестов

Одно время я преподавала философию группе студентов из Китая и Африки, русского там не знал никто. Тогда я провела у них семинар на английском, но это возымело довольно слабый эффект – английского они тоже почти не знали, а если кто-то и знал, то молчал и ничем своего знания не выдал. Так и преподавала им философию целый семестр на языке жестов.

Вышла в магазин

Как-то я вышла в магазин внизу за молоком, а там мужики бухают. Говорят: выпьешь с нами – всё тебе купим. Я не преминула. Выпила – они купили мне молоко, поцеловали меня, и я ушла. Они просили остаться, но мне стало их жалко, ведь останься я – и выпила бы всё их бухло. И когда сладостей хотели мне купить – тоже отказалась. Мы ведь с ними в одном социальном измерении, совесть не позволяет, чтобы они ещё на меня тратились.

Опять НЛО

Однажды я приехала на дачу, а там бабушка с дедушкой под впечатлением от того, что вчера на нашем участке было НЛО. Бабушку с дедушкой в тот вечер сразила какая-то сильная сонливость, они рано легли, а соседка с дочкой в полдвенадцатого вечера вышли на улицу и увидели у нас над берёзами НЛО в форме светящегося шара с какой-то гондолой (что-то типа корзины) внизу. Из шара был выпущен луч, остановился на них на какое-то время, они пытались двигаться, но были парализованы. Соседка молилась в уме и не могла двинуться. Потом луч их отпустил и объект улетел.

Мужские мечты

Однажды мы шли с Олей мимо мужиков с маленькой собачкой. Когда поравнялись с мужиками, они сказали про нас: вот бы и на них надеть ошейники.

Женщина ведёт

Как-то раз я видела в метро следующую сцену. Заходит вечером в вагон метро мужик, лет за сорок, и громко спрашивает у всего вагона: «Как мне до “Достоевской” доехать?» Ему отвечают из разных углов: «Проедьте три остановки до “Владимирской” и перейдите на “Достоевскую”». Он начинает кричать на весь вагон: «Три остановки! Я не выдержу три остановки! Я и так боюсь в метро ехать! Потому что поезд ведёт ЖЕНЩИНА! Поезд ведёт ЖЕНЩИНА! Поезд ведёт ЖЕНЩИНА!» Слово «женщина» он произносил с непередаваемым ужасом. Все замолчали, потому что поняли, что он сумасшедший. И поезд – никто не проверял, но все знали – вёл мужчина. Потом мужской голос в записи объявил: «Следующая остановка – станция метро “Чернышевская”». «Слышите, ЖЕНЩИНА говорит!» – закричал несчастный.

Что же, стыдно признаться, но и со мной недавно было нечто похожее. У меня зверская аэрофобия. И, войдя в самолёт из Тимишоары в Мюнхен, я заглянула в кабину пилота и увидела, что пилот – женщина. Лица я не видела, но по стройной фигуре и длинным волосам – мне показалось, что ещё и молоденькая. Мне стыдно говорить об этом, но я испугалась. Разумом я прекрасно понимала, что ничто не мешает женщине быть таким же хорошим пилотом, как мужчина, я во всём и всегда за права женщин, но всё равно это было настолько непривычно, и настолько мне всегда вообще тяжело летать… В общем, когда стюардесса проходила мимо, я, стараясь не выдать своего позорного ужаса, спросила её: «I am very sorry… I saw the captain is a young lady…» Стюардесса вначале посмотрела на меня с недоумением, а потом заржала. «She is not young, she is very experienced», – ответила она мне. «That’s OK, – сказала я, – sorry for this question. I just have aerophobia». Стюардесса понимающе улыбнулась и побежала в кабину пилота рассказывать о моих страхах. Я слышала, как вместе с капитаном они весело хохотали. Долетели мы отлично.

С 8 марта

На одной из моих работ во время празднования 8 Марта – праздника счастливых носительниц восемнадцати атомов углерода в молекуле женского полового гормона, образованного из андрогенов путём отрыва метильной группы в десятом положении, – я услышала от одной из дам следующее: «У мужчин ведь действительно анатомически на одно ребро меньше, чем у женщин. Всё как в Библии». Не став спорить с учёными коллегами, дома я подняла бокал за Андрея Везалия, который опроверг это, некогда традиционное, мнение в XVI веке. Этот храбрый учёный в то время, когда вскрытие мёртвых считалось ужасным грехом, лазал по виселицам и снимал трупы, тайком вскрывал могилы на кладбищах, за что его избивали сторожа. Потом его приговорила к смерти инквизиция, но казнь была заменена предписанием отправиться в Палестину для искупления грехов, и по дороге сей славный расчленитель трупов при неизвестных обстоятельствах умер. Однако своей трудной жизнью он добыл бесценное знание: рёбер у всех одинаковое количество. Правда, Мэрилин Мэнсон, говорят, удалил себе нижние, чтобы самому сосать свой хуй.

Как мы искали кота

Егор ходил по квартире и искал кота. Кота у нас нет. «Мама, я ищу кота, – сказал он, – пошли искать кота!» – «Бесполезно: кота здесь нет», – хотела сказать я, но прикусила себя за язык. Какой-то другой голос внутри подсказал: «Иди ищи кота. Что значит “кота нет”? Ничего ты не понимаешь. Если ребёнок ищет кота – он найдёт кота». Всё ещё мучимая сомнениями, я пошла вслед за Егором. Мы обошли все комнаты – никого не было, и тут Егор обернулся ко мне и со счастливым лицом сказал: «Мама, я нашёл кота!» Он обнял меня за шею и сказал: «Ты – мой кот! Я нашёл кота!» Действительно, я как-то и забыла, что я кот, и, оказывается, участвовала в поиске самой себя. Если бы я поверила ложным доводам рассудка, рабской логике, не умеющей подняться над маревом повседневности и очевидности, взрослому «знанию жизни» и стояла на том, что кота нет, мы бы никогда меня не нашли. Хорошо, что я поверила не им, а своему сыну. И мы нашли меня, о чудо, мы нашли меня! Я – это кот! Дети, в отличие от взрослых, всё делают правильно. Ребёнок не может искать и не найти. Если он что- то ищет – он точно найдёт, но, возможно, то, что он найдёт, окажется совсем не таким, как вы предполагали. Есть люди, которые утверждают, что кота нет, а есть те, которые сомневаются, но всё-таки ищут кота. Кто-то скажет, что те, которые утверждают, что кота нет, – правы, что я на самом деле не кот, а только возомнила это о себе или играю в это. Что же, я выцарапаю им глаза, и тогда они поймут, кот я или нет.

Скандал на поэтическом вечере

На презентации моей первой книги стихов произошёл скандал. На неё пришёл пожилой литературный тусовщик, ныне ещё и тесть депутата Милонова, Александр Либуркин и стал вопить: «Послушайте, что это за стихи: “пусть меня хлысты терзают” или “я думаю о Фаллосе могучем”?! Кто это написал?! Да она же извращенка! Сексуальное чудовище! В чём бонус?! В чём лирическая дерзость?!» До этого Александр Либуркин уже видел меня пару раз на каких-то коллективных чтениях и задал мне очень удививший меня вопрос: «Кто вас привёл в литературу? Кузьмин? Драгомощенко?» Я сказала: «Нет, я сама пришла». А на презентации он разошёлся, и даже завязалась потасовка: Валерий Шубинский и Даша Суховей пытались его выдворить. Потом видео с его воплями: «В чём бонус?! В чём лирическая дерзость?!» – и этой потасовкой было выложено в интернет под названием «драка на поэтическом вечере» и собрало очень много просмотров. Через некоторое время Александр Либуркин стал писать коротенькие рассказы в довлатовском духе про литературную жизнь и написал рассказ про меня. В деталях я его не помню, а суть была в том, что у меня плохие стихи и он якобы подходил к ряду моих знакомых и друзей из литературного сообщества и спрашивал: «Правда же, у Аллы Горбуновой плохие стихи?» И все мои друзья и знакомые ему отвечали: «Правда, плохие». После того как я прочитала этот рассказ, я спросила у всех упомянутых в нём друзей и знакомых, был ли такой разговор и правда ли они сказали, что у меня стихи плохие. Они ответили, что ничего такого не было и они никогда ничего такого не говорили. Вот и думай теперь, говорили или нет. Осадочек-то всё равно остался. А к Либуркину я, между прочим, отношусь совсем неплохо – всё-таки яркое воспоминание молодости. Причём – по прошествии лет – весёлое, а не неприятное. А фраза «В чём бонус? В чём лирическая дерзость?» после того скандала теперь используется с юмором самыми разными людьми в самых разных ситуациях.

Хохот Силена

Я всегда его слышу. Когда я живу на даче и цветут незабудки, плодовые деревья, маки и тюльпаны в садах, на фоне идиллии расцветающей природы он становится явственней всего. Прислушайтесь: во всём этом прекрасном изобилии слышится хохот Силена, который говорит примерно то же, что и в известной цитате: «Злополучный однодневный род, дети случая и нужды, зачем вынуждаешь ты меня сказать тебе то, чего полезнее было бы тебе не слышать? Наилучшее для тебя вполне недостижимо: не родиться, не быть вовсе, быть ничем. А второе по достоинству для тебя – скоро умереть».

Будешь?

Как-то раз в метро вечером рядом со мной сидел симпатичный парень в очках. Он наклонился ко мне и прошептал: «Посмотри на мой телефон и скажи, будешь или нет?» Показал мне телефон, а на телефоне фотография его огромного эрегированного члена. Спросил: «Ну что – будешь?» – «Да нет, – говорю, – что-то неохота». – «Ну смотри, – говорит, – а то б я тебя…»

Следы на руке

Однажды дерматолог во время приёма заметила у меня округлые следы на руке и спросила: «А что это у вас, родинки удаляли?» – «Да нет, окурки тушила», – честно ответила я.

Такие красивые макароны

Как-то в декабре я выкинула кастрюлю макарон, сваренных в начале сентября. Плесень была двух видов: зелёная и пушистая белая. Макароны смёрзлись и не хотели выкидываться, пришлось добавить кипяточку, перемешать его вместе с макаронами и плесенью и только потом выкидывать.

Хрусталь

Однажды мой приятель после того, как мы распили на двоих бутылку водки, сказал мне: «Ты мне кажешься такой интеллигентной, просто как хрусталь. Просто хрустальная».

Забыла

Как-то раз я встретила в метро знакомую, мы ехали, разговаривали. Перед моей станцией разговор ненадолго прервался. И я всё забыла. На своей станции встала и вышла, не попрощавшись и даже не взглянув на знакомую. Вышла из метро и вспомнила, что знакомая была, что мы говорили о чём-то…

Задняя часть

Однажды, когда я спускалась в метро на эскалаторе, ко мне обратились по громкоговорителю со словами «уберите заднюю часть тела с поручня». А я и не замечала, что немножко примостилась на поручень этой самой задней частью.

Рваное очко

Денис как-то раз показал мне книжку с непропечатанной буквой в тексте. «Знаешь, что это такое?» – спросил он меня. «Что?» – «Это – рваное очко». – «Что???» – «Это термин такой в полиграфии есть, когда буква не пропечатана, – рваное очко», – пояснил Денис.

Весёлый парнишка

В метро пятнадцатилетний мальчик подсел ко мне, возвращавшейся из Политеха после преподавания философии, стал смотреть на меня и смеяться. Потом положил голову мне на плечо, так мы проехали какое-то время, потом опять посмотрел на меня и засмеялся. Я рискнула полюбопытствовать: «А над чем вы, собственно, смеётесь?» – «Почему на “вы”?» – спросил парень. «Ну хорошо, будем на “ты”». – «Я под портвейном, шарагу проебал, и мне весело». – «Какую шарагу?» – «ПТУ моё». – «Первый курс?» – «Да». – «Так ведь год только начался, а ты уже проебал». – «Да всё уже заебало». Положил снова голову мне на плечо, и в таком состоянии единения душ мы проехали ещё две остановки.

Крылья

Одно время моя мама общалась с экстрасенсом из Израиля, он её лечил. И вот – она послала ему мою фотографию, и он ей написал: «Там что-то странное, никогда такого не видел, проверю ещё раз и потом скажу». Утром проверил ещё раз и написал: «Да, так и есть, у неё за спиной крылья, я такого прежде не видел». Впрочем, для моих друзей эти крылья – давно не секрет.

Первое испытание в Москве: туфли

В 2014 году я приехала в Москву за новой жизнью в единственных туфлях, но в первый же день в Москве они набили мне рану на ноге, и у них отклеилась подошва. Тогда я пошла и купила себе новые дорогие туфли, с виду удобные, надела их, и они разодрали мне ноги до мяса. И мне пришлось снова ходить в старых с отклеенной подошвой. Но эта отклеенная подошва у них вскоре отошла окончательно, и тогда я, невзирая на адские муки при каждом шаге, стала ходить в новых туфлях. И проходила в них три дня. И мне показалось, что боль начала немного отступать. А потом… потом… потом я посмотрела вниз и увидела, что у них тоже отклеилась подошва! В результате я получила пару израненных ног, на которых не было живого места, и две пары туфель с отклеенными подошвами. Таково было моё первое испытание в Москве, но оно меня не остановило.

Как я выбралась из туалета с помощью зубной щётки

Приехав в Москву, я поселилась в квартире у знакомых, которые сами в это время отсутствовали. Туалет и душ у них были совмещённые. И вот встала я в восемь утра и пошла мыться в этот душ-туалет. И случайно зачем-то заперла дверь. А отпереть уже не смогла. Замок сломался, ручка вообще выпала. Я долго билась в эту дверь, но всё было безрезультатно. Постелила себе на полу полотенце, стала лежать и думать. Думала: «Хозяева должны приехать сегодня вечером, то есть до их приезда часов примерно двенадцать. А если они не приедут? Вот изменится у них что-то и приедут позже, неизвестно когда. Никто другой сюда не придёт. Мобильный телефон остался в комнате. Никто меня не хватится в этой вашей Москве». Потом стала думать, не кончится ли воздух (на самом деле не кончится, как мне потом объяснили, но я не была в этом уверена), увидела под дверью небольшую щель, легла носом к этой щели. Настраивалась, что надо спать, пока меня не выпустят, потому что иначе это не пережить. И так два часа я то лежала, то билась в дверь. Отбила себе все руки. На туалетной бумаге подводкой для глаз написала «Я в туалете» и просунула под дверь – непонятно зачем, на всякий случай, вдруг кто-нибудь придёт, когда я уже погибну. Когда в очередной раз у меня была сессия битья в дверь, я обратила внимание, что на двери есть «слабое» место: правый верхний угол. Он чуть сильнее поддавался на мои удары. Каким-то образом я догадалась вставить туда зубную щётку и стала на неё давить изо всех сил. И вот благодаря этому манёвру с зубной щёткой дверь открылась. Просидела я там два часа.

Впечатление от стихов

Однажды после чтений на «Поэтронике» ко мне подошли юноша и девушка и сказали: «Можно с вами поговорить? Ваши стихи такие шокирующие, что мы захотели с вами поговорить, чтобы понять, в своём ли вы уме».

Нудистский пляж в Серебряном бору

Когда мне было шестнадцать лет, мы с моим парнем Лёшей ездили в Москву автостопом. Нам было негде ночевать, и первую ночь мы провели в компьютерном клубе где-то в Кузьминках. Я положила голову на клавиатуру компьютера и попыталась заснуть, но администратор меня разбудил и сказал: «Спать идите домой». А где дом? Далеко, в другом городе. Тогда днём (а было лето) мы отправились спать в Серебряный бор на нудистский пляж. Крепко и сладко там спали голыми на земле. А на следующие ночи нас приютил Лёшин знакомый сатанист. И вот через много лет мы с моим мужем Гошей снова оказались с Серебряном бору – а вот и он, нудистский пляж. Я пошла по малой нужде в кусты. В кустах занимались сексом двое мужчин. На выходе из кустов голый мужчина спросил: «Девушка, а вы рассматриваете секс втроём?» В общем, как было, так и осталось хорошее место.

В кулуарах

Однажды на литературном вечере ко мне подошёл в кулуарах молодой человек и поделился тем, что он не понимает «женскую поэзию» и что все женщины пишут в одном стиле. Я не выдержала и сказала ему: «Молодой человек, не говорите хуйни! Вы меня достали». И отошла от него, и он ушёл потрясённый.

Переход

Когда-то я долго размышляла о пути антиномий, пути, в конце которого ты приходишь в точку, где тебе предстоит совершить невозможное действие, которое включает в себя противоположности – как бы одновременно пойти направо и налево. Одновременно сказать «да» и «нет». И когда ты совершишь это действие, ты выйдешь из матрицы, выйдешь из зоопарка, ты разорвёшь оковы времени и детерминации и совершишь не поддающийся описанию переход. И весь этот путь – сплошной схизис, сплошной дабл-байнд. Тяжёлый шизофренический путь в запредельное. И вот – размышляла я об этом, возвращаясь откуда-то домой, и ровно в полночь увидела, что светофор на совершенно пустом перекрёстке Ленинского и Зины Портновой горел одновременно зелёным и красным светом. Никого вокруг не было – всё это явно происходило специально для меня. Мне нужно было просто перейти дорогу под этим светофором, говорящим одновременно «да» и «нет», «иди» и «стой». Просто перейти дорогу – это и было то невозможное действие в конце пути. Было понятно: если я перейду эту дорогу, под этим светофором, обратного пути не будет. На несколько секунд я замерла. Потом я пошла через дорогу, было тихо-тихо и время как будто остановилось. Я перешла.

Мама и сын

Лет почти до тридцати я не собиралась иметь детей и не думала, что они у меня будут. Я не была идейной чайлдфри, просто мне казалось, что в моей жизни – как она реально складывается – нет и не предвидится места для ребёнка. По этому поводу я ничуть не переживала и вообще о детях не думала. Отношения с мужчинами были сложными, изматывающими, чувства доверия и защищённости не было, и денег не было, и полная социальная неустроенность, и постоянная депрессия, и болезнь, требующая постоянного приёма препаратов.

Всегда раздражало социальное давление, требующее от меня деторождения, просто потому, что я вроде как женщина и, значит, рождена для этого. А у меня и идентичности такой, что я женщина, никогда не было. Всегда чувствовала себя скорее существом андрогинным или квиром. Но это хрен объяснишь всем этим кумушкам-тётушкам с их вопросами, когда уже. Хотелось на хуй посылать. А бабушка покойная, когда я была юной девушкой, всё ругала меня, когда я уходила на гулянки, что, мол, в подоле принесёшь. А потом годы шли, и подол мой оставался пуст, бабушка уже и хотела бы увидеть правнуков, и ждала, но так и не дождалась – через три месяца после её смерти я забеременела.

Я помню, что в 2014 году, когда я пришла на приём к психоаналитику, я сказала ей, что не хочу детей и не планирую. В том же году в сауне мы разговорились с десятилетним мальчиком. Мальчик спросил меня: «У вас есть сын?» – «Нет», – ответила я. «Почему?» – спросил он. Я не знала, что сказать. Я понимаю его вопрос: молодая женщина возраста его мамы, и у неё нет сына, как у его мамы, это такое противоречие в определении для ребёнка. Как дядя без племянника, муж без жены, верх без низа и всё такое. К тому же ребёнок знает, как мама его любит, как он её любит, и не понимает, почему у других не так, хотя вроде могло бы быть так.

Егор пришёл ко мне сразу, как я его позвала. А позвала я его, когда встретила Гошу и впервые почувствовала, что в этих отношениях дети возможны. Плюс я проходила тогда анализ у лучшего на свете психоаналитика. И ещё дедушка, мой самый любимый человек, как раз тогда уходил. Как-то это тоже спровоцировало переоценку многого и способствовало желанию родить ребёнка. Очень жаль, что дедушка до этого не дожил. Я знала, что беременность может вызвать обострение моего заболевания, ухудшить его течение, с непредсказуемыми последствиями. Но я всё равно решилась на это. Так и произошло: у меня наступило очень сильное ухудшение, какого не было с самого начала болезни. Я до сих пор не восстановилась от этого. Но зато – у меня появился Егор.

Когда Егор родился, я поняла, что быть его мамой – для меня гораздо более подходит, чем почти все остальные вещи на свете. Многие мои знакомые, наверное, вообще не знают того чувства, которое является для меня блаженством. Они, скорее, склонны испытывать радость от символического и социального измерения жизни, от своей реализации в этих измерениях. А я к этому почти равнодушна, для меня блаженство – это ликование каждого атома в моём теле от соприкосновения с любимым существом, плоть к плоти, биение сердца к биению сердца, огромная, бесконечная нежность и радость, пронзающая насквозь, от возможности видеть его, быть рядом, это блаженство звериное и божественное, на уровне тела и всего существа, какой-то внутренний шорох умиления, когда сын просто пробегает мимо, блаженство утробное, как будто я, как большая дикая кошка, постоянно мурлыкаю на него и вылизываю своего детёныша. И это постоянный нож в сердце, постоянный страх: вдруг что-то случится. И такая любовь, глубинная, звериная, слепая, – в отличие от любви более умственной, царящей в свете разума, который как бы просветляет и сдерживает чувство, – она и про смерть тоже. Любовью разумной, светлой и сострадательной, конечно, я сына тоже люблю, она вообще лежит в основе моего отношения к миру и людям. Но к сыну есть и эта другая любовь, слепая и глухая, внеразумная любовь, и вот её я, кроме сына, очень мало к кому испытывала в жизни. Такая любовь – про предельные, невыносимые вещи, про детство и смерть, про то блаженство, которое когда-то было у меня с моей мамой, про что-то навсегда утраченное и обетованное, про землю, в которую все лягут, про запредельную тоску, которая есть в этой любви. Я понимаю прекрасно, что многие люди чувствуют это совсем по-другому, что у них этого чувства – как у меня – нет; все мы разные. Но для меня теперь мама и сын – это главные отношения, которые есть в моей жизни.

Нет сил

Однажды мне на голову нагадил голубь, но у меня настолько не было сил, что я ещё неделю проходила с засохшим помётом в волосах и только потом наконец собралась с силами и помыла голову.

Как от трёх мужиков

Когда мне было четырнадцать лет, я впервые напилась до потери памяти. Вначале я сидела и в одиночестве пила на рыночной площади в посёлке, потом подошёл молодой мужчина, познакомился и позвал меня к себе домой, чтобы пить вместе. Я пошла, а оказалось, что он хочет меня поиметь, но я, хоть и пьяная, слиняла от него. Он всё не хотел меня выпускать, говорил: «Погоди, я докурю, погоди, я допью…» А сам курил и пил очень медленно, а я хотела уйти. Но потом всё-таки выпустил меня. Но что там у него дома происходило, я запомнила очень плохо – потому что напилась до потери памяти, вот в памяти и образовались провалы. Но тут и помнить не надо, и так ясно, что он ко мне лез, а я ему не дала. И как до Надьки добралась, не помню. А по дороге, видимо, Юрика встретила, потому что он был со мной, когда до Надьки добралась. Я к ней домой не пошла, чтобы не пугать её родителей, а просто стояла, шатаясь, у её ворот, ржала, материлась и показывала ей сломанный ноготь. Может, я его об рожу этого молодого мужчины, который хотел меня поиметь, сломала – я не помнила. Потом пришла домой, а там дедушка. Дедушка увидел меня и не ругался, ничего не сказал. Легли спать. Ночью я, не просыпаясь даже толком, села на кровати, заблевала весь пододеяльник и отрубилась обратно. Дедушка снял пододеяльник, заменил мне бельё, а я спала мертвецким сном. Утром, когда я проснулась, пододеяльник уже был выстиран и висел на верёвке – сушился. Дедушка мне только и сказал: «Ты когда пришла вчера – от тебя несло, как от трёх мужиков». Больше мы этой темы не касались. Но фраза эта дедушкина мне очень понравилась, я пересказала её Надьке, и с тех пор, когда я напивалась, а это стало происходить часто, Надька мне говорила: «От тебя несёт, как от трёх мужиков», – и я в ответ ржала и гордилась, что от меня, такой маленькой хрупкой девочки, несёт, как от трёх больших настоящих бухих мужиков.

Не угодишь

Я очень люблю русских бабок и знаю, что волнует их больше всего. А больше всего их волнует, какая у кого причёска. Подошла ко мне бабка в магазине и спрашивает тихим вежливым голосом: «Девушка, можно к вам обратиться? Скажите, пожалуйста, а откуда эта мода на длинные распущенные волосы пошла?» А у меня как раз были длинные распущенные волосы, потому она ко мне и обратилась. Я вежливо улыбнулась и ответила: «Не знаю, наверное, от ведьм». – «Знаете, моя бабушка про это говорила “лохмы, космы и патлы” – так она это называла. А сейчас все на одно лицо так ходят», – высказавшись, бабка ушла. Через несколько дней мы с Гошей купили хорошенькую пушистую ёлочку у метро и понесли домой. Наш путь проходил мимо бабки, которая продавала еловые ветки. «Лысая-то какая! Как твоя голова!» – прокомментировала бабка нашу ёлочку и короткие волосы Гоши. Бабкам трудно угодить, на то они и бабки.

Ещё одна бабка

Я стояла с коляской у МФЦ, пока Гоша оформлял детскую карту. Подошла бабка неопределённого возраста, накрашенная, с кудрями и вся довольно кокетливая. Спросила: «Девушка, вам сколько лет?» Я ответила: «Тридцать один». Бабка: «А я думала – семнадцать. Я – художница. Смотрю, думаю, такая юная, лет семнадцать. Так держать! А мне восемьдесят пять». – «Ну, вы тоже прекрасно выглядите». – «Так я ведь художница. Художница, поэтесса, люблю Россию». – «Я тоже», – сказала я бабке. Разошлись довольные друг другом, как две дамы творческих профессий, выглядящие моложе своих лет и любящие Россию.

Второе рождение

Гоша с Денисом как-то раз сформулировали: человек рождается дважды, один раз как трагедия, второй раз как фарс.

Дрогнула рука

Перед рождением Егора мы долго с любовью делали ремонт комнаты. Повесили натяжной потолок, поклеили новые обои, отциклевали пол. Потом Гоша и согласившийся помочь Денис сами покрывали его лаком, долго с ним возились, несколько раз переделывали. Паркет был прекрасен, светел, радостен, украшен плинтусами цвета полярного дуба. А вскоре после завершения работ у меня дрогнула рука, и я пролила на пол целую бутылочку зелёнки.

Лишение иллюзий

Как-то раз я пришла на склад издательства, где выходила моя книга стихов, чтобы докупить несколько экземпляров. Мне сказали, что книги нет, надо из Москвы заказывать. Я попросила: «Закажите, а то вдруг кто-нибудь захочет купить». Мне ответили: «Если бы вашу книгу хоть раз в течение года кто-то бы спросил, мы бы, конечно, ее заказали. Но за последний год ее никто ни разу не спрашивал». Ушла, лишившись иллюзий.

Началось

Мальчик младшего школьного возраста сосредоточенно рылся в снегу рядом с моим домом. Что-то нашёл с озабоченным выражением лица и грустно сказал: «Ну вот, началось». Я подумала: что началось? Мальчик помолчал немного и добавил: «Шприцы в снегу…»

Мои подружки – проститутки

Когда мне было лет двадцать, под окнами у нас на Ленинском постоянно стояли проститутки. Проститутками тогда работали очень многие девушки из наших домов, в частности, из моей бывшей школы. Периодически по Ленинскому медленно проезжали ментовские машины – они следили, чтобы не было новых нелегальных проституток, и если видели новое лицо, то останавливались. Проститутки должны были у них сначала получить «разрешение» на работу и потом постоянно выплачивать им какую-то долю. Я по ночам часто ходила гулять одна и иногда тусовалась с проститутками. Болтали о том о сём, они меня угощали дешёвыми коктейлями в банках, которыми сами согревались. Рассказывали о себе, были они в основном наркоманками. Спрашивали меня, колюсь ли я и не хочу ли тоже так работать, рассказывали о расценках. Я всё внимательно расспрашивала. Многие рассказывали, что их парни или мужья вообще не подозревают, чем они занимаются. Какие-то отмазки у них разные для этих парней были, про другую ночную работу. Иногда наше общение приходилось прерывать – вдали появлялась ментовская машина, и я быстренько уходила, чтобы не приняли за проститутку и не докопались. В соседних домах была ещё одна квартира, куда я иногда заходила в гости. Её снимали мои подружки, они тоже работали проститутками, но не на улице, а в интим-салоне. Мы курили на кухне, болтали, а потом валялись на кровати и слушали песню про «Наши юные смешные голоса». А сейчас всё не так: на Ленинском давно уже нет проституток, а мои подружки из интим-салона давно пропали с горизонта, но по крайней мере одна из них стала известной моделью, и, насколько я знаю, она богата и счастлива.

В палате

Я лежала в больнице на сохранении. Молодые женщины в моей палате разговаривали сутками, и только я молчала. Разговоры были в основном такие: «Одни чурки кругом, неруси, и на отделении тоже», «На первом этаже – бомжи, наркоманы, хоть бы они все сдохли», «У всех мужчин-гинекологов что-то не то или с психикой, или с ориентацией, иначе зачем бы они выбрали такую работу», «Я не люблю кошек, у меня была кошка – я её выгнала». Пришло известие о смерти Дениса Вороненкова, о котором я до той поры ничего не знала, – у девушек было бурное ликование. Прямо вот в больничной палате беременным женщинам было до этого дело, и они бурно радовались. Я молча лежала, ела шоколадные конфеты из тумбочки, читала книгу. Я смотрела на жухлую, как небо, дождь и выщербины в асфальте, траву в окне, на провода, трубы и подъёмные краны вдали. Мёртвые приходили на ум. Стоял март, и прямо под окном было трамвайное кольцо и чёрные ямы под дождём во дворе. За стеной третьи сутки плакала соседка. Вскоре меня выписали под весенний снег, и я поехала с кольца на трамвае по Бухарестской.

Как меня ошибочно приняли за суицидницу

Когда я была беременна, у меня обострились, как бы это помягче сказать, психические проблемы. В частности, я стала очень бояться заразиться чем-то через кровь. И для меня очень остро встал вопрос зубных щёток. Вопрос этот состоял в том, видна ли на цветных зубных щётках кровь, ведь вдруг кто-нибудь придёт ко мне в гости, почистит зубы моей зубной щёткой, на ней останется кровь, я её не замечу, тоже почищу зубы и заражусь. Эти мысли очень меня мучили, и я решила провести эксперимент: я взяла бритву, порезала себе руку, чтобы добыть кровь, и измазала этой кровью разные зубные щётки, чтобы понять, видна на них кровь или нет. Кровь была видна. На специально купленной с этой целью чёрной зубной щётке трудно было сразу понять, что это кровь, но видно было, что она в чём-то измазана, щетина стала ещё темнее в этих местах. В общем, эксперимент прошёл удачно. А вот потом я зачем-то показала порезанную руку Гоше, и он залил мне порез йодом, приложил вату и забинтовал. Этого делать было нельзя, образовался страшный огромный химический ожог. С ним я поехала встречать Новый год в Выборг, а сразу после Нового года мы вернулись и отвезли меня в травмпункт. То, что травматолог увидел на моей руке, вызвало у него некоторые вопросы. Там был этот идиотский химический ожог от йода, свежий глубокий порез бритвой и рядом куча старых шрамов от порезов, оставшихся с юности. При всём этом я была с уже заметным беременным животом. В общем, видочек. Травматолог решил, что я суицидница или режу себя из какой-то аутоагрессии. В данной ситуации я не стала с ним спорить. Не могла же я ему сказать, что порезала себя потому, что мне надо было провести эксперимент – измазать кровью зубные щётки, чтобы понять, заметна она на них или нет. Всё- таки суицид, аутоагрессия и всё такое – это какие-то более понятные в среднем вещи, а про эксперимент с зубными щётками уже вообще что-то запредельное. И так хотели меня к психиатру направить, но пожалели, потому что я с пузом, да и дело сразу после Нового года было, а в это время все бесятся, там весь коридор был из в мясо избитых пьяных людей. Один, шатаясь, держал в руках свой выбитый глаз, у другого был сломан нос – народ отмечал праздники по своему обыкновению. В общем, обработали мне ожог, велели через день приходить на перевязки и отпустили.

Барабан

Музыкального слуха у меня, как известно, не было и нет. Поэтому в детстве моим инструментом был барабан. Взрослые сочли, что уж с ним-то я справлюсь. Я ходила и барабанила, но долго мне это делать не разрешали – у бабушки начинала болеть голова.

Барабан для меня – инструмент из Зазеркалья, из детского стишка про Льва и Единорога, которых под барабан прогнали за порог. Барабану должны сопутствовать королевская конница и королевская рать, бой за корону, угощение Льва и Единорога пирогом.

Мой первый парень, пятнадцатилетний Ромка, кстати, был барабанщиком: у ребят была своя рок-группа, которая собиралась у него на чердаке. Когда я выросла и потеряла все мыслимые работы, я и сама стала отставным барабанщиком при козе, как это шуточно называют.

Бревно

Я – бревно. Можно сказать точнее: женщина- бревно, но я не очень-то люблю называть себя женщиной. Я – бревно, потому что предпочитаю лежать как бревно там, где требуется двигаться. Мне лень двигаться.

Самые прекрасные девушки – мёртвые невесты и мёртвые царевны. Сама я похожа скорее на мёртвую панночку. Иногда на фотографиях друзей с каких-то мероприятий или встреч на заднем фоне можно разглядеть какую-то неопределённую чёрную кучу – это я валяюсь.

Когда между мной и Гошей ещё ничего не было и мы были просто отдалёнными приятелями, он как-то написал в фейсбуке комментарий к моей фотографии. На этой фотографии я вся бледная в чёрных одеждах валялась на траве и тянула к кому-то невидимому руки. Гоша написал: «Некрофильненько».

Теперь его уже давно достала моя манера валяться, да что поделаешь: просто, когда я была младенцем, домовые выкрали меня и вместо меня подсунули маме бревно. С тех пор прошло много лет, и что только ни делали с бедным бревном за эти годы, и что только его ни заставляли делать – до чего же оно устало, бедное, только и ищет, где бы полежать.

На спине

В детстве я боялась падать на спину, потому что тогда ты вдруг перестаёшь видеть мир и видишь целое небо. Если я всё-таки падала на спину, я в это небо проваливалась и могла бы никогда не вернуться, если бы меня тут же не поднимали. Поэтому я очень хорошо понимаю, как князь Андрей лежал там под Аустерлицем. Как-то раз перед сном я ощутила вибрации – это часто со мной случалось и предшествовало переживанию выхода из тела, – но в этот раз у меня вдруг возникло чувство полёта в какую- то огромную чёрную бездну. Я почувствовала, что сейчас моё маленькое эго растворится в ней, испытала ужас и изо всех сил стала сопротивляться этому полёту и растворению. Страшным усилием воли мне удалось это прекратить. И самыми большими и настоящими, манящими и пугающими мне кажутся вещи, размыкающие мою субъективность вплоть до того, что угрожают мне полным растворением: бездна, стихия, музыка, абсолютная реальность, любовь, небытие. Когда встречаешься с чем-то таким – как будто падаешь на спину, в то детское целое небо. И чувствуешь себя немножко жуком, упавшим на панцирь и судорожно дёргающим лапками, не в силах перевернуться обратно. Но тут появляется чья-то добрая рука, переворачивает тебя обратно, и ты снова деловито ползёшь по своим делам, как будто ничего не было.

Первое слово

Я знаю, что было так: однажды камень на дне болота в мировой ночи заговорил. В нём родилось первое, скрипучее и невнятное, глухое и дремучее слово. Отрезанная голова ответила ему. Загорелся костёр, на который сошлись живые и мёртвые, звери и птицы, травы и люди. Так начался разговор всех со всеми, разговор-обещание, направленное туда, где все и всё живо.

Кровь сердца

В своей жизни я слышала некоторое количество советов о том, как надо писать. Они у меня в одно ухо входили, в другое выходили. Запомнилась мне только прочитанная в детстве новелла Пауля Хейзе – «Сказка о крови сердца». Это была история про молодого поэта Ганса, его друга Фантазуса и прекрасную циркачку, в которую Ганс трагически влюбился. Из этой сказки-новеллы мне запомнилась идея, что писать надо кровью сердца. Пожалуй, это и осталось единственным, что показалось мне стоящим из того, что я слышала о том, как надо писать. Потом я поняла, что многие люди не очень-то различают, что написано кровью сердца, а что нет, что это различение – редкий дар, да и не для всех это важно. Наша способность это видеть ограничена, и материя это недоказуемая, не подходящая для споров и оценочных суждений. Тем не менее мне интересны именно те, в чьих произведениях я смогла увидеть и узнать эту кровь сердца. Кровь сердца в моём восприятии – не выстраданность, не опыт, это скорее другая материя, не от мира сего, которая должна наполнить произведение, чтобы оно ожило. И чтобы эта другая материя излилась – что- то должно случиться, какая-то «анатомическая» целостность сердца (да и есть ли она?) должна быть нарушена. И когда я встречаю что-то кровью сердца созданное – я испытываю какое-то узнавание не от мира сего и чувствую, что вот это – живое, и я живая, и всегда испытываю параллельно какую-то грусть и жалость, потому что понимаю, что для того, чтобы это было создано, – должна была пролиться незримая кровь, и всё подлинно прекрасное кажется мне величественным и жалким одновременно.

Иллюзии

Дедушку я в своей жизни уважала больше всех людей. Но про загробную жизнь он иногда говорил что-то очень для меня странное. Когда я была маленькой, дедушка говорил мне, что Бог – это космический разум, и с этим всё было хорошо. А в последние годы дедушка несколько раз говорил мне, что, возможно, после смерти человек оказывается в иллюзиях. Если он был хороший человек, то ему кажется, что он жив, близкие рядом, всё хорошо, а если был негодяем – ему видятся всякие мучения, которые с ним происходят. Но это всё иллюзии, которые ему зачем-то посылают. Сам дедушка хотел бы быть сохраняющей свою индивидуальность частью Космического разума и служить Богу, чтобы перед ним там, в Космосе, ставились разные задачи, и он бы помогал их решать. Но вот эта тема с иллюзиями казалась мне просто ужасной. Я думала, что всё ровно наоборот и если есть загробная жизнь, то это должна быть истинная реальность, по сравнению с которой наша земная жизнь скорее иллюзия. Типа что здесь мы видим как через тусклое стекло, гадательно, а там увидим поистине. Но дедушка несколько раз мне эту странную телегу про иллюзии повторял, и она меня пугала. Я стала её лучше понимать, про- анализировав свой опыт занятий осознанными снами – созданием и управлением иллюзиями. Эти страшные мысли про вечность загробных иллюзий стали приходить иногда и ко мне. Я представляла себе: а вдруг отрезанное от органов чувств сознание сохраняется после смерти и в этом отделённом от реальности состоянии вынуждено вечно вариться в своём собственном соку? Я исследовала мир сновидений, пытаясь в нём обнаружить возможность присутствия другого, и некоторые вещи, которые я обнаруживала, казались мне гораздо более глубокими и всеобщими, чем если бы они были просто моими индивидуальными порождениями. Однако информации, чтобы прийти к какому-то выводу, всё равно было недостаточно. Только появился этот страх замкнутости в своих иллюзиях, вечного одиночества, вечной весны в одиночной камере. Страх быть чем-то вроде аристотелевского ума-перводвижителя, который вечно мыслит сам себя, – меня всегда пугало это божественное, замкнутое в себе бытие, но ведь говорили, что это и есть вечное блаженство… За несколько лет до дедушкиной смерти я принесла ему «Тибетскую йогу сновидений», предложила прочесть, он заинтересовался, взял, но сказал, что прочтёт позже. Так и не прочёл, а я ничего не знаю про загробную жизнь, но очень скучаю по дедушке и надеюсь, что однажды где-то в вечной реальности мы встретимся.

Слушать дыхание

Когда я была маленькой, я по ночам слушала, как мама дышит во сне, не могла спать, сидела у её кровати и слушала – боялась, что она умрёт. Потом я стала ходить за ней по пятам, когда она бодрствует, и спрашивать: «Мама, ты жива? Мама, ты жива?» Так началась моя психическая болезнь, в четыре года, – с невыносимого, чудовищного страха маминой смерти. Когда Егор родился, я стала слушать его дыхание по ночам и видела, что Гоша тоже слушает его дыхание, иногда встаёт и проверяет его. Без этого беспокойства любить, кажется, и невозможно, и как это важно – когда твоё дыхание оказывается нужным кому-то ещё. Всё, что я хочу от тех, кто мне всего на земле дороже, – чтобы они дышали и жили; остальное приложится. Знаю, что и душить заботой нельзя, особенно детей, пусть уж Егор простит меня, если я тихо, на цыпочках подойду да немного послушаю, как он дышит ночью, а потом вернусь в свою кровать ворочаться, тревожиться, засыпать и снова просыпаться, пока кто-то незримый и любящий, всё знающий и крылатый, склонившись надо мной, слушает моё дыхание.

Соскучилась

Периодически я очень сильно чувствую, как скучаю по кому-то, а по кому – не могу понять. Кажется, все, кого я любила, вместились в эту скуку: дедушка и бабушка, Денис, Дима, Таня, ещё один мой бывший возлюбленный, моя любимая подруга юности Лиля, кто-то ещё… И хочется кому-то позвонить, поговорить, а кому? Кого-то нет на свете, с кем-то наши пути давно разошлись, а с кем-то мы и так регулярно созваниваемся, но почему-то это не унимает смутной тоски. Так и беру мобильник, листаю телефонную книгу, а потом откладываю, в итоге никому не позвонив. Где-то я читала, что Мэрилин Монро перед смертью хотела кому-то позвонить, а было некому, и она покончила с собой. Вот так и лежишь – грустишь, листаешь телефонную книгу, а потом наедаешься таблеток. Как же сильно я соскучилась, а по кому – не знаю.

Эти мерзкие взрослые

Когда я была маленькой, к нам в дом то и де- ло приходили чужие женщины и мужчины. Женщин водил дядя, а мужчины приходили к маме. Как-то раз, помню, мамин любовник Игорь вошёл вечером в мою комнату, как раз когда я сидела на горшке рядом с кроватью. Он увидел, что я сижу на горшке, и вместо того, чтобы уйти, застыл у двери, насмешливо глядя на меня, как будто намеренно желал меня смутить. И эта же ситуация повторилась с одной из женщин моего дяди, только я была уже постарше и писала в унитаз. Защёлка на двери туалета тогда почему-то не работала, и эта женщина открыла дверь в туалет как раз когда я сидела на унитазе и писала. Я помню, как она выглядела – растрёпанная, румяная, в халате. Увидев меня, она, вместо того чтобы закрыть дверь, тоже застыла, придерживая дверь открытой, и как-то плотоядно, блудливо на меня смотрела. Было ясно, что она очень рада, что застала меня писающей, и ей очень хочется продолжать на это смотреть и смущать меня. Я видела и понимала уже тогда, что для неё в этом есть что-то сексуальное. Это вполне понятно: желание подсмотреть, смутить, унизить, особенно в ситуации, когда тебе за это ничего не будет и ты имеешь дело с ребёнком, как же это естественно. Наверное, многие взрослые иногда позволяют себе такие маленькие скрытые радости, моменты тайного порочного наслаждения, немножко извращённые, но не выходящие за рамки допустимого, а где-то на границе этого допустимого останавливающиеся. Кто-то из друзей семьи сажает девочку на колени и незаметно трогает её половые органы, кто-то, работая учителем, слишком любит обнимать и трогать учеников, кому-то нравится наказывать, а кому-то просто смотреть, как ребёнок писает…

Окорок

Человеку свойственно хотеть о ком-то заботиться. Мой маленький сын укачивает свиной окорок для запекания, баюкает его, поёт ему песенки. В детстве я заботилась о куклах и плюшевых зверях, потом о гусенице Пеструше, потом о кактусе-декабристе, который еле выпросила у взрослых, потом о коте, потом о первом муже, а теперь у меня есть сын, но я слишком устала и, кажется, уже не могу ему ничего дать. Моих кукол и плюшевых зверей вынесли на помойку втайне от меня; гусеница Пеструша умерла в стеклянной банке по моей вине; о кактусе-декабристе долго заботился мой дедушка, после того как я от них переехала, а когда дедушки не стало – мы отдали этот кактус моей свекрови, и его обглодал её кот, а мой детский кот умер у меня на руках; с первым мужем мы расстались – в общем, вся моя любовь и забота оказались тщетны и всё, что любила, я потеряла. Бедный мой сын, твой окорок для запекания, которому ты поёшь песни, сегодня приготовят, и ты узнаешь, что делает жизнь с теми, кому мы дарим свою заботу. Пой же ему колыбельную, и когда он заснёт, мы съедим его.

Заросшие тропы

Есть пути, которые заросли травой, потому что по ним долго никто не ходил. Есть такие забытые, заросшие травой пути в сердце и разуме. В детстве я много раз видела какую-то картинку или игрушку, а когда мне показали её через тридцать лет – я её не узнала. Штанишки, которые носит Егор, достались ему от Гоши, но Гоша не помнит, как носил их, не помнит их как свою вещь. Когда разум слабеет – всё больше путей зарастают травой, пока все пути не станут заросшими. Так заросли все дорожки в разуме моей бабушки. Так зарастают они и в моём разуме. Я не помню тысячекратно прочитанных, зачитанных до дыр в детстве книг. Я не помню, что чувствовала, глядя на человека, из страсти к которому когда-то наделала немало глупостей. Там, на заросших травой путях, наверняка осталось что-то самое важное. Я не могу вспомнить, куда эти пути вели и, главное, откуда. Я представляю себе, как складываются и гаснут айсберги нейронных звёзд, как они выплывают, мерцающие, почти вечные, и погружаются обратно в тёмное море забвения. Я представляю их себе как огромные конгломераты сияющих точек, переливающихся тропинок, прочерченных между вспыхивающими и гаснущими звёздами. Как жаль, что они не вечны, что и они – подобны бабочкам-подёнкам, живущим только день. Заросшие тропы – как вернуться и пройти вас снова? Как найти скрытое сокровище на забытой тропе? Как жить, зная, что и дружба, продлившаяся всю жизнь, заканчивается, когда айсберг погружается в море? Я вспоминаю глаза моей бабушки, полные заросших троп. Там, на забытых путях, на дне моря, я брожу в глубине моих снов и ищу тех, кого больше не найдёшь нигде.

Когда закончатся мультики

Есть страна – вся она из рисунков на блюдцах и прочей утвари, из иллюстраций в детских книгах, из изображений на вывесках, фантиках, открытках. Однажды, оказавшись в ней навечно, мы будем вспоминать: вот эту гору я видел в мультфильме, а этот домик нужно было собирать из мозаики, это было на наклейке, на обёртке шоколадки, это было рисунком на простыне, а это – гравюрой во взрослой старинной книге, которую мне давали посмотреть. Кто создал этот мир? В основном, заурядные художники-оформители, создатели вторичных образов, те, кто рисовал всякую ерунду ради куска хлеба, не вкладывая свою душу. Их душа и не нужна здесь; зато твоя душа вложила себя во все эти образы и сохранила их навеки. Каждый образ в ней полон вечного блаженства, потому что наполнен её собственной материей. Когда разобьются все блюдца и сгорят все книги, сотрутся в прах фантики и открытки и закончатся мультики, останется только эта страна, сотканная из детства, и её обитатели, которых ты тоже, несомненно, узнаешь.

Переводчик камней

Слушаю, как говорят камни. На даче у нас полно камней – гранитные валуны, остатки укреплений Зимней войны. Под тройной берёзой у нас на участке лежат три валуна. Они говорят с берёзой. С ними говорит бельевая верёвка, прищепки, гроза, прислонённый к скамье велосипед. Слушаю, как говорят камни, – о том, что известно им. Голое и покрытое мхом, завёрнутое само в себя, гладкое, серое, твёрже костей – слово камня. Я научилась понимать их речь – как глубокую, низкую вибрацию где-то в затылке, медленный дельта-ритм, немое пение из дремучего сна, в котором нет сновидений. Слушаю, как говорят камни, и пытаюсь перевести на русский, но ничего не получается.

Странная встреча

Мне было пятнадцать, я шла по улице в зелёной бархатной жилетке и короткой юбке, у меня были туфли на каблуках и мелированные волосы. Передо мной шёл бомж, мужчина неопределённого возраста, плохо одетый, плохо пахнущий, возможно, пьяный. Он шёл и что-то про себя бормотал. Я нагнала его, когда мы проходили под аркой у дома бабушки с дедушкой. Он посмотрел на меня, и я отчётливо услышала, как он сказал, обращаясь ко мне: «Девушка… красивая девушка… девушка Алла». Я обалдела. А он повторял: «Красивая девушка Алла, Алла», – и смотрел на меня. Я пошла дальше, ускорив шаг. За спиной бомж бубнил: «Девушка Алла, красивая, Алла…» Вскоре я перестала его слышать.

Несправедливость. Суп

В детстве я обладала обострённым чувством справедливости. Особенно тяжело я переживала несправедливость, которую видела со стороны взрослых. Другие дети для меня были по определению несправедливы, а взрослые, как мне казалось, должны были быть справедливыми, и это было ужасно, когда они совершали какую-то явную несправедливость. Акты несправедливости вызывали во мне очень сильное душераздирающее чувство, оно поднималось волной по телу и имело в себе что-то от гнева, что-то от ужаса, что-то от отчаянного желания сделать для других несправедливость ситуации столь же ясно видимой и неприемлемой, как для меня, желание, чтобы творцы несправедливости поняли, какое космическое преступление они совершают, поняли, что они делают то, чего не должно быть на свете. Меня душили слёзы и осознание собственного бессилия. И конечно же, я испытывала желание как можно скорее несправедливость прекратить и восстановить справедливость. К сожалению, бабушка моя, на мой взгляд, часто бывала несправедлива и не видела своей несправедливости. Но и другие взрослые, кроме дедушки, бывали несправедливы, просто я реже с ними соприкасалась. Дедушка был справедлив почти всегда.

Я помню одну показательную историю про несправедливость, случившуюся со мной в школе, в шестом классе. Шёл урок английского языка, наша учительница надолго куда-то вышла, и, оставшись одни, ребята расшумелись. Я как раз сидела тихо, занималась своими делами. Ребята шумели так громко, что в наш класс заглянула чужая учительница английского из соседнего кабинета и попросила не шуметь. После этого одна озорная девчонка специально стала шуметь ещё громче, а потом подбежала и начала специально стучать в стену соседнего кабинета, откуда приходила эта учительница. Тогда эта чужая учительница, вся в ярости, снова заглянула в наш кабинет. В этот момент все шалившие притихли и приняли вид зайчиков. А я как назло подняла голову и посмотрела на эту учительницу с рассеянной улыбкой, и как назло мы встретились с ней взглядами, и она решила, что это была я, что это я стучала в стену, шумела и срывала её урок, раз я смотрю на неё и улыбаюсь. Она подскочила ко мне и впаяла мне двойку по поведению в дневник. Все оторопели, потому что, во-первых, я не была виновата и сидела совершенно тихо, а во-вторых, по английскому я была лучшей ученицей в нашей группе и получала всегда исключительно пятёрки. Учительница вышла, совершив свой акт мести, я молча спокойно сидела, как и прежде, показывая всем видом полное равнодушие к произошедшему, хотя, конечно, мне было очень неприятно – не из-за двойки, а именно из-за её несправедливости, незаслуженности. Девочка, которая стучала в стену и вместо которой я получила эту двойку, ничего в тот момент не сказала. Остальные ребята тоже, только один мальчик как-то неуверенно и негромко произнёс: «А за что Горбуновой двойку-то?» Продолжать свою мысль он не стал. Та девочка, что стучала в стену, была популярной в классе, её любили, а я не была популярной, меня любили только несколько подруг. Тем не менее на глазах у всех совершилась несправедливость, я невинно пострадала, и никто ничего не сказал и не сделал. Все съели эту ситуацию, как будто так и надо. Уже потом, на перемене, ко мне, если я правильно помню, всё-таки подошла эта девочка, из-за которой всё случилось, и сказала с неловкой и отчего-то, как мне показалось, высокомерной, чем-то невольно унижающей меня улыбкой: «Жаль, что тебе поставили двойку. Лучше бы мне поставили». Впрочем, я уже не очень хорошо помню, было это или нет.

Любое сообщество для меня – место несправедливости. Место, где есть «популярные» и «непопулярные», место, где будут молчать тогда, когда нужно сказать и защитить, место, где несправедливость неизбежно будет совершаться и это будут съедать. Таково и сообщество литераторов. За семнадцать лет контактов с литературной средой я видела – и в свой адрес – много жестокой несправедливости. И я давным-давно решила душой не принадлежать ни одному человеческому сообществу, а к социальной стороне творческой реализации относиться как к супу. То есть эта социальная сторона творческой жизни в моём случае похожа на медленно и лениво варящийся суп. Я о нём почти не думаю и занимаюсь своими делами, только иногда подхожу, смотрю, как он там, помешаю да и уйду обратно. Вот он и варится по большей части сам по себе, как-то глупо так уж сильно душу вкладывать в суп: посолил, помешал – вот и все дела; а главное, когда он сварится, не забыть вытащить топор, суп-то мой из топора, вот и весь секрет, а вы что думали.

Дедушкин будильник

Часы – это всегда страшно. А самые страшные часы – это старый дедушкин будильник на даче. Боже мой, как он тикал! Всё моё детство он тикал каждую ночь в комнате, где мы с дедушкой летом спали. Он тикал невероятно громко и звучно: тик-так, тик-так – отбивая дробь. Я засыпала под него и просыпалась под него. Когда я порой просыпалась в середине ночи и слышала, как это тиканье взрезает ночную тишину, я думала о смерти и времени и что-то про них понимала. Я размышляла, что значит это тиканье и почему мне так грустно от него, как будто это звук дождя за окном, а секунды, которые часы отмеряют, – это капли дождя времени. Время отмерялось, делалось исчисляемым, дискретным в этих звуках, и это было страшно. Тиканье будильника говорило о конечности, о смерти, о том, что время кончится, как будто будильник спросили: «Сколько нам жить осталось?» – и он начал отсчитывать: тик-так, тик-так. И мне было грустно это слушать, потому что он отсчитывал время до моей смерти. Потом я стала просить дедушку выносить часы на ночь из комнаты, пусть тикают на кухне, говорила, что мне это громкое тиканье мешает спать. Дедушка послушался, и будильник переместился на кухню. Потом я повзрослела и стала ночевать одна в сарае. Будильник ещё долго тикал, но уже без меня. А сейчас дедушки нет и никто, наверное, не заводит будильник. Так он и стоит замолкший на дачной кухне. Но я знаю – сто́ит его завести, этот ржавый неказистый советский будильник, – и он, старый солдат, заведёт знакомую песню: тик-так, тик-так, и, если вслушаться в эту назойливую песню ночью, в космической тишине детства, то узнаешь о времени всю правду и начнёшь замечать его ход, а это самое страшное – замечать ход времени. Его-то часы и делают явным, и его-то мы и должны не замечать, чтобы быть счастливыми.

Индеец

Я всегда чувствовала близость к индейцам, особенно в детстве. У меня были длинные тёмные волосы, в которые я вставляла вороньи перья. Соседские девочки раскрашивали мне лицо черникой, чтобы было, как у индейца, и бабушка ахала, увидев этот боевой раскрас, и очень ругалась на меня. Она считала, что старшие девочки издевались надо мной и поэтому раскрасили. Но я и сама хотела быть индейцем. Я любила танцевать вокруг костра дикие первобытные танцы. А когда мне было двенадцать лет, мамин жених-американец привёз мне из Америки коричневую куртку с лапшой, которую он купил у настоящего индейца. Она даже пахла индейцем! Я проходила в ней всю юность. «У души не будет радуги, если в глазах не было слёз» – это высказывание в интернете приписывают индейской мудрости. Как бы там ни было, но в радугу души я тоже верю. И пусть слёзы в моих глазах будут тому подтверждением. Я заслужила удивительную, огромную и вечную Радугу. Я верю в это. Ведь я почти индеец.

Сказки смерти

Смерть рассказывает нам сказки. Мир полон сказок смерти. Всё так называемое символическое – это сказки смерти: смыслы, книги и всё такое. Даже самое лучшее, что есть на свете – дети, – это тоже в некотором смысле сказки смерти. Смерть – лучшая сказочница, уж чего она ни напридумывала: религии, идеологии, искусства… Некоторые думают: зачем она рассказывает эти сказки – чтобы обмануть нас, чтобы мы не замечали её работу, которую она ведёт повсюду в мире, и того, что она делает с нами? Я думаю, дело не в этом. Она не враг наш, она друг и рассказывает эти сказки из милосердия, чтобы нам было не страшно умирать. Чтобы мы проживали свои жизни, думая о смысле, бессмертии, детях, а не глядели, парализованные ужасом, в её глаза. Смерть – лучшая сказочница в чёрном платье на голых костях, простая, нищая, жалкая, а сказки её – сложные и богатые, и всякого в них накручено – не ради обмана, а из какого-то смертного сострадания.

Реальность – это солнце

Мгновения острого переживания чувства реальности у меня часто происходили на фоне яркого солнечного света. Мне было пятнадцать, я шла собирать документы в ПТУ, был июнь, светило солнце, я посмотрела на чёрные туфли-лодочки на своих ногах, и вдруг меня пронзило острое чувство реальности всего и себя самой. Или я была маленькой и шла с бабушкой и гусеницей в стеклянной банке – она была моим питомцем – по дачной дороге, затем по мосткам через болото. И было очень много солнца и запахов земли, мха, болота и нагретых на солнце растений. И было это чувство реального, притом такое сильное, что я до сих пор вспоминаю ту прогулку как одно из самых ярких мгновений моей жизни.

Родина сердца

В осознанном сне я была на даче, у дома Кораблёвых. Вокруг было лето, всё зелёное. Но свет был какой-то странный, белый, не похожий на наше солнце. Этот белый свет был тысячекратно прекраснее нашего солнца, и от него разрывалось сердце. Я думаю, это был свет души. Свет другой материи.

Там, где всё сделано из другой материи, всё пронизано этим белым светом. На даче из того сна всё было из другой материи, не только свет: каждый листик, каждая иголочка, любимые, совершенные, сокровенные. И смотреть на них было и радостно, и грустно в какой-то бесконечности утраченной и на миг вновь обретённой родины. А когда Егор родился – на его лице всё время был отблеск этого белого света, совершенно не физического, другого.

…Я сижу на даче у окна за письменным столом, пишу стихотворение, потом выхожу в сад, и в саду на всё пролит этот белый свет, и он же лежит на моих оставшихся на столе черновиках, и между мной, моими стихами и сиренью в саду нет принципиальной разницы – мы все из одной материи, и я там, где должна быть.

Content

Алла Горбунова
Другая материя

Самые страшные звери – як и болонка

Плохая осанка

Прозум и несостоявшиеся женихи

Под руку с дедушкой

О милосердии божьем

За колонной

На крыше

Сифилитик и анархист

По телефону

Дурные привычки

За молоком

Цыгане

Несостоявшееся хулиганство

Встреча однокурсников

Знакомлю дедушку и бабушку с моим творчеством

Рюкзак под кроватью

Внезапность и необъяснимость жизни

Пощёчина

Смотрим телевизор с дедушкой

Неподходящая одежда

Я не стала художником и фотомоделью

Курсантам не повезло

Знакомство с Димой

Парень, который съел кошку

777

Беседа по домофону

Первая смерть

Чувство юмора и способности к медицине

«Домино»

Парень на букву «а»

Свет лучше солнца

Пирог

Оговорила парня

Таинственный поезд

My favourite penis poems

Сова и жаворонок

Другая материя

Необычная урна

Погибшая красота

Скажи мне, кто тебе нравится

Мой первый возлюбленный

После окончания аспирантуры

Кшиштоф и Мусик

На катке

Синяя машинка

Деревенская дискотека, или Земля – это небесное тело

Как я провалилась в люк

Летние святки

Пенал. Стыд

Таинственные плевки

Я вижу твои сны

В байкерском клубе

Подстава с ударением

Открытия

Под наблюдением

Синюшные бабы поцапались

Имечко

Сжигая свой архив

Ну и вопрос

Вот так

Плохие новости

Ну и вопрос-2

Одно из двух

Торможение

Красноярск

Под столом

Уличное общение

Заточённый поэт

На шоссе

Репутация

Путь на концерт

Я не стою ваших слёз

Летняя школа

Евразийский союз молодёжи

Отец Анатолий

Вторжение

Непосредственность

Свои люди

Поручение

Щель

Волк / бог

Ехать куда глаза глядят

Чмо ебаное

Глупости

Чесотка

Коля

Бомжи

Демон

Глаза вы мои, глазищи

На языке жестов

Вышла в магазин

Опять НЛО

Мужские мечты

Женщина ведёт

С 8 марта

Как мы искали кота

Скандал на поэтическом вечере

Хохот Силена

Будешь?

Следы на руке

Такие красивые макароны

Хрусталь

Забыла

Задняя часть

Рваное очко

Весёлый парнишка

Крылья

Первое испытание в Москве: туфли

Как я выбралась из туалета с помощью зубной щётки

Впечатление от стихов

Нудистский пляж в Серебряном бору

В кулуарах

Переход

Мама и сын

Нет сил

Как от трёх мужиков

Не угодишь

Ещё одна бабка

Второе рождение

Дрогнула рука

Лишение иллюзий

Началось

Мои подружки – проститутки

В палате

Как меня ошибочно приняли за суицидницу

Барабан

Бревно

На спине

Первое слово

Кровь сердца

Иллюзии

Слушать дыхание

Соскучилась

Эти мерзкие взрослые

Окорок

Заросшие тропы

Когда закончатся мультики

Переводчик камней

Странная встреча

Несправедливость. Суп

Дедушкин будильник

Индеец

Сказки смерти

Реальность – это солнце

Родина сердца