Дэвид Митчелл

Литературный призрак

Я считаю Чехова своим святым покровителем. Конечно, так думают многие писатели, но я читаю Чехова каждый год. Он напоминает мне о том, что самое главное в литературе – это не идеи, а люди. Очень люблю Булгакова. Он достаточно популярен в англоязычном мире. Булгаков очень изобретателен, и у него большое «чеховское» сердце. Например, Набоков тоже изобретателен, но у него «платоновское» сердце. Его волнуют идеи, а не люди. Ну и конечно же, Толстой. Например, «Анна Каренина» – 700 страниц, но не скучно ни на секунду, Толстой умудряется оставаться увлекательным даже на такой большой дистанции.

Дэвид Митчелл

Сравнения Митчелла с Толстым неизбежны – и совершенно уместны.

Kirkus Reviews

Дэвид Митчелл – английский Харуки Мураками.

The New Yorker

Митчелл – один из лучших писателей современности.

San Antonio Express-News

Гениальный рассказчик. Возможно, именно Дэвид Митчелл окажется наиболее выдающимся британским автором нашего времени.

Mail on Sunday

Митчелла сравнивали с Харуки Мураками, Томасом Пинчоном и Энтони Берджессом, но на самом деле он занимает особое место в литературном ландшафте. Восемь его книг экспериментальны, но удобочитаемы. Его предложения лиричны, но повествование стремительно мчится вперед. Под наслоениями аллюзий и необычных конструкций скрывается прозрачный нарратив. В созданной Митчеллом фантастической метавселенной его интересуют общечеловеческие проблемы: как за отпущенный нам краткий срок раскрыть свой потенциал и понять, кто ты и как связан с окружающими.

Time

«Литературный призрак» – потрясающий роман.

Тибор Фишер

Триллеры шпионский и финансовый, история любви (вернее, несколько историй), рассказ изнутри об апокалипсической секте, сравнительный анализ мифов творения, стенограмма прямого эфира ночной радиостанции в смутные времена, даже три азимовских закона робототехники, ну и конечно, история о призраках – все это Дэвид Митчелл мастерски смешивает в своем поразительном дебюте.

Лоуренс Норфолк

Один из лучших романов, прочитанных мною за долгое время. Несмотря на замысловатые зигзаги сюжета, несмотря на географические метания и все упражнения в полистилистике, рассказываемая Митчеллом история держит ваше внимание железной хваткой. Я буквально не могла оторваться от книги – а еще больше удовольствия получила при перечитывании.

Антония Байетт

Лучший дебютный роман за долгое время… он завлекает, озаряет, шокирует и очаровывает… Митчелл обладает удивительно богатым и эклектичным воображением.

Уильям Бойд

Один из сильнейших дебютов последних лет, удивительно естественный сплав всевозможных жанров (триллер, научная фантастика, история любви), да и голос рассказчика на любой вкус – молодежь, старики, мужчины и женщины, даже бесплотный разум. Юный барабанщик ввязывается в игорную авантюру, чтобы выкупить из ломбарда свою ударную установку; в Монголии затерянный дух дрейфует от тела к телу в поисках своих корней; не обходится и без комических интерлюдий. И ни одной фальшивой ноты! Не зря многоопытный Бойд Тонкин из Букеровского комитета пророчит Митчеллу большое будущее.

The Times

Если вам интересно, что представляет собой лучшая литература XXI века, начните с этой книги.

Бойд Тонкин (Independent)

Необъятный, основательно продуманный роман, порожденный глубоким пониманием связи между вымыслом и реальностью… Лебединая песнь коррумпированного юриста в Гонконге, внутренний монолог организатора теракта в токийском метро, сказка о старухе, живущей на Святой горе, возвращение известного ядерного физика в ирландское захолустье – все это сплетается в общую картину параллельных жизней, сливается в многоголосый хор, но в то же время дает ясное представление о неистребимой индивидуальности каждой отдельной личности… Лучший из прочитанных за последнее время современных романов.

Express on Sunday

Поразительный дебютный роман… Его части читаются как отдельные истории со своими героями, но каждая из них отражает главную тему: борьбу между случаем и судьбой. Герои-маргиналы испытывают экзистенциальную тревожность рубежа веков и первую подростковую влюбленность, сталкиваются со шпионами и преступниками, а то и с откровенной фантастикой… Такое неожиданное сопоставление тем воодушевляет… ориентальная, эфемерная, местами нарочито грубоватая, эта многогранная книга полна сюрпризов.

Time Out

Увлекательная и захватывающая книга, написанная с поистине дзенской ясностью.

Daily Mail

Необычайно увлекательный роман молодого необычайно талантливого писателя. Книга запоминается широтой и разнообразием стилей – тут и карикатурность, и глубина, и лиричность, и цинизм, и элегантность… наслаждайтесь юмором и калейдоскопичным многоцветьем историй, стремительностью мысли, изобретательностью изложения.

Observer

Ряд ироничных, хитроумно связанных эпизодов, разбросанных по всему земному шару, описывает масштабное путешествие… Здесь представлен и глубоко психологичный реалистический стиль Митчелла, и способность автора ярко описывать чужие страны… Книга пленяет своей безумной любовью к совпадениям и требует внимательного прочтения.

Daily Telegraph

Блистательный дебют.

Independent

Волшебно, мистично, проникновенно и утонченно иронично… великолепный новый талант.

Guardian Books of the Year

Митчеллу удалось написать дерзкий и достоверный роман с глобальным размахом. «Литературный призрак» – редкий пример эпического, полифоничного полотна, не придавливающего своих героев масштабом. Митчелл ни на секунду не забывает о человеческом измерении.

Esquire

Дивная новая книга для дивного нового мира, подстегиваемая безудержным воображением и прекрасной, воодушевляющей манерой письма.

USA Today

У Дэвида Митчелла есть дар создавать литературу, которой наслаждаешься, – изощренные сюрпризы, искусное повествование, оригинальные голоса.

The New York Times Book Review

Искусно скомпонованная книга, мастерски выстроенная и полная юмора.

Los Angeles Times

В отличие от многих мастеров пастиша XXI века, по большей части творцов рекламных слоганов и актуальных статей, а не литераторов, Митчелл создает живых персонажей, а не архетипы, и в результате пишет поразительный роман.

The Washington Post

Митчелл так умело выписывает своих героев, что в них невозможно не поверить. В его книгу окунаешься с головой… Девять персонажей и их случайные, но судьбоносные встречи дают возможность увлеченно погрузиться в наш стремительно сокращающийся мир.

Entertainment Weekly

Не роман, а затейливо собранное яйцо Фаберже, полное неожиданных и прелестных сюрпризов… В эпоху, когда многим литературным произведениям присущи излишняя ирония и налет цинизма, невозможно не проникнуться гуманизмом, которым исполнена книга Митчелла.

New York

Необычный и увлекательный роман… «Литературный призрак» показывает странные взаимосвязи современного мира и импровизационную природу судьбы.

The New York Times

Смелый роман с необычной композицией… удивительно притягательный.

The Denver Post

Творчество Митчелла отличается жанровым и стилистическим многообразием, но его проза всегда кристально ясна и динамична.

The New Yorker

Митчелл слышит музыку окружающей действительности и, не сбиваясь с ритма, глубоко погружается в нее.

Booklist

Дэвид Митчелл не столько нарушает все правила повествования, сколько доказывает, что они сковывают живость писательского ума.

Дин Кунц

Дэвиду Митчеллу подвластно все.

Адам Джонсон (лауреат Пулицеровской премии)

Дэвид Митчелл давно и по праву считается одним из лучших – если не самым лучшим современным писателем, который способен держать читателя в напряжении каждой строчкой и каждым словом…

Джо Хилл

Околдовывает и пугает… истинное мастерство рассказчика заключается в том, что Митчелл пробуждает в читателе неподдельный интерес к судьбе каждого из героев.

Scotland on Sunday

Дэвида Митчелла стоит читать ради замысловатой интеллектуальной игры, ради тщательно выписанных героев и ради великолепного стиля.

Chicago Tribune

Дэвид Митчелл – настоящий волшебник.

The Washington Post

Ошеломляющий фейерверк изумительных идей… Каждый новый роман Митчелла глубже, смелее и занимательнее предыдущего. Его проза искрометна, современна и полна жизни. Мало кому из авторов удается так остроумно переплести вымысел с действительностью, объединить глубокомыслие с веселым вздором.

The Times

Митчелл – непревзойденный литературный гипнотизер. Как жаль, что в обычной жизни так редко встречаются изящество и воодушевление, свойственные его романам. Он пишет с блистательной яркостью и необузданным размахом. Воображаемый мир Митчелла радует и внушает надежду.

Daily Telegraph

Митчелл – один из самых бодрящих авторов. Каждый его роман отправляет читателя в увлекательнейшее путешествие.

The Boston Globe

Дэвида Митчелла бесспорно можно назвать самым многогранным и разноплановым среди всех писателей его поколения. Он пишет стильнее Джонатана Франзена, его сюжеты стройнее, чем у Майкла Шейбона, повествование глубже и сложнее, чем у Дженнифер Иган, а мастерством он не уступает Элис Манро…

The Atlantic

Митчелл – прекрасный писатель. Один из секретов его популярности и заслуженной славы заключается в том, что его творчество совмещает неудержимый полет воображения гениального рассказчика с приземленным реализмом истинного гуманиста. Его романы находят отклик у всех, будь то любители традиционного реалистичного повествования, постмодернистского нарратива или фантастических историй.

The New Yorker

Митчелл – писатель даже не глобального, а трансконтинентального, всепланетного масштаба.

New York

Я хочу продолжать писать! Почему по-настоящему хорошие, многообещающие произведения пишут тридцатилетние писатели, которые в свои шестьдесят не всегда могут создать нечто столь же потрясающее и великолепное? Может, им мешает осознание собственного выхода на пенсию? Или они когда-либо сотворили безумно популярное произведение, а потом строчили все менее качественные дубликаты своего же успеха? А может, просто нужно быть жадным и всеядным в чтении, в размышлениях и в жизни, пока вы еще на это способны, и тогда каждый ваш роман будет лучше предыдущего. Я на это надеюсь.

Дэвид Митчелл

Посвящается Джону

…И если я, как мне кажется, знаю больше, – разве можно быть уверенным, что и от меня не укрылась пружина пружин?

Одни говорят, что нам никогда не узнать и что для богов мы – как мухи, которых бьют мальчишки летним днем, другие говорят, напротив, что перышка воробей не уронит, если Бог не заденет его пальцем.{1}

Торнтон Уайлдер Мост Короля Людовика Святого (перев. В. Голышева)

Окинава

* * *

Кто там дышит мне в затылок?

Я обернулся. С шипением съехались створки дымчатых стеклянных дверей. Яркий свет. В пустом фойе слегка покачивались листья искусственных папоротников, вверх-вниз. На залитой солнцем автостоянке ни малейшего движения. Вдали шеренга пальм и глубокое небо.

– Простите, господин?..

Я повернулся обратно. Дежурная все еще ждала, протягивая авторучку. Улыбка сидела безупречно, как и униформа. Сквозь пудру на лице дежурной проступали поры, сквозь негромкую музыку в фойе проступала тишина, сквозь тишину проступали шорохи.

– Кобаяси. Я недавно звонил из аэропорта. Забронировал номер.

Покалывание в ладонях. Крохотные шипы.

– О да, господин Кобаяси{2}…

Что, не поверила? Тоже не беда. Нечистые часто регистрируются в отелях под вымышленными именами. Чтобы предаваться блуду с иностранцами.

– Будьте добры, господин Кобаяси, впишите имя и адрес… Сюда и сюда… И род занятий, пожалуйста.

Я показал забинтованную руку:

– Боюсь, вам придется заполнить анкету за меня.

– Конечно, конечно! Ох, а что случилось?

– Зажало в дверях.

Она сочувственно поморщилась и повернула бланк к себе.

– Ваша профессия, господин Кобаяси?

– Инженер-программист. Разрабатываю софт по заказам разных компаний.

Она нахмурилась. Я не вписывался в ее анкету.

– Значит, у вас нет постоянного места работы?

– Укажите компанию, с которой у меня сейчас договор.

С этим проблем не было. Технический отдел Братства организует любое подтверждение.

– Прекрасно, господин Кобаяси. Добро пожаловать в отель «Сад Окинавы».

– Благодарю.

– Цель вашего приезда – бизнес или туризм, господин Кобаяси?

Нет ли двусмысленности в ее улыбке? Подозрительности во взгляде?

– Всего понемногу, – ответил я, голосом воздействуя на альфа-волны.

– Надеюсь, пребывание у нас доставит вам удовольствие. Вот ключ. Если возникнут затруднения, господин Кобаяси, обращайтесь. Мы вам охотно поможем.

Вы? Мне?!!

– Благодарю.

Нечистота, нечистота. Окинавцы никогда не были чистокровными японцами. Другие предки, пожиже. Я направился к лифту и спиной ощутил – экстрасенсорное восприятие сработало, – что дежурная усмехается. Она бы не усмехалась, если б знала, с кем имеет дело. Ничего, придет время – узнает. И все остальные тоже.

Огромный отель – и в полдень нет ни души. Безмолвные коридоры тянулись вдаль, пустынные, как катакомбы.

В номере нечем дышать. В Прибежище запрещено пользоваться кондиционерами – они отрицательно влияют на альфа-волны. Из солидарности с братьями и сестрами я отключил кондиционер. Окно открыл, но шторы задернул. Кто знает, чей телеобъектив берет меня в этот самый момент на прицел.

Я поглядел в глаз солнца. Наха{3} – бедный, уродливый город. Если бы не аквамариновая полоска Тихого океана вдали, вполне сошел бы за какое-нибудь щупальце Токио. Обычная красно-белая телевышка с передатчиком, который на частотах, воздействующих на подсознание, транслирует правительственную программу промывания мозгов. Обычные универмаги и супермаркеты высятся, будто храмы без окон, внушают нечистым благоговение. Промышленные районы. Фабрики отравляют воду и воздух. Выброшенные холодильники на пустырях и помойках. Ох уж эти их города – рассадники мерзости и нечистоты! Я провижу Новую Землю: могучая длань как метлой сметет скверну смердящую и вернет мир в первозданное состояние. А затем Братство построит Град, достойный уцелевших, и они будут беречь его как зеницу ока во веки веков.

В ванной после омовения я пристально осмотрел свое лицо в настенном зеркале. Ты, Квазар, один из тех, кому предстоит уцелеть. Резкие черты – наследие предков-самураев. Четкие брови. Орлиный нос. Квазар, провозвестник. Его Провидчество в своей прозорливости избрал и меня, и мое имя. Моя миссия – воссиять на пороге царства верных. Одинокая вспышка во тьме кромешной. Зачинатель. Предвестник.

Жужжал вентилятор. Сквозь жужжание слышался плач ребенка. Девочки. Да, много слез проливается в этой юдоли греха. Я приступил к бритью.

Проснулся рано и долго не мог сообразить, где нахожусь. Мой сон, как мозаика, рассыпался на куски. В нем мелькнул мой биологический отец. Еще там был господин Икэда, воспитатель старших классов, и пара-тройка придурков похуже. Помню день, когда эти придурки подговорили класс считать меня мертвым. К полудню забавлялась уже вся школа. Все притворялись, что не видят меня. Когда я заговаривал, делали вид, что не слышат. Новость дошла до господина Икэды, и что же он сделал, этот уполномоченный обществом пестун юных душ? Сукин сын перед отбоем устроил мне отпевание. Воскурил благовония, распевал молитвы и все такое.

Пока Его Провидчество не вдохнул в меня жизнь, я был беспомощен. Я надрывался от плача, умолял их прекратить, но никто не видел меня и не слышал. Я был мертв.

После пробуждения обнаружил, что тело осквернено эрекцией. Очень уж много гамма-волн наложилось. Медитировал на портрет Его Провидчества, который всегда при мне, пока не прошло.

Что ж, если нечистым так хочется похорон, они их получат в избытке – во время Белых Ночей, накануне того, как Его Провидчество явится и провозгласит свое царствие. Похороны, на которых не будет скорбящих.

Я шел по Кокусай-дори, главной улице города, петляя и путая следы, чтобы сбить с толку ищеек. К сожалению, мой альфа-потенциал еще слабоват, становиться невидимым пока не могу и вынужден отделываться от преследователей допотопными способами. Убедившись, что за мной нет хвоста, я нырнул в игровой центр, чтобы позвонить из телефонной будки. Телефон-автомат гораздо труднее засечь.

– Брат! Говорит Квазар. Пожалуйста, соедини с министром обороны.

– Да, брат. Министр ждет. Позволь поздравить тебя с успешным выполнением задания.

Прошло несколько минут. Министр обороны – любимец Его Провидчества. Он окончил Императорский университет{4}. До того как услышать зов Его Провидчества, работал судьей. Он прирожденный лидер.

– А, Квазар! Отлично. Как самочувствие?

– Как всегда, прекрасно – я ведь на службе у Его Провидчества. И аллергия прошла, вот уже девять месяцев не было ни одного…

– Мы очень довольны тобой. Его Провидчество высоко ценит силу твоей веры. Крайне высоко. Сейчас он в уединении, медитирует на тебя. Только на тебя, чтобы укрепить твой дух и придать тебе сил.

– Министр! Умоляю, передайте Ему, что я бесконечно благодарен!

– С удовольствием. Но ты заслужил такое внимание. Идет война с мириадами нечистых, и подлинное мужество не останется без одобрения и награды. И еще. Сейчас тебе нельзя вернуться в семью, нужно переждать какое-то время. Я понимаю, ты огорчен. Кабинет министров считает, что семи дней будет достаточно.

– Слушаюсь, министр. – Я поклонился.

– Ты смотрел новости по телевизору?

– Министр, я сторонюсь лжи государства нечистых. «Зачем змее вслушиваться в голос своего заклинателя?» Пусть сейчас я вне стен Прибежища, но наставления Его Провидчества запечатлены в моем сердце. Представляю, какое осиное гнездо мы разворошили!

– Вот именно. Все только и твердят про террористов, показывают кадры, где у нечистых идет пена изо рта. Бедных животных почти жаль. Почти. Только они, как и предрекал Его Провидчество, совершенно забыли, что на их головы пали их же собственные грехи. Квазар, ты вправе гордиться собой – ты был избран одним из вершителей правосудия. Сакральное откровение номер тридцать девять гласит: «Гордость жертвоприношением не есть грех, но заслуженное самоуважение». И все-таки держись незаметно. Смешайся с толпой. Осмотри достопримечательности. Надеюсь, денег у тебя достаточно?

– Казначей был щедр, а мои потребности скромны.

– Ну вот и хорошо. Через семь дней свяжись с нами. Все члены Братства с нетерпением ждут возвращения своего возлюбленного брата, чтобы раскрыть ему объятия.

Я вернулся в отель для полуденного омовения и медитации. Поел крекеров, орешков кешью, сушеных водорослей и запил зеленым чаем – автомат для продажи напитков стоял рядом с моей комнатой. После обеда взял у нечистой дежурной в фойе карту и выбрал достопримечательность, которую стоило осмотреть.

Штаб-квартира японской военно-морской базы расположена севернее Нахи, в запущенном парке на холме, с которого открывается вид на город. Во время войны штаб-квартира была так хорошо замаскирована, что американцы наткнулись на нее только через три недели после захвата Окинавы. Американцы вообще не блещут. Не видят даже очевидного. Десять лет тому назад их посольство имело наглость отказать Его Провидчеству в визе. Теперь-то, конечно, Его Провидчество может перемещаться, куда захочет, пользуясь техникой подпространственного перехода. Он не раз совершенно беспрепятственно посещал Белый дом.

Я купил билет и спустился по ступенькам в подземелье. В прохладном сумраке слышно было, как где-то капает вода. Американских захватчиков здесь поджидал сюрприз. Чтобы не потерять воинской чести, весь личный состав базы в количестве четырех тысяч человек совершил самоубийство. За двадцать дней до прихода американцев.

Честь. Что этот суетный, одержимый идолами мир нечистых знает о чести и доблести? Я шел по туннелям, поглаживал шрамы, оставленные разрывами гранат и кирками, которыми солдаты возводили укрепления своего последнего оплота. Ощутил глубокое внутреннее родство с защитниками цитадели. Такое же чувство я всегда испытываю в Прибежище. С моим повышенным альфа-потенциалом я воспринимал остаточное излучение душ героев. Бродил по туннелям, потеряв представление о времени.

Я уже собирался покинуть этот памятник человеческому благородству, когда прибыл автобус с туристами откуда-то из Кансая{5}. Едва я глянул на них – с их фотоаппаратами, чипсами, тупыми физиономиями, с их альфа-потенциалом ниже, чем у навозной мухи, – то пожалел, что у меня не осталось ни одного сосуда с очищающим веществом. А то бы метнул им вслед и запер бы всех в подземелье. Им бы выпала благодать пройти через спасительное очищение, как и тем, ослепленным погоней за деньгами горожанам, которых я очистил в Токио. А души юных солдат, которые давным-давно пожертвовали жизнью ради идеалов – и я был готов к этому трое суток назад, – обрели бы наконец покой. Этих героев предали марионеточные правители, погубившие нашу страну после войны. Так же как всех нас предает общество, выродившееся в рынок для «Диснея» с «Макдональдсом». Все эти жертвы – ради чего они? Что построили на этой крови? Непотопляемый авианосец Соединенных Штатов Америки.

Но сосудов у меня не осталось, и пришлось терпеть этих нечистых, болтающих, пердящих, смердящих, плодящихся и размножающихся кретинов. Я буквально чуть не задохнулся.

Спустился с холма, зашагал под пальмами.

* * *

На ладони левой руки находится точка – альфа-рецептор. Когда Его Провидчество впервые удостоил меня личной аудиенции, Он повернул мою руку ладонью вверх и легонько надавил указательным пальцем на эту точку. Я почувствовал странный толчок, как удар электрическим током, только приятный, а после обнаружил, что моя способность к концентрации учетверилась.

В тот благословенный день, три с половиной года назад, шел дождь. С горы Фудзи строем спускались облака. На холмах вокруг Прибежища волновались под восточным ветром нивы. Двенадцатью неделями раньше Братство зачислило меня на программу для начинающих, а утром мы с младшим секретарем казначейства завершили важное дело. Я подписал документы, которые освободили меня из плена материального мира. Отныне мой дом со всем имуществом, банковский и пенсионный счета со всеми накоплениями, автомобиль и даже карточка члена гольф-клуба принадлежали Братству. Я почувствовал такую свободу, о возможности которой даже не подозревал. Родные – я имею в виду нечистую, биологическую семью по плоти и крови – меня не поняли, как и следовало ожидать. Всю мою жизнь померя́ли они по линейке успехов и поражений, засекая каждый миллиметр в ту или иную сторону, и вот я сломал проклятую линейку об колено. В последнем письме, которое я получил от матери, она сообщала, что отец вычеркнул мое имя из завещания. Как сказал Его Провидчество в Сакральном откровении номер 71, «ярость одержимого бесом подобна крысе, которая тщится прогрызть священную гору».

Вообще-то, они меня никогда не любили. И слова такого не знали бы, если б не телевизор.

В сопровождении министра безопасности Его Провидчество спускался по лестнице. По мере Его приближения становилось светлее. Передо мной возникли Его ноги в сандалиях, затем пурпурное одеяние, а потом и весь Его возлюбленный облик. Его Провидчество улыбнулся мне – благодаря дару телепатии Он уже знал, кто я и что сегодня сделал.

– Я учитель, – сказал Он.

Я опустился на колени, и Он дозволил мне поцеловать свой священный перстень с рубином. Я чувствовал его альфа-эманации, как компас чувствует магнитный полюс.

– Учитель! – ответил я. – Наконец-то я дома.

Его Провидчество говорил красиво и ясно, слова исходили будто не из уст, а из очей.

– Ты вырвался из гнездилища нечистоты, младший брат мой. Сегодня ты обрел новую семью. Старую плотскую семью ты оставил и присоединился к новой, духовной. Отныне у тебя есть десять тысяч братьев и сестер. К моменту, когда наступит конец света, нас будет миллионы по всему миру. Наша семья будет расти и пускать корни во всяком народе. Мы обретаем плодородную почву и в других странах. Наша семья будет расти, пока не вберет в себя весь мир. Это не фантазия. Это неизбежная грядущая реальность. Что ты сейчас чувствуешь, новообретенное дитя нашего царства без границ, без страданий?

– Блаженство, Ваше Провидчество! Какая удача – испить из источника истины, когда тебе нет еще и тридцати!

– Младший брат мой, мы оба знаем, что отнюдь не удача привела тебя к нам. Тебя привела любовь.

Он поцеловал меня. Словно уста вечной жизни коснулись моего лба.

– По словам министра образования, твой альфа-потенциал растет не по дням, а по часам, – сказал Учитель. – Если так пойдет и дальше, со временем мы сможем поручить тебе важное задание.

Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди. Они говорили обо мне! Я всего-навсего какой-то новичок, а они говорили обо мне!

В кофейнях и магазинах, в офисах и школах, на гигантских экранах торгового центра, в каждой квартирке, похожей на клетку для кроликов, люди смотрели новости с репортажами об очищении. Горничная пришла прибрать в моем номере и без умолку тарахтела об увиденном. Я не прерывал ее. Она спросила, что я об этом думаю. Ответил, что я всего-навсего инженер-компьютерщик из Нагои и не разбираюсь в таких вещах. Мое безразличие она сочла недостаточным, от меня требовалось возмущение. Пришлось ломать комедию, чтобы не вызвать подозрений. Горничная упомянула о Братстве. Похоже, мерзкие журналисты все-таки стали тыкать в нас своими грязными пальцами, хоть мы и предупреждали.

В середине дня вышел купить шампунь и мыло. Дежурная сидела спиной, не отрывая глаз от телевизора. Телевидение извергает скверну и ложь, оно повреждает участок коры головного мозга, ответственный за альфа-потенциал. Но я подумал, что несколько минут не принесут мне большого вреда, и стал смотреть вместе с ней. Двадцать два человека очищены полностью плюс несколько сотен наполовину. Недвусмысленное предупреждение для нечистых.

– Не могу поверить, что это произошло в Японии, – сказала дежурная. – В Америке – еще куда ни шло. Но чтобы у нас?

«Эксперты» за круглым столом обсуждали это «злодейство». Среди экспертов – девятнадцатилетняя поп-звезда и профессор социологии из Токийского университета. Почему японцев так интересует мнение поп-звезд и профессоров социологии? Без конца показывали одни и те же кадры: толпы недоочищенных пытаются вырваться из метро, зажимают платками рты, блюют и расцарапывают себе глаза. Как сказал Его Провидчество в Сакральном откровении номер 32, «если твой глаз влечет тебя ко греху, вырви его». Потом крупным планом – очищенные, смирно лежат там, где их настигла благодать. Потом – их кровные родственники, рыдают в своем неведении. Потом – премьер-министр, самый непроходимый тупица из всех, клянется, что не обретет покоя, пока «организаторы и исполнители этого чудовищного преступления не будут преданы суду».

Как слепы они в своем лицемерии! Неужели не видят, что настоящее злодейство – это ежедневное, ежечасное убийство души человеческой, которое совершается в современном мире! Братство всего лишь попыталось противостоять подлинному чудовищу – веку нынешнему. Преступному веку. Первая схватка в долгой войне, в которой нам суждено победить.

Неужели люди не могут понять, что сопротивление бесполезно? Этот жалкий политик, взяточник, лицемер, слепой таракан, неспособный даже уразуметь, в каком дерьме он барахтается. Неужели эти низшие, нечистые существа всерьез рассчитывают одолеть Его Провидчество и помешать Его замыслам? Одолеть бодхисатву, который может становиться невидимым по желанию, перемещаться в пространстве, дышать под водой? Предать Его самого и Его верных слуг их «суду»? Это мы – вершители правосудия! У меня лично альфа-потенциал пока слабоват – телепатией или телекинезом не воспользуешься, но ведь и нахожусь я за сотни километров от места чистки! Никому и в голову не придет искать меня здесь.

Я выскользнул из прохладного вестибюля гостиницы.

Всю неделю я вел себя тихо, но чрезмерная незаметность тоже могла привлечь внимание. Поэтому я делал вид, будто у меня деловые встречи, и с понедельника по пятницу ровно в восемь тридцать проходил мимо дежурной, бросив через плечо «Доброе утро». Время тянулось еле-еле. Наха – заштатный городишко. По проспекту с важным видом расхаживают американцы с военных баз, которыми усыпаны эти острова. Многие под руку с местными женщинами. Японки едва прикрыты узкими полосками ткани. Местные мужчины подражают иностранцам. Я ходил по универмагам, смотрел на бесконечные толпы алчущих и покупающих. Ходил, пока ноги не заболят. Потом отправлялся в кофейню, где полки ломятся от журналов, а в них ничего, кроме забивающего мозги мусора. Прислушивался к разговорам бизнесменов, которые покупают и продают то, что им не принадлежит. Потом снова гулял. Лентяи-служащие зевали перед грохочущей пустотой игровых автоматов патинко – как и я когда-то, пока Его Провидчество не открыл мне внутреннее зрение. Туристы с материка обходили сувенирные лавки, покупали коробки с низкопробным дерьмом, которое никому больше и не нужно. На тротуаре иностранцы торговали без лицензии наручными часами и дешевыми украшениями. Забредал я в галереи игровых автоматов, куда сползаются после школы дети с отравленными мозгами и прилипают к экранам, на которых сражаются злые киборги, призраки, зомби. Те же магазины, что и везде, – «Бенеттон», «Найк», «Бургер-кинг»… Думаю, сейчас во всех городах мира центральные улицы похожи друг на друга. Я углублялся в закоулки. Во дворах хозяйки выбивали футоны, из года в год, и так шестьдесят лет подряд. Гончар с рябым лицом склонился над своим кругом. Смертельно больной старик на крыльце ремонтировал детский трехколесный велосипед, кашлял, не вынимая сигареты изо рта. Беззубая женщина ставила свежие цветы в вазу у семейного алтаря. Потом я отправился в старый рюкюский замок{6}. Во дворе – автоматы с напитками и магазин под названием «Святой воин», в котором не продают ничего, кроме брелоков для ключей и фотопленки. На древних бастионах копошились старшеклассники из Токио. Мальчишки ничем не отличались от девчонок – длинные волосы, серьги в ушах, брови с пирсингом. Девчонки – вылитые паукообразные обезьяны – хихикали в мобильные телефоны. Если возненавидишь их, Квазар, придется возненавидеть весь мир.

Ну и отлично, Квазар. Значит, возненавидим весь мир.

Единственное приличное место в Нахе – это порт. Я смотрел на лодки, рыбаков, туристов и на огромные грузовые суда. Мне всегда нравилось море. Мой биологический дядя водил меня в порт в Иокогаме. Мы обычно брали с собой карманный атлас и в нем искали города и страны, откуда прибыли суда.

Конечно, это было тысячу лет назад. До того, как мой подлинный отец призвал меня к себе.

Однажды днем, выйдя из альфа-транса, в котором пребывал после омовения, я заметил странную тень – круглую, со ступицами. Она уплотнилась и превратилась в паука. Я хотел сбросить его в унитаз и смыть водой, но тогда он, к моему превеликому удивлению, просигналил мне альфа-послание! Конечно, это Его Провидчество посылал мне весточку. У нашего Учителя особое чувство юмора!

– Мужайся, Квазар, избранник мой. Мужайся и крепись. Такова твоя участь.

Я упал на колени перед паучком.

– Я знал, Отец, что Ты не забыл меня! – ответил я ему.

Паучок ползал по моему телу, а я не сводил с него глаз. Потом посадил его в баночку. Решил купить липучку, чтобы ловить мух и кормить меньшого брата. Мы оба посланники Его Провидчества.

Болтовня про «апокалиптическую секту» и «секту конца света» не прекращается. Как она меня бесит! Братство стремится к свету, а не к его концу. Братство – это не секта. Секта порабощает. Братство освобождает. Главари сект – мошенники с лукавыми устами, они втайне содержат гаремы со шлюхами и гаражи с «роллс-ройсами». Я удостоился чести наблюдать, как живет Учитель и его ближайшее окружение. Ни одной особи женского пола в поле зрения! Его Провидчество свободен от липких пут сладострастия. Он избрал себе супругу лишь для того, чтобы она вы́носила ему детей. Младшим сыновьям членов кабинета министров и любимейшим ученикам дозволено прислуживать Учителю в его скромном быту. Из одежды на этих счастливчиках только набедренные повязки, поэтому они могут принять позу лотоса в любой момент, когда Учитель изволит благословить их для медитации. И на все Прибежище только три «кадиллака». Его Провидчество прекрасно знает, когда беса вещизма, которым одержимы нечистые, следует изгонять, а когда использовать как троянского коня, чтобы проникнуть в их прогнившую крепость.

С целью отвести подозрения от Братства Его Провидчество допустил в Прибежище кое-кого из журналистов и разрешил заснять братьев и сестер во время занятий по наращиванию альфа-потенциала. Корреспонденты осмотрели также наши химические лаборатории. Министр науки сообщил им, что мы там изготавливаем удобрения. Поскольку в Братстве все вегетарианцы, нам нужно много огурцов, пошутил он. Когда репортаж показывали по телевизору, я увидел знакомых братьев и сестер. С экрана они телепатически передали своему брату Квазару привет и ободрение. Я засмеялся от радости! Эти грязные шакалы с телевидения пытаются обвинить Братство и даже не подозревают, что их поганый канал служит для связи со мной! Министр безопасности согласился дать интервью. Блестяще! Он опроверг все обвинения в причастности Братства к чистке. «Бесов возможно одолеть не иначе как их же собственным оружием – хитростью», – учит Его Провидчество в Сакральном откровении номер 13.

А вот интервью с омраченными отступниками огорчили меня. Предатели. Братство приняло их в объятья любви, а они ее отвергли и, покинув Прибежище, вновь погрузились в зловонную пучину. В бесконечном своем милосердии Его Провидчество дозволил оставить этим гнидам жизнь – если их прозябание можно назвать жизнью, – но при одном условии: они не будут клеветать на Братство. Если же они нарушат это условие и начнут распространять свои грязные измышления через прессу и телевидение, то министр безопасности уполномочен подвергнуть их чистке вместе с семьями.

На экране телевизора лица омраченных оцифрованы в сетку, но человека с моим альфа-потенциалом не проведешь дешевыми уловками. Я узнал Маюми Аои, которая вступила в Братство вместе со мной. На словах она клялась в верности Его Провидчеству, но в одно прекрасное утро мы обнаружили, что она сбежала. Мы сразу заподозрили, что она была агентом полиции. Послушав, как она лжет про жизнь в Прибежище, я выключил телевизор и решил больше никогда его не смотреть.

Снова позвонил в Прибежище – после первого звонка прошла неделя. Ответил незнакомый голос.

– Доброе утро. Говорит Квазар.

– А, Квазар. Министр информации сегодня занят. Я его заместитель. Мы ждали твоего звонка. Ты заметил, как нарастает истерика?

– Да, господин заместитель министра.

– Вот именно. Успех твоей операции по очистке даже превзошел наши ожидания. Его Провидчество приказывает тебе затаиться еще на пару недель.

– Я во всем подчиняюсь воле Его Провидчества.

– Кроме того, тебе следует перебраться куда-нибудь подальше. Просто так, на всякий случай. Наши братья в полиции сообщили нам, что твои приметы переданы в розыск. Нужно действовать осторожно и хитро. Официально мы отрицаем нашу причастность к твоей акции. Это позволит выиграть время и укрепить ряды Братства новыми братьями и сестрами. Такая тактика дала хорошие результаты в прошлом году, когда проводилась пробная операция по очистке в префектуре Нагано. До чего же легко водить за нос этих навозных жуков!

– Вы правы, господин заместитель министра.

– Если тебя арестуют, ты должен взять всю ответственность на себя. Скажешь, что тебя исключили из Братства как сумасшедшего. После этого ты действовал сам, на свой страх и риск. Понял? Его Провидчество с помощью телепортации освободит тебя из тюрьмы.

– Слушаюсь, господин заместитель министра. Я во всем подчиняюсь воле Его Провидчества.

– Братство очень дорожит тобой, Квазар. Вопросы есть?

– Господин заместитель министра, я только хотел бы знать, начался ли второй этап великой чистки? Скажите, наши посланцы уже совершили телепортационный перелет в парламенты разных стран, чтобы заставить правительства всего мира принять учение Его Провидчества в качестве национальной программы? Боюсь, если мы промедлим, нечистые успеют…

– Квазар, ты забываешься! С каких пор ты уполномочен обсуждать внешнюю политику Братства?

– Простите, господин заместитель министра. Осознаю свою ошибку. Умоляю, господин заместитель министра, простите меня.

– Ты прощен, возлюбленный сын Его Провидчества! Тебе, наверное, очень одиноко вдали от семьи?

– Очень, господин заместитель министра. Но я получил альфа-послание моих братьев и сестер с экрана телевизора. А когда медитирую, Его Провидчество сам обращается ко мне с добрыми словами, поддерживает в изгнании.

– Вот и превосходно! Думаю, через две недели ты сможешь к нам вернуться. Если понадобятся деньги, свяжись с Тайной службой Братства, код тебе известен. А в остальном – веди себя как можно тише.

– Еще один вопрос, господин заместитель министра. Насчет этой отступницы, Маюми Аои…

– Министр информации уже в курсе. «А сплетчики сплетен сами плетут паутину, которой будут удушены». Министр безопасности примет нужные меры, когда шумиха поутихнет. По всей видимости, до сих пор мы проявляли излишнее мягкосердечие. Но теперь вступает в силу закон военного времени.

Палила нестерпимая жара. Я пошел в порт посмотреть расписание движения катеров. Открыл карту. Карты я всегда любил больше, чем книги. Они не важничают и не поучают. Никогда не выбрасываю карты. Острова выглядели очень заманчиво, величественные изумруды посреди небесно-голубого моря. Мне приглянулся островок под названием Кумэдзима. До него всего полдня пути на запад, и не такой уж он маленький, чтобы приезжий бросался в глаза. Катер туда отходит раз в день – в 6:45 утра. Я купил билет на завтрашний рейс.

Остаток дня просидел на причале. Повторял про себя все Сакральные откровения Его Провидчества, не обращая внимания на обтекающий меня поток пропащих душ.

Солнце, багровое и дрожащее, наконец закатилось. Я даже не заметил, как наступила темнота. Вернулся в отель и сказал дежурной, что закончил все свои дела и завтра рано утром отбываю в Осаку.

Поезд в токийском метро был набит битком, как вагон для скота. Битком набит человеческими органами, запрятанными в тела, запрятанные в одежду. Трясутся. Молчат. Потеют. Я побаивался, вдруг какой-нибудь кретин раздавит сосуды раньше времени. Наш министр науки подробно объяснил, как работает устройство. После того как я отверну крышку и нажму три кнопки разом, у меня останется только одна минута, чтобы выбраться наружу, прежде чем соленоиды разобьют сосуды и начнется великая чистка человечества.

Я положил сумку на багажную полку и стал ждать назначенной минуты. Напряг свои телепатические способности, разослал сообщения поддержки братьям-очистителям в разных вагонах метро по всему Токио.

Одновременно я рассматривал людей в вагоне. Тех, кому выпала эта честь – быть первыми в великой чистке. Отупевшие. Унылые. Усталые. Безмозглые. Ослы, втянутые в бесконечный водоворот лжи, страдания, неведения. За спиной у матери, в переноске, спал младенец в вязаной шапочке, пускал пузыри. От него влажно пахло, как от всех малышей. На шапочке вышита розовая Минни-Маус. Значит, девочка. Чуть подальше – пенсионеры. В будущем их ничего не ждало, кроме маразма да инвалидной коляски в доме престарелых, под сенью магнолий. А вот молодые люди из клерков. Наверное, полны надежд, в голове только одно – жажда наживы и успеха любой ценой.

Жизнь и смерть этих одноклеточных была в моих руках! Что бы они сказали, узнай об этом? Как попытались бы отговорить меня? Как эти насекомые доказывали бы свое право на жизнь? Какие слова нашли бы? Как головастик может общаться с богом?

Вагон покачивался, поскрипывал. Лампы мигнули, погрузив его на мгновение в полумрак.

Не очень внятно.

Мне припомнились слова, которые Его Провидчество сказал нам утром: «Там, за пределами пределов, куда не простирается человеческий разум, я видел комету. Новая Земля грядет. Приближается час последнего суда над грешниками. Ускорив его чуть-чуть, мы всего лишь избавим несчастных от их жалкой участи. Дети мои, вы избранные, вы проводники Божественной воли!»

В эти последние мгновения, когда поезд подъезжал к станции, Его Провидчество укрепил меня, послав видение Будущего. Через какие-нибудь три года Его Провидчество войдет в Иерусалим. Тогда перед Ним склонится мусульманский мир, а папа римский и далай-лама будут искать Его благоволения. Президенты России и США передадут свои государства под власть Его Провидчества.

В июле все обсерватории мира зарегистрируют приближение кометы. Пройдя рядом с Нептуном, она достигнет Земли и закроет Луну, она будет полыхать на небе даже средь бела дня – над аэродромами, горными хребтами и стогнами городов! Нечистые бросятся навстречу этому чуду. И примут от него погибель! Земля подвергнется мощному микроволновому излучению кометы, от которого будут защищены только люди с высоким альфа-потенциалом. Несчастные же станут умирать, корчась в блевотине, выцарапывая себе глаза, задыхаясь от запаха собственной плоти, жарящейся прямо на костях. А выжившие начнут создавать Рай. Тогда Его Провидчество явит свою Божественную природу – она, словно бабочка, родится из куколки Его бренного тела.

Я сую руку в спортивную сумку с дырочками и на ощупь отвинчиваю крышку. Теперь нужно нажать три кнопки и удерживать в течение трех секунд, чтобы запустился таймер. Один. Два. Три. Новая Земля грядет. Тикают часы истории. Задергиваю молнию на сумке, незаметно ставлю ее на пол и украдкой задвигаю ногой под сиденье. В вагоне так тесно, что зомби ничего не замечают.

Да свершится воля Его Провидчества.

Поезд въезжает на станцию и…

Из канализационного люка доносится шум, но я не желаю, не желаю вслушиваться в слова.

Если когда-нибудь этот шум обратится в слова – не сейчас, конечно, еще не сейчас, может, и никогда… Что тогда?

Я смешался с толпой, которая двигалась к эскалатору. Прочь отсюда.

У меня за спиной поезд набирал скорость, погружаясь в удушливый мрак.

* * *

В потных ладонях покалывало. Чайка, важно прохаживаясь по подоконнику, смотрела на меня. До чего злое у нее лицо.

– Ваше имя, господин?

Старуха, хозяйка гостиницы, улыбнулась, будто храмовый божок. С какой целью, интересно знать? Чтобы я понервничал? Черных дыр у нее во рту больше, чем желтых зубов.

– Меня зовут Токунага. Бунтаро Токунага.

– Токунага… Красивое имя{7}. В нем есть что-то величественное.

– Никогда не задумывался.

– Чем занимаетесь, господин Токунага?

Опять вопросы. Без конца вопросы. Когда же нечистые угомонятся?

– Служу в маленькой компании. Ничем не знаменитая компания на окраине Токио. Работаю начальником компьютерного отдела.

– В Токио? Правда? А я никогда не бывала на Большой земле! К нам приезжает много отдыхающих из Токио. В сезон, конечно. Сейчас почти никого, сами видите. Я только раз в году езжу на большой остров, проведать внуков. У меня четырнадцать внуков, представляете? «Большой остров», – конечно, я имею в виду Окинаву, а не Японию. Там побывать я даже не мечтаю!

– Вот как?

– Говорят, Токио ужас какой большой город! Даже больше Нахи. Значит, вы начальник отдела? Как, наверное, гордятся вами родители! Просто замечательно. Вы уж заполните эту дурацкую анкету, сделайте милость! Я бы не стала вас утруждать, но дочка с меня спросит. Такой порядок, ничего не поделаешь. Лицензия, налоги, сами знаете. Очень утомительно, ей-богу. А куда деваться? И сколько времени вы проведете у нас на Кумэдзиме, господин Токунага?

– Полагаю, пару недель.

– Правда? Надеюсь, вам не будет скучно. Островок-то наш невелик, сами видите. Но рыбу лови сколько влезет или серфингом занимайся, а хочешь – ныряй, хоть так, хоть с аквалангом. А в остальном жизнь у нас очень тихая, очень. Не то что в Токио, думаю. А жена, наверное, скучает без вас?

– Нет, не скучает, – ответил я. Пора заткнуть ей пасть. – По правде говоря, у меня отпуск по семейным обстоятельствам. Жена скончалась в прошлом месяце. От рака.

Тут челюсть у старой карги отвисла.

– Боже мой, боже мой, – прошептала она, прижав ко рту ладони. – Вот ведь как… А я-то, дура, прямо по больному… Дочка сгорит со стыда за меня. Просто не знаю, что и сказать…

Старуха с виноватым видом засопела, что было вдвойне противно – изо рта у нее разило креветками.

– Да не волнуйтесь вы так. Смерть избавила ее от страданий. Пусть это жестокое избавление, но избавление. Не корите себя. Я немного устал. Вы не проводите меня в мою комнату?

– Да-да, конечно… Вот тапочки. Заодно покажу вам, где ванная. А это наша столовая. Идите за мной, ах, бедняга вы, бедняга… Подумать только, что вы пережили… Боже мой… Но вы правильно сделали, что приехали к нам… Кумэдзима, знаете, лечит любые раны. Я просто убеждена в этом…

После вечернего омовения я почувствовал усталость, которую не смогли одолеть никакие упражнения по альфа-медитации. Проклиная собственную слабость, я улегся в постель и погрузился в глубокий сон, почти бездонный.

Когда я все-таки достиг дна, то оказался в туннеле. Безлюдный туннель метро, кругом только рельсы и трубы. Моя обязанность – патрулировать туннель, охранять его от зла, которое обитает под землей. Вдруг ко мне подошел офицер и строго спросил:

– Что вы тут делаете?

– Выполняю приказ, господин офицер.

– Какой приказ?

– Охранять туннель.

– В Прибежище, как всегда, неразбериха, – присвистнул он. – Появилась новая опасность. Дело в том, что зло может поглотить вас, только если знает о вашем существовании. Пока вы храните свое имя в тайне, то недосягаемы для зла. Как вас зовут, патрульный?

– Квазар, господин.

– Да нет, как вас звали в прежней жизни? Ваше настоящее имя?

– Танака. Кэйсукэ Танака.

– Ваш альфа-потенциал, Кэйсукэ Танака?

– Шестнадцать целых девять десятых.

– Место рождения?

И вдруг я понимаю, что попался. Офицер – он и есть зло. Он расколол меня вопросами и теперь может поглотить. Последний шанс спастись – не подавать виду, что я обо всем догадался. Продолжаю что-то лепетать, но тут в туннеле появляется девушка. Она приближается к нам, в руках у нее футляр со скрипкой и цветы. Я видел ее где-то раньше. В моем грязном прошлом, до очищения. Зло в обличье офицера поворачивается к ней и начинает ту же игру.

– Вы что, не слышали о зле? Кто вас сюда пустил? Назовите свое имя, адрес, род занятий! Немедленно!

Я хочу спасти ее. Без всякого плана в голове хватаю за руку, и мы мчимся изо всех сил, быстрее ветра.

– Почему мы бежим? – спрашивает она.

Иностранка на холме, смотрит, как погружается в землю деревянный столб.

– Некогда объяснять! Офицер – он вовсе не офицер. Это оборотень. Он – то самое зло, которое обитает в туннеле.

– Уверяю, вы ошибаетесь!

– Что? А вы откуда знаете?

Мы бежим, крепко держась за руки. Тут я наконец-то смотрю ей прямо в лицо. Она косится на меня и улыбается – ждет, когда я оценю жуткую шутку. Вот оно, подлинное лицо зла.

Утром вышел пораньше, чтобы осмотреть остров. Море млечно-бирюзовое. Песок белый, горячий и вязкий. То и дело встречались птицы, которых я никогда раньше не видал, и бабочки, розовые, как лосось. Вдоль берега гуляла влюбленная парочка, а с ними – собака лайка. Парень не переставая что-то шептал на ухо девушке, а та не переставая смеялась. Собаке очень хотелось поиграть с палкой, но не хватало ума сообразить, что палку нужно принести хозяевам под ноги. Когда парочка проходила мимо, я заметил, что они без обручальных колец. В занюханном магазинчике купил пару рисовых колобков на завтрак и банку холодного чая. Поел, сидя у какой-то могилы. Пытался припомнить, когда же в последний раз я где-нибудь чувствовал себя своим. Если не считать Прибежища, конечно. После еды пошел дальше. Миновал старое камфорное дерево и поле, где пасся на привязи козел. Жара стояла такая, что крестьяне в широкополых плетеных шляпах обливались потом. Из их приемников неслись жестяные звуки поп-музыки. На обочине ржавели автомобили, решетки радиаторов проросли травой. Далеко в море выдавалась одинокая коса, на ней стоял маяк. Я подошел к нему. На дверях – замок.

Какой-то фермер притормозил у обочины и предложил подбросить. Я стер ноги до крови, поэтому согласился. Говорил он на жутком местном диалекте, и я с трудом разбирал его слова. Он начал беседу с погоды, и я издал все междометия, какие полагаются в таком случае. Затем он перешел к моей персоне. Он знал и в какой гостинице я остановился, и на какой срок, и мое вымышленное имя, и профессию. Он даже выразил мне соболезнование по поводу смерти жены. Слово «компьютер» он произносил, как бы заключая его в кавычки.

В гостинице вовсю шел обмен сплетнями. Телевизор беззвучно мигал. Над пятью чашками с зеленым чаем на кофейном столике поднимался пар. Вокруг стола расположилась компания: мужчина, с виду рыбак, женщина в рабочих штанах, которая сидела по-мужски, худышка с тонкими губами и тип с огромной бородавкой, свисавшей у него над глазом, словно гроздь винограда.

Все внимали старухе, хозяйке гостиницы.

– У меня до сих пор перед глазами стоят эти кадры! По телевизору показывали, как все случилось. Несчастные люди бежали, прижимали платки ко рту… Кошмар! Просто кошмар! Добро пожаловать, господин Токунага. А вы в тот день были в Токио?

– Нет. Уезжал по делам в Иокогаму.

Я просканировал мозги всех присутствовавших – не шевелятся ли там подозрения на мой счет. Нет, все в порядке.

Рыбак закурил и осведомился:

– А что там творилось на следующий день?

– Испуг, конечно. Всеобщая паника.

Женщина в штанах кивнула и сложила руки на груди.

– Одно утешает, – похоже, этой банде сумасшедших скоро конец.

– Что вы имеете в виду? – спросил я. Голос вроде не дрогнул.

– А вы разве не слышали? – удивился рыбак. – Полиция захватила штаб-квартиру Братства. Давно пора. Их банковские счета заморожены. Их так называемому министру обороны предъявлено обвинение в убийстве бывших членов секты. Еще арестованы пятеро участников диверсий в метро. Двое повесились в камерах. Но в предсмертных письмах сказали достаточно, чтобы продолжить аресты. Да вот же, возьмите мою газету.

Я отдернул руку от пачки пропитанных ложью, ядовитых листков.

– Нет, спасибо! А что слышно про Учителя?

«И пусть даже ветви сгорят в лесном пожаре, но могучий ствол даст новые побеги!»

– Про кого, про кого? – Бородавчатый сморщил нос, будто резиновый.

Мне захотелось придавить ему шею коленом и отрезать уродливый отросток острыми ножницами.

– Ну, про главу Братства.

– А, вы про этого мерзавца! Скрывается, как последний трус. Бежал, словно крыса. – Бородавчатый задохнулся от ненависти.

Каким беспросветным зверинцем стал этот мир, если ангелов тут мешают с грязью!

– Он просто дьявол, вот он кто! Самый настоящий, из преисподней.

– Олицетворение зла! Пожалуйста, вот ваш чай, господин Токунага! – Старуха налила мне чашку зеленого чая.

Мне хотелось поскорее запереться в своей комнате и все обдумать, но прежде надо было выведать у них побольше.

– Он обирает несчастных дураков, которые к нему тянутся. Морочит им головы, разыгрывает из себя отца, а потом посылает их на преступления. Они делают за него всю грязную работу, исполняют его кошмарные фантазии. А он как будто и ни при чем.

Их тупость и слепота меня убивают. Как сделать, чтобы этот сброд начал хоть что-то понимать!

– Просто в голове не укладывается, – встряла женщина в штанах. – Как это все возможно? Он ведь там не один, правда? В Братстве было много умных людей, с университетскими дипломами, из хороших семей. Полицейские, учителя, ученые, адвокаты. Уважаемые люди. Как они могли поверить в этот альфа-бред? Почему захотели стать убийцами? Почему? Неужели в мире столько зла?

– Промывание мозгов, – заявил бородавчатый, переводя палец с одного собеседника на другого. – Промывание мозгов.

Худышка рассматривала дракона на стенках своей чашки.

– Дело не в этом. Они вовсе не хотели стать убийцами. На самом деле они пытались отречься от своего внутреннего «я».

Крайне противная особа. И голос ее словно доносился из соседней комнаты.

– Я не совсем поняла вас, – сказала та, что в штанах.

– Общество – это внешнее отречение. – Худышка произнесла это слово так, что я сразу понял: учительница. – Мы отказываемся от части своих свобод, а взамен получаем блага цивилизации: защиту от голодной смерти, от бандитов и от холеры. Это честная сделка. Образовательно-воспитательная система общества подписывает этот договор от нашего имени в момент нашего рождения. Однако у каждого есть внутреннее «я». Оно решает, в какой мере принимать этот договор. Внутреннее «я» – это личная ответственность каждого. По-моему, вся эта молодежь, которая вступила в Братство, просто-напросто перепоручила свою личную ответственность Учителю, а уж он распорядился ей по своему усмотрению. Вот так. – Она указала на газету.

– У вас весьма шаблонные представления, – не удержался я.

Худышка посмотрела мне прямо в глаза. Я выдержал ее взгляд. А у нас в Прибежище женщин учат смирению.

– Но почему? – Рыбак глубоко затянулся сигаретой, надул щеки. – Почему его последователям так хотелось отказаться от своей воли?

– Об этом надо бы спросить их самих. – Худышка не сводила с меня взгляда. – У каждого, наверное, свой ответ. Кто-то находит удовольствие в унижении и рабской зависимости. Кто-то страдает от страха одиночества. Кто-то тоскует по чувству сопричастности. Кто-то хочет стать большой рыбой в маленьком пруду. Кто-то жаждет чуда. Кто-то мечтает отомстить родителям и учителям, которые всем сулят успех в будущем, а посулы не всегда сбываются. Этим людям нужен красивый миф, который невозможно осуществить – а значит, испортить. Отказ от своей воли для них – цена ничтожная, и они охотно платят этой монетой за счастье. Ведь на их Новой Земле своя воля им не понадобится.

Я понял, что больше не в силах слушать этот бред.

– А может, вы все чересчур усложняете? Может, они просто любят своего Учителя? – Я залпом выпил свой чай, слишком горький и слишком горячий – язык обжег. – Могу я получить ключ от своей комнаты?

Старуха не спеша подала мне ключ.

– Вы, наверное, очень устали – так долго гуляли. Жена моего племянника видела вас аж возле маяка!

На островах секреты существуют только для приезжих, но не для островитян.

Я лежал на кровати и обливался слезами.

О мои братья и сестры, совершившие самоубийство! Кто вы, мои соратники, павшие в этом последнем бою, и за что вам такая участь? Все-таки мы – настоящие герои! Погибнуть всего за несколько месяцев до скончания века нечистых! На пороге Новой эры, которая вот-вот наступит! Меня очень удивило, что министр обороны позволил себя схватить. Ведь у него такой высокий альфа-потенциал! Он в состоянии диссоциироваться на молекулы и просачиваться сквозь стены.

Паучок в банке умер. Ну почему, почему, почему?

После вечернего омовения я пошел прогуляться по рыбацкой деревне. Дети помладше с диким визгом играли в какую-то непонятную игру. Подростки околачивались у перекрестка, вырядившись с явным намерением походить на своих токийских сверстников с фотографий в журналах. Мамаши сплетничали у входа в универсам. Меня так и подмывало крикнуть: «Скоро наступит конец света, и все вы изжаритесь в огне Белых Ночей!» Из бара доносилась местная мелодия – пронзительно-резкая, визгливая… В конце улицы меня встретили горы, море и ночь.

Я побрел по усыпанному галькой берегу. Пластмассовые буйки; скорлупки сейшельских орехов, формой напоминающие женские бедра; всякий прибитый к берегу хлам: резиновые перчатки, пивные банки, бутылки, флаконы от моющих средств. Из-под перевернутой облезлой лодки, которой не суждено больше плавать, доносились кряхтенье и повизгивание. Вдали какая-то тень зажгла огонек.

Его Провидчество говорит со мной – я слышу Его голос в плеске волн и в шорохе прибоя, облизывающего гальку. К чему телефоны, когда существует телепатия? Его Провидчество поведал, что преданному бойцу Квазару уготована в этой пьесе величайшая роль. Наступили Судные дни, о которых говорится в Сакральном откровении номер 143. Учитель сообщил, что я буду пастырем верных во времена Белых Ночей. И когда комета возвестит наступление Новой эры, я встану одесную Его Провидчества, буду Его именем вершить правосудие и излучать свет мудрости. Я послал Его Провидчеству ответ – что готов умереть за Него. Что люблю Его, как сын отца, а защищать готов, как отец сына. За сотни миль от меня Его Провидчество улыбнулся в ответ. Комета появится перед самым Рождеством. Новая эра не за горами. Обновленное человечество поселится на самом чистом из островов, и уцелевшие назовут меня отцом. Там не будет обидчиков и не будет обиженных. Все самонадеянные, тупые, неверующие нечестивцы изжарятся в своем невежестве, как в масле. А мы будем вкушать папайю, орешки кешью и манго, учиться делать самые простые орудия труда и расписные горшки из глины. Его Провидчество подберет каждому пару, совместимую по уровню альфа-потенциала, и научит нас высшим ступеням альфа-медитации: мы сможем совершать астральные путешествия и посещать другие звезды.

Я опустился на колени и возблагодарил Господина за поддержку. Над заливом взошла луна и одна за другой зажглись те самые звезды, на которые мы скоро полетим.

Девочка в вязаной шапочке, которая спала в переноске за спиной у матери, открыла глаза. Мои глаза. Бестелесный хор что-то пел не умолкая. В моих глазах отразилось ее лицо. Она знала, что я намерен сделать. И умоляла не делать этого. Но ведь она все равно обречена на смерть во дни кометы! Пойми, Квазар, ты просто избавляешь ее от новых страданий в мире нечистых! Невинные наверняка воскреснут, но уже в Новом мире! Очистись и будь тверд в вере!

В темноте на часах светились цифры 1:30. От жуткого караоке сотрясались стены. Я не сомкнул глаз. Под пропотевшей простыней – как в смирительной рубашке. Боль все глубже запускала пальцы в виски. Кишечник скрутило от резко возросшего уровня гамма-ритмов. Пошатываясь, я поплелся в туалет. По цвету и консистенции мое дерьмо напоминало мазут. Я думал о тощей учительнице, о том, что должен был сказать ей, чтобы поставить ее на место. Взгляд блуждал по истертому узору линолеума. Я принял обжигающе горячий душ.

В пустом холле гостиницы я, впервые после моего вступления в Братство, купил пачку сигарет из автомата. Закурил и вернулся в номер. Я был на грани срыва.

* * *

На ладонях появились красные пятна. Моюсь по восемь-девять раз в день, но ничего не помогает – по всей коже сыпь. По утрам стал смотреть телевизор. Ведется следствие, Братство хотят разгромить, а его членов – объявить вне закона. В новостях упомянули и мое имя, продемонстрировали фотографию из архивов Братства. К счастью, на ней я с бритым черепом и с альфа-усилителем на голове, поэтому узнать меня трудно. Из всех участников акций в метро на свободе остался я один. Показали моих кровных родителей – под натиском репортеров они бежали к машине моей сестры. Все было залито сиянием фотовспышек. Его Провидчество задержан, Ему предъявлены обвинения в подготовке геноцида, мошенничестве, похищении людей и применении психотропных средств первой категории. В новостях все время крутили одни и те же кадры – агенты нечистых запихивают Его Провидчество в автомобиль и везут сквозь толпу, которая требует Его крови. Этот эпизод показывали с утра до вечера, сопровождая зловещей музыкой, дабы убедить безмозглых тварей, что Он злодей, как Дарт Вейдер, что Его нужно ненавидеть и проклинать. Все члены правительства также арестованы. Они низко пали – дают показания друг на друга в надежде, что смертный приговор заменят пожизненным заключением. Против меня дал показания министр образования. Даже супруга Его Провидчества отреклась от Учителя – говорит, ничего не знала об изготовлении отравляющего газа. Это она-то, которой так не терпелось поскорее начать чистку! Одна телевизионная компания даже послала своих шакалов в Лос-Анджелес, чтобы заснять элитную школу в Беверли-Хиллз, где учатся сыновья Его Провидчества.

Из порта я позвонил в Прибежище.

– Сообщите ваше имя, место жительства и род занятий, – ответил металлический голос.

Коп. Даже если у тебя альфа-потенциал, как у навозной мухи, копа почуешь за версту. Я повесил трубку.

Плохо дело, однако. В Японии для меня ничего не осталось. Мой паспорт находится в Международном отделе Братства, поэтому искать помощи у наших братьев в России или в Корее я не могу. Деньги опять же на исходе. Собственных средств у меня нет вообще: после церемонии посвящения Братству перешло все до последней иены. Кровные родственники от меня отказались и выдадут полиции. Да и старые друзья из прошлой омраченной жизни тоже выдадут. Впрочем, меня это не огорчает. Когда наступят Белые Ночи, все нечистые пожнут то, что посеяли. Моя настоящая семья – это Братство.

У меня осталась еще одна надежда. Тайная служба Братства. В новостях ничего не сообщали об их аресте, – может, они успели уйти в подполье. Я набрал засекреченный номер телефона и произнес пароль: «Собаке нужен корм».

Молча ждал, как меня учили в Прибежище на инструктаже. Не вешать трубку: сотрудник Тайной службы сам отключится, когда специальная аппаратура зарегистрирует мои координаты. И тогда мне вышлют помощь. Мастер левитации прилетит с бумажником, полным хрустящих купюр. По моим альфа-сигналам он найдет меня, когда я буду один бродить на берегу или спать под сенью пальмовых кущ. Я проснусь, и он склонится надо мной – возможно, осиянный, как Будда или архангел Гавриил.

Остров Кумэдзима похож на грязную кровосмесительную тюрьму. Подумать только, некогда это был главный центр торговли между государством Рюкю и Китаем! Причаливали и отчаливали корабли, а в них – пряности, рабы, кораллы, слоновая кость, шелк, мечи, кокосовые орехи, пенька. В порту кипела жизнь, кричали грузчики, старухи с весами, сидя на коленках, торговали сушеной рыбой и фруктами. Девушки с податливыми грудями выглядывали из пыльных окон, заставленных цветочными горшками, шептали, зазывали…

Все это в прошлом. В далеком прошлом. Теперь Окинава – горстка убогих островов, из-за которых ведут распри владыки, в глаза их не видавшие. Никто не хочет признавать, что эти острова сейчас гибнут. Молодежь уезжает в Японию. Сельское хозяйство приходит в упадок из-за отсутствия субсидий и твердых закупочных цен. Когда японские пацифисты добьются своего и захватчики-американцы уберутся восвояси, закрыв военные базы, экономика Окинавы охнет и сдохнет. Рыбу ловят тралами. Дороги ведут в никуда. Всякое новое строительство заканчивается появлением бетонного фундамента, кучи гравия и зарослей чертополоха. Где, как не в этих местах, продолжить великое дело Его Провидчества! Я сгораю от желания разбудить этих людей, поведать им о Белых Ночах и Новой эре! Но я не имею права рисковать, привлекая к себе внимание. Моя последняя защита – в незаметности. Без нее останется рассчитывать только на свой альфа-потенциал новичка.

Вчера со мной заговорил местный полицейский-усач. Он стоял у магазинчика товаров для подводного плавания, завязывал шнурки, а я проходил мимо.

– Как отдохнули, господин Токунага?

– Замечательно. Благодарю вас, господин полицейский.

– Я слышал про вашу жену. Примите мои соболезнования. Такое горе!

– Вы правы, господин полицейский. – Я напряг весь свой альфа-потенциал, чтобы заставить его поскорее отвязаться.

– Значит, завтра уезжаете, господин Токунага? Госпожа Мори, хозяйка гостиницы, говорила, что вы на пару недель.

– Я подумываю остаться еще на несколько дней.

– Вот как? Разве вам не нужно на службу?

– Я сейчас разрабатываю новую компьютерную систему. Для этого не обязательно быть в Токио, я могу и здесь этим заниматься. А тишина и покой стимулируют вдохновение.

Полицейский понимающе кивнул:

– Я вот о чем… У нас старшеклассники недавно организовали компьютерный клуб, а моя невестка, жена брата, – директор школы. Госпожа Оэ. Да вы с ней уже встречались, у госпожи Мори. Госпожа Оэ, она из деликатности сама вас не осмелилась беспокоить… Вот я и подумал…

Я молча ждал.

– Может быть, выкроите время и придете рассказать ребятам, чем занимается настоящая компьютерная компания? Конечно, если это вас не очень затруднит.

Похоже, я попал в ловушку. Но безопаснее отвертеться потом, чем отказаться сразу.

– Хорошо, с удовольствием.

– Огромное вам спасибо! Обрадую невестку, когда буду у брата…

На пляже встретил собаку лайку. Завидев меня, она залаяла. Я сразу понял, что Его Провидчество избрал ее для разговора со мной.

– А ты как думал, Квазар? Неужели рассчитывал, что зачинать Новую эру – эру человека осчастливленного – будет легко и просто?

– Нет, мой господин, не рассчитывал. Но когда же мастера йогической левитации проникнут в Белый дом и Европарламент и потребуют вашего освобождения?

– Кушай яйца, возлюбленный сын мой.

– Кушать яйца, мой Господин?

– Яйцо символизирует воскресение, Квазар. И соси побольше апельсиновых леденцов на палочке.

– А они что символизируют, Учитель?

– А ничего. В них много витамина С.

– Слушаюсь, мой Господин. И все-таки когда же мастера йогической левитации…

Но вместо ответа – только собачий лай да удивленные взгляды влюбленных, которые внезапно появились из-за груды ржавых нефтяных цистерн. Мы все трое смутились. Собака задрала лапу и справила нужду на шину старого трактора. Океан равнодушно шумел.

Маленькая девочка в вязаной шапочке. Она улыбнулась мне. Значит, я ей понравился. Чепуха, как я мог ей понравиться? Просто непроизвольное сокращение лицевых мускулов, вот и все. Она лопотала и улыбалась мне. Ее мать повернулась узнать, кому улыбается дочка, и тоже улыбнулась мне. У нее были ласковые глаза. А я не улыбнулся в ответ. Я отвел взгляд в сторону. Лучше бы я им улыбнулся. Нет, лучше бы они мне не улыбались. Выжили они? Или отравились газом? Сумка стояла как раз напротив них. Если они не вышли из вагона, то газ быстро добрался до их губ, глаз, ноздрей, легких…

Мамочка. Папа!

Мы же просто отбиваемся от нападок! Не выходит из головы один случай. Я тогда служил у министра информации. Нечистый родственник одной нашей духовной сестры, кажется дядя, обратился в суд, чтобы помешать ей продать семейную ферму и землю. Он был адвокат по недвижимости. Секретная служба доставила этого родственничка к нам на допрос. Его Провидчество сразу понял, что перед ним убийца, подосланный нечистыми. Они вообразили, что Его Провидчество можно убить! Просто смешно! Да любой у нас в Прибежище знал, что лет тридцать тому назад во время поездки Его Провидчества в Тибет некий бесплотный разум, именуемый Арупадхату{8}, вселился в тело Его Провидчества и открыл Ему тайны высвобождения духа из оков плоти. Это стало началом восхождения Его Провидчества на святую гору. Даже если тело Его Провидчества будет разрушено, Он просто покинет старую оболочку и трансмигрирует в новую так же легко, как я переселяюсь из гостиницы в гостиницу. Он может трансмигрировать даже в своего убийцу.

Короче, пришлось вколоть этому адвокату сыворотку правды, и он во всем признался. В его задачу входило подбросить лишенный запаха яд в котлы с рисом в столовой. Говорили, что супруга Его Провидчества лично вела допрос.

Понимаете?! Мы просто отбиваемся от нападок.

Ногти на пальцах рук отслаивались.

Днем я пошел к маяку. Сидел на камне, смотрел на волны, на птиц. В сторону китайского берега в обход Тайваня двигался тайфун, горизонт темнел. На западе сгущались тучи, ветер усиливался. В штабе, конечно, обсуждали мое положение, чтобы принять решение. Не понимаю – что стряслось? Еще несколько месяцев – и мой альфа-потенциал достиг бы 25 единиц. Я стал бы одним из двухсот самых продвинутых жителей Земли – Его Провидчество сам так сказал. Он вручил мне несколько своих ресниц, чтобы я проглотил их. За успешное прохождение начального курса меня наградили пробиркой со спермой Его Провидчества, сперму я тоже принял внутрь. Сперма Его Провидчества подавляет нечистые гамма-ритмы, которые препятствуют обновлению. После этого из отряда, занятого уборкой туалетов, меня перевели в отряд чистильщиков. Впервые в жизни меня оценили по достоинству.

Рифленая железная крыша заброшенного сарая гремела под ветром.

А что, собственно, стряслось? Все в порядке, Квазар. Твоя вера привлекла к тебе внимание Его Провидчества. Твоя вера проведет тебя через Судные дни, через Белые Ночи, ты ступишь на Новую Землю. И сейчас твое спасение лишь в твоей вере.

Все-то на этом богом забытом острове рассыпается, разваливается. Нужно было оставаться в Нахе. А то затерялся бы в заснеженной деревне, или на ледяном Хоккайдо, или даже в большом городе. Интересно, а что стало с господином Икэдой? Куда попадают те, кто сорвался с обрыва твоей жизни?

Тайфун приближался.

Никогда не раздвигаю занавески на окнах. Нашему министру обороны сообщили, что правительство нечистых разработало микрокамеры – их вживляют в черепа чайкам, которые потом проходят специальный курс дрессировки в шпионской школе. Я уж не говорю об американских разведывательных спутниках, опутавших все небо над земным шаром. Они ведут слежку за Братством по поручению политиков и евреев, которые давным-давно устроили масонский заговор и подкупают китайцев, чтобы те загрязняли родник истории человечества.

Я сидел на пустынной косе, прислонясь спиной к стене маяка. Вдали показался свет фар, приближался, нащупывая меня. Я огляделся – где бы спрятаться? Негде. Чайка уставилась на меня. Какое злое у нее лицо. Подъезжает синяя с белым машина. Поздно, скрыться некуда. Передняя дверца открылась, и салон озарился слабым светом.

Меня разыскали! Остаток вечности проведу в камере…

И вдруг меня охватило странное чувство облегчения. Все кончилось. По крайней мере, больше не нужно убегать.

Рука смахнула что-то с переднего сиденья, ее обладатель выглянул из машины.

– Господин Токунага, если не ошибаюсь?

Я мрачно кивнул и сделал шаг навстречу своему тюремщику.

– Вы-то мне и нужны. Меня зовут Ота. Я начальник порта. Мой брат разговаривал с вами насчет лекции в школе, которой заведует моя жена. Хотите, подброшу вас в город? Вы наверняка устали – вон в какую даль забрались, и все на своих двоих.

Я послушно сел в машину и дрожащими руками пристегнул ремень.

– Как хорошо, что я мимо проезжал. Было штормовое предупреждение, слыхали? Гляжу – сидит кто-то, сгорбился, вид такой, словно ждет конца света. Не Токунага ли это, думаю. Неважно чувствуете себя сегодня?

– Нормально.

– Наверное, вы переусердствовали с морским воздухом. Наш воздух хорошо освежает мозги, но не в лошадиных же дозах… Вы очень много гуляете… Мне сказали про вашу жену… Искренне вам сочувствую.

– Смерть – это часть жизни.

– Верная мысль, согласен. Но ведь с чувствами так трудно совладать.

– Только не мне. Я прекрасно владею своими чувствами.

Он притормозил и погудел козлу, стоявшему посреди дороги. Козел презрительно фыркнул и удалился в поле.

– Надо сказать госпоже Бэссё, что Калигула опять сбежал. Козы все сожрут. Так вы говорите, что владеете своими чувствами. Замечательно, замечательно. Будет преступлением, если вы тут не поныряете, это я вам точно говорю. Какие у нас рифы! К северу от экватора лучших просто не найти – так все считают. А наша молодежь ждет не дождется, когда к ним в школу придет настоящий компьютерщик! Может, и не бог весть какие отличники, но ребятки они славные. Господин Токунага, если вы завтра свободны, жена приглашает вас на ужин. Так вот, господин Токунага, расскажите о себе…

Дорога свернула к порту, как и все дороги на этом острове.

Тучи вычеркивали звезды с ночного неба, одну за другой.

Токио

* * *

Дождливое утро. Весна опаздывала. Я тоже. Горожане спешили на работу, подняв воротники и зонтики. Вишневые деревца в переулке выглядели совсем по-зимнему – мокрые голые ветви, корявые стволы в оспинах. Я выудил из кармана ключи, поднял ставни и открыл магазин.

Пока закипала вода для чая, я просмотрел почту. Несколько заказов – отлично. Счета на оплату – плохо. Пара запросов от постоянного клиента из Нагано по поводу редких пластинок, о которых я никогда не слышал. И всякая макулатура. Совершенно заурядное утро. Пора выпить чаю. Ставлю очень редкий диск Майлза Дэвиса, который Такэси откопал в коробке со всякой музыкальной всячиной, купленной в прошлом месяце на аукционе в Синагаве{9}.

Это шедевр. «It Never Entered My Mind»[1]{10} – тут и счастье, и отчаяние. Ювелирная работа сурдиной, звук трубы сфокусирован в один луч. Медная тарелка солнца прячется в облаках.

Первым покупателем на этой неделе оказался иностранец – то ли американец, то ли европеец, а может, австралиец. Попробуй разбери их – они же все на одно лицо. Короче, долговязый прыщавый иностранец. Но коллекционер настоящий, не праздный зевака. В глазах – искра одержимости, пальцы привыкли быстро-быстро перебирать метровые стопки дисков: так кассир в банке пересчитывает банкноты. Он купил минтовый первопресс «Stormy Sunday»[2] Кенни Баррелла{11} и «Flight to Denmark»[3] Дюка Джордана{12}, пластинка 1973 года. Еще на нем была крутая футболка: летучая мышь кружит над небоскребом, а за ней тянется звездный шлейф. Я спросил, из какой он страны. Он ответил: «Большое спасибо». Все-таки европейцам плохо дается японский.

Чуть погодя позвонил Такэси:

– Сатору! Как вчера отдохнул?

– Да ничего особенного. Днем – урок игры на саксе, потом заглянул к Кодзи. А, еще помог Таро выгрузить доставленное пиво.

– Чеков на эпические суммы не присылали?

– Нет, ничего особо эпичного. Мелочевка всякая. А ты как провел выходные?

Собственно, ради этого вопроса он и звонил.

– Забавно, что ты спросил! В пятницу познакомился в одном клубе в Роппонги{13} с божественной крошкой! – (Даже по телефону почти слышно, как у него текут слюнки.) – Двадцать пять лет, прикинь! – (Для Такэси это идеальный возраст, он на десять лет старше.) – Помолвлена! – (А это обстоятельство привносит аромат адюльтера и снимает с Такэси ответственность. «Трахаться только с теми женщинами, которым есть что терять» – таков его девиз.) – Тусовались до четырех утра. Просыпаюсь в субботу после полудня в какой-то гостинице в районе Тиёда{14}, вся одежда наизнанку. Понятия не имею, как мы там оказались! Тут она выходит из душа – голая, загорелая, капельки стекают по коже! И опять хочет, прикинь!

– Да, райское наслаждение. Вы еще встретитесь?

– А как же, конечно встретимся. У нас же любовь с первого взгляда! Сегодня ужинаем во французском ресторане в Итигае{15}. – (Это означало, что им предстоит ночь любви в доме свиданий где-нибудь в Итигае.) – Серьезно, видел бы ты ее попку! Два спелых персичка! Едва коснешься – сок так и брызжет!

Лучше бы он не упоминал этих подробностей.

– Так говоришь, она помолвлена?

– Ага. С клерком из отдела конструкторских разработок производства чернильных картриджей для копировальных устройств компании «Фудзицу». Он знаком со знакомым начальника ее папы.

– Вот уж повезло парню.

– Да нет, все нормально. Никто ж не видал, верно? Из нее наверняка получится милая маленькая женушка. Просто сейчас ей хочется перебеситься, прежде чем заделаться домохозяйкой на всю оставшуюся жизнь.

Похоже, девица загуляла. А Такэси вроде бы забыл, что всего две недели назад пытался помириться с женой, с которой они живут раздельно.

А дождь все шел и шел – вместо покупателей: те сидели по домам. Дождь то усиливался, то затихал, то опять усиливался. В телефонных проводах шипело статическое электричество. Как перкуссия Джимми Кобба в «Blue in Green»[4]{16}.

Такэси на миг умолк – видно, ждал от меня какой-то реакции.

– А что она из себя представляет? Какой у нее характер?

– Отменный, – ответил Такэси так, словно я поинтересовался новым сортом рисового печенья. – Ну ладно, мне пора. Пойду взбодрю моего риелтора. А то вообще не шевелится, и дело не с места. А ты давай там, торгуй как следует, заработай мне побольше денежек. Если что, звони на мобильный.

Вот уж чего я никогда не делал. Он повесил трубку.

Двадцать миллионов людей живут и работают в Токио. Город так огромен, что никто не знает, где он заканчивается. Он давно уже вышел за пределы равнины и с запада карабкается в гору, а на востоке отвоевывает землю у залива. Город непрестанно перечерчивает свои границы. Путеводители устаревают, не успев выйти из типографии. Город раскинулся ввысь, вширь и вглубь. У тебя под ногами и над головой непрерывное движение. Люди, эстакады, автомобили, тротуары, пешеходные переходы, линии подземки, офисы, небоскребы, электрические провода, трубопроводы, жилые здания обступают со всех сторон, наваливаются на тебя. Нужно усилие, чтобы сопротивляться этой массе, иначе превратишься в пылинку, в муравья, затянутого в водоворот. В городах поменьше человек может использовать окружающее пространство, чтобы отделить себя от других, чтобы напоминать себе о своей сути. Другое дело – Токио. Здесь человек – за исключением президентов компаний, гангстеров, политических деятелей и императора – лишен этого пространства. В вагонах метро тела вдавлены друг в друга, несколько рук цепляются за один поручень. Окна квартир смотрят в окна квартир напротив.

Поэтому в Токио, если хочешь спастись, приходится создавать внутреннее пространство – у себя в голове.

Все решают эту задачу по-разному. Кто-то выбирает физическую нагрузку до боли, до седьмого пота, до изнеможения. Такие предпочитают спортзалы и плавательные бассейны. Они же бегают трусцой в маленьких вытоптанных скверах. Кто-то предпочитает другое прибежище – телевизор. Там ярко, шумно и весело, там вечный праздник и не смолкают шутки, а законсервированный смех на всякий случай подсказывает, когда хохотать. Новости из-за рубежа обработаны с тонким расчетом: волновать, но не слишком, а ровно настолько, чтобы дать человеку повод еще раз порадоваться, как ему повезло родиться в своей стране. Под музыку вам объяснят, кого ненавидеть, кого жалеть, над кем смеяться.

Личное пространство Такэси – ночная жизнь. Клубы, бары и женщины, которые там обретаются.

Есть множество других пространств такого же рода. Все вместе они образуют еще один Токио, только невидимый. Он существует лишь в нашем сознании – сознании его обитателей. Интернет, манга, голливудское кино, апокалиптические секты – это все своего рода укромные уголки, тайные прибежища, куда отправляется человек, чтобы ощутить свою индивидуальность. Иные с ходу начинают рассказывать вам про свой уголок и тараторят без умолку весь вечер. Другие хранят свое прибежище в тайне от чужих глаз, словно садик высоко в горах.

А те, кто не находит себе прибежища, в конце концов бросаются на рельсы подземки.

Мое прибежище – джаз. Джаз – самый прекрасный из всех укромных уголков на свете. Краски и чувства там рождаются из звуков, а зрение ни при чем. Ты словно ослеп, но видишь больше. Вот почему я работаю в магазине у Такэси. Только об этом никогда никому не рассказываю.

Зазвонил телефон. Мама-сан.

– Сато-кун, Акико и Томоми подхватили жуткий грипп, который гуляет по городу, да и Аяка еще не оправилась. – (На прошлой неделе Аяка сделала аборт.) – Поэтому я сама открываю бар. Придется пойти пораньше. Ты сможешь где-нибудь поужинать?

– Мне уже исполнилось восемнадцать! Я смогу где-нибудь поужинать, что за вопрос!

Она рассмеялась своим каркающим смехом.

– Ты славный мальчуган! – И повесила трубку.

Настроение как раз для Билли Холидей. Я имею в виду «Lady in Satin»[5], которую она записала после дозы героина и бутылки джина за год до смерти{17}. В голосе – обреченные ноты осеннего гобоя.

Интересно, что сталось с моей настоящей матерью. Нет, я не то чтобы сгораю от любопытства. Толку-то сгорать. Мама-сан сказала, что ее депортировали обратно на Филиппины и запретили приезжать в Японию. Но иногда, очень-очень редко, я думаю о ней – где она сейчас, что делает и вспоминает ли обо мне.

По словам Мамы-сан, когда я родился, моему отцу было восемнадцать. Теперь мне столько же. Его, конечно, выставляют жертвой. Этакий невинный парнишка, которого соблазнила коварная иностранка – сцапала, как акула, чтобы заполучить визу. Ясно, что правды я не узнаю, если только не разбогатею и не найму частного сыщика. Думаю, у семьи моего отца водятся денежки, если он в моем нежном возрасте захаживал в хостес-бары, а потом вышел сухим из этой скандальной истории. Интересно знать, какие чувства они с матерью питали друг к другу, если питали.

Он как-то раз заходил. Я почти уверен, что это был он. Крутой, на вид лет под сорок. Походные ботинки, темно-рыжая замшевая куртка. Серьга в ухе. Лицо сразу же показалось знакомым, будто я его где-то раньше видел, но тогда подумал, что он, наверное, музыкант. Он прошелся по магазину, спросил пластинку Чика Кориа{18}, которая у нас, к счастью, была. Он расплатился, я упаковал диск, и он вышел. Только тут я сообразил, на кого он похож. На меня.

Я попробовал рассчитать вероятность нашей случайной встречи в таком мегаполисе, как Токио, но калькулятор зашкалило – не влезали все знаки после запятой. Тогда я предположил, что он приходил посмотреть на меня. Может, думал обо мне, как и я о нем. Нам, сиротам, приходится всю жизнь трезво относиться к вещам, поэтому при первом же удобном случае мы начинаем все романтизировать, да еще как! Хотя, в общем-то, я не то чтобы настоящий сирота из детского дома. У меня всегда была Мама-сан.

Я на минутку вышел из магазина, чтобы почувствовать капли дождя на коже. Будто чье-то дыхание. Какой-то фургон резко затормозил и бибикнул старушке, которая толкала перед собой тележку. Старушка оглянулась и замахала на него руками, как ведьма. Фургон прерывисто забибикал, как оскорбленный пупс. Мимо проплыла длинноногая красотка в норковом пальто, ничуть не сомневаясь в своей безумной привлекательности. За ней вышагивал богатенький муж, вел на поводке пса с вислой складчатой шкурой. В белозубой пасти телепался громадный язык. Красотка перевела взгляд в сторону и, прежде чем скрыться из виду, мельком заметила меня – выпускника средней школы, гробящего свои молодые годы в убогой лавчонке, где и посетителей-то обычно почти не бывает.

Это мое прибежище. Еще один диск Билли Холидей. Она пела «Some Other Spring»[6]{19}, и слушатели аплодировали, пока не растворились в знойной душной ночи полузабытого чикагского лета.

Телефон.

– Привет, Сатору. Это я, Кодзи.

– Ничего не слышу! Что там у тебя громыхает?

– Я из институтской столовой.

– Как экзамен по машиностроению?

– Пришлось попыхтеть…

Ну ясно, сдал на отлично.

– Поздравляю! Значит, в храме побывал не зря? Когда объявят результаты?

– Недели через три-четыре. Главное, все позади. Уже хорошо. А поздравлять меня пока рано… Слушай, отец сейчас в Токио. Мама сегодня готовит сукияки{20}. Вот они и подумали: может, зайдешь, поможешь нам с ним управиться? Как ты, старик? А засидимся – переночуешь в комнате сестры. Она с классом уехала на экскурсию на Окинаву.

Я что-то промычал и мысленно вздохнул. Вообще-то, родители Кодзи – славные, порядочные люди, одно плохо – считают своим долгом наставлять меня на путь истинный. Никак в толк не возьмут, что меня вполне устраивает моя жизнь – с дисками, с саксофоном и с моим укромным уголком. Их участие объясняется жалостью, а вот жалости я не перевариваю, лучше буду дерьмо ложкой лопать, как и полагается сироте.

Но Кодзи – мой друг. Пожалуй, единственный.

– Спасибо, приду с удовольствием. Что захватить?

– Ничего, захвати себя.

Значит, цветы для мамы и пиво для папы.

– Я буду сразу после работы.

– О’кей, до встречи.

– До встречи.

Это время дня всегда ассоциируется у меня с Мэлом Уолдроном. Вечер подступил внезапно. Хозяин овощной лавки начал заносить внутрь ящики с белым редисом, морковкой и корнями лотоса. Опуская ставни, он заметил меня и сдержанно кивнул. Он никогда не улыбается. Прогрохотал грузовик, и стайка голубей рассыпалась в разные стороны. Нотки «Left Alone»[7] дробинками падали на дно глубокого колодца: звуки саксофона Джеки Маклина{21} кружили в воздухе, исполненные такой печали, что едва поднимались над землей.

Открылась дверь, пахнуло свежим воздухом, дочиста промытым дождем. Вошли четыре старшеклассницы, но одна из них – совершенно, совершенно особенная. Она сияла и переливалась невидимым светом, будто квазар. Я понимаю, это звучит глупо – но что поделаешь, если она светилась!

Три вертихвостки сразу бросились к прилавку. Хорошенькие, спору нет, но можно подумать, что все три вылупились из одного яйца. Волосы одинаковой длины, помада одного цвета, одинаковые фигуры в одинаковой школьной форме. Одна – видимо, заводила – жеманным и капризным голосом потребовала последний хит, от которого балдели все подростки.

Я не очень-то к ним прислушивался. Я не умею описывать женщин, не то что Такэси или Кодзи. Но если вы слышали «After the Rain»[8] Дюка Пирсона{22} – то вот, четвертая была так же чиста и прекрасна.

Она остановилась у окна и посмотрела на улицу. Что ее там привлекало? Чувствовалось, что она стесняется своих одноклассниц. Да и как могло быть иначе! Она была такая живая и настоящая рядом с этими картонными куклами. Она жила настоящей жизнью, которая и делала ее такой настоящей, и мне захотелось узнать эту жизнь, прочесть, как книгу. У меня возникло странное чувство. Точнее, я подумал… Не помню, что я подумал… Впрочем, вряд ли я думал вообще…

Она замерла и слушала музыку! Боялась шевельнуться, чтобы не вспугнуть музыку.

– Так есть у вас этот диск или нет, я спрашиваю? – визгливо осведомилась вырезанная по трафарету девчонка. Наверное, нужно долго тренироваться, чтобы голос зазвучал так противно.

Две другие захихикали.

У заводилы в кармане зазвонил телефон. Она его достала.

Я разозлился на девиц, потому что они мешали мне смотреть на четвертую.

– Слушайте, наш магазин для коллекционеров. То, что вам надо, продается в ларьках с игрушками у метро.

Богатые девчонки из Сибуи – болонки, откормленные трюфелями. Девушки в баре у Мамы-сан прошли суровую школу выживания. Им нельзя потерять клиентов, нельзя потерять лицо, нельзя потерять себя. Да, жизнь оставила на них глубокие шрамы. Но они себя уважают, и это сразу видно. Они уважают друг друга. И я уважаю их. Они настоящие.

А в девчонках, которые молятся на глянцевые журналы, нет ничего настоящего. У них журнальное выражение лица, они щебечут на журнальном языке и одеты все по-журнальному. Не знаю, можно ли их винить. Конечно, шрамы не украшают. Но посмотрите! Эти девчонки такие же пустые, глянцевые, одинаковые и бездушные, как их журналы.

– Мальчик слегка не в духе сегодня? Подружка продинамила? – Заводила наклонилась над прилавком, призывно раскачиваясь в нескольких сантиметрах от меня.

Я представил, как она с таким же выражением лица переходит из бара в бар, из бара в автомобиль, из автомобиля в дом свиданий.

Подружки прыснули со смеху и оттащили ее прежде, чем я успел придумать в ответ что-нибудь остроумное. Они направились к дверям.

– Ну, что я тебе говорила! – фыркнула одна девица.

Другая все еще болтала по телефону:

– Понятия не имею, где мы. Какой-то паршивый магазин возле паршивого сарая. А ты где?..

– Так ты идешь? – Заводила повернулась к ней, а она все так же стояла у окна и слушала Мэла Уолдрона.

«Нет, – гипнотизировал я ее. – Скажи „нет“ и останься со мной, в моем уголке».

– Повторяю, – отчеканила заводила. – Ты – идешь – с – нами?

Может, она глухонемая, подумал я.

– Да, пожалуй, – откликнулась она удивительным голосом. Таким живым и настоящим.

«Оглянись, – мысленно взмолился я. – Оглянись. Взгляни на меня. Хотя бы раз – взгляни на меня».

В дверях она обернулась и посмотрела на меня через плечо. Мое сердце подпрыгнуло, как на батуте, а она следом за остальными вышла на улицу.

* * *

На вишневых деревцах набухали почки, их острые кончики распирали красновато-коричневую оболочку, надрывали ее изнутри. Голуби курлыкали и прохаживались с важным видом. Интересно, они напускают на себя важность, чтобы произвести впечатление на противоположный пол, или они по натуре пижоны? Вот что следовало бы изучать в школьной программе, а не всякую чепуху типа «как называется столица Монголии». Воздух стал теплым и влажным. На улице было душно, как в палатке. В соседнем здании дрель вгрызалась в бетон. Такэси сказал, что там готовится к открытию очередной магазин спортивного снаряжения для серфинга и водных лыж. Просто диву даешься, сколько у нас в Токио любителей серфинга и водных лыж.

Я включил сборник Чарли Паркера на полную громкость, чтобы заглушить скрежет металла. Чарли Паркер, пылкий и затейливый, уж он-то не понаслышке знал, что такое жестокость. «Relaxin’ in Camarillo», «How Deep is the Ocean?», «All the Things You Are», «Out of Nowhere», «A Night in Tunisia»[9]{23}.

Я мысленно нарядил ту девушку в ситцевое платье{24}, но она ускользнула в североафриканскую ночь.

Быть не таким, как все, вот как я, – ничего хорошего.

Однажды мы с Кодзи пошли в Роппонги, он был в ударе и завел знакомство с двумя девчонками из Шотландии. Я-то сперва подумал, что они учительницы в какой-нибудь задрипанной английской школе, но нет, оказалось – «экзотические танцовщицы». Кодзи здорово говорит по-английски – в классе всегда был одним из первых. Я-то не особо налегал на английский – это девчачий предмет, но, когда открыл для себя джаз, призанялся английским дома, сам, чтобы читать интервью с великими музыкантами, а они все сплошь американцы. Но читать – это одно, а говорить – совсем другое. Поэтому Кодзи приходилось работать за переводчика. Так вот, эти девчонки сказали, что у них на родине каждый стремится быть не как все. Ради этого красят волосы в такой цвет, как ни у кого, покупают одежду, как ни у кого, увлекаются музыкой, которой никто не знает. Просто не верится! Потом они спросили: отчего здесь наоборот, все девчонки хотят походить друг на друга? Кодзи ответил: «Потому что они девчонки! Почему все копы одинаковые? Потому что они копы, вот почему». Тогда одна из этих шотландок спросила: а почему японские ребята, как мартышки, подражают американцам? Одежда, рэп, скейтборды, стрижки. Я сказал, мол, дело не в том, что они так уж обожают все американское, просто отвергают все японское, доставшееся от родителей. Но поскольку собственной молодежной культуры у нас нет, вот им и приходится брать первое, что под руку попадется, а это, естественно, американское. Но вообще-то, не американская культура имеет нас, а мы имеем ее.

У Кодзи возникли трудности с переводом последней фразы.

Я начал расспрашивать девушек про личное пространство: есть ли у них по жизни свой уголок. Подумал, такой разговор как раз в тему. Но ничего путного не добился, если не считать того, что в Японии, дескать, квартирки ужасно маленькие, а вот в Англии все дома с центральным отоплением. Потом подошли их приятели-моряки, здоровенные американские гориллы. Они без особого интереса смерили нас с Кодзи взглядом, и мы отчалили, решив, что самое время пропустить по стаканчику в баре.

Да, жизнь у меня, конечно, не такая, как у всех. В старших классах ко мне прикапывались из-за того, что нет родителей. Даже подработать и то было сложно устроиться – все равно как если у тебя родители корейцы. Людям до всего есть дело. Проще, конечно, было сказать, что родители погибли в автомобильной катастрофе, но я не собираюсь врать в угоду каждой дубовой башке. К тому же, если говорить о человеке, что он умер, судьба сочтет это намеком и пошлет ему смерть. В Токио слухи распространяются телепатически. Город гигантский, но всегда есть кто-то, у кого есть знакомый, который знает твоего знакомого. Анонимность не исключает совпадений, она только делает их более поразительными. Вот почему я до сих пор убежден, что мой отец вполне может зайти к нам в магазин.

Так что с младших классов я вынужден был драться. Я часто проигрывал, но это не важно. Таро, вышибала в баре Мамы-сан, всегда говорил, что лучше терпеть поражение в драке, чем терпеть обиду. Проиграть бой лучше, чем отказаться от него: так закаляешь волю, а это главное. Таро внушал мне, что уважают того, у кого сильная воля, а труса не уважает даже трус. Он учил меня, как ударить головой, если противник выше ростом, как бить коленом в пах, как выкручивать руки. Поэтому в старших классах уже мало кто решался меня задевать. Помню, однажды возле школы меня поджидала шайка молодых якудза: чьему-то брату я на перемене раскровенил нос. До сих пор не знаю, кто предупредил Маму-сан – Кодзи, наверное, – потому что она в тот день попросила Таро меня встретить. Он выждал, когда в парке меня окружили, потом подошел и напугал их до усрачки. Вот так-то. Мне только сейчас пришло в голову, что Таро, по сути, всегда был мне как отец.

В магазин вошел заскорузлый тип в кроваво-красном пиджаке. Не обращая внимания на меня, он отыскал стеллаж с Чарльзом Мингусом{25} и скупил почти все, что было на полках, включая раритеты. Купюры в десять тысяч иен он комкал, как туалетную бумагу. Его глазные яблоки странно подергивались в такт басам. Он водрузил на стойку картонную коробку, сложил туда купленное и ушел. Даже скидкой не поинтересовался, хотя я готов был ее предоставить. Я остался один на один с кучей денег и сразу позвонил Такэси, сообщить хорошую новость, мол, пусть заедет вечерком, заберет деньги – у него же вечно проблемы с наличными.

– Вот это да! – обрадовался Такэси. – Тогда живем, малыш! Просто здорово, здорово, здорово!

В трубке слышались звуки галлюциногенной музыки, напоминающей мигрень, и стоны изнемогающей от щекотки женщины.

Сообразив, что вклинился не вовремя, я попрощался и повесил трубку.

А было еще только одиннадцать утра!

В старших классах Кодзи считался заучкой, а значит, тоже не таким, как все. Аутсайдером. Вообще-то, он мог бы пойти в школу гораздо лучше нашей, но, пока ему не исполнилось пятнадцати, отца часто переводили с места на место, и Кодзи нелегко было каждый раз заново приспосабливаться. К тому же у Кодзи всегда были страшные проблемы с физкультурой – спортсмен из него никакой. Клянусь, я не видел, чтоб он хоть раз за три года попал бейсбольной битой по мячу. А однажды, когда он размахнулся что было сил, бита вырвалась у него из рук, полетела, как баллистическая ракета, и угодила прямо в господина Икэду, нашего учителя физкультуры, который боготворил Юкио Мисиму, но вряд ли за всю свою жизнь хоть одну книгу прочел до конца.

От смеха меня скрючило пополам, поэтому я не видел, смеялся еще кто-нибудь или нет. Этот смех мне дорого обошелся: весь семестр мы с Кодзи убирали туалеты. Тогда-то я и узнал, что он увлекается игрой на фортепьяно. А у меня был саксофон. Так вот мы и подружились. Благодаря учителю физкультуры, из которого вышибло дух, и самым вонючим туалетам во всей системе национального образования.

В обед пришел один из наших завсегдатаев, господин Фудзимото. Прозвенел дверной колокольчик, и под порывом ветра затрепетали бумаги на прилавке. Господин Фудзимото засмеялся. Он всегда смеется, потому что рад меня видеть. Как обычно, он выложил на прилавок стопку книг для меня. Я каждый раз пытаюсь отдать ему деньги, а он каждый раз не берет. Говорит – это плата за мои консультации по джазу.

– Здравствуйте, господин Фудзимото! Как дела на работе?

– Отвратительно!

Господин Фудзимото говорит очень громко, при любых обстоятельствах, будто больше всего на свете боится, что его не услышат. А когда он хохочет от души, то просто чувствуешь, как звуковая волна толкает тебя в грудь.

Наш магазин находится между деловым кварталом Отэмати и издательским кварталом Отяномидзу, и наши покупатели, как правило, работают либо там, либо там. Отличить одних от других не составляет труда. У тех, кто имеет дело с большими деньгами, появляется сосредоточенный, голодный взгляд. Его трудно описать словами, но это так. Для таких деньги – внутреннее прибежище. К тому же деньгами можно измерять свою значимость.

А служащие издательств – совсем другой народ, они одержимы маниакальной веселостью. Господин Фудзимото – прекрасный тому пример. Он каламбурит без конца и бездарно. Вот образчик:

– Добрый день, Сатору-кун! Ты бы не мог попросить Такэси, чтобы он поставил сюда стул поудобнее? А то он, как всегда, гуляет, а тебе – сиди и сиди!

– Ну что вы! Я не сижу, я работаю, – с опаской возражаю я, предчувствуя развязку.

– А я и сказал – тебе «си-ди», CD! – хохочет он.

Я невольно морщусь, но его это не смущает. По нему, чем хуже, тем лучше.

На этот раз господин Фудзимото искал чего-нибудь в духе Ли Моргана{26}. Я порекомендовал ему «A Caddy for Daddy»[10] Хэнка Мобли{27}, и он купил пластинку не раздумывая. Я знаю его вкус. Чем фанковей, тем лучше. Я вручил ему сдачу, а он неожиданно посерьезнел, снял очки с толстыми стеклами, протер их и сказал более официальным тоном:

– Позволь поинтересоваться, Сатору, не намерен ли ты в следующем году подавать документы в колледж?

– Да что вы, нет, конечно…

– Ты еще не выбрал профессию?

Он уже не раз заводил этот разговор. Я знал, к чему он клонит.

– Нет; правда, пока у меня нет конкретных планов. Поживем – увидим.

– Разумеется, Сатору, это абсолютно не мое дело, и прости, что вмешиваюсь. Я позволяю себе это лишь потому, что у меня на работе открылась пара вакансий. Конечно, скромных. Немногим лучше должности редакционного мальчика на побегушках. Но если ты заинтересуешься, с радостью дам тебе рекомендацию. И на собеседование устрою. По-моему, неплохой вариант. Знаешь, когда-то я сам так начинал. Отчего ж не пособить хорошему человеку.

Я обвел взглядом магазин.

– Это очень заманчивое предложение, господин Фудзимото. Но я не знаю, что сказать.

– Обдумай все хорошенько, Сатору. Я на несколько дней уеду по делам в Киото. Пока не вернусь, собеседования не начнутся. С твоим боссом я сам могу поговорить, если это тебя смущает. Я знаю, Такэси хорошо к тебе относится, так что не станет вставлять палки в колеса.

– Нет, не в этом дело. Благодарю вас. Просто я должен все хорошенько обдумать. Еще раз благодарю… Сколько с меня за книги?

– Нисколько. Это гонорар за твои консультации. Некоторые образцы мы раздаем бесплатно, для рекламы. Карманные издания классики в мягкой обложке. Помню, тебе понравился «Великий Гэтсби». Я принес рассказы Фицджеральда в новом переводе Мураками. А вот еще «Повелитель мух», очень смешно. И новый Гарсиа Маркес.

– Вы очень добры.

– Ерунда! Так ты всерьез подумай об издательской карьере. Не худший способ зарабатывать на жизнь.

Я все время думал о той девушке. Двадцать, а может, тридцать, а может, сорок раз на дню. Начинал думать о ней и не хотел останавливаться, как не хочется зимним утром вылезать из-под теплого душа. Приглаживал пальцами волосы и рассматривал себя в диск Фэтса Наварро{28}, будто в зеркало. Встретимся ли мы еще? Я даже не помнил точно ее лица. Нежная кожа, высокие скулы, миндалевидные глаза. Эдакая китайская императрица. Думая о ней, я вспоминал не лицо. Просто впечатление. Цвет, у которого еще нет названия. Звук, еще не сложившийся в слово.

Я сам на себя злился. Не то чтобы я рассчитывал снова встретить ее. Токио есть Токио, как ни крути. И потом, допустим даже, что мы встретимся. Из чего следует, что она обратит на меня хоть малейшее внимание? Моя голова так устроена, что я могу думать зараз только об одном. По крайней мере, надо думать о чем-то толковом.

Я решил обдумать предложение господина Фудзимото. И вправду – что я тут делаю, в этом магазине? Кодзи строит свою жизнь. Все мои одноклассники либо учатся в колледжах, либо пристроены в хорошие фирмы. Мама Кодзи регулярно докладывает мне об их успехах. А я что делаю?

За окном проехал тип в инвалидной коляске.

Нет уж, тут мой уголок, мое место в жизни. Пришло время слушать джаз.

«Undercurrent»[11] Джима Холла и Билла Эванса. Альбом то зыбкий, как океанская гладь под ветром, то тихий и медленный, как река под деревьями. А еще в нем есть композиции, где аккорды сверкают и рябят во внутренних морях.

И девушка тоже в нем была. Плыла на спине, обнаженная, течение ее покачивало{29}.

Я заварил себе зеленого чая и смотрел, как над чашкой поднимается пар и смешивается с заполошным днем. Кодзи постучал в окно, дурашливо улыбнулся, прижал физиономию к стеклу и стал похож на ехидного карлика.

Я улыбнулся в ответ. Он вошел своей размашистой прыгающей походкой.

– Где это ты витаешь? – спросил он. – Я по дороге заглянул в «Мистер Донат»{30}. Как насчет ванильного пончика?

– Отлично. Давай-ка налью тебе чаю. Вчера получили прекрасный диск Кита Джарретта, ты обязан послушать! Просто не верится, что он импровизирует все это на ходу!{31}

– Ну, это печать гения. Может, когда закончишь работу, сходим куда-нибудь, посидим?

– Куда?

– Не знаю. Туда, где бывают сексапильные девушки, которые изголодались по свежему мужскому телу. Может, в бар Студенческого союза? Но если ты сегодня вечером занят поиском смысла жизни, отложим до другого раза. Закурим?

– Давай. Бери стул, садись.

Кодзи очень нравится разыгрывать из себя прожженного волокиту с черствым сердцем, на манер Такэси. На самом деле сердце у него мягче ванильного пончика. За это я его тоже люблю. Мы закурили.

– Кодзи, а ты веришь в любовь с первого взгляда?

Он откинулся на спинку стула и плотоядно оскалился:

– И кто же она?

– Нет, нет, нет. Никто конкретно. Я спрашиваю в принципе.

Кодзи задумчиво посмотрел в потолок, выпустил колечко дыма и изрек:

– Я верю в страсть с первого взгляда. Только нужно сохранять твердость, иначе превратишься в слизняка. А в слизняков не влюбляются. Ни в коем случае не смей показывать свои чувства. Иначе ты пропал, – заявил Кодзи и продолжил тоном Хамфри Богарта: – Будь загадочен, малыш. Будь жесток. Понял?

– Понял, понял. Буду брать пример с тебя. Когда ты прошлый раз влюбился, ты был жесток, как Бемби. А если серьезно?

– А если серьезно… – Кодзи выпустил еще одно колечко дыма. – По-моему, любовь вырастает из понимания. Нужно очень хорошо узнать человека, чтобы полюбить его. Поэтому любовь с первого взгляда – явное противоречие. Если, конечно, с первым взглядом не происходит мистическая загрузка гигабайтов информации из одного мозга в другой. Но это ведь маловероятно, правда?

– Хм. Кто его знает…

Я налил другу чашку чая.

* * *

Вишневые деревья как-то внезапно зацвели. Волшебная кипень колыхалась над головой и наполняла воздух красками, которые невозможно описать обычными словами вроде «белое» или «розовое». Как невзрачным деревцам из безымянных закоулков удается породить эту нездешнюю материю? Ежегодное чудо, которое не укладывается у меня в голове.

Такое утро просто требовало Эллы Фицджеральд. На свете много чудес, что ни говори. Достоинство, благородство, доброта и юмор встречаются там, где не ждешь. Уже старухой, с ампутированными ногами, в инвалидной коляске, Элла пела как школьница, встретившая первую любовь.

Зазвонил телефон.

– Это Такэси.

– Привет, босс. Как дела? Все хорошо?

– Ничего хорошего. Хуже некуда.

– Что случилось?

– Я идиот. Полный идиот. Законченный идиот. Почему, почему люди так по-идиотски себя ведут? – (Он уже был пьян, а я успел выпить только чашку чая.) – Скажи, Сатору, в каком месте у человека рождаются такие желания? Нет, ты мне скажи! – требует Такэси, словно я наверняка знаю, но из вредности отказываюсь открыть секрет. – Полчаса судорожных объятий, несколько укусов, три секунды оргазма – если повезет, затем полчаса приятной полудремы, а когда очнулся – понимаешь, что ты просто мерзкий кобель и спустил в унитаз миллионы сперматозоидов и шесть лет брака. Почему мы устроены таким образом, ну почему?

Я не знал, как ответить и честно, и в то же время утешительно, поэтому так и сказал:

– Не знаю.

Тогда Такэси изложил мне всю историю, причем раза три.

– Понимаешь, за мной заехала жена. Мы условились пообедать вместе, хотели обсудить наши отношения, договориться до чего-нибудь… Я купил ей цветы, она мне новый полосатый пиджак… Ужасно отстойный, конечно, но главное – она помнит мой размер, понимаешь… Это как трубка мира… Мы уже собирались выходить, но тут она зашла в ванную, а там… Знаешь, что она там обнаружила?

Я хотел было сказать «труп медсестры», но благоразумно сдержался.

– Что?

– Косметичку медсестры. И ее халат. И еще записку. Губной помадой на зеркале.

– И что она написала?

Послышалось звяканье льдинок – Такэси долил бокал.

– Не твое дело. Короче, жена все прочла, спокойно вышла из ванной, облила пиджак водкой, подожгла и ушла, не сказав ни слова. Пиджак скукожился и расплавился.

– Такова сила письменного слова.

– Пошел к черту, Сатору. Мне бы твои годы! Как тогда все было просто! Что я наделал? Скажи, откуда пошел этот миф?

– Какой еще миф?

– Такой, который отравляет жизнь всем мужикам. Что жизнь без секса, без обмана и без тайны – только полжизни. С чего это взяли? И ладно бы встретил королеву красоты, потерял голову. Так нет же, нет. Тупая шалава-медсестра. Ну почему? Ради чего?

Мне же только девятнадцать. Окончил школу в прошлом году. Я и правда не знаю.

Он так убивался, что мне стало его очень жалко. Слава богу, в магазин вошли Мама-сан и Таро, и я с чистой совестью оставил без ответа вопросы Такэси, на которые ответа нет и быть не может.

Если бы Мама-сан была птицей, то, наверно, вороной – доброй, белой.

Таро никак не может быть птицей. Он, скорее, танк. Уже много-много лет он повсюду сопровождает Маму-сан. Это началось задолго до моего появления. Я не могу полностью оценить всю глубину их отношений. На старых фотографиях шестидесятых-семидесятых годов Мама-сан и Таро выглядят прекрасной парой, в своем роде, конечно, а сейчас больше напоминают хрупкую госпожу и ее верного бульдога. Поговаривают, что в молодости Таро выполнял кое-какую работенку для якудза – выбивал долги и тому подобное. У него до сих пор остались дружки в этом мире, и эти связи очень кстати, когда «Дикой орхидее» приходит время платить за крышу. Мама-сан получает шестидесятипроцентную скидку. Те же дружки, связанные с городской администрацией, помогли мне получить полноценное японское гражданство.

Мама-сан принесла мне обед.

– Я знаю, ты проспал сегодня утром, – прохрипела она. – И все из-за ночного разгула.

– А у вас когда разошлись последние посетители?

– В полчетвертого утра. Люди из «Мицубиси»… Один положил глаз на Юми-тян. Настаивает на встрече в субботу.

– А что сказала Юми-тян?

– Сотрудники «Мицубиси» всегда платят в срок. Им каждый месяц выделяют определенную сумму на развлечения, и ее обязательно нужно потратить. Я пообещала Юми-тян новый наряд, что-нибудь пошикарнее, если она согласится. Кроме того, клиент женат, так что осложнений не предвидится.

– А вы с Кодзи вчера гуляли? – Таро оглядел помещение, как телохранитель, который оценивает варианты для отхода.

– Да. Я выпил лишнего, потому и проспал.

Таро хохотнул:

– Он славный парень, твой Кодзи. На него можно положиться – не обосрет. Цыпочек подцепили?

– Только таких, которых интересует одно: тонированные у тебя в гоночной машине стекла или нет.

– Слушай, у женщин ведь, кроме головы, есть еще кое-что, – опять хохотнул Таро. – Как раз сегодня утром Аяка сказала, что парням твоего возраста нужна бурная жизнь – для здоровья…

– Таро, оставь Сатору в покое, – ласково улыбнулась мне Мама-сан. – Сакура зацвела – как на картине, правда? Мы с Таро пройдемся по магазинам, а потом поедем в парк Уэно. Девочки госпожи Накамори пригласили наших на праздник цветения сакуры{32}, и мы с Таро заглянем проверить, не натворят ли они чего. Ах да, чуть не забыла. Госпожа Накамори спрашивает, не сможете ли вы с Кодзи в следующее воскресенье сыграть в ее баре? Тромбонист из ее постоянной группы сломал руку. Попал в переделку, какая-то мутная история с погнутой водопроводной трубой и зверинцем, я не вникала в подробности. Короче, бедняга сможет разогнуть руку не раньше июня, так что группе пришлось отменить все выступления. Я сказала госпоже Накамори, что не знаю, когда у Кодзи снова начнутся занятия в колледже. Может, ты сам позвонишь ей сегодня или завтра? Что ж, пойдем, Таро. Нам пора.

Таро взял книгу, которую я читал.

– Что за штука? «Мадам Бовари»? Чудик-француз написал? Как тебе это нравится, Мама-сан? Шесть лет учился через силу, как из-под палки, а теперь на работе читает! – Он продекламировал строчку, которую я подчеркнул: «До идолов дотрагиваться нельзя – позолота пристает к пальцам»[12], – и на мгновение призадумался. – Забавная штука книги. Да, Мама-сан… Нам и впрямь пора.

– Спасибо вам за обед, – сказал я.

Мама-сан кивнула:

– Аяка приготовила. Знает, как ты любишь угря на гриле. Не забудь поблагодарить ее вечером. До свидания.

Небо прояснилось. Я ел обед и мечтал, что хорошо было бы тоже оказаться в парке Уэно. Девушки у Мамы-сан очень славные. Относятся ко мне как к младшему брату. Наверное, они расстелют под деревом большое одеяло и будут петь старинные песни, а слова придумают сами. В Сибуя и тому подобных местах мне доводилось видеть, как иностранцы напиваются и звереют от спиртного. С японцами так не бывает. Они расслабляются от выпивки. Для японца это способ выпустить пар. А у иностранцев спиртное, похоже, разводит пары. И еще они целуются на людях! Я своими глазами видел: засовывают девушке в рот язык и тискают ее за грудь. И это в баре, у всех на виду! Я к такому никогда не смогу привыкнуть. Мама-сан велит Таро говорить иностранцам, что у нас в баре нет мест, или требует с них такую астрономическую плату за вход, что в другой раз они уже не суются.

Диск закончился. Я доел последний кусочек жареного угря с рисом и маринованными овощами. Аяка готовит вкусные обеды.

Заболела спина. Рановато. Молод я для болей в пояснице. Наверное, из-за неудобного стула: на нем не распрямиться. Когда Такэси выкарабкается из очередного финансового кризиса, попрошу его купить новый стул. Однако, судя по всему, ждать мне придется долго. Что бы еще послушать? Я порылся в ящике с неразобранными пластинками, который Такэси оставил на полу за прилавком, но меня ничего не привлекло. Нет, ну, что-нибудь найдется – все-таки у нас в магазине двенадцать тысяч наименований. И вдруг мне стало страшно – а что, если музыка больше меня не греет?

День выдался хлопотливый. Наплыв и просто зевак, и покупателей. Я не заметил, как наступило семь часов. Снял кассу, положил выручку в сейф, который стоит в крошечном чулане, включил сигнализацию и запер дверь в чулан. Потом засунул в сумку «Мадам Бовари», коробку из-под обеда и диск Бенни Гудмена{33}, который собирался послушать вечером, – вот они, прелести служебного положения. Погасил свет, вышел и закрыл входную дверь на замок.

Я уже опускал ставни, когда в магазине зазвонил телефон. Черт подери! Первое желание было притвориться, что не слышу, но потом сообразил, что весь вечер промаюсь догадками, кто бы это мог быть. Начну обзванивать одного знакомого за другим, выяснять, не звонил ли он мне. А если окажется, что звонил, придется объяснять, почему я не взял трубку… Нет уж, к черту! Проще открыть магазин и ответить.

Потом я много раз об этом вспоминал: не зазвони телефон в тот момент, не реши я вернуться и снять трубку – не произошло бы то, что произошло.

Незнакомый голос, глухой и напряженный, произнес:

– Говорит Квазар. Собаке нужен корм.

Фигня какая-то. Я подождал, что будет дальше. В трубке слышался шорох, похожий не то на шум волн, не то на гул в галерее игровых автоматов. Я молчал – чокнутым лучше не отвечать. Далее ничего не последовало. Словно на том конце тоже чего-то ждали. Я оказался терпеливее и, когда там дали отбой, повесил трубку, ничего не понимая. А, фиг с ним.

Я стоял спиной к двери. Она открылась. Звякнул колокольчик, и я подумал: «Нет, только не это! Рабочий день уже закончен!» Я обернулся и чуть не упал прямо на лимитированный бокс-сет Лестера Янга{34} – пол «Джазовой лачуги Такэси» почему-то качнулся под ногами.

«Это ты!»

Она всматривалась в сумрак моего уголка.

Она заговорила. Она на самом деле стояла передо мной. Она пришла одна. Я часто представлял себе нашу встречу, но первый шаг всегда делал я. Я даже не понял, что она сказала. Она пришла!

– Вы еще работаете?

– …Да!

– Как-то не похоже. Свет уже погашен.

– …Да. Э-э, дело в том, что я собирался закрывать, но еще не закрылся, а пока я не закрылся, я работаю. Вот, пожалуйста! – Я включил свет. – Видите?!

Надо говорить спокойнее. Выгляжу, наверное, как младшеклассник.

– Не хотелось бы вас задерживать. Вам, наверное, пора домой.

– Задерживать? Что вы, вы меня нисколько не задерживаете. Ничуть. Я к вашим услугам. Пожалуйста, проходите.

– Спасибо.

«Я», живущее в ней, глядело из ее глаз мне в глаза, на «я», живущее во мне.

– Знаете… – начал было я.

– Понимаете… – сказала она.

– Простите. Продолжайте, – сказали мы хором.

– Нет, продолжайте вы, – повторил я. – Вы дама.

– Вы подумаете, что я чокнутая. Я была здесь дней десять назад. – Она непроизвольно покачивалась с пятки на носок. – У вас играла музыка. Она не выходит у меня из головы. Фортепьяно и саксофон. Ну, вряд ли вы помните тот день, и ту музыку, и меня… – Она помолчала.

У нее была необычная манера говорить. Может, из-за акцента, не знаю. Мне это очень понравилось.

– Вы были здесь две недели назад. Точнее, две недели и еще два часа.

– Так вы меня помните? – обрадовалась она.

– Еще бы! – Я засмеялся и не узнал собственного смеха.

– Со мной была кузина с подружками. Они ужасно противные. Считают меня дурой, потому что я наполовину китаянка. Мама у меня японка. А вот отец – китаец из Гонконга. Я живу в Гонконге, – сказала она с вызовом, это надо было понимать так: «Да, я не чистокровная японка и не скрываю этого, нравится вам или нет».

Я вспомнил барабаны Тони Уильямса в «In a Silent Way»[13]{35}. Точнее, даже не вспомнил, а почувствовал, глубоко внутри.

– Ну и что? Какая разница? Я сам наполовину филиппинец. А та мелодия называется «Left Alone»[14]. Ее написал Мэл Уолдрон. Хотите послушать?

– А можно?

– Конечно можно. Мэл Уолдрон – я на него просто молюсь. Готов встать на колени, когда слушаю. А Гонконг – он какой? Похож на Токио?

– Приезжие говорят, он грязный, шумный и противный. А по мне, так ничего лучше нет. На всем белом свете. Устанешь от Коулуна – можно сбежать на острова. На остров Лантау, например. Там на холме сидит большой такой Будда…

У меня вдруг возникло странное чувство, будто я – персонаж в книге, которую кто-то сочиняет, но потом оно рассеялось.

* * *

Вишня отцветала. Молодые зеленые листочки, пока еще шелковистые и гибкие, сохли на ветвях деревьев в переулках. Живые и легкие, как мандолины и цитры. В потоке прохожих на улицах не было ни одного в пальто. Иные даже пиджаки скидывали. Что ни говори – эта весна уже не первой свежести.

Забренчал телефон.

– Привет. Кто она?

Кодзи звонил из студенческой столовой.

– О ком ты?

– Не валяй дурака! Ты прекрасно понимаешь, о ком я! О девушке, которая вчера у госпожи Накамори ловила каждую ноту в твоем исполнении. Погоди-ка, по-моему, ее имя начинается на «Томо», а заканчивается на «ё». Точно-точно, Томоё!

– А, вот ты о ком…

– Ну хватит! Я что, не видел, как вы переглядывались весь вечер?

– Тебе показалось.

– Нет, вы переглядывались! Все в баре заметили! И крот бы заметил! Ее отец заметил. Таро заметил. Потом подошел ко мне спросить – кто такая. Я-то надеялся у него что-нибудь разузнать. Он велел допросить тебя с пристрастием. Сам знаешь, Таро долго ждать не любит. Так что давай колись.

– Да нечего мне рассказывать! Она заходила ко мне в магазин четыре недели назад. На прошлой неделе пришла опять. Мы поболтали, в основном о музыке. Потом встретились на неделе еще разок-другой. Вот и все.

– Ага, встретились разок-другой, а то и семь!

– Ну ты и сам понимаешь…

– Не вполне. Я вчера не успел перекинуться с ней словечком, так, из чистого любопытства. А скажи, пожалуйста, ты уже успел… ну там, развязать ленточку, содрать обертку…

– Она порядочная девушка!

– А что, порядочная девушка – не женщина?

– Нет. У нас ничего такого не было.

– Да, ты всегда был тяжел на подъем, Сатору. Что тебе мешает?

– Что мешает…

Диву даюсь, сколько воспоминаний хранит моя память. Помню, как я накинул свою куртку ей на плечи и мы бродили по улицам, укрывшись под одним зонтом. Помню, как в кинотеатре весь сеанс держал ее за руку. Помню ее зажмуренные от смеха глаза, когда мы наблюдали за уличным артистом – он неподвижно стоял на пьедестале, но как только ему в ящик бросали монетку, тут же оживал и принимал другую позу, до следующей монетки. Помню, как она пыталась сдержать смех, глядя, как я катаю шары в боулинге, – полная катастрофа. Помню, как мы лежали на одеяле в парке Уэно и лепестки сакуры падали нам на лица. Помню, как она сидела на этом самом стуле в этом самом магазине и делала домашнее задание под мою любимую музыку. Помню ее сосредоточенное лицо и прядь волос, которая почти касалась страницы. Помню, как поцеловал ее шею в кабине лифта и как мы отпрянули друг от друга, когда двери внезапно открылись. Помню, как она рассказывала мне про своих золотых рыбок, про маму, про Гонконг. Помню, как она заснула на моем плече вечером в автобусе. Помню, как она сидела напротив меня за столом, а я не сводил глаз с ее лица. Помню, как она рассказывала мне про исторический период Дзёмон{36} и древние племена, которые хоронили своих вождей в курганах на Токийской равнине. Помню взгляд, которым она смотрела на меня вечером у госпожи Накамори. Мы с Кодзи сыграли «Round Midnight»[15]{37} так здорово, как никогда раньше. И еще сколько всего я помню!

– Не знаю, Кодзи, что мне мешает. Может быть, то, что ничего не мешает.

Так ли это? Сколько раз мы с ней в принципе могли зайти в дом свиданий. Конечно, я хотел ее. Но…

– Не знаю, Кодзи. Нет, я не увиливаю. Я правда не знаю.

Кодзи глубокомысленно засопел, как в тех редких случаях, когда ничего не может понять.

– Когда же я сподоблюсь увидеть ее снова?

– Возможно, никогда. – Я сглотнул. – Она возвращается в Гонконг, в международную школу. В Токио она приезжает с отцом, раз в два года, на несколько недель. Повидать родственников. Нужно смотреть правде в глаза, Кодзи. Встреча маловероятна.

– Это чудовищно! Ужасно! – Кажется, Кодзи огорчился сильнее моего. – Когда она улетает?

Я посмотрел на часы:

– Через полчаса.

– Сатору! Останови ее!

– Я думаю… ну, в смысле, что…

– Не думай! Действуй!

– Что ты предлагаешь? Похитить ее? Она сама распоряжается своей жизнью. Она хочет поступить в университет в Гонконге, изучать археологию. Мы встретились, нам было хорошо вместе. Очень хорошо. А теперь пришла пора расстаться. В жизни такое случается сплошь и рядом. Можно писать письма. В конце концов, мы ж не влюблены так, что жить друг без друга не можем. Ничего подобного…

– Бип-бип-бип!

– А это еще что?

– Извини, у меня тут лажометр зашкалило.

Я откопал старый альбом Дюка Эллингтона. Он напоминает мне о допотопных граммофонах, дурацких усиках и довоенных голливудских мюзиклах. Обычно от него у меня поднимается настроение. «Take the „A“ Train»[16]{38} – в этой композиции столько непрошибаемого оптимизма!

Хмуро уставившись в темную лужицу на дне чайной чашки, я размышлял о Томоё в пятидесятый раз за день.

Зазвонил телефон. Я знал, что это Томоё. Так оно и оказалось. В трубке слышались гул самолетов и голос диктора.

– Привет! – сказала Томоё.

– Привет.

– Я звоню из аэропорта.

– Слышу.

– Ужасно жаль, что вчера мы не смогли попрощаться по-человечески. Мне так хотелось поцеловать тебя.

– И мне. Но кругом было столько народу…

– Спасибо, что пригласил нас с папой к госпоже Накамори. Папа тоже благодарит. Он уже сто лет ни с кем так весело не болтал, как вчера с Мамой-сан и Таро.

– Да, они тоже уже сто лет ни с кем так весело не болтали. А о чем они говорили?

– О делах, наверное. У папы доля в одном ночном клубе. И концерт нам очень понравился.

– Да разве это концерт! Просто мы с Кодзи.

– Вы оба прекрасно играете. Папа только о вас и говорит.

– Ну… Прекрасно играет только Кодзи. Благодаря ему и я звучу сносно. Он позвонил двадцать минут назад. Надеюсь, вчера в баре мы не слишком липли друг к другу. Кодзи говорит, все что-то заметили.

– Пустяки, все в порядке. Слушай! Надо знать папину манеру выражаться намеками. В общем, он приглашает тебя приехать в отпуск. Говорит, что найдет бар, где ты сможешь играть на саксе. Если захочешь, конечно.

– Он знает? Про нас?

– Понятия не имею.

– Вообще-то, Такэси до сих пор ни разу не давал мне отпуска. Точнее, я ни разу не просил…

– Скажи, а… – Она решает сменить тему. – Сколько времени нужно заниматься, чтобы достичь такого уровня исполнения?

– Да разве это уровень? Вот Колтрейн – это уровень. Погоди секунду!

Я быстренько поставил «In a Sentimental Mood»[17]. Мирра и фимиам. Минутку слушаем вместе, как Джон Колтрейн{39} играет вместе с Дюком Эллингтоном{40}. Мне хотелось так много ей сказать.

Вдруг в трубку ворвались короткие гудки.

– Деньги кончились. Где-то была еще монетка… Ой, ну ладно! Пока!

– Пока!

– Когда прилечу, я…

В трубке одинокий гул.

В обед зашел господин Фудзимото, увидел меня и захохотал.

– Добрый день, Сатору-кун! – радостно возгласил он. – Погодка сегодня – загляденье! Что скажешь об этой красоте?

Положив на прилавок стопку книг, он с гордым видом приподнимает брови и слегка оттягивает свой галстук-бабочку. Совершенно нелепый: лягушачье-зеленый, в горошек.

– Уникальная вещь! – откликнулся я.

– И я так считаю! – Он прямо задрожал от удовольствия. – Мы устроили на работе конкурс на самый безвкусный галстук. По-моему, я всех сделал!

– Как съездили в Киото?

– Киото есть Киото. Храмы и святилища. Встречи с полиграфистами и печатниками. Надутые лавочники воображают, будто только им ведомо, что хорошо, что плохо. Слава богу, я дома. Родился токийцем – умрешь токийцем.

– Господин Фудзимото! – начал я заранее заготовленную речь. – Когда я рассказал Маме-сан, что вы любезно предложили мне помочь с устройством на работу, она велела передать вам и вашим коллегам вот это. Пригодится на вечеринке в честь цветения сакуры.

Я водрузил на прилавок огромную бутылку рисовой водки.

– Сакэ! – воскликнул господин Фудзимото. – Вот уважил так уважил! Царский подарок. Мои коллеги его оценят, не сомневайся. Огромное спасибо.

– Нет, это вам спасибо за вашу заботу. Только, пожалуйста, извините и не обижайтесь на меня, но я не могу принять ваше великодушное предложение. Я слишком невежественен для такой работы.

– Ну что ты, какие там обиды. Я все понимаю, ей-богу. Просто я хотел на всякий случай… – Господин Фудзимото, сильно моргая, поискал подходящее слово, не нашел и рассмеялся. – Я нисколько не обижаюсь. Тебе вряд ли хочется стать таким, как я, верно?

Это соображение развеселило его, похоже, гораздо больше, чем меня.

– Мне не пристало о вас судить, – ответил я. – Но я был бы рад походить на вас. У вас замечательная работа. Невероятные галстуки. Отличный музыкальный вкус – вы прекрасно разбираетесь в джазе.

Улыбка вдруг сошла с его лица. Он перевел взгляд за окно.

– Вот последний цветок сакуры. На дереве он все время меняется, стремясь к совершенству. А достигнув его, опадает. Когда коснется земли, его неминуемо растопчут. Вот и получается, что абсолютно прекрасен он только то мгновение, пока находится в полете… Мне кажется, только мы, японцы, в состоянии это понять. Как ты думаешь?

По улице, скрежеща словно захмелевший Бэтмобиль, проплыл фургон, установленные на нем колонки голосили:

– Голосуйте за Симидзу! Только он знает, как победить коррупцию! Симидзу не подведет! Симидзу не подведет! Симидзу не подведет!

– Почему все происходит именно так, как происходит? – Господин Фудзимото шевельнул ладонью в воздухе. – После газовой атаки в метро, насмотревшись телерепортажей о том, как полиция ведет расследование со скоростью слепых черепах, я все пытаюсь понять… Почему вообще что-либо происходит? Какая сила удерживает мир и не дает ему рассыпаться в прах?

Я не всегда понимаю, когда господин Фудзимото спрашивает всерьез, а когда его вопросы риторические.

– А вы знаете?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Честно, не знаю. Порой мне кажется, что это главный вопрос жизни, а все прочие – только притоки, которые в него вливаются. – Он провел рукой по редеющим волосам. – Как ты думаешь, может быть, ответ – любовь?

Я не смог заставить себя думать – в уме мелькали разные картинки. То отец – человек, которого я считаю отцом, – глядел на меня через заднее стекло автомобиля. То какой-то бизнесмен, который три или четыре года тому назад упал на тротуар с девятого этажа, когда я выходил из «Макдональдса». Человек лежал метрах в трех от меня, изумленно разинув рот, из которого стекала темная струйка, расплываясь на тротуаре между осколками зубов и стекла.

Потом вдруг я представил брови Томоё, ее нос, ее шутки, ее акцент. Томоё летела в Гонконг.

– Тут нужна мудрость, господин Фудзимото. Я еще слишком молод, чтобы ответить на этот вопрос.

Улыбка вернулась на лицо господина Фудзимото, его глаза скрылись в морщинках.

– Очень мудрый ответ, Сатору!

Он купил диск Джонни Хартмана с прекрасной версией «I Let a Song Go Out of My Heart»[18]{41} и попрощался.

Комар жужжал над ухом, как миксер на третьей скорости. Я дернул головой и прихлопнул мерзавца. Начался сезон комаров. Я как раз собирал останки комара в бумажку, когда вошла жена Такэси, с которой ему так и не удалось помириться. Она подняла солнцезащитные очки на макушку, и они утонули в густых волосах. Ее сопровождал одетый с иголочки господин – адвокат, сразу догадался я. Они оглядывали все вокруг. Когда я устраивался на работу, то провел целый вечер у них с Такэси, в Тиёда. Но сейчас она еле кивнула, словно не узнала меня. Адвокат, тот вообще не замечал моего присутствия.

– Помещение он арендует. – Жена Такэси произнесла местоимение с особой горечью, как и подобает бывшей жене. – Но стоимость товара довольно высокая. По крайней мере, он всегда хвастал своим ассортиментом. Хотя, конечно, реальную прибыль приносят парикмахерские салоны. Этот магазинчик – всего лишь его хобби. Одно из многих, между прочим.

Адвокат молча слушал.

Они направились к выходу. В дверях жена Такэси обернулась и сказала:

– А тебе, Сатору, пусть это послужит уроком. Под влиянием чувств не следует принимать важных решений, от которых зависит жизнь! Того и гляди подсунут тебе закладную на карточный домик! Попомни мои слова.

И вышла.

Я размышлял над ее словами, а сам слушал Чета Бейкера. Труба без особой спешки стремилась в никуда. А его голос – дзенское бормотание в ласковой пустоте. «My Funny Valentine». «You Don’t Know What Love Is». «I Get Along without You Very Well»[19]{42}.

Телефонный звонок. Такэси вне себя. И снова пьян.

– Не впускай! – истерически орал он. – Ни за что не впускай эту бешеную корову!

– Кого?

– Ее! И чертова кровопийцу адвокатишку сраного! Который должен был представлять меня! Они ж намылились с тесаком по мои яйца! Не позволяй им рыться в дисках! Не показывай счета! Они не имеют права! Срочно спрячь лимитированный первопресс Армстронга! И золотой диск «Maiden Voyage»![20]{43} Засунь хоть в трусы, слышишь?

– Такэси!

– Что?

– Уже, Такэси.

– Что – уже?!

– Они уже приходили. Пробыли несколько минут, адвокат просто осмотрел помещение, и все. Они не проверяли счета и ничего не пытались оценивать.

– Офигеть! Просто офигеть. Нет, ну какова, а! Это не женщина, это коровье бешенство на двух ногах! Правда, на каких ногах… – Он повесил трубку.

Солнечные лучи ластились и чуть не мурлыкали. На стене едва заметно колыхались тени ветвей и листьев. Вспомнилось, как много лет назад девушки Мамы-сан катали меня на лодке по озеру. Это одно из самых первых воспоминаний моего детства.

Забившись в свой уголок, чувствуешь себя безопасно, но порой так одиноко.

Что же мне делать? Я закатал рукав рубашки и посмотрел на предплечье. Томоё синей ручкой вчера нарисовала там змейку. Я спросил: почему змейку? А она рассмеялась словно шутке, понятной только ей.

У меня в голове встретились две мысли.

Первая прошептала: мы не переспали друг с другом, потому что секс завершил бы начало наших отношений и положил бы начало их завершению.

Вторая настоятельно потребовала действий.

Может, жена Такэси и права – нельзя принимать жизненно важные решения, руководствуясь только чувствами. Такэси, кстати, частенько говорит то же самое. «Наутро после блядок может выясниться, что они тебе не по карману», – любит он повторять. Да кто они такие, в конце концов, Такэси и его жена, чтобы учить жить других? Если не любовь, тогда что?

Я посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-ноль. Ее отделяли от меня тысячи километров и один часовой пояс. Можно позвонить и оставить Такэси деньги, чтобы не удивлялся, когда придет квитанция.

– Приветик! – откликнулась Томоё, словно я звонил из автомата за углом. – А я распаковываю чемоданы.

– Соскучилась?

– Капельку, совсем чуть-чуть!

– Ну ты и врушка! Не сомневалась, что позвоню?

В ее голосе звучала улыбка.

– Не сомневалась. Когда ты прилетаешь?

И мы с ней говорили, говорили и не могли наговориться: каким рейсом лучше лететь, куда пойдем в Гонконге, что она скажет отцу и как мне разумней распорядиться своими жалкими сбережениями. Так из моего укромного уголка я попал прямиком в рай.

Гонконг

* * *

Луна, луна средь бела…{44}

Похоже, будильник законтачен с датчиком у меня в мозгу, который посылает сигнал руке, та послушно приподнимается и передает команду указательному пальцу, и он выключает будильник буквально за секунду до того, как эта зараза начнет трезвонить. И так каждое утро, каждое божье утро – не важно, сколько виски я принял накануне вечером и в котором часу добрался до постели.

Забыл.

Черт подери. Какой-то жуткий кошмар приснился. Не могу припомнить подробностей. Да и не хочу, если честно. Облава на наш офис. Хью Луэллин ворвался вместе с начальником китайской полиции и воспитателем моего скаутского отряда (на его «вольво» я в детстве насрал, в прямом смысле слова). Все на роликах. Я бросился стирать файлы, связанные со счетом 1390931, – их почему-то оказалось ужасно много, – но в спешке не получалось правильно ввести пароль. К-А-Т-И-Ф-Р, нет, К-Т-И, нет, опять неправильно, и опять надо все заново. А они все ближе и ближе, поднимаются с этажа на этаж, кофе из опрокинутых чашек растекается лужицами, глаз электрического вентилятора обращается в мою сторону, и неоплаченные телефонные квитанции хлопают крыльями, как летучие мыши в сумерках… Окно открыто. Сорок дней и ночей подряд дует ужасный ветер. Мышь в обмороке, не реагирует на двойной щелчок. Что это было? Может, что-то важное? Забыл.

Сколько раз мне снились сны про компьютер? Хорошо бы вести дневник снов, но даже это обернется против меня в случае чего. Представляю, как репортеры опубликуют самые скандальные куски, а тюремные психологи будут обсуждать клубничку. Интересно, кому, где и когда впервые приснился компьютерный сон? Еще интереснее, снятся ли компьютерам люди?{45}

Ох уж этот Луэллин в роговых очках. Я только вчера с ним встретился, и вот нате – сукин сын уже проник в мое подсознание.

Минутная стрелка снова сигналит. Секундная стрелка крутится и крутится, сматывая мгновения моей жизни, как сматывают на катушку веревочку воздушного змея, когда пора идти домой. Черт. Времени в обрез – начал расходовать утренний лимит. По утрам чувствую себя таким же разбитым, как вечером. Разбитый, растресканный, как пасхальное яйцо. Вот-вот скорлупа осыплется. И похоже, опять начинается простуда, серьезно. А все этот Гон-хренов-конг. Вечно хожу разваренный, как вонтон. Кстати, Пасха на носу. Ну давай, Нил, давай. В душ-то доберешься. Горячий душ творит чудеса. Херня. Спиды сотворили бы чудо, но не осталось ни крупинки.

За волосы вытаскиваю себя из кровати, наступаю в тарелку с вафлями. Дерьмо! Ну она сегодня придет, надеюсь, приберется тут. По крайней мере, когда вернусь, в доме будет еда. Конечно, китайская, но все же лучше, чем опять вафли, брр.

Марш в гостиную. На автоответчике было какое-то сообщение. Слава богу, додумался включить немой режим, перед тем как залечь, а то бы шиш поспал. Вот, теперь стряхнул всякую хрень с дивана на пол, плюхнулся рядом с телефоном и нажал кнопку «прослушать».

«Проснись и пой, Нил! Это Аврил. Спасибо, что смылся вечером. Не забудь, на 9:30 у тебя назначена встреча с адвокатами господина Вэя, а Тео ждет от тебя предварительного доклада, так что тебе лучше прийти не позже 8:45. Пей скорее свой кофе. До скорого».

Аврил. Красивое имя у этой глупой шлюшки.

Не очень-то расслабляйся, Нил. Раз, два, три, встал! Ну-ка, встал, кому говорят! Марш на кухню. Выброси старый фильтр из кофеварки в мусорное ведро. Черт, оно переполнено, кофейная гуща разлетелась повсюду, ну извини, горничная, так, новый фильтр, молотый кофе, побольше, к черту рекомендации, сам знаю, щелк – кофеварка, вари. Вари погуще для старины Нила, для тебя, дружок. То, что надо. Забыл. Открывай холодильник. Половинка лимона, три бутылки джина, пинта молока – срок годности истек месяц назад, пакет сушеной фасоли и… коробка вафель. Уф, Бог в своих небесах и в порядке Нил!{46}

У меня остались вафли. Вафли в тостер. Теперь двигай в спальню, Нил. В шкафу должны быть белые рубашки, она туда их каждое воскресенье вешала, все эти шкуры, содранные с гвайло, с белых дьяволов. Ух и разозлюсь же я, если она опять посдергивала их с вешалок. Ей лишь бы внимание привлечь.

Нет, все в порядке. Висят ровными рядами. Трусы и брюки с вечера валяются на стуле. Дешевый стул из гнутых трубок. Жалко кресла времен королевы Анны{47}. Из всех вещей в этой квартире оно одно было старше меня. Ушло вслед за Кати. Давай, Нил, одевайся – майка, рубашка, пиджак. Чего-то не хватает. Ремень. Где ремень?

– Ага… Очень смешно. Где долбаный ремень?

В гостиной загудел кондиционер.

– Так… я иду в гостиную. Если ремня не будет на подлокотнике дивана, я разозлюсь на хрен!

Я пошел в гостиную. Ремень висел на подлокотнике дивана.

– Ну вот и прекрасно, черт подери.

Тут я вспомнил, что оделся, а душ не принял. От меня воняло, а тут еще и встреча с этим, как его там, из Тайваньского консорциума.

– Ты кретин, Нил.

Никто не возразил.

Почему-то никто не возражает, когда называешь себя кретином. Теперь душ сожрет остаток утреннего лимита. Если собьется распорядок – рас-порядок! – утренних процедур, то я опоздаю на паром и придется выдумывать очень уважительные причины.

Я выключил кондиционер.

– Сейчас только май, черт тебя подери. Хочешь меня заморозить до смерти, да? С кем ты тогда будешь дурака валять, скажи?

В ванной обнаруживаю, что она опять развлекалась с жидким мылом. Кати всегда покупала жидкое мыло во флаконах с помпочкой. И горничная тоже. И все было хорошо, пока она не обнаружила, как весело брызгать из помпочки. Лепехи мыла повсюду – на стенах, на унитазе, на полу в душевой кабинке, и там – ну да, как раз там, – куда я только что положил рубашку. Везде эти мерзкие пятна, похожие на брызги засохшей спермы.

– Ну-ну. Развлекаешься? А вытирать все это кто будет?

Как ни странно, она никогда не прикасается к косметике и туалетным принадлежностям Кати. Только к моим. Интересно, почему я до сих пор не избавился от женского барахла. В шкафчике лежит упаковка тампонов. Две упаковки. С одной капелькой и с тремя. Горничная ни разу не взяла ни одного. Не понимаю почему. Может, это одна из китайских причуд – не пользоваться тампонами. Ведь не надевают же они памперсов на младенцев, и те кладут прямо в трусы, где угодно и когда угодно. Но при всем при том горничная пользуется тальком, увлажняющим кремом, пеной для ванны – очень охотно, без зазрения совести. И почему она, собственно, должна испытывать угрызения совести по этому поводу, если не испытывает по другим?

Сунул голову под душ. Так, намочил, намылил шампунем, втер, ополоснул, теперь восстановитель, размазал пальцем полоску подсохшего мыла на стене, взбил в пену, смыл, вытер. На все про все две минуты. Ополоснулся – и хорошо, а о расплате подумаем потом.

Досуха вытираюсь, втягиваю живот. В последнее время это мало помогает. Нил, когда у тебя начала расти эта хреновина? По идее, от постоянного стресса теряют в весе. Я наверняка теряю, но из-за диеты из вафель, фруктовых пастилок, сигарет и виски набираю больше, чем уходит из-за стресса. Пузо как у беременной. Тьфу! Передергиваюсь от отвращения. Интересно, если бы Кати удалось забеременеть, изменилось бы что-нибудь или нет? Завязал бы я тогда, пока еще мог, или маялся бы еще больше? Если только можно маяться еще больше и… и не умереть. Не знаю.

Запахло горелым. Черт! Утюг!

Да нет же, я не включал утюг. Вафли подгорели. Черт, черт, еще раз черт. Завтрак пропал к чертовой матери. Можешь не спешить, Нил, вафли уже не спасти. Вафли, как тот мост, слишком далеко{48}. Когда вафля перестает быть вафлей? Когда она превращается в кусок угля, черт бы его побрал. Придется для питательности насыпать побольше сахара в кофе, другого выхода не вижу. Жидкий завтрак. Так, в гостиную. Из-под двери показалась темная струйка. Кровь, что ли? Чья кровь? Ее? В этой квартире всего можно ожидать, больше я ничему не удивлюсь. Нет, жидкость темно-коричневая. Вот же ж хрень! Наверняка я сунул в кофеварку два фильтра вместо одного, а мы ведь знаем, что бывает в таких случаях, правда, старина Нил?

Бегом на кухню. Кофеварку долой, тостер долой, голову долой!{49} Не угодно ли стакан чистой воды на завтрак, Нил? С удовольствием. Ох, нет чистых стаканов. Ну что ж, тогда плошку чистой воды. Превосходно. Приятного аппетита, Нил. Окидываю взором свои кухонные владения. Видок – будто Кит Мун похозяйничал здесь месяц. Хотя нет, Кит Мун против меня – чистюля{50}. Извини, горничная, я тебе за это приплачу.

– Ты ж проследишь, чтобы я приплатил. И сполна, и сверх меры.

Надевай галстук, Нил, и бегом на работу. Этим узкоглазым толстосумам и так придется тебя ждать, нельзя испытывать их терпение. Сумасшедшее утро. Даже в окно не успел взглянуть – что за погода. Прочитал прогноз на пейджере: облачно, без осадков. Значит, зонтик не понадобится. Типичная азиатская не-погода. Забыл. Привычный пейзаж: голый склон холма, затянутый туманом, сонное море.

Выключил кондиционер. Опять. Радио оставляю включенным – для нее, как, бывало, моя мама – для собаки. Из спальни слышны деловые новости по-китайски, на кантонском диалекте. Не знаю, как она к ним относится – иногда слушает, иногда выключает, иногда ловит другую волну.

– Будь умницей, веди себя хорошо. – Я втиснул ноги в туфли, не развязывая шнурков, схватил кейс и свою связку ключей.

Кати обычно отвечала:

– Слушаю и повинуюсь, мой охотник-добытчик.

Она никогда не отвечает.

Пошел, пошел… Ну все, вышел.

Лифт как раз идет вниз. Слава богу. А то опоздал бы на автобус к парому. Двери открылись. Протиснулся внутрь, в толчею мужских тел, желтоватых и розовато-серых. Да ладно, все мы одного племени, обитатели резервации финансового благополучия, иначе нам было бы не по карману это жилье. В лифте пахло пиджаками, лосьоном после бритья, кожаными ремнями, гелем для волос и еще чем-то затхлым. Может, застоявшимся тестостероном. Все молчали. Похоже, не дышали. Я повернулся так, чтобы мой член не упирался в член другого добытчика, и в поле зрения попала дверь моей квартиры с номером 144.

– Нехороший номер, – сказала когда-то госпожа Фэн. – Дело в том, что «четыре» по-китайски произносится так же, как «смерть».

– Нельзя же всю жизнь только и делать, что избегать цифры «четыре», – возразила ей Кати.

– Допустим. – Госпожа Фэн прикрыла печальные глаза. – Есть еще одна проблема.

– Какая же? – спросила Кати, улыбаясь мне краешком рта.

– Лифт. – Госпожа Фэн распахнула проницательные глаза.

– У нас четырнадцатый этаж! – сказал я. – По-вашему, лифта тоже надо избегать?

– Нет. Но лифт находится как раз напротив вашей квартиры!

– И что? – Кати больше не улыбалась.

– Двери лифта – это пасть! Она пожирает удачу. Удача не переступит порога этой квартиры.

Я взглянул наверх – и увидел себя, взирающего вниз, на самого себя, сквозь дымчатое стекло, в окружении сонма моих же неподвижных голов. Вроде как повстречался с собственным призраком.

– К тому же вы находитесь на острове Лантау, – добавила она, словно вспомнив еще об одном важном обстоятельстве.

Дзинь, звякнул звоночек.

– А чем плох остров Лантау? Это единственное место в Гонконге, где можно поверить, что мир когда-то был прекрасен.

– Мы не любим здешние течения. Слишком они северные. И слишком восточные.

Дзинь, звякнул звоночек. Дзинь, дзинь, дзинь. Второй этаж. Первый. Наконец-то. Автобус еще не ушел. Мы дружно бросились через дорогу и взяли его штурмом. У меня в голове звучала музыка из «Джеймса Бонда». Вспомнилось, как мальчишками, играя в войну, мы погружались на какбудтошний бронетранспортер.

Автобус переполнен – места только стоячие. Ничего не имею против. Напоминает час пик на старой доброй кольцевой линии в старой доброй Англии. Сейчас как раз начинается сезон крикета. За что я люблю автобус – за то, что с момента, когда в него садишься, и до момента, когда переступаешь порог офиса, от тебя ничего не зависит. Ничего не нужно решать. Превращаешься в зомби.

И тут у какого-то придурка звонит мобильный телефон. Чуть не дырявит барабанные перепонки. Невыносимо! Да ответит он или нет? Давай же, отвечай, глухой придурок! И чего это все уставились на меня?

Ах да, это мой телефон. Когда эти штуки только-только появились, сначала всем казалось – ура, супер, до чего удобно! Потом спохватились, поняли – удобно, как электронный ошейник у преступников, выпущенных под залог. Спохватились, да поздно.

Достаю телефон, отвечаю на звонок, позволяю электронам нерелевантности завершить свое путешествие по проводам, через пространство и ко мне в ухо.

– Алло, Броуз слушает.

Вот, теперь самый последний кретин в этом автобусе знает, что моя фамилия – Броуз.

– Нил, это я, Аврил.

Ясно, что Аврил. Кто же еще? Похоже, она даже ночует в офисе. Она вовсю трудилась над отчетом для тайваньцев, когда я уходил вчера поздним вечером или сегодня ранним утром, в общем, как всегда. В компании «Жардин-Перл» пашет целая армия адвокатов. А в «Кавендиш» – раз-два и обчелся: только я, да Аврил, да Мин, который даже договор на аренду квартиры – моей квартиры – толком составить не смог. Китайцы – это уже плохо, риелторы – еще хуже, но китайские риелторы – эти ребята явно служат дьяволу. Вот бы кому юристами работать, но на своей службе они гребут куда больше денег. Этот долбаный отчет для тайваньцев! Вдобавок ко всем моим неприятностям я должен еще разбираться в лабиринте цифр, мелких букв, подвохов. В принципе, хорошо, что Аврил занимается этим дерьмом, но иногда она так достает. Ее прислали из Лондона в январе, поэтому она от усердия землю носом роет. Совсем как я три года назад.

– Хорошо выспался, Нил?

– Плохо.

Аврил явно хотела меня доконать и выжать извинение за то, что вчера я рано ушел. Точнее, уже сегодня. В час ночи. Рано, кто ж спорит. Хрен ей, а не извинение.

– Я насчет папки с материалами по Микки Квану.

– А что с ней?

– Не могу ее найти.

– А!

– Так где же она? Ты работал с ней вчера вечером. Перед уходом.

Пошла к черту, Аврил.

– Я работал с ней вчера вечером. За шесть часов до ухода.

– Но ее нет у тебя на столе. И у Гуйлан тоже нет. Значит, она может быть только у тебя в кабинете. Лично я не касалась ее со вчерашнего дня. Может, ты… Может, она куда-нибудь задевалась? Или завалилась? Может, в ящике твоего стола?

– Аврил, я на острове Лантау, в автобусе. Отсюда не видно моего кабинета.

Сквозь толщу пиджаков, галстуков, тел, ушей, которые притворялись, что не слушают, до меня донесся смешок. Обхихикался, идиот. А может, просто чихнул.

Аврил – это экспериментальный образец ходячего здравого смысла: чувство юмора отсутствует напрочь. Надо дать ей прозвище Спок{51}.

– Я не всегда улавливаю, Нил, что ты хочешь сказать. Я понимаю, что тебе сейчас не видно твоего кабинета. Прекрасно понимаю. На всякий случай напоминаю, если ты опять забыл: Хорас Чун и Тео хотят услышать отчет о том, как продвигается дело Вэя, через пятьдесят две минуты. Уже через пятьдесят одну. Тебя нет на месте, потому что ты на острове Лантау, в автобусе. Ты появишься не раньше чем через тридцать восемь минут. Даже через сорок одну минуту, если ты не позавтракал и заскочишь за пончиками. Господин Чун всегда приходит на десять минут раньше. Значит, к тому моменту, когда ты войдешь в кабинет, упомянутый отчет должен быть полностью закончен, и это придется сделать мне. Для этого мне нужна папка с материалами по Микки Квану, вот я ее и разыскиваю.

Я вздохнул. Постарался придумать что-нибудь уничтожающее в ответ, но силы меня покинули. Простуды замучили, никак не отвяжутся. Надо с ними что-то делать.

– Да, Аврил, все это верно. Но я честно, искренне, безумно, сильно не представляю{52}, куда подевалась папка.

Автобус дергался то взад, то вперед. Мелькнули теннисные корты, здание международной школы, полукружье бухты и рыбацкая джонка в белесом азиатском мареве.

– Нил, у тебя ведь сохранилась копия на винчестере?

Тут я встрепенулся:

– Да, но…

– Тогда я скопирую файл с твоего компьютера и распечатаю еще раз. Там же не больше двадцати страниц, да? Скажи мне свой пароль.

– Боюсь, что не могу этого сделать, Аврил.

Молчание. Аврил думает.

– Боюсь, что тебе придется, Нил.

Мне вспомнилось, как свежевали кролика – я это точно видел, только запамятовал, где именно. Под ножом шкура разошлась, как застежка-молния. Только что был кролик как кролик, такой хорошенький, словно бы дремал, и вот уже – длинная кровавая прореха от кроличьих зубов до кроличьего пениса.

– Но…

– Слушай, Нил, если ты скачал какую-нибудь шведскую садомазопорнуху, это останется между нами.

Как бы тихо я ни говорил, все равно человек десять услышат.

– Я не могу сказать тебе пароль. Это нарушение конфиденциальности.

– Нил, ты, наверное, не въезжаешь… То есть наверняка не въезжаешь. Иначе б не ушел вчера так рано домой. Мы рискуем потерять этот договор. Он стоит восемьдесят два миллиона. Голландский филиал банка «Бэрингс»{53} и «Ситибанк» каждую ночь поют Вэю серенады под балконом. И поют они слаще нас. Без ресурсов Микки Квана мы не сможем компенсировать потери в Бангкоке и Токио, и тогда наша песенка спета. Ну и конечно, мистер Кавендиш точно будет знать, кто виноват: я не хочу, чтоб собак вешали на меня. Ты, может, и рад будешь провести остаток жизни, заведуя «Макдональдсом» в Бирмингеме, но я хочу от жизни чуточку больше. Быстро говори пароль! В конце концов, поменяешь его, когда придешь на работу. Твоя конфиденциальность будет нарушена всего сорок девять минут! Ну, давай! Если ты не доверяешь мне, кому ты вообще доверяешь?

Да господину Никому, вот кому я доверяю, черт возьми. Я натянул пиджак на голову и засунул телефон под мышку. Квазимодо Броуз, да и только.

– К-А-Т-И-Ф-О-Р-Б-С, – прошептал я. Главное – удержаться и не попросить ее не совать нос куда не следует; тогда уж точно сунет. – Теперь ты счастлива?

Нужно отдать Аврил должное, она не стала издеваться. Лучше бы стала. Неужели я докатился до того, что вызываю у людей только жалость?

– Принято. Встретимся в кабинете у Тео. Не бойся, я никого не подпущу к твоему компьютеру.

Автобус подъехал к порту. Как всегда, в бухте Дискавери турбопаром готовился к отправке. Но можно не спешить: звучит только первый гудок. Второй гудок через минуту. Третий – через две. Паром отправится через три минуты, а от автобуса до парома хватит шестидесяти секунд, если проездной в кармане. А он у каждого в кармане. Времени еще целый вагон, в который спокойно въедет «тойота-лендкрузер». Двери автобуса с шипением открылись, и толпа вывалилась наружу. Пассажиры выпрыгивали один за другим, автобус покачивался в такт.

Может, она здесь, рядом? Касается моей руки? Почему я всегда думал, что она весь день сидит дома? Гораздо логичнее предположить, что она гуляет, бродит по окрестностям. Она же не любит одиночества.

Прекрати, Нил. Это твоя квартира, твой «домашний очаг». Ты возвращаешься туда, потому что тебе больше негде жить. Не тащи ее за собой на остров Гонконг. Ей не под силу пересекать водные пространства. Кстати, в Китае именно так и считается. В священные места и храмы ведут лестницы, потому что они не умеют прыгать. И пересекать водное пространство тоже не могут. А вдруг могут?

Двадцать шагов до билетного контроля. По-моему, утренний кризис идет на убыль. Настоящий криминал надежно упрятан в недрах моего жесткого диска, маловероятно, что Аврил случайно наткнется на него, а искать у нее времени нет. Да и мотивов тоже. К тому же она слишком тупа. По мере того как приходно-расходные операции по счету 1390931 стали все запутаннее, мои меры предосторожности стали все изощреннее, а вранье – все менее правдоподобным, потому что один прокол тянул за собой другой. Правда заключается в том, что подпевалы Денхольма Кавендиша не желают знать правды, которую может унюхать даже человек, чьи умственные способности подпорчены Итоном. Не волнуйся, Нил. Аврил просто распечатает файл с делом Микки Квана, и все. Гуйлан заварит кофе, густой, как битум, – хоть трещины в асфальте заделывай. Я навешаю Тео на уши лапшу про чересчур рьяных аудиторов, а ему, как всем начальникам, гордость не позволит задать даже простейшие вопросы. Затем Тео навешает сотрудникам отдела внутреннего финансового надзора лапшу про капитал, размещенный в японских банках на условиях двойного хеджирования. Они навешают лапшу Джиму Хершу, что, мол, компания обязательно должна со всем разобраться в течение следующего финансового квартала, а Херш, в свою очередь, навешает лапшу начальнику Луэллина, что, мол, холдинговая компания «Кавендиш» невинна, как агнец, и что грязные слухи, – которые, будем откровенны, старина, распространяются китайцами, – лишены всяких оснований, и не надо никаких дипломов полицейской академии, чтобы понять, под чью дудку сейчас пляшет Гонконгская народная полиция, не так ли, камарад? И опля! – тут мы и получим наши шестизначные премии, из которых пятизначная сумма уже потрачена, а оставшееся в течение ближайших восемнадцати месяцев спустят на автомобили, недвижимость и на индустрию развлечений. Ты снова сделал это, Нил. Прошел по краю. Девять жизней? А вот хрен тебе. Девятьсот девяносто девять.

Все в порядке, Нил. Второй гудок. Остается шестьдесят секунд.

– Нил? Ты почему не садишься на паром?

Такое чувство, будто вот-вот стошнит, и начинаешь перебирать в уме – что съел.

Но я вообще ничего не ел.

В чем же дело? Может, она принуждает меня остаться? Удерживает за руку?

Нет. Она здесь ни при чем. Я прекрасно чувствую, когда она рядом. Сейчас ее здесь нет. К тому же она меня ни к чему не может принуждать. Решаю я. Я хозяин положения. Таковы правила игры.

И вообще, было кое-что поважнее, чем она.

Вчера вечером мы с Аврил готовили отчет для господина Вэя, магната-судовладельца. От чертова компьютера у меня болели глаза, живот сводило от голода – за весь день съел один-единственный сэндвич с беконом, латуком и помидором. Около полуночи начала кружиться голова. Я вышел в кафе, что через дорогу от башни «Кавендиш», заказал самый большой тройной дерьмобургер в меню, целых две штуки, и положил в кофе десять кусков сахара. Я смаковал каждый глоток, а кровь моя взыграла, как архангел Гавриил, когда в нее полился сахар. Это было что-то сверхъестественное. Плевать я хотел на естественное.

Я смотрел, как за стеклом по ночной улице движется поток машин, людей, чужих историй. Вдалеке пыхтел и шипел гигантский велосипедный насос, что-то накачивал. Кругом, куда ни кинь взгляд, вспыхивали и гасли неоновые буквы рекламных сообщений. Играла музыка, старый хит Лайонела Ричи про слепую девочку{54}. Очень жалостливый. Когда-то я расстался с невинностью под аккомпанемент этой песни, задыхаясь под грудой курток, на вечеринке у приятеля в Телфорде. Не понимаю, какого черта я делал в Телфорде. Не понимаю, какого черта вообще делают в Телфорде.

Тут вошел этот парнишка со своей девушкой. Он заказал гамбургер и колу, она – ванильный молочный коктейль. Он взял поднос, поискал свободный столик – их не было – и встретился взглядом со мной. Подошел и на ломаном английском спросил, нельзя ли подсесть ко мне. Акцент не был китайским. Китаёзы скорее умрут, чем сядут за один столик с нашим братом. Или плюхнутся, не спросив разрешения, словно ты пустое место. Одно из двух. Я кивнул, стряхнув пепел с сигареты. Он очень вежливо поблагодарил меня по-английски. «Супасибо барисоё», – сказал он.

Девушка точно была китаянкой, но разговаривали они по-японски. У парня был футляр с саксофоном и маленький рюкзак, на котором еще болталась бирка авиакомпании. Они, похоже, едва-едва окончили школу. Ему не помешало бы как следует выспаться. Они не обнимались и не лизались, как принято у китайской молодежи в наши дни. Просто держали друг друга за руку через столик. Я, конечно, не понимал, о чем они говорят, но, по-моему, они строили планы на будущее. У них был такой счастливый вид. И воздух между ними так раскалился, что я подумал – они еще не спали друг с другом. Не было этой ленцы, выражения самоуверенной собственности, которое появляется после первых нескольких раз.

Если бы в этот момент из захватанной бутылки с кетчупом вылез какой-нибудь джинн или там Мефистофель и сказал: «Нил, если я превращу тебя в этого парнишку, согласишься отдать душу дьяволу на веки веков?» – я бы ответил не задумываясь: «Забирай нафиг, и поскорее». В япошку так в япошку, или кто он там.

Я посмотрел на свой «ролекс»: четверть первого ночи. Что за жизнь?!

Я ошибся насчет неба. Оно не белесое, нет. Если присмотреться – скорее цвета слоновой кости. А над горой сквозь отполированный солнцем тончайший слой перламутра струится сияние.

И море не пустое. Вдали, на краешке справа, темнеют острова.

Мягкие росчерки кисти на новом свитке в комнате госпожи Фэн, четырьмя этажами выше нас.

Так-так. Нил, позволь тебе кое-что напомнить. На твоей кредитной карте значится сумма, от которой стало бы не по себе даже Биллу Гейтсу. Развод будет стоить тебе почти всех денег, которые ты считаешь своими. Юристы, ухватившие такой кусок пирога, как ты, никогда не опаздывают на встречи с господином Вэем. Тайваньские магнаты-судовладельцы завтракают с политиками столь влиятельными, что по мановению их руки возникают и исчезают небоскребы.

Десять секунд до третьего гудка! Вот-вот запрут турникет. Размышляй над своими экзистенциальными проблемами во время обеденного перерыва – ха, когда это у меня в последний раз был обеденный перерыв! – не важно, когда угодно, но только не сейчас. А сейчас немедленно, сию секунду, прыгай на этот чертов паром. Больше повторять не буду.

От магазина галопом бежит человек. Энди Как-его-там. Помню его в лицо с тех времен, когда посещал поло-клуб на острове Лантау. На этом чертовом острове не найдешь ни одного чертова пони. Галстук от Ральфа Лорена извивается змеей, шнурки на ботинках развязаны. Да, Энди Как-тебя-там, береги себя – того и гляди свалишься и лоб разобьешь, а Джилл слетит с горки{55}.

– Задержите паром! Погодите!

Ба! Прямо Лоуренс Оливьерский{56}, а не Энди Как-его-там.

Неужели вот так и она смотрит на меня? Равнодушно, с примесью насмешки?

Китаец-дежурный возле турникета – наверное, сводный кузен брата-близнеца водителя автобуса – нажимает кнопку и запирает турникет. Энди Как-его-там завершает свой полет, хватается за ограду и, с трудом удержавшись, чтобы не взвыть, как обезумевший арестант за решеткой, умоляет:

– Пустите!

Китаец-дежурный едва заметно кивает на табло «Паром отбывает».

– Пожалуйста, пропустите меня!

Дежурный мотает головой и уходит в свою будку пить кофе.

Энди Как-его-там стонет, тихо мычит, нашаривает в кармане мобильный телефон, роняет его. Поднимает и, удаляясь прочь, разговаривает с неким Ларри, что-то сочиняет на ходу, притворно смеется.

Паром отчаливает от пристани и быстро уходит вдаль.

Иногда я тебя не понимаю.

* * *

Кати запретила мне провожать ее в аэропорт. Ее самолет улетал днем, в одну из самых сумасшедших пятниц. Мой рабочий стол превратился в узкое ущелье посреди гор срочных контрактов, грозивших обвалом. Поэтому в тот день мы выехали из дома раньше обычного и позавтракали в кафе на пристани у парома. Да, в том самом кафе, вон там. Где сейчас у окна сидит Энди Как-его-там и стучит по клавишам ноутбука на столе с таким остервенением, будто пытается предотвратить ядерную войну. Горбится так, что наверняка повредит себе позвоночник. Надо же, он и не подозревает, что сидит за тем самым столиком, за которым мы с Кати разыграли нашу прощальную гастроль.

Прощальная гастроль вышла совсем не в духе Ноэля Кауарда{57}. На самом-то деле Нил Броуз и Кати Форбс выступили из рук вон плохо. Нам нечего было сказать, а может, слишком много нужно было сказать друг другу, но после стольких ночей молчанки вдруг оказалось, что наше время истекло. Я плохо помню, о чем мы говорили. Кажется, о планировке аэропортов, о регулярном поливе комнатных растений, о том, что Кати скоро снова увидит Лондон. Было такое ощущение, словно мы познакомились накануне вечером, провели бурную ночь в какой-то коулунской гостинице и только что проснулись рядом друг с другом. На самом деле мы не занимались сексом уже пять месяцев. С тех самых пор, как все выяснилось.

Черт подери, это было ужасно. Кати уходила от меня.

Гораздо лучше я помню, о чем мы не говорили. Мы не говорили о госпоже Фэн. Мы не говорили о ней. Мы не говорили о том, по чьей «вине», – черт, неужели, страдая бесплодием, люди за тысячи лет не придумали лучшего слова, чем «вина», – у нас ничего не получается. Кати всегда была милосердна. О возможности лечения, клиниках, усыновлении, обо всех этих полумерах мы не говорили вообще никогда – нам не хватало духу, ни тогда, ни сейчас. Если сама природа, будь она проклята, не хочет сделать свое дело, значит не нам ее подменять, черт подери. Мы не упоминали слова «развод», потому что он нависал над нами, как эта самая гора. И не упоминали слова «любовь». Это было больнее всего. Я ждал, что Кати произнесет его первая. Она, наверное, ждала, что его скажу я. А может, эти слова уже перешли по наследству к романтичным несмышленышам, родившимся лет на семь-восемь позже нас. К парочке вроде той, которую я видел вчера в кафе. Теперь любовь существует для них. Не для нас, старых перечниц за тридцать. Даже не мечтай.

Раздался гудок парома. Я стоял на мостовой, как раз на этой розоватой плите, где стою сейчас. Я хорошо ее запомнил и с тех пор обхожу каждый день. Я подумал, что на прощание надо бы обнять Кати. Может, даже поцеловать.

– Тебе пора на паром, – сказала она.

Ну что ж, раз ей так угодно.

– До свидания, – ответил я. – Приятно было побыть твоим мужем.

В тот же миг я пожалел о сказанном. И до сих пор жалею. Эти слова хлестнули последним ударом. Она повернулась и пошла прочь. Я иногда думаю – если бы догнал ее, что тогда? Нас выбросило бы в другую вселенную и жизнь началась бы заново? Или я бы просто расквасил нос? Теперь этого не узнаешь. Послушный зову гудка, я пошел на паром. К стыду своему, я не оглянулся, когда паром отчалил, поэтому не видел, махала ли она мне вслед. Зная характер Кати, думаю, что вряд ли. Как бы то ни было, через сорок пять секунд я уже забыл о ней. Все мое внимание приковали десять строк мелким шрифтом на пятой странице раздела бизнес-новостей в газете «Саут Чайна морнинг пост». Новый американо-британо-китайский следственный орган под названием «Инспекция по перемещению капиталов» провел обыски в офисах торговой компании «Шелковый путь». Эта компания, неизвестная в широких кругах, была мне прекрасно известна. Не далее как в прошлую пятницу, следуя полученным инструкциям, я, лично я, перевел на счет компании «Шелковый путь» 115 миллионов долларов со счета 1390931.

Черт подери…

Вокруг не было ни души.

Дорога от пристани и припортовой деревни вела к поло-клубу. Там уныло обвисли флаги. За клубом дорога превращалась в тропку, убегала к пляжу и становилась дорожкой, вьющейся вдоль берега. Я никогда не ходил этим путем, поэтому понятия не имел, куда он меня заведет. Рыбак, натруженными руками вытягивавший сеть, обернулся, и наши взгляды на секунду скрестились. Я совсем забыл, что за пределами нашей Деревни проклятых договорами краткосрочной аренды{58} есть люди, которые живут на острове Лантау всю жизнь, от рождения и до смерти.

По выходным отец брал меня с собой на рыбалку. На мрачное водохранилище, затерянное в Сноудонии. Папа работал электриком. Это настоящая работа, честный труд. Ты прокладываешь проводку, устанавливаешь людям распределительные щитки, исправляешь огрехи их самодельного тяп-ляп-ремонта, чтобы они не спалили свои дома. Папа был ходячим кладезем расхожей мудрости. «Дай человеку рыбу, Нил, и ты накормишь его на один день. Научи его ловить рыбу – и ты накормишь его на всю жизнь». Мы сидели на берегу водохранилища, когда я сказал папе, что собираюсь в Политехнический, на факультет экономики и финансов. Он кивнул, сказал: «Со временем можно будет получить хорошую работу в банке» – и закинул удочку. Наверное, тогда я и вступил на этот путь, который привел меня сюда. Последний раз мы с отцом ездили на рыбалку в тот день, когда я сообщил ему, что получил назначение в гонконгский филиал компании Кавендиша. С жалованьем втрое больше, чем у директора моей бывшей школы. «Здо́рово, Нил, – сказал отец. – Мама лопнет от гордости». Я ждал от него более бурной реакции. Он к тому времени постарел, вышел на пенсию.

Честно говоря, рыбачить мне было скучно. Лучше бы посмотрел футбик по ящику. Но мама настаивала, чтобы я ездил с отцом, и теперь я рад, что слушался ее. Даже сейчас при слове «Уэльс» ощущаю вкус сэндвичей с тунцом и яйцом, некрепкого чая с молоком и вижу, как отец пристально вглядывается в темную воду озера, окруженного холодными горами.

В ее появлении было что-то общее с гудением холодильника. Когда осознаешь этот звук, оказывается, что исподволь успел к нему привыкнуть. Не припомню, как долго, возвращаясь домой, мы обнаруживали, что шкафы распахнуты, кондиционер включен, а занавески раздернуты. Мы с Кати жили вместе и потому особо не задумывались. Кати приписывала все эти действия мне, а я – Кати. Ее появление не сопровождалось драматическими киношными эффектами. В комнате ничего не клубилось, тени не мелькали, на экране компьютера не появлялись напечатанные невидимой рукой послания, и магнитные буквы на холодильнике не складывались сами собой в слова. Ничего такого, как в «Полтергейсте» или «Экзорцисте». Скорее похоже на болезнь, которая развивается так постепенно, что ее невозможно заметить, пока она не достигнет летальной стадии. Так, пустяки: вещи обнаруживались черт знает где. Банка меда на платяном шкафу. Книги в посудомоечной машине. Все в этом роде. Ну и конечно, ключи. Ключи особенно. У нее была просто страсть к ключам. Нет, она была не из тех гостей, которые нагло заваливаются в дом среди бела дня. Мы с Кати сперва шутили: «Ха, опять призрак заходил».

Мне кажется, в конечном итоге именно она, а вовсе не разбитые вазы, серьезно повлияла на нашу судьбу – на нас троих.

Я прекрасно помню тот день, когда еле слышное гудение переросло в отчетливый гул. Это случилось прошлой осенью, воскресным утром. Я остался дома, а Кати отправилась в местный продовольственный, за покупками. Я валялся на диване, один глаз – в газету, другой – в телевизор. Показывали третий «Крепкий орешек», дублированный на кантонском диалекте. Я заметил, что на ковре у дивана играет маленькая девочка: лежит на животе у дивана и дрыгает ногами, как будто плывет.

У меня не было никаких сомнений в ее присутствии. И вместе с тем я был совершенно уверен, что никаких маленьких девочек здесь нет.

Вывод напрашивался сам собой.

Страх дохнул мне в затылок.

– Вызывайте агентов ФБР, да побольше! – сказал туповатый полицейский, который не верил в возможности Брюса Уиллиса.

Рассудок вернулся, предъявил удостоверение, приказал вести себя так, словно ничего предосудительного не происходит. А что мне оставалось делать? С воплями броситься вон из квартиры – куда? Все равно рано или поздно придется вернуться. К тому же Кати надо поберечь. Не докладывать же ей, что мы с утра до вечера и с вечера до утра живем под наблюдением призрака. И вообще, стоит опустить подъемный мост – и мало ли кто еще по нему заявится? Я заставил себя снова уткнуться в газету и сделал вид, что читаю статью, пусть она хоть на монгольском языке.

Страх, хоть и закованный в наручники, все равно орал во всю глотку: «В твоей квартире поселился призрак, черт возьми! Призрак, ты слышишь, кретин?»

Она по-прежнему плавала на ковре. Только перевернулась на спину.

Пришлось отложить газету. Итак, если она здесь, значит я сошел с ума? Или я сошел с ума, если ее здесь нет?

Что я о ней знал?

Только то, что она мне ничем не угрожала.

Я свернул газету и посмотрел туда, где, по моему мнению, была она.

Никого. И ничего.

«Ну, что я говорил!» – ухмыляясь, сказал Рассудок.

«Нил, – сказал Нил. – Ты сходишь с ума».

Я решительно направился на кухню.

За спиной послышалось хихиканье.

«Мудак», – сказал Страх Рассудку.

Щелкнул замок, звякнули об пол ключи – Кати уронила связку. Я вышел в коридор. Кати наклонилась за ключами, поэтому, к счастью, не видела выражения моего лица.

– Уф! – разогнулась она с улыбкой.

– Добро пожаловать! – приветствовал я ее. – Что это у тебя? Шампанское?

– Шампанское, омары и ягнятина, мой охотник-добытчик. А ты спал, да? Ты какой-то смурной.

– А… да. Задремал. Неужели я опять забыл про твой день рождения?

– Нет.

– В чем же дело?

– Вот накормлю тебя до отвала, чтобы у тебя было игривое настроение и много спермы. Я хочу ребенка. А как ты?

А я – как Кати.

Я очутился в каком-то грязном дворе, окруженном покосившимися рыбацкими лачугами. Здесь дорожка разветвлялась на множество тропок. Черный пес пристально смотрел на меня единственным глазом, оценивая, что я за зверь. Лучше бы он сидел на цепи. А вдруг он бешеный? Из-за кочана капусты размером с шалаш выглянула женщина.

– Идешь к большому Будде? – спросила она.

Я увидел себя со стороны, ее глазами. Во двор забрел иноземный дьявол. Ноги по щиколотку в грязи, туфли из Пенсильвании, шелковый галстук из Милана, кейс набит всякими японскими и американскими штучками, которые стоят больше денег, чем она видела за три года. Что ей еще было думать?

– Да, – кивнул я.

Она указала тупорылым овощем на одну из тропинок.

– Большое спасибо, – поблагодарил я.

Нахоженная тропа, углубляясь в лес, становилась все более сомнительной. Листья, ветви, стебли, сплетения корней, шишки, шипы и заросли. Какая-то неказистая бурая птичка пела средь изумрудов и опалов. Сухая трава. Земля, камни, булыжники, черви шевелятся под ногами.

Я ни о чем не думаю. День копит жар.

Послышался рокот вертолета. Я представил, как Аврил и Гуйлан свешиваются с борта, в шлемах с гарнитурой, с биноклями у глаз; Аврил что-то говорит в объектив кинокамеры, будто репортер радиостанции, докладывающий сведения о дорожных пробках. Я даже рассмеялся. В зарослях что-то шелестело и топало. Я замер, прислушиваясь, но все стихло. А кстати, интересно, на острове Лантау водятся змеи?

Тридцать один денек в сентябре,

В апреле, июне и в ноябре.

Все остальные – насрать…{59}

Насекомые жадно жужжали у самого лица – им не терпелось отведать моего пота.

Теперь пора представить горничную.

Честно говоря, мысль обзавестись прислугой пришла в голову Кати. Мне до этого дела не было, я ее не нанимал и первые шесть месяцев – до нынешней зимы – даже в глаза не видел. До тех пор, пока Кати не уехала в Англию. В нашей фирме есть мужчины, которые нанимают прислугу с прицелом, что она будет не только застилать постель и водить детей в школу. В «Кавендише» предпочитают филиппинок – они более сговорчивы, потому что у них нет гражданства. К тому же филиппинка знает: чем она услужливей, тем скорее хозяин, покидая Гонконг, порекомендует ее своему преемнику.

Может, Кати наслушалась этих историй в своем женском клубе. Поэтому, наверное, и решила взять горничную-китаянку. Я очень удивился, когда Кати сказала, что ей нужна прислуга. Семья Кати в Кембридже вроде бы принадлежит к верхним слоям среднего класса, но доход родителей дотягивает лишь до нижней планки этого сегмента, так что приходилось полагаться на старые связи и затягивать пояса потуже, чтобы отдать детей в хорошие школы. Мы с Кати познакомились в лондонской адвокатской конторе, а не в палате лордов.

И все-таки оказались здесь, в колониальных владениях. Прошу прощения, в бывших колониальных владениях.

Я расстроился, когда обнаружил, что Кати подпала под влияние женского клуба. Но вынужден был согласиться, когда она заявила, что ей, а не мне, приходится поддерживать порядок в доме. И что когда она забеременеет – и тут я опять не смог ничего возразить, – о работе по хозяйству придется забыть. Вдобавок я заподозрил, что Кати увлеклась идеей наведения межкультурных мостов и решила сделать своим хобби постижение загадочной китайской души.

Если это подозрение верно, то Кати сильно просчиталась. Хобби ничего не принесло ей, кроме огорчений, которые тут же по эстафете передавались мне, как только я переступал порог дома. Кати дарила ей подарки – горничная их принимала, не сказав ни слова в ответ. Кати жаловалась: горничная угрюма, непредсказуема и делает толстые намеки, что ее родственники в Китае умирают с голоду, а ей не хватает денег спасти их. Кати подозревала, что по ночам она подрабатывает хостессой в баре. И вроде бы пропала пара золотых сережек, хотя Кати и не была вполне в этом уверена. Теперь я думаю, что, возможно, в пропаже была виновата наша призрачная дочурка.

– Если ты недовольна, уволь ее, и все.

– Но ведь у нее семья голодает!

– Это не твои проблемы. Ты же не Леди Благотворительность.

– Рассуждаешь, как законченный законник.

– А у тебя голова только ею и забита с утра до вечера.

– Нил, поговори с ней.

– Почему я?

– Я пыталась, но в китайской культурной традиции женщины уважают и признают только мужчин. Держись с ней потверже, и все. Я дам ей выходной в субботу, а в воскресенье, когда ты дома, попрошу прийти. Пожалуйста, не забудь. Ничего не намечай в воскресенье.

– Но ведь сережки-то твои.

Не надо было этого говорить.

После того как я с большим трудом наконец успокоил Кати, то спросил, что, собственно, мне нужно сказать горничной.

– Скажи, что у нас есть определенные требования, и она должна их соблюдать. Что у нее есть обязанности. Может, она чего-то не поняла, потому что мы плохо объяснили, когда ее нанимали.

– А если она просто ленивая сучка, и все? Почему ты думаешь, что мои слова на нее подействуют?

– Ну как же, китайский менталитет! У китайцев такая психология: если покажешь им, кто хозяин, они слушаются. На меня она смотрит, как на кусок собачьего дерьма. Жена Тео рассказывала, у них такие же проблемы. Даже если она не поймет ни слова, не беда. Все, что нужно, эти люди понимают по интонации.

Вот так в воскресенье и состоялась моя встреча с горничной. В общем, Кати сама нас свела.

Я предполагал увидеть уборщицу. Горничная есть горничная. Ей оказалось лет двадцать восемь – двадцать девять. Она была в униформе – белая блузка с черной юбкой, черные колготки – и слегка вспотела. Она выслушала, как я отбарабанил свой монолог, – безразлично, стараясь не смотреть мне в глаза. У нее были роскошные волосы и смуглая кожа. Увидев ее, я уже через тридцать секунд понял: рано или поздно мы с ней окажемся в постели. И я знал, что она тоже это понимает.

С этого момента, даже в те ночи, когда мы с Кати занимались любовью по три раза кряду, чтобы она забеременела, я закрывал глаза и представлял, что подо мной лежит горничная.

Тропинка, огибая траппистский монастырь, резко уходила в гору, в самую сердцевину розовеющего утра. Вскоре вершины деревьев остались далеко внизу. Я даже не предполагал, что в этих краях так много неба! Я сбросил пиджак, перекинул его через плечо. Кейс по-прежнему сжимал в руке.

Дошел до выступа скалы, присел. Сердце гудело, как струны контрабаса. Может, принять таблетки? Доктор, который лечит сотрудников компании Кавендиша, китайский шарлатан, сказал: «Принимайте по три таблетки в день, и все будет в порядке». Я спросил, что это за таблетки. Он ответил: «В этой бутылочке зеленые, в этой – розовые, а в этой – синие». Спасибо, доктор. Сегодня обойдусь без ваших таблеток.

На небе – сплошная алхимия. Солнце растопило свинцовую серость и превратило ее в серебро. Сквозь серебро постепенно начинала просвечивать синева. Хороший денек выдался.

Поросшая бурым плюшем глыба подняла голову, моргнула, сочувственно посмотрела на меня и замычала. Когда я в последний раз был рядом с коровой, если не считать отбивной? Забыл. Давным-давно, в Уэльсе. Гонконг поблескивал вдали, сквозь дымку. Небоскребы и строительные леса тянулись кверху, тесня друг друга, словно деревья в джунглях.

Зазвонил мобильный, и меня как током тряхнуло.

Черт, что же я натворил. Боже, помоги мне проснуться, очнуться, вернуться на землю!

Корова опять печально замычала. Да в бога душу мать! Я адвокат. Я живу в мире, где «тринадцать» означает только одно – «тринадцать миллионов баксов». А я прогуливаю работу, как школьник контрольную по математике. Это тайваньцы! Думай! Какая причина покажется им достаточно веской и уважительной, а не надуманной отговоркой? Что можно привести в свое оправдание? Похищение? Нет, сердечный приступ? Аврил знает, что я принимаю лекарства от сердца. Припадок? Думай, думай! Сильный, невыносимый, мучительный приступ тошноты. А как я объясню, почему не сел на паром? И вообще, придется платить доктору, предъявлять квитанцию об оплате, искать внушающих доверие свидетелей…

Отвечай! Отвечай же!

Я нажал кнопку «ответить» и сказал, э…

Нил, а не пора ли тебе самому решать, что такое настоящий кризис?

Э… Ничего. Я слушал удары сердца – как разрывы гранат в соседней долине.

– Нил? Нил? – Аврил, конечно. – Нил, где ты?

Большая муха села мне на колено. Готический трехколесный велосипед. Уф, отпустило.

– Нил! Ты слышишь меня? Цзян Юн здесь. Он предельно вежлив, но совершенно не понимает, что могло тебя так сильно задержать. И я тоже не понимаю. И Джим Херш вряд ли поймет. Если Цзян Юн для тебя недостаточно важная персона, то имей в виду, из Петербурга тебе уже дважды звонил господин Грегорский. А сейчас еще даже не девять утра.

Я посмотрел на свой «ролекс». Надо же, как время пролетело. Корова поморщилась. Я учуял запах свежей навозной лепешки.

– Я знаю, что ты там, Нил. Я слышу, как ты дышишь. Сейчас тебя спасет только одно – если твой паром перевернулся. Нил, ты слышишь меня, Нил? Если ты не в состоянии говорить, стукни два раза по телефону, хорошо?

Ага! В ее хамском тоне уже зазвучали нотки сомнения. Я хихикнул. Умница Аврил всегда найдет выход. Она далеко пойдет, наша Аврил.

– Нил! Ничего смешного! Ты срываешь крупнейший контракт, который нам когда-нибудь светил! О котором можно было только мечтать. Мне придется сообщить о твоем поведении господину Кавендишу. Ты ведь не рассчитываешь, что я буду тебя покрывать?

Да заткнись ты уже, достала. Я нажал «отбой» и положил чертову штуковину на теплый камень.

В небе кружил гриф. Появилось облако-наковальня.

Их появление невозможно заметить. Они таятся в укромных пыльных уголках. Они разрастаются до невероятных размеров, а ты не подозреваешь о них ни во сне, ни наяву, не видишь их истинного облика. А потом в один прекрасный день – случайная встреча, промельк желаний, неведомых тебе самому, и засовы сдвигаются…

Аврил добралась-таки до моего пейджера. Господи, я до зубов вооружен всякой телекоммуникационной дребеденью. Я сдернул пейджер с пояса, разоружившись, как Джон Уэйн{60}, после того как перестрелял легион гнилозубых мексиканских бандитов. Открыл кейс. Опа! А вот и папка с надписью «Микки Кван»! И еще визитная карточка Хью Луэллина. Я бросил пейджер и мобильный телефон в кейс, встал, хорошенько размахнулся и запустил кейс в полет. Он описал изящную параболу. Пейджер все еще жалобно пищал, мяукал, как дорогой породистый котенок. Кейс с разгону упал на крутой склон и понесся вниз, подпрыгивая и кувыркаясь в воздухе, выписывая кульбиты, разгоняясь до убийственной скорости, как Мама-львица{61}, как голубь-турман, как лемминг, как Хрюша из «Повелителя мух»{62}.

На миг завис в лучах утреннего солнца, будто невесомый.

И спикировал в море, как баклан.

* * *

Видимо, Кати забыла уволить горничную.

Через неделю после того, как Кати улетела, я вернулся с работы поздно вечером и обнаружил, что грязное белье выстирано, посуда помыта и аккуратно расставлена по местам, туалет и ванная надраены, окна сияют. Она даже погладила рубашки, благослови бог ее маленькие китайские грудки с сосочками, как ягоды кизила.

Конечно, я решил не отказываться от ее услуг. А то вечно приходится записывать в календарь-памятку все дела, вплоть до посещения туалета. Серьезно.

Горничная сразу сообразила, что Кати уехала.

Она пришла в воскресенье утром. Я лежал на диване и смотрел «Улицу Сезам». Я услышал, как повернулся ключ в замке. Она вошла в гостиную, будто хозяйка. Фартучка на ней не было.

Она прикрыла за собой дверь, подошла ко мне, словно я неодушевленный предмет, опустилась на колени, сжала мой член в руке и стала его массировать. Зелибоба пел песенку про то, как звук «а» на письме волшебно превращается в букву «о». Я попытался поцеловать ее, но она оттолкнула меня свободной ладонью, а другой рукой орудовала все энергичнее. Сорвала с меня футболку. Брюки стянула ногой. Спортивная девушка. Прищемила пальцами мошонку, увела меня, как быка на веревочке, в спальню и уложила на кровать, с той стороны, где спала Кати. Потом сбросила трусики и встала коленями мне на грудь. Я потянулся расстегнуть ей блузку, но она предостерегающе зацокала языком, шлепнула меня, вонзила ногти мне в мошонку и не разжимала пальцев, пока я не попросил пощады. Только тогда она заговорила – в первый и, кажется, в последний раз.

– Скажи: хочу тебя, не хочу суку Кати.

– Да, да.

– Скажи!

– Я хочу тебя. Не хочу ее.

– Дальше скажи. Кати сука. Кати дрянь. Не женщина. Настоящая женщина ты. Скажи.

У меня язык не поворачивался.

Не выпуская моих захваченных в заложники яиц, она одной рукой стянула с себя блузку и расстегнула лифчик. В соседней комнате раздалось хихиканье. Соски у нее набухли и потемнели, прямо как в сказке.

– Ну?

– Она сука. Дрянь. Ты настоящая женщина.

– Дать мне много деньги. Ее вещи. Мне подарок.

– Она почти все увезла.

– Нет. Много есть. Теперь я. Все мое. Скажи.

Ее ладонь скользнула по моему члену, сдавила сильнее.

– Теперь все твое, – выдохнул я.

Она положила мою руку себе на грудь.

– Скажи: ты сильнее я.

– Ты сильнее меня.

Покончив с формальностями и утвердив условия договора, она прижалась ко мне. У меня мелькнула мысль о мерах предосторожности, но в следующую секунду я забыл обо всем. Только ритмичные волны влажного тепла. Глубже и глубже. Быстрее и быстрее.

Я хотел поменяться с ней местами, но она укусила меня, отпихнула локтем и снова завалила на спину.

А потом над нашими телами жужжал вентилятор. Ничего не осталось от жаркой приливной волны – только запах и пена отлива. Я чувствовал… Не знаю что. Может, ничего. Звучали финальные аккорды музыкальной заставки «Улицы Сезам».

Она встала с кровати и присела к туалетному столику Кати. Открыла ящик, достала ее коралловое ожерелье. И надела на шею. Более тонкую, чем у Кати.

Я снова хотел ее. Все равно пропал, а платить придется по полной. Не только деньгами. Нужно не продешевить и взять свое. Я встал и оттрахал ее сзади, на туалетном столике. Мы нечаянно разбили зеркало.

Секс с горничной превратился в наркотик. Один раз попробовал – и зависимость становилась все сильнее. Я думал о ней на работе. Когда я возвращался домой, мой член вставал, едва ключ касался замочной скважины. Если уже в прихожей чувствовался запах духов Кати, значит она пришла. Если нет… приходилось довольствоваться виски. В офисе Хьюго Хэмиш и Тео решили, что я страдаю от разлуки с Кати, и вечно уговаривали после работы сходить в «Бешеных псов», пропустить по стаканчику. Чтобы развеяться. По правде сказать, воспоминания о Кати меня не особо терзали. Они хранились в другой кабинке моей памяти, там, куда я не наведывался без нужды. Горничная – другое дело. Она сама ко мне наведывалась.

Как-то раз я вернулся домой и увидел в прихожей тапочки госпожи Фэн. Я понял, что к нам пришла беда. Госпожа Фэн и Кати сидели за столом в гостиной. Видок у них был, мол, вот, помяни черта, он и… В общем, Нилу Броузу только что вынесли приговор – окончательный, обжалованию не подлежащий.

– Нил, – произнесла Кати тоном школьной директрисы: она всегда прибегает к нему, когда сильно волнуется, но хочет показать, что полностью владеет собой. – Госпожа Фэн рассказывала мне о нашей гостье. Сядь, послушай.

Мне хотелось пива. Хотелось в душ. Хотелось бифштекса с жареной картошкой и посмотреть матч «Манчестер юнайтед» – «Ливерпуль» по кабельному.

– Выслушай госпожу Фэн! Это очень важно! Сядь!

Раньше сядешь – раньше выйдешь. Я вздохнул.

Госпожа Фэн терпеливо ждала, пока я усядусь и перестану ерзать.

Она смотрела на меня так пристально, словно проводила опознание моей личности. Я почувствовал себя подозреваемым.

– В этой квартире живете не только вы, – изрекла госпожа Фэн.

– Знаю.

– Еще маленькая девочка. Сейчас она прячется. Боится меня.

Ничего удивительного, подумал я. Глаза у госпожи Фэн были как двери дымчатого стекла. Когда она моргала, я отчетливо слышал, как с шипением съезжаются створки.

– Есть три варианта. Первый. Давным-давно нежеланных детей привозили зимними ночами на остров Лантау и бросали тут умирать от холода и голода, среди диких зверей. Может, ваша девочка из этих. Но вряд ли – эти, древние, не любят селиться в современных домах. Второй вариант. Когда японцы во время войны оккупировали Гонконг, они вывозили арестованных на берег залива Дискавери и заставляли рыть себе могилы. А потом расстреливали на краю. Как раз там, где в семидесятые построили первую очередь многоквартирных домов. Может, девочка что-нибудь украла, и за это ее расстреляли. Третий вариант. Девочка… Я не знаю, как это сказать по-английски. Она – дочь гвайло, который тут жил, и горничной. Мужчина уехал, а горничная сбросила ребенка из окна.

– Любящая мать, – вставил я.

– Нил, помолчи!

– Мальчик – это, конечно, бесчестье. Но девочка – еще хуже. С девочками часто так поступают, если родители бедны. Даже когда оба они китайцы и состоят в законном браке. В будущем расходы на приданое могут совершенно разорить родителей. Думаю, ваша девочка из них.

Почему они в четыре глаза смотрят на меня? Чем я провинился?

– Тут есть один нюанс, – сказала Кати. – Госпожа Фэн сказала, что такая девочка привязывается к мужчине. То есть к тебе.

– Ты хоть соображаешь, что говоришь?

– Госпожа Фэн говорит, что девочка ревнует тебя ко мне. Видит во мне соперницу. Я не смогу забеременеть, пока мы живем в этой квартире. Нам нужно уехать с острова Лантау. Они не способны пересекать водное пространство.

– Мне кажется, доктор Чен несколько правдоподобнее объясняет, почему чета Броуз-Форбс никак не может обзавестись наследником.

Черт, не стоило это говорить.

– Значит, по-твоему, все это – плод моего воображения?

– Нет. В доме, пожалуй, и правда кто-то завелся. Но космические цены на жилье в Центральном округе или в Виктории – более ощутимая реальность. Когда речь идет о денежках, китайцы сразу забывают про свой хваленый фэншуй. Так что, Кати, выбрось переезд из головы. Он нам не по карману. А о том, чтобы перебраться в Коулун, где обитает всякий сброд и рулят триады, и речи быть не может. Родишь там ребенка, а его нарубят на кусочки и насушат из них лекарств.

Госпожа Фэн молча наблюдала за нами. Явно не без удовольствия.

– Госпожа Фэн, – обратился я к ней. – Вы знаете все на свете. Скажите, что нам делать? Вызвать экзорциста?

Мой сарказм пропал зря. Госпожа Фэн кивнула в ответ:

– В рядовом случае – да, конечно, я могла бы порекомендовать квалифицированного геоманта. Но ваша квартира такая несчастливая, что, я уверена, тут уже ничего не поможет. Вам нужно переехать.

– Мы не переедем. Мы не можем позволить себе переезд.

Госпожа Фэн встала из-за стола:

– В таком случае разрешите откланяться.

Кати тоже поднялась и пробормотала что-то вроде «прошу вас, останьтесь, выпьем чайку», но госпожа Фэн уже направилась к выходу.

– Остерегайтесь того, что за дверью, – бросила она на ходу, не оборачиваясь.

Пока я соображал, что бы значили ее слова, Кати ушла в комнату для гостей и захлопнула за собой дверь. Щелкнул замок.

Сумасшедший дом, просто сумасшедший дом. Я достал банку пива и лег на диван. Готовить еду не было сил. Спасибо тебе, Кати. За целый день не удосужилась сварить ужин. Подумаешь, в доме призрак завелся!

Никогда не думал, что в этой чертовой квартире столько замков и запоров.

Мальчик с девочкой в кафе вчера вечером так и не выходят из головы.

Мы с Кати. Куда подевалась Любовь?

А Любовь отправилась в койку и трахалась до тех пор, пока это ей не наскучило до зеленых чертиков, если честно. Тогда она осмотрелась вокруг: чем бы еще заняться. И тут увидела, что у всех старых добрых друзей народились славные ребятишки. Любовь решила последовать их примеру, но, как она ни старалась оплодотворить себя, месячные неуклонно приходили в свой срок. И тогда Любовь обратилась в клинику по лечению бесплодия, и там ей открыли правду. Насколько я могу судить, труп Любви и поныне там. Вот вам, мальчики и девочки, история про то, куда девается Любовь.

Я хочу вернуться в кафе и сказать им: «Послушайте меня! Вы больны, оба. Вы все видите в искаженном свете».

Да кто ты такой, Нил, чтобы ставить людям диагнозы?

Тем же вечером позвонила Кати. Едва горничная ушла. Не прошло и двух минут. Я, потный и липкий, как раз собирался принять душ. Как это женщины умудряются даже на расстоянии учуять такие вещи? Она обращалась к автоответчику. Совершенно пьяная. Я слушал, стоя нагишом в гостиной, насквозь пропитанной запахом моих бессчетных совокуплений с горничной, которую Кати ненавидела.

– Нил, ты же дома, я знаю. У нас пять часов. А у вас там сколько? Одиннадцать, что ли?

Я понятия не имел, который час.

– А я тут смотрю по телику, как наших разделывают в Уимблдоне. Вот… И вообще. Чего я хотела сказать? Забыла. У меня все в порядке, спасибо, а ты как поживаешь? А у меня все в порядке. Вот. Ищу квартиру… Почти нашла. Подписываю договор. Вот. Через неделю переезжаю в Ислингтон, в маленькую такую квартирку. Трубы там, правда, очень гудят. Зато нет призраков. Прости. Это не смешно. Я работаю секретаршей, по временному контракту, через агентство по трудоустройству. Ну, чтоб формы не терять. А Вернвуд слинял на Уолл-стрит. На его место взяли какое-то юное дарование, только-только из Лондонской школы экономики. Вот… Слушай, а перешли мне как-нибудь кресло королевы Анны? Оно ведь кой-чего стоит, ну, ты же знаешь… На прошлой неделе поболтала с твоей сестрой. Мы столкнулись совершенно случайно… в «Харви Николс», представляешь? Она говорит, ты продлил контракт еще на восемнадцать месяцев… А ты не собираешься прилететь на Рождество? Может, встретимся? Это мне вдруг в голову пришло… Хотя… Вряд ли у тебя найдется время… Тебе столько людей надо повидать… И вообще. Послушай, там в квартире остались кое-какие мои украшения. Не хватало еще, чтобы горничная все сперла и сбежала в Китай, правда? Кстати, ключи она мне так и не отдала… Так что смени замок, и поскорее. Вот… А у меня все в порядке. В отпуск очень хочется. В долгосрочный, лет на сорок… Вот… Может, позвонишь, когда вернешься? Если не очень устанешь… Я тут посмотрю парные финалы часок-другой… Ах да, вот что я хотела сказать! Твоя сестра просила передать, чтобы ты позвонил маме. У твоего отца опять эта штука, как его… панкреатит. Теперь вроде все… Пока… Звони…

Я так и не позвонил ей. А что мне было сказать?

Чья-то могила. Надгробие обращено к морю. Солнце стояло высоко, брало на измор. Я снял галстук, повесил на шипастый сук. Нечего было и пытаться разобрать имя того, кто здесь похоронен. Самая несуразная в мире система письма состоит из тысяч иероглифов. Я знаю пять: спиртное, гора, река, любовь, выход. Иногда мне кажется, что эти иероглифы и есть настоящие китайцы. Живучие, они уцелели на протяжении веков, хитрые, они прячут свой смысл за внешней похожестью друг на друга, чтобы дурачить иностранцев. Устойчивые ко всяким воздействиям извне. Даже Мао не удалось провести реформу родного языка.

С последней вершины тропа устремилась вниз по склону, мимо робкого ручья, мимо птичьего переполоха, мимо бабочки с блюдцами крыльев, полосатых, как зебра. Пару раз я терял тропинку, а она пару раз возвращалась и сама находила меня. Все это очень напоминало Брекон-Биконс{63}. Я окончательно повзрослел, когда понял, что везде все одинаковое. И женщины тоже.

А потом тропинка завела меня в тупик. На ложный путь. Что ж, придется возвращаться сквозь лабиринт колючих кустов и пырея. Я уселся на землю и окинул взглядом панораму. На отвоеванной земле строили новую посадочную полосу для аэропорта. На поблескивающем илистом грунте резвились крошечные бульдозеры. Струйки пота стекали по рукам, по груди, по животу, под животом. Брюки липли к заднице. Стоило бы принять таблетки, но они в кейсе на дне залива.

Интересно, за мной уже кого-нибудь послали? Мина, наверное. Естественно, Аврил уже вовсю шарашила по моему жесткому диску, а из-за ее плеча Тео Фрезер пялился на экран. И куда оно все заведет? Все эти электронные сообщения из Петербурга, все эти «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу», семи- и восьмизначные суммы переводов в дальние укромные уголки…

Тому, кто никогда не жил под одной крышей с призраком, трудно представить, каково это. Обычно воображают, что человек круглые сутки сам не свой, пребывает в постоянном страхе и напряжении и ждет не дождется телефонного звонка от экзорциста. Ничего подобного. Скорее это похоже на то, будто живешь бок о бок с очень независимой кошкой.

Последние месяцы я жил с тремя женщинами. Одна была призраком, а стала женщиной. Другая была женщиной, а стала призраком. Третья была призраком и будет им всегда. Но это не история о призраках. Призрак обитает в тени, где ему и полагается быть. Если призрак выходит из тени, он становится человеком.

Мы с Кати возвращались с какой-то дурацкой корпоративной вечеринки. Вместе вошли в вестибюль. Я поставил на пол кейс, проверил почтовый ящик. Вынул несколько писем. В лифте надорвал конверт и тут вспомнил, что забыл кейс внизу. Мы поднялись на четырнадцатый этаж. Кати вышла, а я поехал вниз, взял кейс и снова поднялся к квартире. Когда двери лифта открылись, оказалось, что Кати по-прежнему стоит на площадке перед квартирой. Я сразу понял: что-то стряслось.

Кати дрожала, белая как мел.

– Дверь заперта. На засов. Изнутри. Изнутри.

Грабители? На четырнадцатом этаже? Видно, не успели уйти.

Мы оба знали – грабители ни при чем.

Она вернулась.

Понятия не имею, как я сообразил, что делать. Я достал из кармана ключи и погремел связкой. Потом резко толкнул дверь.

Она распахнулась в темноту квартиры.

За всю ночь Кати не сказала ни слова, хотя не спала – я это чувствовал. Очевидно, это и было началом конца.

Ну вот, я вернулся на тропу.

Мимо проехал автобус, набитый битком, как обычно. Люди во всю глазели на меня. Черт подери эту их китайскую манеру пялиться в упор! Это так невежливо! Подумаешь, обожженный солнцем иностранец в костюме вышел прогуляться в полдень{64}. Никогда раньше не видели, что ли?

А солнце-то, солнце! Удар как у боксера. Меня мучила жажда. Снова пролетел вертолет. Склоны долины гудели и шуршали. Давно надо было сюда прийти. Здесь меня все ждало, а я мотался туда-сюда, в офис и обратно на турбопароме через реку Стикс.

Интересно, а где живет горничная? В Коулуне или в Новых Территориях? От порта до дому добирается на автобусе или на трамвае. Все приличные магазины остаются далеко позади. В подобном районе, наверное, живет и Мин. На узкой улочке, где стены зданий до пятнадцатого этажа облеплены вывесками потогонных цехов и мастерских, стрип-клубов, пунктов обмена валют, ресторанчиков и бог знает чего еще. Вверху только огрызок грязного неба. Шум, конечно, никогда не затихает. В головах у китайцев, должно быть, есть какой-то звуковой фильтр, позволяющий выделять из этой какофонии только ту партию, которая их интересует. Такси, дешевые плееры, храмовое пение, спутниковое ТВ, вопли торговцев, усиленные мегафонами. Чем дальше, тем сильнее несет прогорклым жиром, мочой и димсамом{65}. У подъездов топчутся небритые типы в несвежих рубашках, предлагают наркотики. А потом вверх по лестнице – лифты в таких местах вечно не работают, – в крошечную квартирку, где ютится семья из семи человек, бранятся, смотрят телевизор, пьют. Даже не верится, что я работаю в этом же городе. Даже не верится, что на горе Виктория красуются особняки, похожие на маленькие дворцы. Наверное, именно там японский парнишка сейчас мается джетлагом. А его девушка подает ему на серебряном подносике чай с лимоном. Или нет, скорее всего, ее горничная подает ему чай с лимоном. Интересно, как они познакомились? Ужасно интересно.

Каждый город состоит из множества городов.

Когда я впервые попал в Гонконг – еще без Кати, она прилетела позже, – мне дали один день, чтобы оправиться от джетлага. Я чувствовал себя прекрасно, поэтому решил воспользоваться выходным и осмотреть город. Я ездил на трамваях, внутренне содрогаясь от нищеты вокруг, и шествовал по пешеходным эстакадам, чувствуя себя комфортно только в окружении деловых костюмов и кейсов. В вагончике фуникулера я поднялся на вершину горы Виктория. Тут прогуливались жены богачей и няни с ребятишками, юные парочки разглядывали другие парочки. С лотков на колесах – мой отец называл такие сооружения базарными тачками – торговали путеводителями, нелущеным арахисом и какими-то безвкусными солоноватыми заедками, которые так обожают китайцы и индийцы. На одном лотке нашлись путеводители на английском и открытки с видами, я купил несколько. Неожиданно груда жестянок у прилавка зашевелилась и что-то тявкнула по-китайски. Морщинистое чумазое лицо с отвращением уставилось на меня. Я так и подскочил от неожиданности. Лоточник рассмеялся и сказал:

– Не бойся, он безобидный.

Нищий захрипел и повторил свои слова, только медленнее и громче.

– Что он говорит?

– Просит милостыню.

– Сколько ему нужно?

Дурацкий вопрос.

– Он просит не денег.

– А чего?

– Времени.

– Почему?

– Он думает, что раз ты зря тратишь время, у тебя его должно быть много.

Язык пересох. В последний раз я пил воду… а, выхлебал плошку вместо завтрака, и с тех пор – ничего. Обычно я пью только кофе или виски. Старый крестьянин что-то жег, костер потрескивал, как фейерверк. Бамбук? Крупитчатый лиловый дым тянулся через дорогу. У меня на глаза навернулись слезы. Я стоял под огромным деревом, крона которого раскинулась по небу, но скрывала его лишь частично, как слова не полностью скрывают то, что стоит за ними.

Дикие красные розы оплели кирпичную стену, крошившуюся в песок. При виде меня собака на привязи зашлась в истерике. Шквал оскаленных клыков и остервенелого лая. Решила, видно, что я призрак. Футоны на просушке. Китайская поп-музыка, жуткое бряцанье. Два старика сидели в комнате без всякой мебели. Над чайными чашками поднимался пар. Неподвижные лица без всякого выражения. Чего-то ожидали. Вот бы зайти и сесть рядом с ними. Ради этого и «ролекса» не жалко. Вот бы они улыбнулись и налили мне жасминового чая. Вот бы весь мир был таким.

Я смотрел, как за стеклом по ночной улице движется поток машин, людей, чужих историй. Вдалеке пыхтел и шипел гигантский велосипедный насос, что-то накачивал. Кругом, куда ни кинь взгляд, вспыхивали и гасли неоновые буквы рекламных сообщений. Японский парнишка со своей девушкой исчезли фиг знает куда, Лайонел Ричи растворился в своем сахариновом болоте. Второй гамбургер превратился в ком застывшего жира, я не смог его доесть. Звучала «Bohemian Rhapsody»[21]{66} в немыслимой аранжировке, почему-то на кантонском. Пора было возвращаться в офис, готовить отчет для господина Вэя, пока Аврил не разыграла страдания пресвятой мученицы. Сейчас, последняя песня, последняя чашка суперсладкого кофе, и я буду пай-мальчиком, вернусь на контрольную. Заиграли Битлы, «Blackbird»[22]{67}. Никогда раньше не вслушивался в эту вещь. Красота. Просто красота.

– Нил Броуз?

Голос с валлийским акцентом, незнакомый и знакомый одновременно. Невысокий тип, смахивает на Мистера Крота{68}, да еще очки в роговой оправе.

– Да?

– Меня зовут Хью Луэллин. Мы встречались у Тео и Пенни Фрейзер на новогодней вечеринке.

– А, да… Хью… Конечно, конечно.

Киваю. Я его отродясь не видывал.

– Не возражаете, если я пристроюсь за ваш столик?

– Конечно пристраивайтесь. Только не ждите особых удобств – сиденья пластиковые, а металлическая рама наглухо привинчена к полу. Простите мне мою дырявую память, Хью. Вы из какой компании?

– Раньше работал в «Жардин-Перл». Сейчас – в Инспекции по перемещению капиталов.

Черт. Ну теперь-то я вспомнил. Тогда у Тео мы поговорили о регби, потом о бизнесе. Я мысленно записал его в прирожденные компромиссные кандидаты и тут же выбросил из головы.

– Браконьер подался в лесники, да?

Хью Луэллин улыбнулся, сгрузил еду с подноса на стол, высвободился из вельветового пиджака с кожаными заплатками на локтях. Валлиец, мать его так. Вегетарианский бургер. Пенопластовый стаканчик с кипятком, в котором телепался пакетик чая.

– Чаще говорят: «Чтобы поймать вора, нужно быть вором», – ответил он.

Да, мой отец любил эту поговорку.

– Читал о вашей облаве в этой, как ее… Компания «Шелковый путь», да?

– Да-да. Не передадите ли мне кетчуп, будьте любезны.

– До меня дошли кое-какие занятные слухи о том, что они отмывали деньги для крупнейших наркодельцов из Кабула. Это правда? Можете смело со мной поделиться, я никому не скажу.

Хью вгрызся в вегетарианский бургер, пожевал, улыбнулся и проглотил.

– А до меня дошли кое-какие занятные слухи касательно счета один три девять ноль девять три один.

М-мать. Я чуть не сблеванул съеденный дерьмобургер.

– Не понимаю, о чем вы! – рассмеялся я.

Глупо. Все лжецы именно так и говорят.

– Можете смело со мной поделиться, я никому не скажу. – Хью, улыбаясь, подцепил вилкой чайный пакетик.

– Это что, шифр кодового замка?

– Нет. Это секретный счет холдинга «Кавендиш», к которому имеете доступ только вы.

Итак, он пошел ва-банк.

– Вы решили устроить мне проверку на вшивость или у вас есть ордер на мой арест?

– Я предпочел бы, чтобы у нас с вами состоялся дружеский разговор.

– Мистер Луэллин, вы даже не представляете, с кем имеете дело.

– Мистер Броуз, об Андрее Грегорском я знаю гораздо больше, чем вы. Уж поверьте. Вас подставили. На моих глазах это происходит не впервые. Как вы думаете, почему его имя нигде не фигурирует? Ни в одном документе, ни в одном файле. Равно как и имя Денхольма Кавендиша. Потому что они к вам нежно привязаны? Исключительно вам доверяют? Для них вы просто очередной пуленепробиваемый жилет.

Много ли ему известно?

– Это самый обычный хедж-фонд, предназначенный для…

– Я не хочу, чтобы вы ложью загоняли себя в угол, мистер Броуз. Я знаю, что у вас и в личной жизни сейчас сложный период. Но если вы откажетесь от сотрудничества со мной, к концу недели дело примет совсем плохой оборот. Я – ваша последняя соломинка.

– Мне не нужны соломинки.

Он пожал плечами, доел свой вегетарианский бургер. Я даже не заметил, как он умял эту гадость.

– Тогда наш дружеский разговор закончен. Вот моя визитная карточка. Очень рекомендую к завтрашнему дню изменить мнение. До свидания.

Хлопнула дверь. Я сидел, уставившись на свой недоеденный дерьмобургер.

Потом вернулся в башню «Кавендиш», но в вестибюле передумал. Попросил дежурного минут через пять сообщить Аврил, что я ушел домой. Двадцать минут прождал паром в порту, глядел на сияющие небоскребы у черной воды. По дороге домой обналичил в банкомате три четверти моего счета – на всякий случай, вдруг мои кредитные карты заморозят. Автобуса надо было ждать минут тридцать, поэтому я побрел в прохладном сумраке к своему дому.

В квартире меня ждала она. Кондиционер шпарил в режиме холодильника.

– Какого черта, скажи на милость! Ну извини. У меня куча дел.

В ответ – обиженная тишина.

– Мне нужно много чего обдумать, поняла? Я ложусь спать.

Я спрятал деньги в коробку из-под обуви и задвинул ее под туалетный столик Кати. До прихода горничной надо будет перепрятать в более надежное место. По воздействию горничная – наркотик, но по сути, конечно, сука и воровка.

* * *

Я вышел к храму. Где-то журчала вода. Фонтанчик сторожили два дракона. К черту гигиену, жажда замучила. Я пил до тех пор, пока вода не начала булькать в животе. Смерть от обезвоживания мне больше не грозила. Захотелось окунуть лицо и руки в эту прохладную, прозрачную воду, поэтому я снял «ролекс», положил его на нос дракону, стянул рубашку и окунулся в фонтан с головой. Под водой открыл глаза, увидел изнанку ряби и солнечных зайчиков на дне.

Ну, теперь куда? Одна тропинка пологая, другая крутая. Двинулся по пологой и через двадцать метров оказался у выгребной ямы. Вернулся к драконам и начал карабкаться по крутой. Мне стало намного лучше. Гораздо лучше. Как будто организм решил больше не тратить силы на борьбу с простудой и предпочел ей подчиниться.

Тропинка все круче забирала наверх. Иногда приходилось цепляться руками, чтобы не сорваться. Деревья сбились в чешуйчатые влажные заросли, сквозь них на тропу пробивались иглы света, острые и яркие, как лазерные лучи. Я снял пиджак и отдал его ежевичным кустам – он же все равно продран. Может, пригодится какому-нибудь монаху или беженцу. Воздух полнился отчаянно фальшивившими птицами и их глазами.

Время меня потеряло.

Хотел посмотреть, который час, и вспомнил, что оставил «ролекс» на драконьем носу.

Ухватился за корень, чтобы подтянуться, но корень обломился, и я кубарем пролетел несколько ярдов вниз по тропинке. Что-то хрустнуло. Но нет, я встал, цел и невредим. Фантастическое ощущение. Почувствовал себя бессмертным.

Сверху нависала скала, огромная, как дом. Я взял ее приступом, словно мальчишка, и вскоре озирал свои владения с вершины. «Боинг-747» величественно, не спеша заходил на посадку, зазубренный рев двигателей свежевал день, как ножом. Я помахал пассажирам. Солнце сверкает на фюзеляже. Она рядом со мной тоже машет, весело так, аж подпрыгивает. Приятно доставить радость хоть кому-то, даже тому, кто не вполне существует.

– Она меня любит.

Горничная голышом вертелась перед зеркалом, прикладывая к себе одно за другим летние платья Кати. Примеряла те, что ей нравились. Те, что подходили, складывала в Катину сумку «Луи Виттон». Те, что не нравились, отбрасывала в сторону.

Я расслабленно парил, притороченный к кровати лишь неизбывной тяжестью гениталий.

– Кто тебя любит?

– Маленький девочка.

– Какая еще маленькая девочка?

– Твой маленький девочка. Живет здесь. Меня любит. Хочет сестричка. Играть.

Ветерок осторожно раздвинул занавески. Охренеть, эти китайцы чокнутые на всю голову.

Когда Кати позвонила в последний раз, она была совершенно трезва. Это не предвещало ничего хорошего.

– Добрый день, автоответчик Нила. С тобой говорит Кати Форбс, бывшая жена Нила. Как ты поживаешь? Работаешь, бедняга, без выходных. Нил, похоже, разучился снимать трубку и набирать номер. Передай, пожалуйста, Нилу, что я стала гордой владелицей роскошных апартаментов на северо-востоке Лондона. Лето стоит такое дождливое, какого не было уже много лет, и все крикетные матчи отменили из-за погодных условий. Дважды в неделю я хожу на сеансы к доктору Клюни, он прекрасно помогает от депрессии. Арчи Гуд взял на себя роль моего адвоката и отправит бракоразводные документы в конце недели. Объясни, пожалуйста, Нилу, что я не хочу его ограбить, а требую только то, что принадлежит мне по праву. Если он потрудится оторвать свою задницу от дивана и перешлет мне кресло королевы Анны, это благоприятно отразится на моих требованиях. Нилу прекрасно известно, что эта вещь перешла ко мне по наследству и я ею очень дорожу. Спокойной ночи.

Вот ключ к пониманию Нила Броуза: он – человек каморок, кабинок, кабинетиков. Горничная находится в одной кабинке, Кати – в другой, моя маленькая гостья – в третьей, «Кавендиш, Гонконг» – в четвертой, счет 1390931 – в пятой. И в каждой живет свой Нил Броуз, который действует совершенно независимо от прочих. Вот как я устроен. Мое будущее – еще в одном кабинетике, но я не спешу в него заглядывать. Вряд ли мне понравится то, что там.

Как ни странно, горничная оказалась права. Когда я возвращался домой и заставал ее там, атмосфера была совершенно иной. Приглушенный Сибелиус вместо громоподобного Вагнера. Казалось, будто она сидит под столом и возится со своими куклами. Она никогда не беспокоила нас с горничной, и даже занавески висели так, как перед моим уходом. Ну разве что иногда слышались легкие, как поцелуи, шаги по мраморному полу в гостиной, и все.

В отсутствие же горничной в воздухе копились уныние и тоска. То же самое происходило, если я уезжал в командировку. Однажды я на несколько дней смотался в Кантон – та еще дыра. Вернувшись, я застал ее в дикой ярости, так что пришлось долго оправдываться, обращаясь к пустоте.

Тропка взобралась на гребень горы. Над верхушками камфорных деревьев виднелась голова Будды, совсем рядом. Офигительно Большой Будда. Платиново-серый, спряденный на прялке синевы. Деревья обернулись грезой о деревьях. Кот-тень, тень кота.

Кожа зудела. Бессмертие плавилось. Должно быть, солнце вытапливало его, как бекон. Наверное, я сорвал ноготь на ноге – в туфле хлюпает что-то мокрое и теплое. Все мои органы обмякли, еле-еле сокращаются, все медленнее и медленнее, словно обессилевшие пловцы.

Откуда там, наверху, над твоей, Будда, головой появилась луна? Белая, голубая, клокочущая в бесшумном горниле солнечного света. Луна, луна, средь бела дня.

Я попал в век былого и грядущего{69}. Столпотворение: люди, туристические автобусы, парковка, сувенирные ларьки, рекламные щиты, толчея возле билетных касс – только англичане и славяне умеют правильно стоять в очереди, – мотоциклы… Здесь и не здесь. Все они там, за стеной сверкающей жидкости. Где-то за соседней дверью бурлят чужеземные речи.

Величаво сложенные полные губы Будды. На грани слов, на грани молчания. Глаза под тяжелыми веками таят истину, в которой так нуждается мир.

Луна-шутница. То молодая, то старая, то молодая, то старая. Повстречайся мне сейчас тот старик-нищий, я бы сказал ему: «Прости, мне нечего тебе дать. Нет у меня больше времени. Ни пары минут. Ни пары секунд, черт подери».

Вот интересно – тот японский парнишка с саксофоном, наверное, играет где-нибудь в баре. Может, в Центральном округе, а может, в Коулуне. Хотел бы я его послушать. Хотел бы посмотреть, как его девушка смотрит на него. Очень хотел бы. Но теперь уже вряд ли. Хорошо бы поболтать с ними, узнать, как они познакомились. Расспросить про джаз и почему Джон Колтрейн так знаменит. Как много хочется узнать, как много. Вот бы спросить его, почему я женился на Кати и надо ли было подписывать и отсылать все эти бракоразводные документы. Счастлива ли она теперь? Встретила ли мужчину, который ее любит и у которого по всем показателям высококачественная сперма? Получится ли из нее нежная, любящая мать, или с годами она превратится в запойную стерву? Прищучит Хью Луэллин Андрея Грегорского или Андрей Грегорский прищучит Хью Луэллина? С кем в итоге заключит контракт господин Вэй, магнат-судовладелец? Выиграет «Манчестер юнайтед» кубок или нет? Выпадут ли зубы у Коржика из «Улицы Сезам»? Наступит ли к Рождеству конец света?

Она легонько коснулась меня, подула мне в затылок, и ветер взвил мириады листьев. Кожа у меня раскалилась, стала какой-то чужой. Новый Нил внутри старого открыл глаза. Платиновые на солнце, синие в тени. Как только моя старая кожа отшелушится окончательно, он выберется наружу и побежит прочь. Печень нетерпеливо ерзала. Сердце перебирало возможные варианты. А это что за орган? Ну, тот, что перерабатывает сахар?

Что меня сюда привело?

Отец сказал бы про Денхольма Кавендиша – сэра Денхольма Кавендиша: «Образование заместо ума».

– Итак, Найл. – Д. К. решительно сжал губы, как старый генерал, которым он себя мнит. Шум на улицах Барбикана, в двадцати этажах под нами, подчеркивал драматические паузы, которыми этот напыщенный мудак перемежал свою речь. – Поговорим о вашей роли в нашем гонконгском филиале. Для ее понимания необходимо ответить на основополагающий вопрос: что, по-вашему, представляет собой холдинг «Кавендиш»?

Нет, Д. К. Основополагающий вопрос звучит так: «Какой ответ вы хотите услышать?»

Не ошибись, Нил. Пусть он упивается своим интеллектуальным превосходством. И не вздумай сказать, что он настолько туп, что даже имя сотрудника не может произнести правильно.

– Это крупнейшая юридическая и инвестиционная корпорация, сэр Денхольм.

Отлично. На его лице появилось вдохновенное выражение, будто его посетило прозрение, за которым последует откровение:

– Да, мы корпорация. Крупнейшая корпорация. Но этим дело не ограничивается, поверьте мне, Найл. Мы семья! Верно я говорю, Джим?

Джим Херш улыбнулся, будто говоря: «В самое яблочко попали, сэр!»

– А семьи без ссор не бывает. Случалось, мы с Джимом глаза друг другу выцарапывали, да, Джим, старина?

– Кто старое помянет… – все с той же улыбкой ответил Джим.

Ах ты, Джим Херш, лощеный американский выкормыш.

– Вот видите, Найл? Лизоблюдов в «Кавендише» на дух не выносят. Мы одолели все трудности! Превозмогли! А как? – спросите вы. А я вам отвечу: мы понимаем, что взаимовыручка превыше всего. Сотрудничество. Дружеская рука. Взаимное доверие. Взаимопомощь.

Он закурил сигару, подобно Уинстону Черчиллю, и обратил взгляд на портрет своего деда, который, в свою очередь, смотрел на него. Я с трудом сдерживал смех. У этого человека в голове не было ничего, кроме шаблонов и банальностей. Как он с такими трухлявыми мозгами умудрялся руководить юридической фирмой с филиалами на пяти континентах? Ответ был очевиден: сэр Денхольм только воображал, что руководит.

– Чтобы играть на азиатском рынке, нам потребуется… Как это я на днях сформулировал, Джим? В разговоре с Грейнджером?

– Насколько я помню, сэр Денхольм, вы сказали: «Нам потребуются чутье и дерзость при разработке новых стратегий».

– Вот именно! Чутье! И дерзость! Вы понимаете? Чутье! И дерзость! При разработке новых стратегий! Ситуация в Лондоне или там в Нью-Йорке всем ясна и понятна. Игровые поля размечены, ворота установлены. Но Азия – это последний неосвоенный рубеж. Разбойники-коррупционеры засели в китайских горах, и грабят, и грабят. Законность? Забудьте про нее! Все куплены. Все до последнего человечка. Если мы хотим добиться успеха в Азии, мы должны играть по их правилам, но играть лучше! Мы должны быть оригинальнее в операциях с капиталами! Необходимо переосмыслить правила игры. Увидеть, куда бить, даже если стойки ворот невидимы! И любыми средствами обыграть! Улавливаете, Найл?

– На сто процентов, сэр Денхольм!

О чем это он?

– Я хочу добавить в ваш гонконгский портфель специальный счет. Для моего партнера. Он русский, живет в Петербурге. Да вы с ним обязательно познакомитесь. Он скоро с вами свяжется. Отличный парень. Его зовут Андрей Грегорский. Из сильных мира сего. Он оказал нам несколько очень важных услуг. – Д. К. наклонился, стряхнул пепел с сигары в причудливую пепельницу, инкрустированную янтарем и нефритом, с резными лотосами и орхидеями. – Он попросил меня открыть счет для его операций с нашим гонконгским филиалом. Я хочу поручить этот счет вам.

– Что я должен делать?

– То, что он скажет. Перечислять деньги. Сколько скажет, куда скажет, когда скажет. Детские игрушки для профессионала с вашим опытом.

Дошли наконец до сути.

– Думаю, что справлюсь, мистер Кавендиш.

– Все строго конфиденциально. Об этом знаем только вы, я, Джим да мой дед с портрета. Понимаете?

Еще бы, прекрасно понимаю. Старый хрен хочет, чтобы я творчески интерпретировал законодательство.

– И еще один вопрос имеет значение. Собственно, только он один и имеет значение.

Поначалу мне казалось, что поскрипывает его кожаное кресло, но, по-моему, скрипел он сам. Если это был он.

– Кишка – у – вас – не – тонка? – произнес он, подталкивая сигарой каждое слово в мою сторону.

На кончике носа у него темнели угри; ужасно хотелось их выдавить.

Я же юрист по финансовым вопросам. Я каждый день творчески интерпретирую законодательство.

– Кишка вроде крепкая, сэр Денхольм. В штаны пока не клал.

Д. К. помолчал, обдумывая мой ответ. Потом разразился хохотом, забрызгав мне лоб слюной. Джим Херш улыбался – ну прямо менеджер, позирующий для фотографии в местной газетке. И я улыбался точно так же.

Надо ли углубляться еще дальше в историю?

Вот такие факты, например. Английские торговцы наркотиками прибрали к рукам Гонконг в 1840-е годы. Нам нужны были китайские пряности, шелк и фарфор. А китайцам не нужны были наши ткани, инструменты и селедка. Не пользовались они спросом, хоть ты тресни. И тогда англичане решили создать спрос: они стали приучать население к опиуму – наркотику, который китайское правительство объявило вне закона. Китайцев, естественно, не устраивало наше новое начинание. Ну, тут мы задали им жару, вышвырнули старое правительство к чертовой бабушке и посадили в Пекине новое, марионеточное. Которое в парках повесило таблички: «Собакам и китайцам вход воспрещен». А эту часть страны мы оккупировали и превратили в торговую базу. Свинское поведение, если вдуматься. И их же мы теперь обвиняем в ксенофобии. Представьте на минутку, что колумбийская мафия в начале двадцать первого века вторгается в Вашингтон и заставляет Белый дом легализовать героин. И успокаивает при этом: «Не волнуйтесь, ребята, уже уходим. Пока то да се, окопаемся во Флориде, не возражаете? Премного вам благодарны». Гонконг превратился в торговый плацдарм самого большого и населенного континента на планете. Вследствие чего у нечистых на руку юристов по финансовым вопросам разыгрался зверский аппетит.

А может, причинно-следственные связи тут ни при чем? Может, все дело в цельности натуры?

Тут я, и тут я, и там я, и там я, и здесь.

Ничего удивительного, что я вконец увяз. Я распределил все версии своего возможного будущего, как фьючерсы, по нескольким счетам, и вот на всех по нулям.

Глубокие мысли для мелкого продажного юриста.

Я уткнулся лбом в асфальт, мягкий, словно щечка спящей дочурки. Подтянул ноги к животу, как зародыш в утробе. О борт моего слуха плескали чьи-то голоса. Что происходит, черт возьми?

Только теперь я осознаю, в чем смысл сегодняшнего безумного дня.

Веселенькое дельце.

Я умираю нафиг.

Никаких сомнений. Все это происходит снова, и все это я теперь вспоминаю.

Мне тридцать один – и нате вам, умираю нафиг.

Аврил дико разозлится. А когда узнает Д. К., придется распрощаться с шестизначной премией. Как отнесется к этому Кати? Вот в чем суть. А папа?

Веселенькое дельце…

Она проходит сквозь стену ног и торсов. Смотрит на меня сверху вниз и улыбается. Глаза у нее мои, а фигурка – точь-в-точь как у горничной, только в миниатюре. Она протягивает мне руку, и мы вместе идем сквозь толпу зевак – изумленных, возбужденных, жующих жвачку. Интересно, из-за чего все так всполошились?

Не разнимая рук, мы восходим по ступеням к Большому Будде, в яркое сияние, в безмолвную слепящую метель.

Святая гора

* * *

Вверх, все выше и выше. Или вниз.

На Святой горе нет других направлений. Все эти ваши «лево-право», «север-юг», «запад-восток» оставьте в долине. Здесь не пригодятся. Сделаешь десять тысяч шагов – поднимешься на вершину.

Теперь у нас есть и дорога. Видала я ее. Автобусы, грузовики снуют вверх-вниз. Важные толстяки из Чэнду, а то и еще откуда подальше, приезжают в собственных автомобилях. Да, я сама видела. Гарь, гуд, гул, бензин. А то еще катят в такси, развалятся на заднем сиденье, как индюки. Такие только и заслуживают, чтобы их обмишурили. Кто ж совершает паломничество на колесах? За таких паломников даже Будда не даст и совка куриного помета. Откуда я знаю? Он Сам мне сказал.

На Святой горе прошлое рано или поздно смыкается с будущим. В долине про это забыли, но мы-то, горные жители, живем на молитвенном колесе времени.

Вот девчонка. Это я. Я развешивала мокрое белье на веревке, натянутой между окном комнаты второго этажа и Деревом. Наш чайный домик высился над тропой, ворам до белья было не дотянуться, а Дерево не велело обезьянам таскать у нас вещи. Я тихонько напевала. Весной склоны затягивал густой и теплый туман. Из белых клубов появилась какая-то процессия и решительно двинулась в нашу сторону.

В процессии было десять человек. Первый нес знамя, второй – что-то вроде лютни, я таких раньше не видела, а третий – ружье. Четвертый с виду был слуга. Пятый был разряжен в шелковые одежды цвета заката. Шестым шел пожилой человек в военной форме. Остальные четверо волокли тюки с вещами.

Я побежала за дом, позвать отца. Он сажал сладкий картофель. Куры подняли переполох, совсем как мои старые тетушки в деревне. Когда мы с отцом вернулись к крыльцу, путники уже поравнялись с чайным домиком.

У отца глаза полезли на лоб. Он рухнул на колени, меня тоже дернул вниз, в грязь рядом с собой.

– Ах ты, глупая сучка, – прошипел он. – Это же Сын Военачальника! В ножки кланяйся!

Мы стояли на коленях, упираясь лбами в землю, до тех пор, пока кто-то из путников не хлопнул в ладоши.

Мы подняли головы. Кто же тут Сын Военачальника?

Человек в шелковом наряде посмотрел на меня, улыбнулся уголком губ.

Слуга спросил:

– Господин, не угодно ли вам немного отдохнуть?

Сын Военачальника кивнул, не отводя от меня глаз.

Слуга рявкнул моему отцу:

– Чая! Быстро! Самого лучшего, какой есть в твоей тараканьей дыре. Иначе воронье еще до вечера выклюет тебе глаза!

Отец вскочил, потащил меня за собой. Велел мне начистить самые лучшие чашки, а сам подсыпал в жаровню свежих углей. Я никогда прежде не видала Сына Военачальника.

– Который из них? – спросила я отца.

Отец отвесил мне оплеуху.

– Не твое собачье дело.

Потом испуганно оглянулся на важных гостей. Они смеялись надо мной. У меня гудело в ушах.

– Вон тот важный господин в нарядном платье, – пробормотал отец, но так, чтобы его услышали.

Сын Военачальника – а было ему, наверное, лет двадцать – снял шляпу, пригладил волосы. Слуга, взглянув на нашу лучшую утварь, закатил глаза:

– Ты с ума сошел?

Один носильщик распаковал тюки, достал две серебряные чаши, украшенные золотыми драконами с рубиновыми глазами и изумрудной чешуей. Другой разложил складной столик. Третий разостлал белоснежную скатерть. Прямо как во сне.

– Пусть чай подаст девчонка, – сказал Сын Военачальника.

Пока я наливала чай, он ощупывал меня глазами, я прямо всей кожей чувствовала. Все молчали. Я не пролила ни капли.

Я посмотрела на отца, ожидая знака одобрения или хотя бы поддержки. Но ему было не до меня – тут бы свою шкуру спасти.

Мужчины завели разговор на мандаринском наречии, таком звучном и ясном. Мимо меня шествовали красивые непонятные слова. Упоминали кого-то по имени Сунь Ятсен{70} и еще кого-то по имени Россия и Европа. Огневая мощь, налоги, назначение на пост. Из какого мира прибыли эти люди?

Отец снял с меня платок, велел подобрать волосы и умыть лицо. Потом послал отнести еще чаю, а сам встал в тени и следил за гостями, ковыряя в зубах обломком палочки для еды.

Молчание сгустилось в воздухе. Накатил туман. Гору совсем затянуло белым киселем, и день, словно увязнув в нем, замер на месте. Звуки стихли.

Сын Военачальника вытянул ноги, изогнул спину и стал ковырять в зубах золотой зубочисткой.

– После такого горького чая хорошо бы шербета. Эй ты, крысиное отродье, чего там прячешься в тени? Я дозволяю тебе подать мне чашу лимонного шербета.

Отец упал на колени и сказал, не отнимая губ от земли:

– У нас нет такого шербета, мой господин.

Сын Военачальника посмотрел на своих спутников.

– Какая досада! Так и быть, мандариновый тоже сгодится.

– Шербета нет вообще, мой господин. Приношу свои извинения.

– Извинения ты приносишь? Я твои извинения в рот не положу. Я сжег себе нёбо этой смесью из крапивы и лисьего дерьма, которую ты выдаешь за чай. Думаешь, у меня желудок как у коровы?

Судя по его виду, всем следовало смеяться над его шуткой, что свита и сделала.

– Ну ладно. Ничего-то у тебя нет. Подашь мне на сладкое свою дочку.

Ядовитый шип вонзился, выгнулся, переломился.

Отец приподнял голову. Мужчина в военной форме кашлянул.

– Как прикажете понимать этот кашель? Отец велел мне совершить паломничество, будь оно проклято. Но он не говорил, что я должен отказывать себе даже в пустяковом развлечении.

Слуга посмотрел на моего отца, как на пыль под ногами:

– Ступай приготовь комнату на верхнем этаже. И уж постарайся для его милости.

– Господин… Ваша милость… То есть… – сдавленно бормочет отец.

Сын Военачальника изображает жужжание овода.

– Не зуди, червяк! Не можешь поверить своему счастью? Отдайте ему одну чашу. Мне эти чаши никогда не нравились. Теща-дракониха подарила на свадьбу. Приданое. Более чем щедрое вознаграждение за прочистку дыры у деревенской девки. Сиамская работа. За такой шедевр она у тебя по крайней мере должна быть целкой.

– Даю слово, мой господин, целехонька. Она у меня нетронутая. Но к нам сватаются завидные женихи из лучшего общества…

Слуга обнажил меч и посмотрел на хозяина.

Тот немного подумал и сказал:

– Из лучшего общества? Плотник с угольщиком предлагают свои болты? Ладно уж, отдайте ему обе чаши. Только больше не торговаться, жалкий червь. Не искушай удачу.

– Мой господин недаром славится щедростью! Неудивительно, что, услышав имя моего господина, люди рыдают от любви, вспоминая его доброту…

– Заткнись.

Отец обернулся ко мне:

– Ты слышала волю господина? Подготовься!

Я чуяла запах пота, который исходил от гостей. Затевалось что-то немыслимое. Вообще-то, я знала, откуда берутся дети. Тетушки, которые живут в деревне у подножия горы, рассказали мне, почему из моего тела каждый месяц вытекает дурная кровь. Но все же…

Будда смотрел на меня из святилища за Деревом. Я испуганно взмолилась, чтоб было не очень больно.

– Давай, давай! – Слуга указал мечом на лестницу. – Наверх.

Мгновения тишины после его последнего стона слились воедино в песне черного дрозда. Я лежала, не в силах сомкнуть глаза. А он был не в силах их открыть. Я мысленно ощупывала свое тело, пытаясь понять, где болит сильнее. Он ободрал меня всю, снаружи и изнутри. В семи местах его клыки впились в тело, прокусили кожу. Он вонзал ногти мне в шею, сворачивал мне голову набок, царапал мне лицо. Я не издала ни звука. Зато он стонал за двоих. Ему было больно?

Наконец я почувствовала, как он съеживается внутри меня. Потом он шевельнулся, поковырял в носу. Когда он отвалился, что-то вытекло из меня и потекло по бедрам. Я посмотрела: на нашей единственной простыне расплывалось пятно вязкой крови, смешанной с чем-то белым. Он подтерся моим платьем и презрительно оглядел меня:

– М-да, на богиню красоты не похожа.

Он оделся, ткнул большим пальцем ноги мне в пупок и посмотрел с сумрачной высоты. Смачно харкнул мне на переносицу.

– Тьфу, драный кролик.

Паук оплетал сумраком балки стропил.

– Эй, червяк! – крикнул Сын Военачальника, спускаясь по скрипучей лестнице. – С тебя причитается. За то, что я объездил твою кобылку.

Взрыв смеха в ответ.

Будь я мужчиной, догнала бы его и вонзила в спину кинжал. Как только гости отбыли, отец, не сказав мне ни слова, отправился продавать чаши.

В туманных сумерках пришла старуха, с трудом поднялась по лестнице в комнату наверху, где я лежала и размышляла, как защититься, если на обратном пути Сын Военачальника опять остановится у нас.

– Не бойся, – сказала старуха. – Дерево поможет тебе. Оно подскажет, когда нужно бежать и прятаться.

Я догадалась, что она – призрак, потому что губы ее шевелились беззвучно, и лишь когда они сомкнулись, я услышала слова. И еще потому, что свет лампы проходил через старуху насквозь и у нее не было ног. Я поняла, что она добрый дух. Она присела на сундук в изголовье моей кровати и запела колыбельную про кота в лодочке на реке.

Дней через десять, а может, через двадцать вернулся отец – без гроша. Я спросила его, где же деньги, а он ответил, чтобы не совалась, а то высечет. Зимовали мы в деревне вместе с моими двоюродными сестрами, и они рассказали, как было дело. Отец отправился в Лэшань и там потратил половину моего выкупа на опиум и бордели. На оставшиеся деньги купил паршивую клячу, которая издохла по дороге.

Я перестилала постель наверху, когда до меня донеслись голоса. Как парень с девушкой подошли, я не заметила – слух у меня уже не тот. Слежу за ними сквозь щель в стене. Ее лицо размалевано, как у дочери торговца или у продажной женщины, а грудь только-только наливается. У юноши на лице такое выражение, какое бывает у мужчин, когда они сильно хотят чего-нибудь. А девушка с ним наедине, без подруг, без пожилых родственниц! Она отвела руки за спину, прислонилась к Дереву там, где в стволе изгибается ложбинка, прямо как девичья фигура. В развилке над ложбинкой каждую весну цветут фиалки, но девушке их не видно.

Юноша шумно сглатывает:

– Клянусь, я буду любить тебя всю жизнь! Правда!

Он касается ее бедра, но она шлепает его по руке.

– Ты обещал мне радиоприемник. Где он? Давай!

Голос у девушки капризный и властный.

– Я готов отдать тебе жизнь.

– Принес свой приемник или нет? Такой маленький, серебристый, ловит Гонконг?

Я спустилась во двор. Лестница поскрипывает, мои суставы тоже, но парочка так поглощена каждый своим интересом, что меня заметили, только когда я подошла к курятнику.

– Не угодно ли чаю?

Они отшатываются друг от друга. Ушастый парень краснеет, как помидор. И что, благодарит она меня за то, что я спасла ее честь? Нет, конечно. Глядит на меня без малейшего смущения, руки сложены на груди, ноги расставлены широко, как у мужчины.

– Да, чаю.

Они подходят к чайному домику. Девушка садится, закидывает ногу на ногу, достает из сумочки зеркальце и губную помаду. Он усаживается напротив, пялится на нее, как пес на луну.

– Приемник, – требует она.

Он вытаскивает из своей сумки блестящую коробочку, вытягивает из нее длинный прутик. Девушка берет коробочку, касается ее пальцем, и откуда ни возьмись в комнату врывается женский голос, поет о любви, о южном ветерке, о цветущих ивах.

– Откуда она взялась?

Девушка соизволяет обратить на меня внимание.

– Это последний хит из Макао. – Она смотрит на парня. – Ты слышал эту песню?

– А то нет, – хмуро отвечает он.

Все-таки есть на свете вещи, которых я никогда не пойму.

Отец орал на меня так, что куры переполошились.

– Ах ты, грязная шлюха! Идиотка! И это после всего, что я для тебя сделал! Всем для тебя пожертвовал! А ты вот как меня отблагодарила?! Вот родила бы мальчика, Сын Военачальника нас озолотил бы! Озолотил! Мы жили бы у него во дворце! Я был бы важной особой! Слуги со всех сторон! Заморские фрукты! А ты?! Кто ж захочет признать такое непотребство?

И он ткнул пальцем между ножек моего дитятка. Дитятко заплакало. Всего пять минут от роду, и вот уже первый урок.

– Из-за этого горшка с дерьмом не видать тебе удачного замужества!

Одна из тетушек вывела его из комнаты.

Дерево заглянуло в окно и улыбнулось.

– Правда, она красавица? – спросила я.

На личике моей девочки затрепетали зеленые тени листьев.

Спустя несколько дней все было решено. Мою дочь взяли на воспитание родственники, которые жили в долине, в трех днях пути верхом. У них было богатое хозяйство, много земли, так что еще один рот не обуза. Дядюшка сказал, что дальнее расстояние покроет позор, который я навлекла на семью. Хотя честь мне, конечно, не вернет. Может, через несколько лет какой-нибудь старый вдовец и согласится взять меня в жены вместо сиделки. Если только мне повезет.

Я сразу же подумала, что постараюсь обойти такое везенье стороной.

Мои дядюшки порешили, что японцы никогда не заберутся ни вглубь, до Янцзы, ни вверх, в горы. А даже если и заберутся, то каждый ведь знает, что японскому солдату нужно куда больше кислорода, чем обычному человеку. Поэтому им никогда не одолеть Святой горы. И значит, война нас не коснется. Военачальник призвал многих местных парней, их послали воевать на стороне какого-то союза, за пределы долины, в далекий, а может, и вовсе несуществующий мир. В края со странными названиями – Маньчжурия, Монголия и еще как-то.

Ни черта мои дядюшки не смыслили. Мне приснилась пещера, а в ней – глиняный горшок с рисом. Я спросила монаха, что значит мой сон, и он ответил: это совет Учителя нашего, Будды.

Когда на Святой горе дует ветер, прилетают звуки издалека, а ближние звуки уносятся вдаль. Чайный домик поскрипывает – лентяй-отец ни разу в жизни не взял в руки молотка, чтобы его подправить, – и Дерево тоже поскрипывает. Так и вышло, что мы ничего не слышали, пока нам не выбили окна.

Отец полез прятаться в шкаф. Я с тревогой прислушивалась, но заранее приняла судьбу, уготованную мне Учителем нашим Буддой. Закуталась в платок. Эти люди переговаривались не на нашем языке. И даже не на кантонском или мандаринском наречии. Они издавали странные звуки, вроде как звери. Я подсматривала за ними сквозь щели в досках. При свете лампы толком не разглядишь, но на вид они были почти как люди. Двоюродные братья говорили, что у чужеземцев нос как у слона, а волосы как шерсть у полудохлой обезьяны. Но эти выглядели в общем как мы. На форме были вышиты знаки, похожие на головную боль, – красный кружок, из которого вырывались красные полоски.

В лицо ударил свет фонарей, нас с отцом схватили и потащили вниз. По комнате метались лучи света, повсюду валялись перевернутые горшки и миски. Наш ларчик с деньгами нашли и разбили. И везде знаки – головная боль. Сверху повисла какая-то штука с крыльями. Запах мужчин, мужчин, только мужчин. Нас поставили перед каким-то типом в очках, с навощенными усами.

Я, хоть и считалась кормилицей в семье, молча уставилась в пол.

– Чашку хорошего зеленого чая, господин? – запинаясь, прошептал отец.

Этот, в очках и с усами, говорил на кантонском наречии, сносно, но как-то сплющенно, будто язык отбили бельевым вальком.

– Мы ваши освободители. Мы реквизируем эту деревенскую гостиницу именем его яичества императора Японии. Святая гора теперь входит в состав Азиатской сферы сопроцветания{71}. Мы прибыли сюда, чтобы чистить нашу страдалицу-мать Китай от европейских империалистов. Немцы не в счет, этот народ хранит честь и расовую чистоту.

– О! – говорит отец. – Это хорошо. Я уважаю честь. Я и сам страдалец-отец.

Тут хлопнула дверь – я даже сперва подумала, что это выстрел, – и вошел военный, весь мундир в орденах. Вощеные Усы отдал честь Мундиру-в-Орденах и что-то прорычал по-звериному. Мундир-в-Орденах внимательно посмотрел на моего отца, затем на меня. Улыбнулся уголком губ. И что-то негромко рыкнул остальным.

Вощеные Усы повернулся к отцу:

– Укрывал преступников в гостинице?

– Как можно, господин! Мы ненавидим этого поганого козла, Военачальника. Его сын изнасиловал мою дочь!

Вощеные Усы превратил слова отца в тявканье для Мундира-в-Орденах. Тот недоуменно приподнял брови и снова рыкнул по-звериному.

– Мы рады слышать, что твоя дочь всегда готова доставить удовольствие проезжим. Но нам досадно слышать, как ты поливаешь грязью нашего союзника, Военачальника. Он вместе с нами старается избавить долину от коммунизма.

– Нет, я хотел сказать…

– Молчать!

Мундир-в-Орденах сунул дуло пистолета в рот моему отцу и сказал:

– Кусай!

Посмотрел отцу в глаза и приказал:

– Крепче кусай.

И со всей мочи ударил отца в подбородок. Отец выплюнул обломки зубов. Мундир-в-Орденах рассмеялся. У отца изо рта капала кровь, покрывала пол маковыми пятнами. Отец попятился и угодил прямо в кадку с водой, будто нарочно.

Солдат, что меня держал, от хохота ослабил хватку. Я врезала ему по коленке бутылью с маслом, а фонарь, светивший мне в лицо, запустила в другой конец комнаты. Тот, в кого попал фонарь, вскрикнул и что-то выронил. Что-то разбилось. Я пригнулась и бросилась к выходу. Учитель наш Будда вложил мне в руку медную палочку для еды, дверь распахнулась от одного касания моих пальцев и тут же захлопнулась за мной. Снаружи стояли трое. Один крепко схватил меня, но я ткнула палочкой ему в щеку, и он разжал руки. Двое рванулись меня догонять, но ночь была безлунная, а я знала каждый камушек, каждый сучок, все медвежьи тропы и лисьи ходы. Я свернула с дороги в сторону, и преследователи проскочили мимо.

Только когда я добралась до пещеры, сердце стало биться потише. Внизу простирался склон Святой горы, лес колыхался под ветром, как море в моих снах. Я куталась в платок и смотрела, как небесный свет сияет сквозь прорехи в ночи, а потом уснула.

Отец был весь черный от побоев, но держался на ногах. Бродил, хромая, среди руин чайного домика. Рот напоминал гнилой помидор.

– Это все из-за тебя! – закричал он, увидев меня. – Сама и чини. Я уезжаю к брату. Вернусь через пару дней.

И отец заковылял вниз по склону. Вернулся он дряхлым стариком, который ждет смерти. Но это было уже много недель спустя.

Моя доченька расцвела и превратилась в первую красавицу во всей округе, сказали мне тетушки. За нее уже дважды сватались – а ведь ей было только двенадцать. Но ее опекун отклонил оба предложения, он метил выше. Ждал, когда долина перейдет к гоминдановцам, хотел породниться с новой властью. Рассчитывал сватовством выторговать себе сытную должность. За деньги наняли фотографа, он снял мою девочку на карточки, которые пустили по рукам среди женихов из самого лучшего общества. Когда зимой я гостила в деревне, тетушка показала мне эту карточку: в волосах лилия, на губах невинная, едва заметная улыбка. От гордости мое сердце забилось сильнее, да так и не успокоилось.

Отец моей девочки, Сын Военачальника, так никогда ее и не видал. Об этом я ничуть не жалею. С ним расправился соседний военачальник, союзник гоминдановцев. Всю их семью поймали, связали, бросили в кучу хвороста на перекрестке, облили бензином и живьем подожгли. Вороны и псы передрались из-за жареного мяса.

Учитель наш Будда пообещал мне, что будет защищать мою доченьку от демонов, а Дерево шепнуло, что мы с ней свидимся.

Далеко-далеко внизу звонит храмовый колокол, рассвет подергивается рябью, а со стены леса слетают горлицы и взмывают вверх, все выше и выше. Всегда вверх.

* * *

Из тумана выступил чиновник, с важным видом прошествовал вниз по склону. Видать, наверх его привезли на машине. Я его признала – уж больно лицом на деда похож. Его дед зарабатывал на жизнь тем, что собирал на дорогах навоз и продавал фермерам в долине. Может, и не очень чистый, зато честный труд.

Внук сел за стол и плюхнул перед собой кожаный портфель. Из портфеля извлек блокнот, бухгалтерскую книгу, металлический ларчик для денег и бамбуковую печать. В блокноте сразу начал писать, время от времени окидывая взглядом чайный домик, словно прицениваясь.

– Чаю, – потребовал он. – И лапши.

Я стала готовить.

– Это мой партийный билет. – Он показал мне книжечку со своим лицом и именем. – Удостоверение личности. Я всегда ношу его с собой.

– Какой смысл носить с собой свое изображение? Все и так видят твое лицо – оно же всегда при тебе.

– Тут сказано, что я секретарь местной партийной организации. Самый главный, понимаешь?

– Если ты главный – люди и сами это поймут.

– Гора вошла в состав Государственной зоны развития туризма.

– Что это значит, если сказать по-людски?

– На тропинках поставят шлагбаумы и будут взимать плату с тех, кто хочет совершить восхождение на нашу гору.

– Так ведь Святая гора стоит здесь с начала веков.

– А теперь это собственность государства. Она должна приносить доход, чтобы оправдывать затраты на содержание. Со своих будем брать по одному юаню, а со сволочей-иностранцев – по тридцать. Тот, кто хочет торговать на территории Государственной зоны развития туризма, должен получить лицензию. В том числе и ты.

Я выложила лапшу в миску и залила чайные листья кипятком.

– Ну так дай мне эту самую лицензию.

– Охотно. С тебя двести юаней.

– Чего-чего?! Мой чайный домик стоит здесь с незапамятных времен!

Он перелистал свою бухгалтерскую книгу.

– В таком случае с тебя причитается арендная плата за все эти годы.

Я пригнулась за прилавком, харкнула в лапшу и как следует размешала мокроту. Распрямившись, нарезала зеленого лука, посыпала сверху и поставила миску перед ним.

– Впервые слышу подобную чушь.

– Вот что, старуха, не я законы придумываю. Этот приказ прямо из Пекина. Туризм является важнейшей базой социалистической модернизации. Мы будем стричь доллары с туристов. Ты, конечно, понятия не имеешь, что такое доллар, и даже не пытайся своими куриными мозгами понять научную экономику. Тебе это не дано. От тебя требуется понять одно: партия приказывает тебе заплатить.

– Знаю прекрасно про вашу партию, сестры в деревне мне все рассказали! И про ванны с фонтанами, и про машины с мигалками, и про обслуживание без очереди, и про дурацкие съезды, и про…

– Захлопни свой поганый рот, если хочешь и дальше кормиться за счет народной горы! Партия преобразила нашу родину, совершила рывок в развитии на пятьдесят лет, а то и больше! Все уже заплатили! Даже монастыри. Кто ты такая со своими безмозглыми деревенскими сестрами? С чего ты возомнила, что понимаешь больше партии? Гони двести юаней, или завтра приду с народной милицией. Они закроют твой паршивый домик, а тебя посадят в тюрьму за неуплату. Свяжем тебя по рукам и ногам и стащим с горы, как свинью! Побойся позора! Лучше заплати по-хорошему. Ну? Я жду.

– Долго ждать придется! Нет у меня двухсот юаней. Я за сезон зарабатываю всего пятьдесят. А жить мне на что?

Чиновник уплетал лапшу.

– Закроешь свое заведение и попросишься к сестрам в деревню, пусть приютят в уголке. Станешь блох у свиней ловить. Сыпь в лапшу поменьше соли, тогда и выручка будет больше.

Будь я мужчиной, сбросила бы его в выгребную яму. Плевать, что член партии, да хоть трижды член. Но он чувствовал за собой силу.

Я вынула из фартука десять юаней.

– Нелегкая у тебя работа. Пока обойдешь все чайные дома на горе да разберешься, кто чего не заплатил…

Он набрал полный рот зеленого чая и выплюнул, заляпав мне все окно.

– Взятка? Коррупция – раковая опухоль на теле матери-родины! Неужели ты, старуха, воображаешь, что за эти гроши я соглашусь отсрочить победу социализма? Задержать приход эры народного процветания? Помешать наступлению светлого будущего?

Я вынула еще двадцать юаней.

– Больше у меня ничего нет.

Он спрятал деньги в карман.

– Свари-ка мне вот этих яиц и заверни их вон с теми помидорчиками.

Пришлось сделать, как он велел. Дерьмоед так и останется дерьмоедом.

Однажды из тумана выбежали два монаха, взъерошенные, запыхавшиеся.

Бегущий монах – такая же диковина, как честный чиновник.

– Садитесь, прошу вас, – сказала я, расстилая свежую скатерть. – Отдохните.

Они поклонились в знак благодарности и сели. Слугам Учителя нашего Будды, я всегда подаю лучший чай бесплатно. Тот монах, что помоложе, отер пот со лба.

– Гоминдановцы идут! Две тысячи человек. Когда мы уходили, деревня почти совсем опустела. Люди перебираются куда-нибудь повыше. Твоего отца увез на тележке брат.

– Это уже было. Японцы разрушили мою чайную.

– По сравнению с гоминдановцами японцы покажутся ангелами. Эти просто звери! – вступил в разговор монах постарше. – Они тащат все, что можно унести, съедобное и несъедобное, а остальное сжигают или отравляют. В одной деревне отрезали мальчику голову и бросили в колодец, чтобы отравить воду.

– Но зачем им это?

– Коммунисты наступают, несмотря на американские бомбы. Гоминдановцам нечего терять. Я слышал, они направляются в Тайвань, чтобы присоединиться к Чан Кайши{72}, и им приказано принести все, что смогут добыть. Они ободрали всю позолоту с храма Будды в Лэшане.

– Да-да, это правда, – кивнул монах помоложе, вытряхивая камушки из сандалий. – Постарайся от них улизнуть. У тебя еще есть часов пять. Спрячь все ценное в лесу и спрячься сама. И будь осторожна, когда вернешься. Не попадись отставшим. Мы не хотим, чтобы с тобой случилось дурное.

Я дала монахам мелочь, чтобы они воскурили благовония за здоровье моей дочери, и они так же бегом скрылись в тумане. Утварь получше я спрятала высоко на Дереве, а Учителя нашего Будду, попросив прощения за беспокойство, пристроила еще выше, в развилку, где росли фиалки.

Туман рассеялся, внезапно наступила осень. Под порывами ветра листья мчались по дорожке, словно крысы по воле заклинателя.

Деревья вытянулись до самого неба. Кроны сомкнулись небесной поляной. «Следуй за мной, – сказал взгляд единорожицы. – Положи руку мне на плечо». Туннели коры и темноты сменялись другими туннелями коры и темноты. Моя проводница цокала костяными копытцами. Я блуждала, но мне было радостно. Мы очутились в саду на дне колодца света и тишины. Над узорчатым мостиком, выложенным янтарем и нефритом, колыхались цветы лотоса и орхидеи. Бронзовые и серебристые карпы вместе с темными совами парили у моей головы. «Это благостное место, – без слов сказала я единорожице. – Ты со мной еще побудешь?»

«Матушка, – мысленно ответила единорожица, и ее человечьи глаза наполнились слезами. – Матушка, разве ты не узнаешь меня?»

Я проснулась с печалью в сердце.

Сидя в пещере, я смотрела на струи дождя и больше всего на свете хотела превратиться хоть в птичку, хоть в камушек, хоть в папоротник, хоть в олениху, как влюбленные в сказках. На третий день небо прояснилось. Дым над деревней развеялся. Я осторожно подкралась к нашему домику. Снова разрушен. Расплачиваются-то всегда бедняки. А больше всех платят бедные женщины. Я стала разбирать обломки. А что еще оставалось делать?

В начале лета объявились коммунисты. Всего четверо – два парня и две девушки. Молодые, в новехонькой форме, с пистолетами. Дерево предупредило меня об их приближении. Я разбудила отца, который, как всегда, дремал в гамаке. Он приоткрыл один глаз:

– Да пошли они на хрен. Все одинаковые. Только значки да медали разные.

Отец умирал, как и жил, с одним желанием – лишь бы сил не тратить.

Коммунисты спросили, можно ли присесть в чайной и поговорить со мной. Друг друга они называли «товарищ», а ко мне обращались почтительно и ласково. Один парень с девушкой были влюблены друг в друга, я сразу это поняла. Я б и рада была им поверить, но они слушали меня и улыбались. А опыт научил меня – за улыбками прячется зло.

Коммунисты внимательно выслушали мои жалобы. Кроме зеленого чая, им от меня ничего не было нужно. Они вообще хотели не брать, а давать. Они хотели давать разные хорошие вещи, например образование. Всем, даже девочкам. Еще хотели давать бесплатное лечение и покончить с болезнями. И покончить с эксплуатацией человека человеком на фабриках и в полях. И покончить с голодом. И вернуть нашей родине попранное достоинство. Китай больше не будет дряхлым стариком в семье азиатских народов. Молодой Китай родится из праха какого-то феодализма, так вроде они сказали, и поведет за собой все человечество. Новая эра начнется через пять лет, не позже, потому что мировая пролетарская революция исторически неизбежна. А когда начнется новая эра, то у каждого будет личный автомобиль, так они сказали. А дети наших детей вообще на работу будут летать по воздуху. У каждого будет всего вдоволь по его потребностям, и преступники исчезнут сами собой. Зачем воровать, когда всего вдоволь?

– Ваши вожди, должно быть, великие волшебники и знают волшебное слово.

– Да, – сказала девушка. – Это волшебное слово – учение Маркса, Сталина, Ленина. Это волшебное слово – «диалектика классовой борьбы».

Мне это волшебное слово показалось не очень убедительным.

Отец выполз из гамака и потребовал чаю.

– Мы очень рады, что коммунисты наведут хоть какой-то порядок на Святой горе и в долине, – сказал он, не сводя глаз с девушек и ковыряя пальцем в зубах. – А то вот националисты изнасиловали ее. – Он мотнул головой в мою сторону. – Видно, им было невтерпеж, а ничего лучше не подвернулось.

Меня захлестнуло горячей волной стыда. Неужели он забыл, что это сделал Сын Военачальника? Влюбленная девушка вышла из-за стола и пожала мне руку. Такая молодая, чистая ладошка, мне даже неловко стало.

– При старом режиме женщины часто подвергались насилию. Они не знали другой жизни. В Корее японская армия угнала девушек. Им дали японские имена и, как стадо, водили за армией для нужд солдат. Но эти времена остались в прошлом.

– Да, – заговорил парень. – Капиталисты и империалисты много веков насиловали Китай. При феодализме женщин приравняли к скотине. И при капитализме женщин покупали и продавали, как домашний скот.

Я хотела сказать ему, что он и понятия не имеет, каково это, когда тебя насилуют, но девушка была так ласкова со мной, что я потеряла дар речи. Добра-то я ни от кого не видела, кроме моего Дерева и Учителя нашего Будды. Девушка сказала, что принесет мне лекарство, если нужно. Они были такие добрые, счастливые, смелые. Обращались к моему отцу «господин» и даже заплатили за чай.

– Вы совершаете паломничество на Святую гору? – спросила я.

Парни заулыбались.

– Партия освободила китайский народ от оков религии. Скоро паломников вообще не будет.

– Паломников не будет? И Святая гора больше не святая?

– Конечно не святая, – кивнули они. – Но все равно красивая.

Значит, правильно я все поняла. Намерения-то у них добрые, но в голове – чушь собачья.

В том же году, когда я, как обычно, зимовала в деревне, из Лэшаня пришли печальные вести. Моя дочь и ее опекун с женой бежали в Гонконг, потому что коммунисты хотели арестовать их как врагов революции. Всем известно, что из Гонконга никто не возвращается. Какие-то бандиты-чужеземцы, которых называли «англичане», распустили слух, что Гонконг – райское место, а когда приезжие туда попадали, их сразу же заковывали в цепи и заставляли до смерти работать на ядовитых заводах и в алмазных копях.

Тем вечером Дерево пообещало, что я увижу свою дочь. Я так и не поняла, как это возможно, но я привыкла верить Дереву – все его обещания в один прекрасный день исполняются.

Полосатое платье делало толстую девицу еще толще. Она посмотрела сначала на миску с лапшой, от которой шел густой и вкусный пар, потом на меня. Положила в рот полную ложку лапши, скорчила рожу, потрясла головой и выплюнула на стол.

– Гадость!

Ее подружка – с виду ведьма ведьмой – глубоко затянулась сигаретой.

– Что, так плохо?

– Я даже свинью не стала бы этим кормить.

– А шоколад у тебя есть, старуха? – спросила подружка-ведьма.

Лапша у меня вкусная, уж это я знаю наверняка. А вот что такое шоколад – не ведаю.

– Что-что?

Толстуха вздохнула, наклонилась, сгребла в горсть земли и высыпала в лапшу.

– Может, так будет съедобней. Я не заплачу тебе ни юаня. Я просила лапши. А не помоев.

Подружка-ведьма хихикнула и стала рыться в сумке.

– У меня тут печенье было…

На Святой горе бессмысленно злиться. Я редко злюсь. Но когда на моих глазах оскверняют пищу, то прихожу в такую ярость, что не могу сдержать себя.

Лапша, смешанная с грязью, полетела в лицо Толстухе. Пухлые щеки заблестели от жира. Мокрый воротник прилип к шее. Толстуха охнула, будто ее топили, замахала руками и повалилась на спину. Подружка-ведьма отскочила в сторону и тоже замахала руками, как крыльями.

Толстуха поднялась на ноги, багровая и разъяренная, и бросилась было ко мне, но одумалась, когда увидела, что я стою у котла с кипятком. Я бы ошпарила ее, честное слово. Она отступила на безопасное расстояние и завизжала:

– Я сообщу куда надо! Ты, ты, ты, сука, ты у меня попляшешь! Погоди! Я с тобой разделаюсь! Мой свояк знаком с помощником секретаря парторганизации! Твою вшивую чайную бульдозер сровняет с землей. И тебя закатает туда же!

Даже когда они скрылись за поворотом, из-за деревьев слышались проклятия:

– Сволочь! Чтоб твои дочери с ослами трахались! Чтоб у твоих сыновей яйца поотсыхали! Сука!

– Ненавижу дурные манеры, – шепнуло Дерево. – Потому я здесь, на горе, а не в деревне.

– Я не хотела скандала. Если бы она не осквернила пищу… – объяснила я.

– Попросить обезьян, чтоб напали на них и повыдергивали им волосы?

– И поделом им будет.

– Договорились.

Хуже всего стало, когда в долине начался лютый голод.

Коммунисты объединили всех крестьян в коммуны. Земля оказалась ничейной. Землевладельцев больше не существовало. Их всех вместе с семьями свели в могилу или посадили в тюрьму, а землю передали народной революции.

Крестьяне питались в столовой при коммуне. Еда была бесплатная! Впервые с начала веков каждый крестьянин в долине знал, что в конце дня плотно поест. Вот он, новый Китай. Вот она, новая эра.

Но земля была ничья, поэтому некому было о ней заботиться и почитать ее. Перестали приносить дары духам рисовых полей, а во время сбора урожая рис бросили гнить на корню. И по-моему, чем меньше крестьяне работали, тем больше врали, как много они работают. Крестьяне-паломники из разных коммун останавливались в моей чайной и толковали о сельском хозяйстве. Они засиживались все дольше, а их рассказы становились все невероятней. Огурцы размером с поросенка, поросята размером с корову, коровы размером с мою чайную. Леса из капустных кочанов! Мысль Мао Цзэдуна вообще изменила все законы природы. Счетовод коммуны нашел на южном склоне горы гриб размером с зонтик.

Больше всего пугало то, что они верили в эту чушь, которую сами же и выдумывали, и с кулаками лезли на всякого, кто решался вымолвить слово «привираете». Я, конечно, всего лишь глупая женщина, которая выросла и состарилась на Святой горе, но моя редиска какой всегда была, такой и при Мао Цзэдуне осталась.

Той зимой в деревне было мрачно и грязно, как никогда, а главное – все тронулись умом.

Я жила в семье двоюродной сестры. Из поколения в поколение они выращивали рис. Я спросила сестриного мужа, почему люди так обленились. Почти каждый вечер мужчины напивались допьяна, а на следующий день дрыхли без задних ног и продирали глаза только к обеду. Конечно, женщинам пришлось взвалить их работу на свои плечи.

Все шло наперекосяк. На крышах домов вместе с воронами обосновались злые духи и напускали морок на людей. На улицах, в переулках, на рыночной площади не было видно ни души. С утра до вечера не слышалось ни единого доброго слова. В долине закрылся самый большой монастырь. Иногда я захаживала туда, смотрела на лунные ворота{73}, на пруды, затянутые ряской. Все напоминало какое-то другое место. По долине гуляла чума, которой никто не замечал.

Я решила поговорить со старейшинами деревни.

– Как вы прокормитесь следующей зимой?

– Родина-мать даст нам урожай!

– Откуда он возьмется? Вы же ничего не выращиваете.

– Ты ничего не понимаешь. Не видишь перемен.

– Прекрасно вижу. Вот только счет не сходится…

– Родина-мать позаботится о своих детях. Мао Цзэдун днем и ночью думает о нас.

– Когда хозяйничают без счета, расплачивается крестьянин! Может, у Мао Цзэдуна и очень умные мысли, но брюхо ими не набьешь.

– Женщина, если коммунисты услышат, что ты городишь, тебя отправят на перековку. Не нравится у нас – ступай себе восвояси на Святую гору. Не мешай, мы играем в маджонг.

Той же зимой Мао сочинил декрет о Большом скачке{74}. Перед новым Китаем возникла новая трудность: нехватка стали. Сталь нужна для мостов, для плугов, для пуль – чтобы остановить вторжение русских из Монголии. Все коммуны снабдили печами и нормами выплавки стали.

Никто в деревне не знал, как обращаться с плавильной печью, – кузнеца еще раньше объявили буржуем и повесили на крыше собственного дома. Но каждый знал, что с ним будет, если печь погаснет во время его дежурства. Моих двоюродных сестер, племянников и племянниц отправили на заготовку дров. Школы закрылись, учителя вместе с учениками образовали бригады истопников – печи днем и ночью требовали корма. Кем вырастут мои племянники, если их головы пусты? Кто научит их читать и писать? Когда иссякли все запасы дров, вплоть до досок и мебели, начали вырубать заповедный лес у подножия Святой горы. Совершенно здоровые деревья! Поговаривали, что в местах, где не было лесов, коммунисты проводили лотереи среди беспартийных жителей. У «победителей» разбирали дома и отправляли в топку.

Но все было напрасно. Черные, ломкие чугунные отливки прозвали «какашками», хотя, в отличие от какашек, они ни на что не годились. Каждую неделю из города приходил грузовик, женщины доверху загружали его «какашками» и удивлялись, почему партия до сих пор не прислала солдат, чтобы разобраться с вредителями.

Почему – стало понятно к концу зимы. По долине поползли слухи о нехватке продовольствия.

Сперва люди откликнулись на эти слухи как обычно. Они не хотели верить, и они не поверили.

Когда рисовые склады опустели, пришлось поверить. Но Мао обещал прислать грузовики с рисом. И даже самолично возглавить колонну.

Партийные чиновники сказали, что колонну грузовиков по дороге подстерегли и взорвали шпионы-контрреволюционеры, но скоро будет выслана другая колонна, а покамест следовало затянуть пояса. Стали появляться крестьяне из окрестных сел, просили милостыню. Изможденные, как скелеты. В деревне исчезли козы, потом собаки, потом люди стали запирать ворота с наступлением сумерек. К тому времени, как стаял снег, весь посевной рис был доеден. Очень скоро прибудут новые семена, обещали партийные чиновники.

«Очень скоро» еще не наступило, когда я решила вернуться к себе в чайный домик, на четыре недели раньше обычного. По ночам там, конечно, было очень холодно, но я знала, что Дерево и Учитель наш Будда обо мне позаботятся. Буду собирать птичьи яйца, корешки, орехи, ловить птиц и кроликов. В общем, проживу.

Пару раз я думала об отце. Мы оба понимали, что он не доживет до лета, даже здесь, в деревне, где все-таки уютнее. Перед уходом я зашла в дальнюю комнату, попрощаться. Он лежал не шевелясь и выползал из постели только по нужде.

Под его кожей было не больше жизни, чем в останках мухи, запутавшейся в паутине. Иногда веки опускались на глаза, вспыхивал огонек сигареты. Что там, под веками? Раскаяние, обида, безразличие? Или пустота? Пустота часто сходит за мудрость.

Весна в тот год наступила поздно, зима стекла с побегов и почек, но из тумана не появлялось ни одного паломника. Горная кошка облюбовала ветку моего Дерева, вытягивалась там, охраняла дорогу. Под крышей домика свили гнездо ласточки: добрая примета. Изредка мимо проходили монахи. Я всегда приглашала их зайти, узнавала от них последние новости. Монахи говорили, что уже много недель не ели ничего вкуснее и сытнее моей похлебки из голубиного мяса с кореньями.

– Внизу вымирают целые семьи, – рассказывал один. – Люди едят сено, кожаные ремни, лоскуты. Что угодно, лишь бы заполнить пустоту в желудке. А когда умирают, их некому хоронить, некому исполнить погребальный обряд, поэтому они не смогут ни отправиться на небо, ни даже переродиться.

Однажды утром я открыла ставни и увидела, как посветлели кроны притихшего леса. Деревья зацвели. Святой горе не было дела до человеческих бед. В тот день ко мне забрел монах с впавшими от голода щеками.

– Мао издал новый декрет. У пролетариата обнаружился новый враг – воробьи. Они пожирают народные семена. Всем детям приказано пугать птиц трещотками, не позволять им сесть. И птицы замертво падают на землю от изнеможения. Беда в том, что теперь стало некому уничтожать насекомых. На полях нашествие сверчков, гусениц, мух. К Сычуани движутся полчища саранчи. Вот что случается, когда человек воображает себя богом и уничтожает воробьев.

Дни становились все длиннее, год повернул к жаркому солнцу и синему небу. Неподалеку от пещеры я нашла дупло с диким медом.

– Твои родные остались живы благодаря деньгам, которые присылала твоя дочь из Гонконга, – сообщил монах, который пришел из деревни. – После Нового года ее выдали замуж. Муж работает в ресторане у порта. Ждут ребеночка. Скоро ты станешь бабушкой.

Сердце мое взыграло. Родственники поливали грязью мою девочку с самого дня ее рождения. А она спасла им жизнь.

Осень вдохнула красок в усталую листву. Я заготовила дров, орехов, насушила сладкого картофеля, фруктов и ягод, наполнила горшки диким рисом, укрепила стены в преддверии зимних буранов, сшила тулупчик из кроличьего меха. Отправляясь в лес на заготовки, я брала колокольчик, чтобы отпугивать медведей. Я еще летом решила, что останусь зимовать на горе. Сестрам в деревню переслала весточку. Они не стали меня разубеждать. Когда выпал первый снег, я была полностью готова к зимовке.

Чайный домик поскрипывал под тяжестью снежных заносов.

Семья оленей поселилась по соседству.

А я постарела. Кости болели, медленнее текла кровь по жилам. Когда в середине зимы начались бураны, домик занесло по крышу, и мы с Учителем нашим Буддой оказались надолго заперты в нем. Но я твердо решила дожить до конца зимы, чтобы услышать весеннюю капель и поцеловать мою девочку.

* * *

Когда я впервые в жизни увидала чужеземца, то не знала, что и подумать! Я догадалась, что это мужчина. Роста великанского, волосы желтые! Желтые, как свежая моча! С ним был проводник-китаец, а через минуту я поняла, что он и сам говорит на настоящем языке. Моим племянникам в новой деревенской школе много рассказывали про чужеземцев. Они порабощали наш народ многие века, пока коммунисты под руководством Мао Цзэдуна не освободили нас. Чужеземцы вообще любят порабощать и воевать друг с другом. Что для нас зло – для них добро. Они пожирают собственных детей, вкус говна им слаще меда, а моются они раз в месяц. А уж речь у них – ну точно свинья пердит. Они совокупляются там, где настигнет охота, даже на улицах, как кобели, которым встретилась течная сука.

И вот он стоит передо мной, этот дьявол во плоти, и говорит на настоящем китайском языке с живым китайцем. Он даже похвалил мой зеленый чай за свежесть и аромат. От удивления я ничего не ответила. Чуть погодя любопытство пересилило отвращение, и я спросила:

– Из какого мира ты пришел? Мои племянники говорят, что, кроме Китая, есть много других земель.

Он улыбнулся и разложил на столе красивую картину.

– Это, – сказал он, – карта мира.

Никогда не видала ничего подобного.

Я посмотрела в самую середину – думала увидеть Святую гору.

– Где гора? – спросила я его.

– Вот. – Он указал на точку с краю. – Сейчас мы находимся здесь.

– Я ничего не вижу.

– Она очень маленькая.

– Не может быть. Гора очень большая.

Он пожал плечами, как делают обычные живые люди. Здорово научился прикидываться.

– Посмотри, вот Китай. Его видно, правда?

– Да, видно. Но все равно он очень маленький. Тебе, наверное, подсунули испорченную карту.

Его проводник рассмеялся. Я не вижу ничего смешного, когда кого-то надувают.

– А вот это моя страна. Называется Италия.

Италия. Я попыталась произнести это название и чуть не сломала язык – такие звуки невозможно выговорить.

– Твоя страна похожа на башмак.

Он кивнул, соглашаясь. Сказал, что живет на каблуке. Все это слишком странно. Проводник попросил меня приготовить поесть.

Пока я готовила, чужеземный дьявол продолжал разговаривать с проводником. Меня поразило, что они друзья! И обращались друг с другом по-дружески, и хлебом делились, и чаем… Как может живой человек дружить с дьяволом? В голове не укладывалось. Может, он хотел ограбить дьявола, когда тот уснет? Тогда понятно.

– Почему ты никогда не говоришь о Культурной революции? – спросил дьявол проводника. – Боишься доносчиков? Или скоро историю опять перепишут, как будто никакой Культурной революции не было?

– Ни то ни другое, – отвечал проводник. – Я не хочу говорить о ней, потому что это было слишком ужасно.

Мое Дерево давно пребывало в тревоге, причины которой я не понимала. На северо-востоке появилась комета. Мне приснилось, будто на крыше домика роются свиньи. Густой туман окутал Святую гору и не рассеивался много дней. Темные совы ухали среди бела дня. Потом появились хунвейбины{75}.

Человек двадцать или тридцать. Большинство – мальчишки, которые только-только начали брить бороду. Они нацепили на рукава красные повязки, вооружились дубинками и маршировали по дороге. Подойдя поближе, стали что-то выкрикивать нараспев. Я и без объяснения Учителя нашего Будды поняла, что пришла беда.

– Что можно разрушить, – выкрикивали одни.

– Нужно разрушить! – отвечали другие.

И так снова и снова, без конца.

Командира я узнала. Встречала в деревне зимой накануне Великого Голода. Учился он из рук вон плохо, а работать не хотел – так, изредка клал кирпич. Сейчас он приближался к моей чайной с видом царя царей, повелителя Вселенной.

– Мы хунвейбины! Мы прибыли по поручению революционного комитета! – проорал он так, словно криком хотел повалить меня наземь.

– Я прекрасно знаю, кто ты, Разумник. – (Разумником его прозвали в деревне за полное отсутствие ума.) – Когда ты был совсем маленьким, твоя матушка часто приносила тебя к моей сестре, понянчить. Мне не раз случалось подтирать тебе попу, как обкакаешься.

Я так рассуждала: эта молодежь – как медведь. Если почувствует твой страх – нападет. Будешь держаться как ни в чем не бывало – не тронет, пройдет мимо своей дорогой.

Разумник наотмашь хлестнул меня по лицу.

У меня на глазах выступили слезы, нос хрустнул, лицо как обожгло. Но меня поразила не боль, а мысль, что младший поднял руку на старшего! Это же против всех законов природы!

– Не смей называть меня Разумником! Мне не нравится, – небрежно бросил он. Потом оглянулся и крикнул: – Эй, хунвейбины! Эта буржуйская разбойница прячет от народа награбленное! А ну-ка, быстро разыщите его! Начните с комнаты наверху. Да ищите как следует! Эта старая кровопийца – хитрая тварь!

Я коснулась носа, и пальцы окрасились алым.

По лестнице застучали башмаки. Сверху донеслись шум, смех, грохот, звон.

– Угощайтесь. – Разумник указал остальным на мою кухню. – И главное, помните: старая ведьма все это у нас украла. Но сначала разбейте этот религиозный пережиток, разнесите его в пыль

– Только попробуйте!..

Последовал еще один удар, и я упала. Разумник наступил мне на лицо, вжал мою голову в землю. Потом придавил горло башмаком, да так, что я чувствовала каждый рубчик на подошве. Думала, он меня задушит.

– Вот погоди, я все расскажу твоим родителям, – сказала я, с трудом узнавая свой голос – слабый, сдавленный.

Разумник запрокинул голову и захохотал.

– Она собирается пожаловаться моей мамаше и моему папаше! Ой, держите меня, сейчас со страху обосрусь! Да мне плевать на родителей! Знаешь, что Мао говорит? «Может, отец тебя любит и мать тебя любит, но председатель Мао любит тебя больше, чем отец с матерью».

Я услышала, как разбили Учителя нашего Будду.

– У тебя будут большие неприятности, когда о твоих делах прознают настоящие коммунисты!

– Этих ревизионистов мы скоро ликвидируем. Женскую партийную ячейку уже разоблачили – местные шлюхи снюхались с троцкистскими отщепенцами. – Он ткнул большим пальцем ноги мне в пупок и посмотрел с сумрачной высоты. Смачно харкнул мне на переносицу. – И ты тоже шлюха! Знаю, с кем ты якшалась, слышал!

У меня достало сил возмутиться:

– Да что ты мелешь?!

– Раздвигала ноги перед феодалами! Сын Военачальника, ишь ты! Все знают, что твоя шавка в Гонконге сосет болты империалистам. Мечтает уничтожить нашу славную революцию! Чего глаза таращишь-то? В деревне сейчас никто не покрывает классовых врагов и предателей! И не вороти рыло! Или забыла, как это приятно, когда мужчина сверху? – Он наклонился и зашептал мне в ухо: – Может, напомнить? – Он стиснул мне грудь. – В твоей мохнатой дырке еще, наверное, осталась смазка? Вот мы сейчас и проверим…

– Мы нашли ее деньги, командир!

Меня спасло не появление хунвейбинов, а это известие. Разумник отошел, открыл мой ларчик. Тем временем разгром чайного домика продолжался. Съестные припасы парни уничтожали со скоростью саранчи.

– Все награбленное тобой добро я конфискую в пользу Китайской Народной Республики. Может, хочешь обратиться с жалобой в Народный Революционный Трибунал?

Он уперся коленями мне в плечи и заглянул в глаза. Моя голова была прижата щекой к земле, но я посмотрела прямо на него.

– Будем считать, что твое молчание означает «нет». А это что такое? Отвечай, гадина! Твое сучье отродье?

Двумя пальцами он держал фотографию моей дочери. Вынул зажигалку, поднес огонек к карточке. Вспыхнул уголок. Разумник наблюдал за моим лицом, пока огонь пожирал мою девочку, лилию в ее волосах. Сердце обливалось кровью, но я страдала молча. Не хотела слезами доставить Разумнику удовольствие. Наконец огонь обжег ему пальцы, и он отбросил мое обгоревшее сокровище.

– Задание выполнено, командир, – доложила девушка.

Подумать только, среди них девушка!

Разумник убрал ногу с моего горла.

– Ну ладно. Нам пора. Там, выше, ждут враги пострашнее, чем эта мразь.

Прислонившись к Дереву, я смотрела на руины чайного домика.

– Мир сошел с ума, – сказала я. – В который раз.

– И снова придет порядок, – откликнулось Дерево. – В который раз. Не надо так горевать, ведь это была всего лишь фотография. Ты не умрешь, пока не повидаешься с дочерью.

Тут что-то скрипнуло, и крыша обвалилась.

– Я живу тихо, занимаюсь своим делом. Никого не трогаю. Почему люди вечно приходят и разрушают мой чайный домик? За что? Почему они не оставят меня в покое?

– Да, хороший вопрос, – прошептало Дерево.

На следующий день выяснилось, что я легко отделалась. Я пошла в деревню одолжить что-нибудь из посуды. Монастырь был разграблен и разрушен. Многих монахов убили прямо в большом зале, во время медитации. В дворике с лунными воротами я заметила человек сто монахов. Они стояли на коленях вокруг костра и жгли древние свитки из монастырской библиотеки, которые хранились с той поры, когда Учитель наш Будда ходил по земле со своими учениками. Монахам запрокинули головы, подтянули к затылкам связанные щиколотки и заставили кричать: «Слава идеям Мао Цзэдуна! Слава идеям Мао Цзэдуна!» Без передышки. Хунвейбины забивали камнями тех, кого покидали силы.

К камфорному дереву у школы привязали школьных учителей. На шее у них болтались таблички «Чем больше читаешь, тем глупее будешь».

Повсюду висели портреты Мао. Я насчитала пятьдесят, потом сбилась со счета.

Двоюродную сестру я нашла на кухне. Лицо белое, как стенка.

– Где твои вышивки?

– Вышивки – буржуйская забава. Я сожгла их во дворе, пока соседи не донесли.

– Почему все ходят с красными книжечками? Талисман от злых духов?

– Это красный цитатник Мао. Он должен быть у каждого. Такой закон.

– Скажи, как может один лысый жирный коротышка так оболванить целый народ?

– Тише! Если кто-нибудь услышит, тебя забьют камнями. Присядь, сестра. У тебя уже побывали хунвейбины? Они недавно ушли на гору, жечь монастыри на вершине. Выпей-ка рисового вина. Вот, держи. Пей до дна. У меня плохие новости. Всех родственников из Лэшаня увезли.

– Куда? В Гонконг?

– В исправительный лагерь. Соседи завидовали посылкам, которые передавала им твоя дочь. И донесли, что они классовые предатели.

– Что такое исправительный лагерь? Там можно выжить?

Сестра вздохнула и развела руками:

– Кто его знает…

Мы помолчали.

Три коротких удара в дверь – сестра вздрогнула, будто ей на шею набросили удавку.

– Это я, мама!

Сестра откинула засов. Вошел ее сын, поздоровался со мной.

– Я с рыночной площади, был на собрании самокритики. Мясник донес на скотника.

– За что?

– Какая разница! Сойдет что угодно. Мясник задолжал скотнику за корову, вот и решил рассчитаться. Да это пустяки. Вот через деревню от нас лудильщик лишился головы только за то, что его дед воевал у гоминдановцев против японцев.

– Так ведь против японцев коммунисты сражались рука об руку с гоминдановцами!

– Так-то оно так. Но дед выбрал не тот мундир. И у внука голова с плеч! А в одной деревне за Лэшанем два дня назад готовили жаркое.

– И что? – спросила сестра.

– А мяса-то у них не водится со времен Великого Голода.

– И что? – выдохнула я.

– Три дня назад там перестреляли всех членов совета коммуны, вроде как за присвоение народного сливочного масла. Сами догадайтесь, что – кого – на следующий день жарили в котлах… Участвовать обязаны были все жители деревни под страхом смертной казни, так что все теперь соучастники. Жарь – или зажарят.

– В преисподней сейчас, наверное, никого не осталось, – вслух подумала я. – Все демоны собрались на Святой горе. Может, комета виновата? Может, это она изливает на землю зло?

Племянник уставился на бутылку рисового вина. Он всегда поддерживал коммунистов.

– Это жена Мао во всем виновата, – ответил он. – Она была актеркой, а теперь у нее в руках оказалась власть. Чего можно ждать хорошего от человека, который зарабатывал на жизнь притворством?

– Я возвращаюсь на Святую гору, – сказала я. – Ноги моей больше не будет в долине. Навещай меня, сестра, если найдешь силы. Ты знаешь, где меня искать.

Глаз смотрел сверху. Он притворялся падучей звездой, но меня не проведешь. Разве падучая звезда может лететь прямо, на одной высоте, не сгорая? И не какое-то там бельмо, нет, именно глаз, человечий глаз смотрел на меня с сумрачной, затянутой паутиной высоты, как все они глядят. Кто они и чего им от меня надо?

– Поразительно! – прошелестело Дерево, и я различила в его шепоте улыбку. – Откуда у тебя такое чутье?

– О чем ты? – не поняла я.

– Его еще даже не запустили!

Я снова отстроила свой чайный домик. Учителя нашего Будду склеила сосновой смолой. Мир не погиб, хотя зло выплеснулось из преисподней и затопило в тот страшный год и Китай, и весь мир. Беженцы, которые пробирались к родственникам на вершину горы, время от времени рассказывали мне жуткие истории. Про детей, которые доносили на родителей и становились героями на час. Про грузовики, набитые врачами, юристами, учителями, которых везли в деревню на перековку, чтобы крестьяне их перевоспитывали в исправительных лагерях. Крестьяне не понимали, как перевоспитывать, исправительные лагеря не успевали строить. Хунвейбинов заставили охранять лагеря, и охранники со временем понимали, что они такие же пленники, как и те, кого туда сослали. Этих хунвейбинов, парнишек из Пекина и Шанхая, вырвали из привычной городской жизни. Разумника объявили голландским шпионом и отправили во Внутреннюю Монголию в тюрьму. Врагами народа объявили даже соратников Мао, творцов Культурной революции. Если раньше их восхваляли, теперь из Пекина подул другой ветер и их поносили на каждом углу. Что ж это за место такое – «столица», где копились все эти темные силы? Самые кровожадные властители древности – котята по сравнению с сумасшедшим Мао.

Монахи больше не молились в монастырях, колокола молчали, и это продолжалось много лет.

Как сказал проводник желтоволосого дьявола, это было слишком ужасно.

Кружили лета, осени, зимы и весны, сменяя друг друга. Я ни разу не спустилась вниз, в деревню. Зимы, по правде сказать, были лютыми, но все окупала щедрость лета. По утрам я развешивала выстиранное белье, а за окном верхней комнаты парило облако багряных бабочек. У горной кошки родились котята, стали почти ручными.

В монастырь на вершине горы вернулись монахи. Партийные власти не обратили на это никакого внимания. Проснувшись однажды, я обнаружила под дверью письмо. От моей дочери. С фотографией, да еще цветной! Читать я не умею, пришлось ждать, когда мимо снова пройдет монах. И вот что он прочитал:

Дорогая матушка!

Говорят, сейчас письма иногда доходят. Решила и я попытать удачи. Как видишь по фотографии, я уже немолодая женщина. А молодая женщина слева от меня – твоя внучка. На руках у нее ребеночек – это твоя правнучка. Мы небогаты. После смерти моего мужа лишились ресторана. Но дочка убирает квартиры иностранцам, так что мы не бедствуем. Надеюсь когда-нибудь увидеться с тобой на Святой горе. Ведь жизнь меняется, и все возможно. Если же этого не случится, мы обязательно встретимся на небесах. Мой приемный отец много рассказывал мне про твою Святую гору. Он уже умер. Поднималась ли ты на самую вершину? Оттуда, наверное, виден Гонконг! Береги себя. Я молюсь за тебя. Молись и ты за меня.

Стали появляться редкие паломники, а потом их тонкий ручеек превратился в сплошной поток. У меня завелись деньги, я купила цыплят, медную сковороду и мешок риса на зиму. Все чаще наведывались чужеземцы: то длинноволосые, то размалеванные, то черные, то розовато-серые. Уж не слишком ли много их пускают? С другой стороны, чужеземцы приносят деньги. У них денег куры не клюют! Говоришь им, что бутылка воды стоит двадцать юаней, – и они сразу платят, даже не торгуются. Очень невежливо с их стороны.

Однажды был такой случай. Летом комнату наверху я сдаю, в ней ночуют паломники. Сама сплю внизу, на кухне – повесила там отцовский гамак. Конечно, мне это не по душе, но что делать – нужно подкопить денег на похороны или на случай нового голода. За ночлег с иностранца я получаю больше денег, чем выручаю за неделю с нормальных людей, торгуя лапшой и чаем. В тот вечер у меня остановились сразу иностранец и нормальное семейство из Куньмина – муж, жена, ребенок. Иностранец не умел говорить – объяснялся жестами, как обезьяна. Наступила ночь. Я заперла чайную и улеглась в гамак. Сын моих постояльцев не мог заснуть, поэтому мать стала рассказывать ему сказку. Занятную сказку, как трое животных думают о судьбе мира.

Вдруг иностранец заговорил! Человеческим языком!

– Простите, где вы услышали эту сказку? Вспомните, пожалуйста!

Женщина удивилась не меньше моего.

– Матушка рассказала мне ее, когда я была девочкой. А ей рассказала ее матушка. Она родилась в Монголии.

– Где в Монголии?

– Не знаю. Знаю только, что в Монголии.

– Спасибо. Простите, что побеспокоил вас.

Вдруг гляжу – а он спускается вниз и просит его выпустить.

– Но денег за постой я не верну, – предупреждаю я.

– Не важно. До свидания. Всего хорошего.

Странный какой! Что ж, раз хочет уйти, я отодвигаю засов и распахиваю дверь. Ночь звездная, но безлунная. А чужестранец, вместо того чтобы подниматься, идет по склону вниз.

– Ты куда? – кричу я вслед.

Гора, лес и темнота закрывают за ним двери.

– Чего это он? – спрашиваю я Дерево.

Дерево молчит – наверное, тоже не знает.

* * *

– Мао умер!

Первым эту новость мне сообщило Дерево, однажды утром, под светлым ливнем. Потом ее подтвердил монах, поднимавшийся в гору. Его лицо сияло от радости.

– Хотел купить рисового вина, чтобы отпраздновать это событие, но все вино уже разобрали. Одни всю ночь проплакали. Другие всех предупреждали, что уж теперь-то Советский Союз на нас точно нападет. Члены партии попрятались за закрытыми ставнями. Но многие всю ночь веселились и запускали фейерверки.

Я поднялась по лестнице в комнату, где молоденькая девушка лежала без сна и мучилась от страха. Я знала, что она – призрак, потому что лунный свет проходил через нее насквозь и слышала она меня с трудом.

– Не бойся, – сказала я. – Дерево поможет тебе. Оно подскажет, когда нужно бежать и прятаться.

Девушка внимательно смотрела на меня. Я присела на сундук в изголовье ее кровати и запела колыбельную – единственную, которую знала, про кота в лодочке на реке.

Это был добрый год. Один за другим открывались храмы, в них звонили колокола. Теперь можно было, как и положено, приветствовать солнце и луну и праздновать день рождения Учителя нашего Будды. Монахи снова стали моими частыми гостями, а число паломников доходило до нескольких дюжин в день. Толстяков приносили на носилках двое-трое носильщиков. Паломник на носилках! Такая же чушь, как паломник на колесах. Люди с куриными мозгами, которые еще верили в политику, кричали про какие-то Четыре модернизации, про суд над «Бандой четырех»{76}, про доброго духа по имени Дэн Сяопин, который призван спасти Китай. Да пусть он устраивает хоть сорок четыре модернизации, лишь бы не трогал мой чайный домик. Дэн Сяопин{77} придумал такой девиз: «Богатство не порок» – и призвал всех обогащаться.

На вершине Святой горы несколько раз открывался глаз Учителя нашего Будды. Монахи, которым посчастливилось увидеть это чудо, прыгнули в пропасть, сквозь двойную радугу, и прямиком попали в рай. Еще одно чудо случилось рядом со мной. Мое Дерево надумало обзавестись потомством. Однажды осенью я обнаружила, что на нем растет миндаль. Чуть повыше – фундук. Я бы не поверила, если б не видела своими глазами. Негромко зашуршала ветка, и к моим ногам упала хурма! Спустя неделю я нашла под деревом айву, а потом несколько сморщенных кислых яблочек. Дерево поскрипывало, когда я спала, и звуки цимбал услаждали мои сны.

По ночам мне часто снился отец в страшном сумрачном месте. Я заглядывала в озерцо у пещеры, а он умоляющим взглядом смотрел на меня из глубины. Руки его были связаны за головой. Иногда, заваривая чай посетителям, я слышала, как он шаркает по верхней комнате, ищет сигареты, кашляет. Учитель наш Будда объяснил, что отец страдает из-за своей вины и его душа, томящаяся в клетке незавершенных дел, будет пребывать в сумрачных мирах, пока я не совершу паломничества на вершину горы.

Поймите меня правильно. Отец мой был хуже куриного дерьма. Отыскать в нем хоть какое-нибудь достоинство труднее, чем иголку в реке Янцзы. Он ни разу не сказал мне ласкового слова, за пару серебряных чаш продал мою невинность. Но он мой отец, а долг потомков – заботиться о душах предков. К тому же мне хотелось спокойно спать. Хотелось, чтоб он перестал с умоляющим видом являться ко мне. И наконец, было бы неуважением к Святой горе, если я, всю жизнь прожив на ней, так и не совершу паломничества на вершину. Вдобавок я была уже в том возрасте, когда старая женщина, проснувшись и не сумев подняться с постели, запоздало понимает, что вчера был последний день, когда она еще могла идти куда хочет, да не знала об этом.

Стояло прекрасное утро, сезон дождей еще не наступил. Я встала вместе с солнцем. Дерево снабдило меня кое-какой едой. Я заперла чайный домик, спрятала ларчик с деньгами под грудой камней в пещере и отправилась в путь. Пятьдесят лет назад я добралась бы до вершины еще засветло, но теперь хорошо, если за два дня доберусь.

Шаги, шаги, канавы, шаги, шаги, могучие деревья, шаги, шаги, тропа льнет к самому краешку света.

Шаги по солнышку. Шаги в тени.

Вечером я развела костер на крыльце разрушенного монастыря. Накрылась зимним платком и уснула. Учитель наш Будда сидел в изголовье, покуривая, и охранял меня, как и всех паломников. А когда я проснулась, то рядом со мной стояла плошка риса и чашка чая улун, еще горячего.

А потом я вдруг попала в следующую жизнь. Гостиницы в пять и даже в шесть этажей! В магазинах торговали всякими сверкающими штучками, бесполезными, никому не нужными. В ресторанах подавали еду, от которой веяло неведомыми запахами. Огромные автобусы с цветными окнами стояли длинными рядами, и в них сидели одни чужеземные дьяволы! Автомобили теснились и визжали, как стадо свиней. По воздуху пролетел сундук с людьми, но никто этому не удивился! А сундук завывал, как ветерок в пещере. У какого-то входа толпились люди. Я заглянула внутрь. В большой комнате на возвышении стоял мужчина и целовал серебристый грибок. За спиной у него висело панно с изображениями влюбленных и какими-то словами. Где-то верещал огромный хряк, будто его холостили. И тут я поняла, что мужчина поет! Он пел о любви, о южном ветерке, о цветущих ивах.

Меня чуть не сбил с ног носильщик. На носилках сидела чужеземка, почему-то в черных очках, хотя солнце уже зашло.

– А ну, посторонись-ка! – крикнул носильщик.

– Не скажешь, как пройти на вершину Святой горы? – спросила я.

– А ты где находишься?

– Это и есть вершина?

– Вершина, вершина.

– А где ж тогда храм? Мне нужно помолиться за упокоение души моего…

– Да вот же он! – кивнул носильщик.

Храм облепили строительные леса из бамбука. По настилам и лесенкам сновали рабочие. Во дворе несколько человек играли в футбол, древние статуи монахов заменяли им ворота. Я подошла поближе к вратарю – хотела убедиться, что глаза меня не подвели.

– Ну надо же! Да это никак Разумник, командир хунвейбинов?

– Какого черта тебе надо, старуха? Ты кто такая?

– Когда мы виделись в последний раз, ты ногой давил мне горло, а сам распалился, как кобель. Ты разрушил мой чайный домик и украл мои деньги.

Он вспомнил, но притворился, что не узнал меня, и отвернулся, бормоча что-то неразборчивое. Тут мяч влетел мимо него в ворота, и в тумане раздались победные вопли.

– Какая неожиданная встреча! Да ты и впрямь разумник, как я погляжу! Сначала командовал теми, кто разрушал храмы, а теперь командуешь теми, кто их восстанавливает! Это у вас называется «социалистическая модернизация»?

– С чего ты взяла, что я командую?

– Потому что, даже увильнув от работы, ты выбрал занятие полегче.

Разумник не знал, что ответить. Его лицо принимало то одно выражение, то другое. Рабочие услышали мои слова и стали с подозрением поглядывать на Разумника. Я прошла мимо, ко входу в храм. Вокруг стучали молотки, визжали пилы. Давние обиды и демоны изгложут человека до мозга костей. Время и без них с этим прекрасно справляется. Учитель наш Будда всегда говорил мне, что прощение продлевает жизнь. И я согласна. Прощение продлевает жизнь, но не тому, кого прощают, а тому, кто прощает.

Я вошла в массивные двери и растерянно остановилась во дворе, не зная, что делать дальше. Пожилой монах со сломанным носом спросил меня:

– Вы ведь хозяйка чайного домика?

– Да.

– Тогда будьте моей гостьей! Пройдемте в Святилище, я угощу вас чаем.

Я замялась.

– Прошу вас. Не бойтесь. Мы вам очень рады.

Ученик монаха в шафрановом одеянии покрывал позолотой чело Учителя нашего Будды. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Где-то грохотал отбойный молоток и переливчато визжала дрель.

Я следовала за монахом по лабиринту двориков, где пахло благовониями и цементной пылью. Мы пришли в тихое помещение. Там стояли статуи Будды и висели свитки. Чайник ждал нас на столе.

– Что это за свитки? – спросила я.

– Каллиграфия, – улыбнулся монах. – Мое праздное увлечение. На свитке слева написано:

Солнечный луч на моем столе.

Пишу длинное письмо.

А на свитке справа:

Вдали тают горы.

Я их больше не увижу.

Не судите строго мои жалкие любительские потуги. Позвольте налить вам чаю.

– Большое спасибо. Наверное, вы теперь счастливы. Столько паломников приезжает в храм.

Монах вздохнул:

– Это не паломники. Это туристы. Они даже не заглядывают в храм. Паломников очень мало.

– Тогда зачем они приезжают на Святую гору?

– Потому что у них есть машины – надо же куда-то ехать. Потому что сюда все едут. Потому что правительство объявило Святую гору национальным достоянием.

– Партия вас больше не преследует – и то хорошо.

– Потому что партии выгоднее брать с нас деньги.

Какой-то прохожий насвистывал мотив, исполненный счастья и печали одновременно. Где-то шуршала метла.

– Я пришла вот по какому делу. Мой отец…

Монах внимательно выслушал меня, время от времени кивая.

– Вы правильно сделали, что пришли. Душа вашего отца слишком отягощена злом, поэтому не может покинуть этот мир. Пойдемте, тут есть укромный алтарь, где нам не помешают туристы со своими фотоаппаратами и вспышками. Мы воскурим благовония, и я проведу нужный обряд. Потом подыщем вам уголок, чтобы переночевать. Мы принимаем гостей небогато, но радушно. Как и вы.

На следующее утро монах проводил меня до ворот. Еще один день затерялся в тумане.

Я нащупала кошелек под платком:

– Сколько с меня причитается?

– Нисколько. – Монах почтительно коснулся моей руки. – Ни один монах не ушел от вас с пустым животом, даже тогда, когда вместо еды нам приходилось сосать гальку. Когда наступит ваш срок, я сам исполню погребальный обряд, клянусь вам.

Когда ко мне относятся по-доброму, я не могу сдержать слез. Не знаю почему.

– Но монахам ведь нужна еда! – запротестовала я.

Он махнул рукой в шумящий туман. Там мигали огоньки, гудели невидимые автобусы.

– Вот пусть они нас и кормят!

Я поклонилась до земли, а когда разогнулась, его уже не было рядом. Осталась только его улыбка. На обратном пути, спускаясь, я заметила Разумника. Он тащил вверх по лестнице здоровенную кадку с гравием. Лицо его было в синяках и кровоподтеках. Ну что с мужчин взять! Стайка девушек, визжа и смеясь, бросилась через площадь, чуть не сбив меня с ног. Монах был прав: здесь не осталось ничего святого. Святые места теперь прячутся глубже. И выше.

Однажды ко мне в чайную пришел человек. Сказал, что он из партийной газеты, хочет написать рассказ про меня. Я спросила, как он назовет свой рассказ.

– «Семьдесят лет социалистического предпринимательства», – ответил он.

– Семьдесят лет чего? – переспросила я.

Он нацелил на меня фотоаппарат, сверкнул вспышкой мне в лицо. Я зажмурилась, а перед глазами все равно замелькали перья феникса.

– Социалистического предпринимательства.

– Какие-то новые громкие слова. Лучше порасспросите новых громких людей.

– Нет, госпожа, – наседал он. – Я должен выполнить задание. – Он отошел назад, навел фотоаппарат на мою чайную. Щелк! – Понимаете, вы зачинательница. Первопроходец! Сейчас на Святой горе кто только не зарабатывает, но первой-то эту возможность открыли вы! И вы до сих пор здесь. Просто удивительный сюжет. Бабушка, которая несет золотые яички. Кстати, прекрасный подзаголовок для статьи.

И правда, в летние месяцы народ шел сплошным потоком. На каждом шагу появились чайные, закусочные, лапшевни, киоски с гамбургерами – я как-то раз попробовала, ну и дерьмо! И часу не прошло – снова проголодалась. У каждого храма теснилось множество ларьков, где торговали пластиковыми пакетами, бутылками и стаканчиками. А потом весь этот мусор оставляли на тропе.

– Никакой я не первопроходец, – возразила я. – А здесь поселилась, потому что деваться было некуда. Что касается денег, то партия прислала своих людей, и они разрушили мою чайную за то, что я зарабатывала деньги.

– Нет, это исключено. Вам много лет, вы что-то путаете. Вам изменяет память. Партия всегда поощряла честную торговлю. Вам наверняка есть что рассказать! Ваши рассказы представляют интерес для наших читателей.

– Это не моя работа – представлять интерес для ваших читателей. Моя работа – делать лапшу, заваривать чай. Если вы и правда хотите написать о чем-нибудь интересном, напишите о моем Дереве. На самом деле это пять деревьев в одном. На нем растут миндаль, фундук, хурма, айва и яблоки. «Дерево изобилия»! Так и назовите свой рассказ, чего лучше!

– Пять деревьев в одном? – переспросил газетный человек.

– Да. По правде сказать, яблоки кисловаты. Но все равно! И еще оно умеет разговаривать!

– Да что вы?

Он быстро собрался и ушел. Свою дурацкую статью он все же написал, выдумав все от слова до слова. Один монах прочитал мне. Выходило так, что я все время восхищалась мудрым руководством Дэн Сяопина. И не сомневалась, что власти приняли самое правильное решение на площади Тяньаньмэнь, хотя на самом деле я про такую в жизни не слыхала.

Пришлось добавить писателей к списку людей, которым нельзя верить. Писатели все сочиняют.

– Ты знаешь, кто я?

Открываю глаза.

На ее прекрасном лице трепещут тени листьев моего Дерева.

– Помню, родная, у тебя еще была лилия в волосах. Очень тебе к лицу. Благодарю за письмо. Получила на днях. Монах мне его прочитал.

Она улыбается совсем как на фотографии.

– Это твоя правнучка, – говорит моя племянница, как будто я обозналась.

Она сама обозналась, но у меня нет сил объяснить ей природу минувшего.

– Ты насовсем вернулась в Китай, моя родная?

– Да. А Гонконг тоже теперь Китай. Да, насовсем.

– Твоя правнучка, тетя, добилась большого успеха в жизни, – с гордостью заявляет племянница. – Она купила гостиницу и ресторан в долине. На крыше всю ночь, до самого утра, крутится прожектор. Туда приезжают богатеи из самого города. На прошлой неделе останавливался знаменитый киноартист. У нее нет отбоя от самых завидных женихов. Даже партийный секретарь просил ее руки.

Мое сердце разнежилось, как горная кошка, свернувшаяся калачиком на солнышке. Дочь почтит мою память и похоронит меня на Святой горе, лицом к морю.

– Я никогда не видела моря. Говорят, в Гонконге мостовые из золота.

Она смеется таким милым, звонким смехом. Заслышав его, я тоже не могу удержаться, хотя смех отдается болью в груди, все сильнее и сильнее.

– На мостовых в Гонконге можно найти много чего, только не золото. Мой хозяин умер. Иностранец, юрист в большой компании. Он был ужасно богатый человек и оставил мне много денег. По завещанию.

Чутье умирающей старухи подсказывает мне, что не все это – правда.

Мудрость умирающей старухи подсказывает мне, что правда – это не все.

Слышу, как моя дочь с племянницей внизу готовят чай. Закрываю глаза и слышу, как цокают костяные копытца.

Струйка дыма раскручивается и, тая, тянется вверх. Вверх, все выше и выше.

Монголия

* * *

Мимо поезда вздымались и опускались степные холмы, тянулась целая вечность холмов.

Иногда за окном мелькало поселение – круглые шатры, которые в путеводителе Каспара называются «юрты». Лошади щипали траву. Старики неподвижно сидели на корточках, курили трубки. Злобные собаки облаивали поезд, а ребятишки смотрели ему вслед. Они никогда не махали в ответ Каспару, только глядели, как и старики. Телеграфные столбы шагали вдоль рельсов, разветвлялись и исчезали за пустынным горизонтом. Просторное небо напоминало Каспару край, где он вырос, – место под названием Зеландия. Каспар тосковал по дому и чувствовал себя одиноким. Я не чувствовал ничего, кроме нескончаемости.

Великая Китайская стена давно осталась позади.

В этой нехоженной затерянной стране я должен был отыскать себя.

В купе вместе с нами ехали два пузатых австрийца, которые хлестали водку и обменивались дурацкими шутками на немецком. Этот язык я узнал две недели назад, от Каспара. Австрийцы проигрывали друг другу охапки монгольских денег – тугриков – в карточную игру под названием криббидж, которой научил их в Шанхае один валлиец, и сопровождали этот процесс виртуозной бранью. На верхней полке сидела Шерри, девушка из Австралии. Она с головой ушла в «Войну и мир». Прежде чем бросить университет, Каспар учился на агрономическом факультете и Толстого не читал. Сейчас он жалел об этом, впрочем не из литературных соображений. Иногда к нам заглядывал швед из соседнего купе, рассказать очередную историю о том, как его облапошили в Китае. Он надоел нам обоим до смерти, а Каспар даже начал сочувствовать китайцам. Кроме шведа, в соседнем купе ехала ирландка средних лет. Она либо смотрела в окно, либо записывала какие-то цифры в черный блокнот. В следующем купе – четверо израильтян, две девушки со своими парнями. Они обсудили с Каспаром цены на дешевые гостиницы в Пекине и Сиане, а также очередной всплеск напряженности в Палестине, но, в общем, держались особняком.

Ночь подкралась к земле, растворила ее в тенях и синеве. Через каждые десять-двадцать миль темноту лизали языки костров.

Внутренние часы Каспара отставали на несколько часов, и он решил вздремнуть. Я мог бы отрегулировать его биоритмы, но лучше было дать ему поспать. Он пошел в туалет, ополоснул лицо под краном, почистил зубы и прополоскал рот водой из бутылки, куда для дезинфекции добавил йод. Когда Каспар вышел из туалета, Шерри стояла в коридоре, у входа в наше купе, приникнув лицом к окну.

«Какая красавица!» – подумал Каспар и сказал:

– Привет!

– Привет! – Шерри взглянула на моего проводника.

– Как «Война и мир»? Если честно, я вообще не читал русских писателей.

– Очень длинно.

– А о чем?

– О том, почему все происходит именно так, как происходит.

– А почему все происходит именно так, как происходит?

– Пока не знаю. Не дочитала. Очень длинно. – Она смотрела, как стекло затуманивается от ее дыхания. – Нет, ты глянь! Такой простор – и ни души. Почти как дома.

Каспар встал рядом с ней, уставился в окно, а через милю спросил:

– А зачем ты сюда приехала?

Она задумалась.

– Это край света, понимаешь? Страна, затерянная в центре Азии. Не на западе, не на востоке. Затерянный, как Монголия, – вполне могла бы существовать такая идиома. А ты здесь зачем?

В конце коридора захлебывались хохотом пьяные русские.

– Сам не знаю. Собирался в Лаос, но вдруг ни с того ни с сего накатило желание поехать сюда. В Монголию! Я долго боролся с собой, но так и не смог себя переубедить. А ведь раньше я даже не думал об этой стране. Наверное, обкурился травки на озере Дал.

По коридору пробежал полуголый карапуз-китайчонок, выкрикивая «зум-зум-зум», что должно было изображать то ли вертолет, то ли лошадь.

– Ты давно путешествуешь? – спросил Каспар, которому не хотелось, чтобы разговор оборвался.

– Десять месяцев. А ты?

– В мае будет три года.

– Три года? Тяжелый случай! – Шерри зевнула во весь рот. – Прости, у меня сил больше нет. Сидеть взаперти, ничего не делая, – тяжелый труд. Как думаешь, наши австрийские друзья прикрыли свое казино?

– Хотя бы прикрыли лавочку по отливке шуток. Тебе крупно повезло, что ты не понимаешь по-немецки.

В купе уже звучал стереофонический храп австрийцев. Шерри защелкнула дверь на замок. Мягкое покачивание поезда убаюкивало Каспара. Засыпая, он думал о Шерри.

Шерри свесилась с верхней полки:

– Может, ты знаешь какую-нибудь сказку на сон грядущий?

Каспар – неважный рассказчик, и я прихожу ему на помощь.

– Да, я знаю одну сказку. Монгольскую. Точнее, притчу.

– Замечательно! Я вся внимание, – улыбнулась Шерри, и сердце у Каспара ухнуло.

О судьбе мира думают трое.

Первый – это журавль. Видите, как осторожно он вышагивает по реке меж камней? Он трясет головой, запрокидывает ее, озирается. Журавль уверен, что если он хоть раз сделает настоящий, твердый шаг, то рухнут могучие деревья, горы сдвинутся с места, земля задрожит.

Второй – это кузнечик. Весь день напролет он сидит на камушке и размышляет о потопе. Однажды воды хлынут, вспенятся, закружатся черным водоворотом и поглотят весь мир и все живое. Поэтому кузнечик не спускает глаз с горных вершин – следит, не собираются ли там грозовые тучи небывалой величины.

Третий – это летучая мышь. Она боится, что небо упадет и разобьется вдребезги, и тогда все живое погибнет. Поэтому летучая мышь мечется между небом и землей, вверх-вниз, вверх-вниз, проверяет – все ли в порядке.

Вот так все и было, давным-давно, в начале времен.

Шерри уснула, а Каспар все еще пытался понять, откуда пришла ему в голову эта история. Я его успокоил, отвлек, нагнал дрему. Посмотрел, как приходят и уходят его сны. Сначала ему снилось, что он защищает рыцарский замок, построенный из бильярдных киев на песке. Потом приснились сестра и племянница. Вдруг откуда ни возьмись возник отец, толкая по коридору транссибирского экспресса мотоцикл с коляской, набитой купюрами, которые разлетаются в разные стороны. Как обычно, он был пьян, скандалил и требовал от Каспара объяснений: мол, что за игру он ведет и почему присвоил какие-то важные видеокассеты. А Каспар превратился в полуголого карапуза и даже слов таких не знает.

Мое собственное детство прошло у подножия Святой горы. В каком-то сумраке, что, как я потом узнал, продолжалось много лет. Ровно столько, сколько мне потребовалось, чтобы научиться помнить. Я представляю себе птенца, который только-только начинает историю своего «я». Не сразу, совсем не сразу он осознает, что «я», личность, отличается от безличности, от скорлупы. Сначала птенец воспринимает замкнутость окружающего пространства. Потом его органы чувств начинают работать, и он отличает тьму от света, холод от тепла. По мере того как чувства совершенствуются, у птенца возникает стремление к свободе. И вот в один прекрасный день он начинает рваться прочь из вязкой жидкости, из хрупкой скорлупки, пока наконец не окажется за ее пределами, один, в головокружительной реальности, где все – изумление, страх, краски, неизвестность.

Но даже в те далекие времена я задавался вопросом: почему я один?

Солнце разбудило Каспара. В уголках глаз застыла корочка высохших слез, во рту стоял противный вкус часовых ремешков. Каспару безумно захотелось свежих фруктов. Австрийцы уже вышли из купе, первыми заняли туалет. Каспар спустил ноги на пол, и мы увидели, что Шерри медитирует. Он натянул джинсы и собрался тихонько выскользнуть из купе, чтобы ее не беспокоить.

– Доброе утро! И добро пожаловать в солнечную Монголию, – пробормотала Шерри со своей полки. – Прибываем через три часа.

– Прости, что помешал.

– А ты и не помешал. Кстати, вон там, на одежном крючке, висит полиэтиленовый пакет. В нем груши. Возьми одну на завтрак.

– Ну вот, – сказала Шерри спустя четыре часа. – Мы в Улан-Баторе. На центральном вокзале.

– Странно, – ответил Каспар, но ему хотелось выразиться по-датски.

Беленые стены слепили глаза в лучах первозданного полуденного солнца. Никогда не затихающий ветер дул над степями, в ту исчезающую вдали точку, где сходятся рельсы. Вывески были написаны кириллицей, но ни Каспар, ни кто-либо из моих прежних проводников не знали этого алфавита. Китайцы-челночники, высыпав из поезда, волокли по перрону тяжелые баулы с товаром и звонко переговаривались на знакомом мне мандаринском диалекте. Два полусонных монгольских солдатика поглаживали автоматы, мыслями витая в других, более приятных им местах. Группа суровых старух ожидала посадки на поезд до Иркутска. Их провожала родня. На флангах неподвижно зависли двое в черных пиджаках и темных очках. На ограде сидели мальчишки, глазели на девчонок.

– Как будто из темного чулана попала на карнавал инопланетян, – сказала Шерри.

– Шерри, я понимаю, что девушки, которые путешествуют в одиночку, опасаются… кхм, доверять первому встречному… Но, может быть…

– Ох, да не строй из себя англичанина, – улыбнулась Шерри. – Не бойся, я не накинусь на тебя, если ты не накинешься на меня. Кстати, в твоей «Одинокой планете»{78} говорится, что в районе Сансар есть более-менее приличная гостиница. В конце улицы Самбу. Поехали.

Я позволил Шерри заняться моим проводником. Мне меньше проблем. Австрийцы попрощались и с самым серьезным видом направились к гостинице «Кубла-хан». Израильтяне помахали нам и пошли в противоположную сторону. О шведе Каспар уже забыл.

Туристы-рюкзачники – странный народ. У меня с ними много общего. Мы нигде не задерживаемся, мы везде чужие. Мы странствуем, повинуясь собственной прихоти, ищем, чего бы такого поискать. Мы паразиты по сути: я кочую из одного чужого разума в другой и исследую сознание каждого нового проводника, чтобы познать мир. А такие, как Каспар, кочуют по разным странам и исследуют их культуру и географические особенности, чтобы познать мир или развеять скуку. Мироздание не замечает нас с Каспаром, не подозревает о нашем существовании. Мы впитываем эманации одиночества. Мои проводники из китайцев, впервые столкнувшись с рюкзачниками, были совершенно ошарашены и сочли их абсолютно чужеродными существами. Именно так люди отнеслись бы ко мне.

Каждое сознание, как и все маяки на свете, пульсирует в собственном ритме. У одних пульсация постоянная, у других – прерывистая. Одни ярко вспыхивают, другие еле тлеют. Некоторые, как квазар, занимают пограничные области. Для меня скопление людей и животных – как скопление светил разной степени яркости, цвета и притяжения.

Каспар в последнее время тоже воспринимает людей как вспышки на экране локатора. Каспар так же одинок, как и я.

– Я что, грежу? – спросила Шерри. – А где же город? Пекин – город, Шанхай – город. А здесь только призрак города.

– Похоже на Восточную Германию времен «железного занавеса».

Шеренги безликих многоквартирных домов с растрескавшимися стенами и заколоченными окнами. Трубопровод на бетонных опорах. Раздолбанные дороги, по которым тарахтели немногочисленные и такие же раздолбанные автомобили. Козы на площади, заросшей бурьяном. Безмолвные фабрики. Статуи – лошади и маленькие, будто игрушечные, танки. Женщина с корзиной яиц, выбоины на мостовой, разбитые бутылки и пошатывающиеся пьянчуги. Покосившиеся фонари. Некогда мощная электростанция в клубах черного дыма. Вдали виднелось гигантское колесо обозрения. Мы с Каспаром подумали, что вряд ли оно когда-либо закружится. Мимо прошли три европейца в черных костюмах. Каспар решил, что они попали не в то время и не в то место.

Улан-Батор гораздо больше, чем деревня у подножия Святой горы. Но никто из тех, кто нам встретился, не стремился к какой-либо цели. Все словно бы чего-то ждали: может, что-то откроется, может, день закончится, может, город очнется, а может, накормят.

Каспар поправил лямки рюкзака.

– Да, «Тайная история Чингисхана»{79} меня к этому не подготовила.

Вечером Каспар за обе щеки уплетал баранью похлебку с луком. Они с Шерри были единственными посетителями гостиничного ресторанчика, а сама гостиница занимала шестой и седьмой этажи ветхого многоквартирного дома.

Женщина, которая принесла еду с кухни, глядела исподлобья. Каспар указал на тарелку, потом приподнял большие пальцы кверху – дескать, вкусно – и одобрительно улыбнулся.

Она посмотрела на него как на сумасшедшего и ушла.

Шерри фыркнула:

– Такая же приветливая, как таможенница.

– За время моих странствий я понял, что чем бессильнее страна, тем грознее таможенники.

– Когда она показывала нам комнату, то смотрела на меня так, словно я раскатала ее ребенка бульдозером.

Каспар снял клок шерсти с куска мяса.

– Коммунизм в сфере обслуживания. Печальное наследие. Ну ей же деваться некуда. А вот мы можем слинять отсюда в любой момент.

У него осталось немного растворимого лимонного чая, купленного в Пекине. На соседнем столе стояла бутыль с горячей водой, так что Каспар сделал чаю себе и Шерри. Они пили чай и смотрели, как над пригородными кострами и юртами восходит восковая луна.

– А расскажи-ка мне об этом гонконгском пабе, в котором ты работала, – попросил Каспар. – Как он там назывался? «Бешеные псы»?

– Нет, лучше ты расскажи о странных знакомцах, которыми ты обзавелся, приторговывая бижутерией на Окинаве. Давай, викинг, сейчас твоя очередь.

Мои проводники часто ощущают зарождение настоящей дружбы. А я способен только наблюдать за этим.

Еще во младенчестве я начал осознавать, что в «моем» теле есть еще один обитатель. Клочковатый туман красок и эмоций сгущался в росинки понимания. Я видел и постепенно учился различать сады, тропинки, лающих собак, рисовые поля, белье, сохнущее под ветерком на солнце. Я не понимал, почему эти образы возникают передо мной в определенное время, будто какой-то бессюжетный фильм. Я брел по тому же пути, который проходят все люди, – от мистического к обыденному. В отличие от людей, я помню этот путь.

По мою сторону экрана восприятия что-то происходило. Как будто кто-то едва заметно увеличивал звук радиоприемника, так медленно, что поначалу даже сомневаешься в источнике звука. Вот так, исподволь, пробивались ко мне ощущения, источником которых являлся не я, и лишь много позже мне удалось определить их точнее – любовь, верность, гнев, злоба. Я наблюдал, как этот другой становился все четче и проступал все яснее. Мне стало страшно. Я счел этого другого захватчиком. Сознание своего первого проводника я принял за кукушиное яйцо, из которого вот-вот вылупится птенец и вышвырнет меня из моего родного гнезда. Однажды ночью, когда мой проводник уснул, я решил проникнуть в его сущность.

Он попытался закричать, но я не позволил ему проснуться. Повинуясь защитному инстинкту, его сознание замкнулось и выставило заградительные барьеры. Я не отступал, напирал грубее, чем следовало, не осознавая своей силы, и прорывался сквозь его воспоминания и сложные механизмы нервной системы, выводя из строя огромные куски. Страх поражения ожесточил меня сверх меры, хоть это и не входило в мои намерения. Я хотел только потеснить соперника, а не уничтожить его.

Наутро врач установил, что мой проводник не реагирует на внешние раздражители. Никаких повреждений на теле пациента, естественно, не обнаружилось, и врач вынужден был констатировать коматозное состояние. В 1950-е годы в юго-восточном Китае не было аппаратуры для поддержания жизни таких пациентов. Спустя несколько недель мой проводник умер, не приходя в сознание, и унес в могилу разгадку тайны моего происхождения, которая, возможно, хранилась в его памяти. Это были мучительные дни. Я понял свою ошибку – захватчиком был я, а не он. Я попытался поправить причиненный ущерб, собрать заново разрушенные мной функции и фрагменты психики, но разрушить проще, чем восстановить. К тому же я тогда почти ничего не знал. Мне все-таки удалось выяснить, что мой проводник в одно время разбойничал на севере Китая, а затем служил в армии в тех же краях. Еще я обнаружил обрывки разговорных языков, которые впоследствии идентифицировал как монгольский и корейский, но читать и писать мой проводник не умел. Вот и все. Мне не удалось определить, как я зародился и как долго пребывал в зачаточном состоянии.

Я полагал, что если мой проводник умрет, то я разделю его участь. Поэтому я сосредоточил все усилия на том, чтобы изобрести способ, который позже назвал переселением или трансмиграцией. За два дня до смерти моего проводника я успешно осуществил задуманное. Моим вторым проводником стал врач, лечивший первого. Переселившись, я посмотрел на солдата со стороны. На грязной постели распростерся мужчина средних лет – костяк, облепленный плотью. Я ощутил вину, облегчение и могущество.

За два года пребывания в докторе я узнал много интересного о человеке и бесчеловечности. Научился читать его воспоминания, стирать их и заменять новыми. Научился им управлять. Человеческая натура стала моей игрушкой. Еще я четко осознал необходимость соблюдать меры предосторожности. Однажды я признался своему проводнику, что в его теле уже два года обитает бесплотный дух, и сказал, что готов ответить на его вопросы.

В результате бедняга сошел с ума, и мне снова пришлось переселяться. Человеческий разум – очень хрупкая игрушка. Он так непрочен!

На третий день официантка, как обычно, метнула на стол горшок с бараниной, повернулась и отошла прежде, чем Каспар успел жалобно застонать.

– Бараний жир на ужин! – улыбнулась Шерри. – Вот это сюрприз!

Официантка убирала посуду с соседних столов. Каспар упражнялся в самовнушении, пытаясь убедить себя, что у баранины вкус индюшатины. Я с трудом удержался от соблазна помочь ему. Шерри читала.

– Вот оно, советское словоблудие! Тут приводится цитата из статьи, написанной в сороковые годы, при Чойбалсане{80}: «Жизнь на практике подтвердила преимущество использования русского алфавита». А на самом деле имеется в виду совсем другое: тех, кто использует монгольский алфавит, расстреляют. В голове не укладывается, как можно было жить под игом этой «высшей расы» и почему…

Тут во всем здании погас свет.

За окном тускло сияли дымчатые звезды и пламенело алое зарево гигантских русских букв какого-то лозунга за пустырем. Мы каждый вечер гадали, что там написано, да так и не выяснили.

Шерри рассмеялась и закурила. В глазах отразился огонек сигареты.

– Признайся, ты дал начальнику электростанции десять долларов, чтобы он устроил затемнение, и все ради того, чтобы остаться со мной наедине в темной комнате, пропахшей брутальным ароматом баранины.

Каспар улыбнулся в темноте, и я распознал его чувство – любовь. Любовь формируется как атмосферный фронт.

– Шерри, давай завтра утром возьмем джип. Мы уже осмотрели и храм, и старый дворец. Я чувствую себя пресыщенным туристом. Совершенно идиотское ощущение. Фройляйн из немецкого посольства утверждает, что завтра привезут бензин.

– А куда нам спешить?

– Эта страна катится в прошлое. Где-то там, в горах, притаился в ожидании конец света. Отсюда надо смотаться побыстрее, пока снова не наступил прошлый век.

– Но в этом и заключается очарование Улан-Батора. В его обветшалости.

– Не знаю, что значит «обветшалость», но никакого очарования тут не вижу. Улан-Батор только доказывает, что монголы – не городской народ. Здесь можно снимать фильм об обреченной колонии уцелевших в бактериологической войне. Давай куда-нибудь уедем. Не понимаю, зачем я тут. По-моему, даже местные жители не понимают, зачем они тут.

Вошла официантка, поставила на стол свечу. Каспар поблагодарил ее по-монгольски. Она ушла. «Ну, дорогая, – подумал Каспар, – когда грянет революция…{81}»

Шерри начала тасовать колоду карт.

– А что, монголы созданы исключительно для дикой кочевой жизни? По-твоему, их удел – разводить скот, рожать детей, мерзнуть, жить в юртах, кормить глистов, не знать грамоты?

– Я не хочу с тобой спорить. Я хочу поехать к горам Хангай, забираться на вершины, скакать на лошади, плавать голышом в озерах. Понять, зачем я живу на земле.

– Хорошо, викинг. Завтра утром уедем. А сейчас давай сыграем в криббидж. По-моему, я веду в счете – тридцать семь выигрышей против девяти.

Значит, мне тоже предстоит переезд. Имея проводником местного жителя, продолжать путешествие по стране сложно. Имея проводником иностранца – невозможно.

Я прибыл сюда, чтобы отыскать истоки истории, которая уже существовала здесь шестьдесят лет назад, когда зародилось мое «я». И начиналась она так: «О судьбе мира думают трое…»

* * *

Пару раз я пытался описать процесс трансмиграции тем своим проводникам, кто был богаче других одарен воображением. Увы, это невозможно. Я знаю одиннадцать языков, но слова бессильны передать многие оттенки.

Я могу трансмигрировать, если мой проводник физически соприкоснется с кем-то другим. То, с какой легкостью пройдет этот процесс, зависит от состояния сознания человека, в которого я переселяюсь, поскольку отрицательные эмоции этому препятствуют. То, что для трансмиграции необходим физический контакт между старым и новым проводником, означает, что мое существование все-таки материально – то ли на субмолекулярном, то ли на биоэлектрическом уровне. Правда, есть ряд ограничений. Например, я не могу трансмигрировать в животных, даже в приматов: они сразу погибают. Наверное, это сравнимо с тем, что взрослый не может влезть в детскую одежду. Переселяться в кита я не пробовал.

А вот какое чувство возникает при трансмиграции… Как его описать? Представьте гимнаста на трапеции под куполом цирка, кувыркающегося в пустоте. Или бильярдный шар, катящийся по столу. Или прибытие в незнакомый город после блужданий в тумане.

Иногда слова не в состоянии описать музыку смысла.

Утренний ветер веял холодом с гор. Пригнувшись, Ганга вышла из юрты, плеснула студеной утренней свежестью в лицо. В юртах на склоне холма постепенно пробуждалась жизнь. В городе переливчато взвыла сирена «скорой помощи». Свинцово серели воды реки Туул. Красные неоновые буквы «Сделаем Улан-Батор образцовым социалистическим городом» мигнули и погасли.

«Дерьмо верблюжье, – подумала Ганга. – Когда их наконец снимут?»

Она забеспокоилась, куда ушла дочь. На этот счет у Ганги были свои подозрения.

Соседка кивнула и пожелала доброго утра. Ганга ответила тем же. Глаза стали видеть хуже, побаливала сломанная позапрошлой зимой нога, которая плохо срослась, да и ревматизм давал о себе знать. Подбежала собака, требуя, чтобы ее почесали за ушами. Сегодня Ганге было не по себе.

Она нырнула обратно в тепло юрты.

– Не студи, черт подери! Закрой дверь! – рявкнул муж.

Хорошо было наконец-то распрощаться с западным менталитетом. Как ни прекрасно узнавать много нового из перегруженных скоростных магистралей разума, такого как у Каспара, порой это вызывает у меня головокружение. Только что Каспар думал о курсе обмена валют и вот уже переключился на фильм о санкт-петербургских похитителях картин, через секунду вспомнил, как в детстве рыбачил с дядей меж двух островов, а в следующий миг у него в голове уже возник веб-сайт приятеля или звучит популярная песенка. И так без конца.

Разум Ганги оперирует в весьма ограниченном пространстве. Ганга постоянно думает, как бы раздобыть еды и денег. Она беспокоится только о дочери и о хворых родственниках. Дни ее жизни как две капли воды похожи друг на друга, будь то гарантировано безотрадное существование при советском господстве или неустанная борьба за выживание после получения независимости. Безусловно, в сознании Ганги гораздо сложнее спрятаться, чем в сознании Каспара. Одно дело затеряться в суматошном городе, и совсем другое – в малолюдной деревушке среди любопытных соседей. Некоторые проводники очень чувствительны к малейшим изменениям своего внутреннего ландшафта, и Ганга именно из таких. Пока она спала, я освоил ее язык, но ее сны пытаются вывести меня на чистую воду.

– Что-то не так, – пробормотала себе под нос Ганга, растапливая печь, и оглядела юрту, – может, что-то пропало? Кровати, стол, шкафчик, коврики, посуда, серебряный чайник, который Ганга отказывалась продать даже в самые трудные времена. Все на месте. А ее одолела маета.

– Опять твое загадочное шестое чувство?

Под грудой одеял зашевелился Буянт. Катаракты и полумрак в юрте не позволяли Ганге его разглядеть. Буянт зашелся кашлем заядлого курильщика.

– Ну, что на этот раз? Твоя задница напела тебе, что мы получим в наследство верблюда? Ушная сера шепнула, что приползет огромный страшный червь и лишит тебя невинности?

– Огромный червь давно сделал свое дело. Его зовут Буянт.

– Очень смешно. Что у нас на завтрак?

Что ж, попробую. Попытаю счастья.

– Муженек, а муженек, ты ничего не слышал про троих, которые думают о судьбе мира?

Долгое молчание. Мне даже показалось, что Буянт не расслышал вопроса.

– Женщина, ты что, спятила? О чем ты?

В этот момент в юрту вбежала Оюун, дочь Ганги, – разрумянившаяся, запыхавшаяся.

– В магазине был хлеб! И еще я раздобыла лука!

– Умница! – Ганга обняла дочь. – Ты так рано встала сегодня, я даже не слышала.

– Да закройте эту чертову дверь! – заорал Буянт.

– Ты так поздно вернулась с работы, мамочка, я не хотела тебя будить.

Ганга заподозрила, что дело было вовсе не в этом.

– А много сейчас народу в гостинице, мама?

Оюун была большой мастерицей переводить разговор на другую тему.

– Нет. Все те же двое белоголовых.

– Австралию-то я нашла в школьном атласе. Но вот где эта – как ее там? – Дания, что ли?

– Какая разница! – Буянт вылез из-под груды одеял, укутался в одно, как в платок. В молодости он слыл красавчиком, да и сейчас считал себя неотразимым. – Ты ж все равно туда не поедешь!

Ганга прикусила язык, Оюун потупилась.

– Белоголовые сегодня уезжают, и я очень рада. Не понимаю, как это мать отпустила дочь одну болтаться по свету. Наверняка они не женаты, а спят в одной постели! Никаких колец, ничего. А он вообще какой-то ненормальный. – Ганга посмотрела на Оюун, но Оюун отвела глаза.

– Конечно ненормальный, это же иностранцы. – Буянт рыгнул и захлюпал чаем.

– Почему он ненормальный, мама? – Оюун начала резать лук.

– Во-первых, от него пахнет кислым молоком. И еще… Глаза… Глаза у него странные… будто чужие.

– Ха, страннее тех профсоюзных деятелей из Венгрии никого на свете нет! Ну, помнишь, для них еще орхидеи привозили, из самого Вьетнама.

Ганге великолепно удавалось игнорировать замечания мужа.

– Этот тип из Дании все время дает чаевые и улыбается, будто чокнутый. А вчера вечером он притронулся к моей руке.

Буянт сплюнул:

– Если он еще раз к тебе притронется, я ему башку сверну и в жопу засуну. Так ему и передай!

Ганга помотала головой:

– Нет, он словно в пятнашки играл, ну, как маленький. Коснулся моей руки большим пальцем и тут же отошел. Как будто заколдовал. И пожалуйста, не плюйся в доме.

Буянт отломил кусок хлеба.

– Вот-вот! Заколдовал! Морок навел! Скажешь тоже! Послушай, женщина, иногда мне кажется, что я взял в жены не тебя, а твою бабушку!

Женщины молча готовили завтрак.

Буянт пятерней почесал в паху.

– Кстати, о женитьбе. Вчера вечером приходил старший сын Гомбо. Просит руки Оюун.

Оюун, не поднимая головы, помешивала лапшу в горшке.

– Да?

– Да. Принес мне бутылку водки. Отличная вещь. Сам старина Гомбо – несерьезный мужик, пить не умеет, зато его свояк работает на хорошей должности. А у младшего сына, говорят, большое будущее. Два года подряд чемпион школы по борьбе. Вот где счастье.

От лука у Ганги свербило в носу. Оюун молчала.

– По-моему, отличная мысль, а? Похоже, старший по уши втюрился в Оюун… Если он ее обрюхатит, то будет ясно, что девочка не пустоцвет, и Гомбо придется… В общем, бывают женихи и похуже…

– Бывают и получше. – Ганга добавила лапшу в баранью похлебку, вспомнила, как Буянт тайком лазал к ней через дымовое отверстие в юрте, под боком у спящих родителей. – Может, Оюун кто-то другой нравится. И вообще, мы ведь договорились. Оюун должна закончить школу и, если судьбе будет угодно, поступить в университет. Мы же хотим успехов Оюун. Может, она купит машину. Или хотя бы мотоцикл. Из Китая привозят.

– Какой смысл учиться? Работы все равно нет, тем более для женщин. Русские ушли, все заводы и фабрики позакрывали. Что осталось – захватили китайцы. Нам, монголам, чужаки не дают пробиться. Губят нас.

– Ерунда! Вам водка не дает пробиться! Водка вас губит!

– Женщины ни черта не смыслят в политике! – обозлился Буянт.

– Вы больно много смыслите! – Ганга тоже рассердилась. – Да наша экономика сейчас загнулась бы и от простуды, если б ей достало здоровья хотя бы на то, чтоб простыть!

– Говорят тебе, во всем виноваты русские…

– Хватит валить все на русских! Дела не пойдут на лад, пока мы будем во всем винить русских, а не себя. Китайцы-то у нас могут зарабатывать! Почему ж мы сами не можем?

На сковородке зашипел жир. Ганга мельком заметила, как поморщилось ее отражение в плошке с молоком. Рука с плошкой дрогнула, отражение пошло рябью, исчезло.

– Что-то я сама не своя. Нужно сходить к шаману.

Буянт стукнул кулаком по столу:

– Еще чего – бросать тугрики на ветер!

– Мои тугрики! – возразила Ганга. – Куда хочу – туда бросаю, пропойца.

Буянту пришлось отступить без боя: Гангу все равно не переспоришь, а если соседи услышат перепалку, то начнут болтать, что жена ему не повинуется.

Почему я таков, каков есть? У меня нет генетического кода. У меня не было родителей, которые учили бы меня различать добро и зло. У меня не было учителей. Я ни от кого не получил ни питания, ни воспитания. Но я обладаю разумом и совестью. Гуманный негуманоид.

Конечно, я не всегда был таким гуманным, как сейчас. После того как доктор сошел с ума, я кочевал от одного крестьянина к другому. Я был их господином и повелителем. Я знал все их секреты, излучины всех местных речушек, клички всех собак. Я знал редкие мимолетные радости, память о которых долго согревала сердца моих проводников, спасая от окоченения. Я не чурался самых экстравагантных экспериментов. Одних я едва не губил в погоне за наслаждениями, возбуждавшими их нервы. Иных заставлял страдать просто для того, чтобы лучше изучить природу страдания. Я развлекался пересадкой воспоминаний из одной головы в другую или подстрекательством. Я понуждал монахов к разбою, любовников к измене, скупердяев к транжирству. Одно могу сказать в свое оправдание – я больше никого не убил. Однако отнюдь не из любви к человечеству. Из страха. Я боюсь только одного на свете: оказаться внутри проводника в момент его смерти. Мне неведомо, что тогда произойдет со мной.

Я не могу поведать историю своего обращения к гуманизму – ее попросту нет. Во времена Культурной революции и позже, меняя проводников на Тибете, во Вьетнаме, в Корее, в Сальвадоре, я насмотрелся, как люди уничтожают друг друга. Сам я при этом находился в безопасности генеральных штабов. Я видел войну за Фолклендские острова, сражения за голые скалы. «Лысые дерутся из-за расчески» – так выразился один из моих бывших проводников. В Рио я видел, как убили туриста из-за наручных часов. Люди живут, обманывая, присваивая, порабощая, мучая, уничтожая. И всякий раз лишаются частички того, чем могли бы стать. Отравляющее расточительство. Поэтому я больше не причиняю зла своим проводникам. На свете и без того слишком много отравы.

Все утро Ганга провела в гостинице, убиралась в комнатах, подметала, кипятила воду, стирала белье. Я смотрел на Каспара со стороны, будто на свой старый дом с новым жильцом. Они с Шерри расплатились и ждали, когда прибудет взятый в аренду джип. Я попрощался с Каспаром на датском, но он подумал, это Ганга, проходя мимо, сказала что-то по-монгольски.

Ганга заправляла постель, представляла на ней Каспара с Шерри и думала про Оюун и про младшего сына Гомбо. Припомнила слухи о детской проституции в городе, о том, что полиция куплена иностранцами. Хозяйка гостиницы госпожа Энхбат, вдова, пришла, чтобы заняться бухгалтерией. Она была в хорошем настроении: Каспар расплатился долларами, а госпожа Энхбат собирала деньги на выкуп невесты для сына. Пока закипает вода для стирки, женщины беседовали, попивая соленый чай.

– Послушай, Ганга, ты же знаешь, я не охотница до сплетен, – начала госпожа Энхбат, крошечная, мудрая, как ящерица. – Вчера вечером мой Сонжоодой видел, как твоя Оюун гуляла с младшим Гомбо. На каждый роток не накинешь платок. И на празднике Надом{82} их тоже видели вместе. Сонжоодой говорит, что старший Гомбо влюблен в Оюун.

Ганга решила отразить нападение:

– А правду говорят, что твой Сонжоодой принял христианскую веру?

– Да ну, просто кто-то видел, как он заходил к американским миссионерам, вот и все, – холодно ответила госпожа Энхбат.

– И что на это сказала его бабушка?

– А то, что американцев легко обвести вокруг пальца. Они думают, что нам нужна их дикая вера, а на самом деле нам нужно бесплатное порошковое молоко. Ганга, что с тобой?

Гангу опять одолела маета. Она ощутила мое присутствие. Я попытался ее успокоить.

– Ничего, – отвечает она. – Что-то я сама не своя. Надо сходить к шаману.

Переполненный автобус тащился на первой скорости. Маршрут вел к заброшенному заводу. Ганга забыла, что там производили в советское время. Я ревизовал ее подсознание и выяснил: патроны. Полевые цветы радовались мимолетному лету, дикие собаки рвали на куски какую-то дохлятину. День выдался вялый, тусклый. Люди вышли из автобуса и побрели по дороге к поселку – россыпи юрт на склоне холма. Ганга шла вместе со всеми. Вдоль дороги тянулась огромная труба на опорах – часть системы городского отопления, но для котлов нужен русский уголь, потому что монгольский не дает нужной температуры. Большинство местных жителей отапливались по старинке – кизяком.

Сестра Ганги ходила к этому шаману, когда не могла забеременеть. Через девять месяцев родила двойняшек, причем в рубашке – счастливый знак. Сам президент советовался с шаманом, который к тому же слыл знаменитым целителем лошадей. Поговаривали, он двадцать лет прожил отшельником на склонах священной горы Таван-Богдо-Ула в далеком западном аймаке{83} Баян-Улгий. Во время советского господства местные власти несколько раз пытались арестовать его за бродяжничество, но каждый, кто приближался к нему, возвращался с пустыми руками и с пустыми глазами. Было ему двести лет.

Я с большим нетерпением ждал встречи с шаманом.

В моем положении есть свои преимущества: я не старею и не забываю. Моя свобода превышает степень человеческого разумения. Но есть и ограничения, которых я не могу преодолеть. К примеру, я постоянно бодрствую. Мне неведом сон, я не умею ни спать, ни грезить. И то знание, к которому я более всего стремлюсь, ускользает от меня: мне не удается выяснить, откуда взялась история, с которой я начался, и есть ли еще на свете подобные мне.

Я покинул деревню у подножия Святой горы и отправился странствовать по Юго-Восточной Азии, обшаривая все укромные уголки, чердаки и подвалы стариковских сознаний в поисках бестелесных духов, таких же как я. Я обнаружил легенды о себе подобных, но ни малейших следов их реального присутствия. В 1960-е годы я пересек Тихий океан.

Памятуя о сумасшествии доктора, я помалкивал и ничем не выдавал своего присутствия. Меньше всего мне хотелось плодить мистиков, безумцев и писателей. Однако, встречая на своем пути мистика, безумца или писателя, я иногда вступал с ним в диалог. Один литератор из Буэнос-Айреса предложил назвать меня noncorpum{84}, что значит «бестелесный», во множественном числе – noncorpa, если только наступит день, когда множественное число понадобится. Несколько дивных месяцев мы с ним дискутировали на метафизические темы, и я внес свою лепту в создание нескольких новелл. Но «я» так и не стало «мы». В 1970-е годы я дал объявление в «Нэшнл инкуайерер». Американцы – самый чокнутый народ в мире. Откликнулись 19 человек. Я познакомился с каждым. Все то же: мистики, безумцы, писатели. Я искал даже в Пентагоне. Открыл много интересного, но никаких признаков существования собратьев noncorpa. В Европу я не наведывался. Эта часть суши, над которой нависла хладная тень ядерных боеголовок, казалась мне бесперспективной.

Я вернулся на Святую гору, обогащенный знаниями благодаря не одной сотне проводников, но по-прежнему ничего не ведая о своем происхождении. Я устал от скитаний. Святая гора – единственное место на земле, с которым я ощущал связь. Десять лет я пользовался гостеприимством монахов, которые обитают на склонах горы. Вел размеренную и спокойную жизнь. Подружился со старухой из чайного домика. Она принимала меня за говорящее дерево. После ее смерти я ни с одним человеком не разговаривал.

– Входи, доченька, входи! – раздался из юрты голос шамана.

Над входом висели выбеленные солнцем челюсти. Ганга боязливо оглянулась. Мальчишка играл с красным мячиком. Подбрасывал его в смурную голубизну, запрокидывал голову, ждал, потом ловил. У входа в юрту высилось обо – горка священных камней и костей. Ганга склонилась перед ней, попросила благословения и ступила в дымный сумрак.

– Проходи, доченька!

Шаман сидел на коврике, медитировал. С потолочной балки свисала лампа. В медной плошке оплывала сальная свеча. Дальний конец юрты был отгорожен звериными шкурами. По юрте витал крупитчатый благовонный дым.

У входа стоял резной ларец. Ганга открыла его и положила туда почти все тугрики, полученные от Каспара на чай. Потом сняла обувь и в правой, женской, половине юрты опустилась на колени перед шаманом. Морщинистое лицо, по которому невозможно определить возраст. Седые спутанные волосы. Закрытые глаза вдруг широко распахнулись. Шаман указал на низенький столик со старым надтреснутым чайником.

Ганга налила в костяную чашку темной жидкости без запаха.

– Пей, Ганга, – сказал шаман.

Она сделала глоток и хотела что-то сказать, но шаман жестом остановил ее.

– Ты пришла, потому что в тебя вселился дух.

– Да, – ответили мы с Гангой в один голос.

Ганга остро ощутила мое присутствие и выронила чашку. Недопитая жидкость растеклась по ковру.

– Надо узнать, чего он хочет, – сказал шаман.

Сердце Ганги забилось, как летучая мышь в ловушке. Я осторожно отключил ее сознание.

Заметив перемену в ее состоянии, шаман взял птичье перо и начертал в воздухе какой-то знак.

– Кто ты, дух? – спросил шаман. – Предок этой женщины?

– Не знаю, кто я, – ответил я голосом Ганги, охрипшим, словно пересохшим. – Сам хочу узнать.

Как странно произносить это слово – «я».

– Назови свое имя, дух, – невозмутимо потребовал шаман.

– Я обхожусь без имени.

– Ты предок этой женщины?

– Ты уже спрашивал. Нет. Насколько мне известно.

Шаман стукнул костью об кость, забормотал что-то на неизвестном мне языке. Потом вскочил, вытянул руки и согнул пальцы, как когти.

– Именем великого Хукдей-мерген-хана заклинаю тебя – покинь тело этой женщины! Изыди! – заорал шаман.

Ох уж эти штучки.

– Изыду – а дальше что? – спросил я.

– Изыди! – продолжал вопить шаман. – Изыди! Заклинаю именем великого Эрхий-мергена{85}, который отделил день от ночи!

Он затряс погремушкой, окурил Гангу благовонным дымом и окропил водой.

Потом уставился на нее, ожидая реакции.

– Шаман, я рассчитывал на более разумное поведение с твоей стороны. За много лет я впервые вступил в разговор. А Гангу было бы лучше не окропить, а искупать. А то она считает, что монгольская плоть не потеет, и никогда не моется. И еще у нее вши.

Шаман недоуменно поморщился и заглянул Ганге в глаза, пытаясь обнаружить того, кто не является Гангой.

– Твои слова, дух, ставят меня в тупик. Сила твоя велика. Ты желаешь этой женщине зла? Ты злой дух?

– Ну, всякое бывало, но злым я бы себя не назвал. А ты?

– Чего ты хочешь от этой женщины? Что мучает тебя?

– Одно воспоминание. И отсутствие остальных.

Шаман вновь уселся на коврик и принял ту же позу, что вначале.

– А какого рода или племени ты был во плоти?

– Почему ты думаешь, что я был человеком?

– А кем еще ты мог быть?

– Хороший вопрос.

– Ты очень странный дух, – озадаченно произнес шаман. – Такие, как ты, встречаются редко. Ты рассуждаешь как дитя, а не как тот, кто жаждет покинуть этот мир.

– Что значит «такие, как я»? Тебе встречались такие, как я?

– Я же шаман. Моя работа – общаться с духами. Раньше это делал мой учитель, а еще раньше – учитель моего учителя.

– Позволь мне исследовать твое сознание. Я должен выяснить, с какими духами ты имел дело.

– А что, разве духи не общаются между собой?

– Со мной не общаются. Позволь мне войти в тебя. Только не сопротивляйся, так будет проще и легче.

– Если я позволю тебе ненадолго войти в меня, ты оставишь в покое эту женщину?

– Шаман, считай, что мы договорились. Прикоснись к Ганге, и я тут же ее покину.

Для меня чужая память – как сеть туннелей, своего рода лабиринт. Некоторые туннели хорошо освещены и поддерживаются в идеальном состоянии, другие похожи на катакомбы. Одни надежно охраняются, другие заложены кирпичом. Туннели ведут к другим туннелям, спускаются все глубже и глубже. Так обстоит дело с воспоминаниями.

Но доступ к воспоминаниям не гарантирует доступа к истине. Очень часто ум редактирует воспоминания с учетом пересмотренной и обновленной картины мира. В туннелях памяти шамана я встретился то ли с духами мертвых, то ли с галлюцинациями – может, самого шамана, может, его клиентов, а может, и с теми и с другими. А может, это были noncorpa! Так что следов было либо слишком много, либо не оказалось вообще. Возможно, нужные мне свидетельства имели форму, в которой я не мог их распознать. Я углубил свои поиски.

Мне удалось обнаружить одну историю, рассказанную двадцать лет тому назад ночью, у костра.

Давным-давно по земле гуляла красная чума. Она выкашивала людей тысячами. Здоровые бросали хворых и убегали прочь, успокаивая себя: «Судьба рассудит, кому жить, кому умереть». Пятнадцатилетнего Тарвая{86} тоже бросили умирать в стране птиц. Его дух покинул тело и отправился в страну мертвых, к грядам песчаных дюн.

Когда он появился в юрте хана преисподней, тот очень удивился:

– Почему ты покинул свое тело, ведь оно еще дышит?

Тарвай ответил:

– Мой повелитель, живые решили, что мое тело погибло. Я без промедления отправился сюда, чтобы заверить тебя в своей преданности.

Хан преисподней был тронут покорностью Тарвая.

– Нет, я постановляю, что твой срок еще не наступил. Бери самого быстрого из моих скакунов и возвращайся к своему учителю в страну птиц. Но сперва выбери что-нибудь из сокровищ в моей юрте. Вот, взгляни, тут есть богатство, удача, красота, вдохновение, печаль и скорбь, мудрость, страсть и наслаждение… Так что же ты выбираешь?

– Мой повелитель! – ответил Тарвай. – Я выбираю сказки.

Тарвай сложил сказки в кожаный мешок, оседлал самого быстрого из скакунов хана преисподней и помчался обратно на юг, в страну птиц. Когда он прискакал, вороны уже выклевали глаза его телу. Тарвай не посмел вернуться к дюнам страны мертвых, опасаясь, что хан преисподней сочтет это неблагодарностью. Поэтому он вновь вступил во владение своим телом и поднялся с земли. Он прожил слепцом сто лет, странствуя по свету на скакуне хана преисподней – и по Алтайским горам на западе, и по пустыни Гоби на юге, и по великим рекам нагорья Хэнтэй. Тарвай предсказывал будущее и поведал соплеменникам легенды о происхождении их земли. С тех самых пор монголы и рассказывают друг другу сказки и легенды.

Я решаю отправиться на юг, вслед за Тарваем. Если реальность не дает мне подсказки, может, ее дадут легенды.

* * *

Джаргал Чинзориг силен, как верблюд. Верит он только своим близким и своему грузовику. В детстве Джаргал мечтал стать летчиком ВВС Монголии, но у родителей не хватило денег дать взятку кому надо, чтобы мальчика приняли в столичную школу для партийных. Поэтому он стал водителем грузовика. Наверное, это даже к лучшему. Кто знает, что приключится, если ржавым аэропланам ВВС Монголии придется взлететь. В парламенте ведут разговоры о том, не списать ли на металлолом весь военно-воздушный флот, поскольку Монголия все равно не в состоянии защитить себя от соседей, даже от малоразвитого Казахстана. Из-за экономического кризиса Джаргал работает на любого, у кого есть топливо: на дельцов черного рынка, на теоретически приватизированные металлургические заводы, на лесозаготовительные бригады, на торговцев мясом. Джаргал пойдет на все, лишь бы заставить свою жену рассмеяться: даже натянет носок на нос и будет бегать за ней вокруг юрты, сопя, как похотливый як.

Дорога из Улан-Батора в Даланзадгад, по которой мы едем, наименее ужасная из всех монгольских дорог. По ней можно обычно проехать в любую погоду, даже в дождь. На ее 293 километрах Джаргал знает каждую выбоину, каждый поворот, каждую канавку и, конечно же, патрульных на каждом КПП. Он знает, на каких заправках бывает бензин и когда, сколько еще прослужит каждая из деталей его тридцатилетнего советского грузовика и где можно раздобыть запчасти.

Горизонт расширяется, горы ворочаются, укладываются поудобнее, и начинается степь. Одинокое дерево. Дорожный знак. Пыльное кафе, которые не открывалось с 1990-х годов. Остовы заброшенных бараков с ободранной проводкой и трубами. Когда-то здесь размещались советские войска на время маневров.

Солнце меняет положение. Облако принимает форму сурка. Джаргал вытирает пот со лба и закуривает китайскую сигарету. Вспоминает, как в прошлом году канадец-автостопщик угостил его «Мальборо».

На каменной гряде стоит гнедая лошадь, смотрит на дорогу. За каменной грядой – поселок. Небесный сурок превращается в цилиндр двигателя. В семидесяти километрах от Даланзадгада есть камень, похожий на голову великана. Давным-давно один богатырь этим камнем раздробил голову гигантскому змею. На вечернем холодке небо зеленеет, как нефрит. Джаргал опять закуривает. Пять лет назад где-то здесь – вот как раз на этом спуске – перевернулся грузовик с цистерной пропана. Говорят, до сих пор на дороге можно встретить охваченного пламенем шофера, зовущего на помощь, которая никогда не придет. Джаргал знал его. Не раз вместе выпивали в придорожных забегаловках.

Впереди зажигаются огни. Джаргал вспоминает лицо жены в тот день, когда родился их первенец. Вспоминает лоскутную козу, которую его тетушка, госпожа Энхбат, сшила для его маленькой дочери. Малышка еще не умеет говорить, а верхом скачет так, словно родилась в седле.

Гордость – еще одно чувство, которого я никогда не испытывал.

– Что-то ты никогда раньше не интересовался старинными сказаниями, – наморщил лоб высохший старик в военном кителе. – При русских всякие легенды и сказки были запрещены. Всех пичкали только дребеденью про героев революции. Я тогда работал учителем. Слушай, а я тебе рассказывал, как к нам в школу приезжал Хорлогийн Чойбалсан? Сам президент?

– Пятнадцать минут назад рассказал, пердун безмозглый, – пробормотал перепачканный мазутом собеседник.

В закусочной работало радио, передавали популярные песни на английском и японском. Трое или четверо играли в шахматы, но правил не соблюдали – слишком пьяны.

– Если б я начал рассказывать ученикам старые сказки, – продолжил старик, – меня тут же включили бы в черный список кандидатов на перековку. Русские запретили даже Чингисхана – сказали, что он деятель эпохи феодализма. А сейчас в каждой обоссанной деревушке утверждают, что Чингисхан родился как раз возле их ручья.

– Все это очень интересно, – сказал я.

Джаргал истомился от скуки. Я с большим усилием заставил его сидеть, слушать и не хамить.

– А историю о трех животных, которые думали о судьбе мира, ты не знаешь?

– Да давай я лучше про свою жизнь расскажу. Между прочим, к нам в школу приезжал Хорлогийн Чойбалсан. Да-да, сам президент. В большой черной машине. «ЗИЛ» называется. Мне б еще бууз…{87} А с чего ты вдруг заинтересовался легендами предков?

– А вот и твой бууз. Смотри, какой большой… Жирный, сала много. Да это, понимаешь, из-за сына. Он не любит, когда я рассказываю одну и ту же сказку. Ты же знаешь детей, вечно им новенького подавай… Я вот в детстве слышал легенду про трех животных, которые задумались о конце света…

Иссохший старик рыгнул.

– У сказок нет будущего… Сказки – это прошлое, для музеев. Сказкам нет места в наше славное время рыночной демократии.

Внезапно раздались крики. По закусочной разлетелись шахматные фигурки. Зазвенело разбитое окно.

– Так вот, он приехал на большой черной машине. С ним и охранники, и советники, и кагэбэшники. Их всех в Москве обучали.

Один пьяница вскарабкался на стол, что-то заорал дерущимся. Другой, с родимым пятном во все лицо, колотил шахматной доской об голову соперника. Я сдался и позволил Джаргалу уйти.

Хранитель музея удивленно уставился на нас с Джаргалом.

– Легенды?

– Да, – начал я.

Музейный работник рассмеялся, и я с трудом остановил Джаргала, который уже занес кулак.

– Неужели кого-то интересуют монгольские легенды?

– А как же иначе? Ведь это наше культурное наследие, – пояснил я. – И потом, я не прошу, чтобы вы рассказывали мне легенды. Мне нужна информация о том, откуда они взялись.

Молчание. Даже настенные часы не тикали – стояли.

– Джаргал Чинзориг! – сказал хранитель. – Ты, наверное, перегрелся в своем грузовике. Или возле жены. Ты всегда был малый со странностями, но сейчас ты говоришь не то как старый псих, не то как турист.

Из кабинета вышел тип в костюме, шикарней которого не было во всей Монголии. Директор музея подобострастно хихикнул. Тип в костюме держал в руке кейс и жевал жвачку.

– Среди наших экспонатов – чучела птиц, – продолжил хранитель. – Есть выставка, посвященная нерушимой монголо-российской дружбе. Можем показать кости динозавра, рукописные свитки, бронзовые статуэтки работы Дзанабадзара{88}, которые нам удалось спрятать от русских и не дать вывезти. Но если тебе нужна информация, то ты обратился не по адресу. Прошу прощения!

Тип в костюме поравнялся с нами. Зачем-то нацепил темные очки, хотя день стоял пасмурный.

– Знаете, – вдруг обратился он к нам, – тут один человек из Даланзадгада, не помню, как зовут, составляет антологию монгольских народных сказок. Странная затея. Он надеется перевести сказки на английский и продавать туристам. В прошлом году обратился со своим предложением в государственное издательство, но ему отказали – нет бумаги. Тогда он нашел нужных людей, и появилась надежда протолкнуть книгу в следующем году.

Я поблагодарил типа в костюме. Он удалился.

– А теперь, Джаргал Чинзориг, – сказал хранитель, – не угодно ли отвалить? Обед.

Директор музея с облегчением захлопнул дверь своего кабинета.

Джаргал взглянул на часы на руке у хранителя:

– Но сейчас только половина одиннадцатого!

– Все правильно. Перерыв до трех.

Луна на утреннем небе напоминала клубок паутины.

– Эй, погодите! – Джаргал выбежал из музея и бросился через пустынную дорогу.

Тип в костюме усаживался в японский полноприводный автомобиль. Джаргал заволновался: владелец такого автомобиля наверняка очень важный человек.

– Подождите, пожалуйста!

Тип в костюме обернулся, шевельнул рукой в кармане пиджака.

– Чего тебе?

– Простите за беспокойство, господин, но не могли бы вы вспомнить фамилию человека, о котором только что говорили? Собирателя фольклора? Понимаете, это дело первостепенной важности…

Тип в костюме насторожился: подобная манера выражаться не свойственна водителям грузовиков. Тип в костюме поднес ладонь ко лбу и выронил ключи от машины. Джаргал наклонился, подобрал их и протянул владельцу. Мне остается только позаботиться, чтобы руки этих двоих соприкоснулись. Трансмигрирую. Это нелегко, как и в случае с Гангой. Сознание типа в костюме оказалось необычайно вязким, я пробивался в него, будто через стену замороженного сливочного масла.

Мне не пришлось слишком долго изучать память моего нового проводника.

– Его зовут Бодоо.

Редкие прохожие с любопытством косились на впавшего в задумчивость человека, по виду – важного чиновника. Но к моему новому проводнику быстро вернулась активность.

– А сейчас, простите, я тороплюсь. Дело не терпит отлагательств.

Ничего, потерпит. В архивах памяти нашелся портрет: лысый коротышка в очках, с бакенбардами и кустистыми усами. Скоро мы увидимся, Бодоо. И ты направишь меня к истокам моего появления на свет.

Я смотрел вслед Джаргалу – человеку, очнувшемуся от странного сна.

Нового проводника звали Пунсалмаагийн Сухэ-батор. Он был старшим агентом КГБ Монголии и с презрением относился к человеческим слабостям. Мы мчались на юг, полноприводный автомобиль вздымал клубы пыли. Сухэ-батор жевал жвачку. Трава становилась чахлее, верблюды – изможденней, воздух – суше. Дорога до Даланзадгада не отмечена указателями, но других дорог нет. Патрульные на КПП отдавали нам честь.

Сначала меня мучили угрызения совести из-за такого беспардонного использования нового проводника в личных целях, но, ознакомившись с его прошлым, я успокоился. За время службы он убил больше двадцати человек и присутствовал при пытках и истязаниях более двухсот заключенных. На службе у прежних, московских, и нынешних, петербургских, покровителей Сухэ-батор сколотил средней величины состояние, которое надежно упрятано в бронированных подвалах Женевы. В один темный уголок сознания, где должна была бы находиться совесть, не удалось проникнуть даже мне. В остальном же сознание моего проводника отличалось ясностью, четкостью, жестокостью.

С наступлением ночи я позволил Сухэ-батору остановиться, размяться и глотнуть кофе. Как славно было снова видеть звезды, огромное небесное озеро звезд. Небо над городами люди превратили в болото. Но Сухэ-батор не из тех, кто любуется звездами. В сотый раз он задавался вопросом, как его сюда занесло, и мне пришлось отвлекать его от этих мыслей. Ночь мы провели в ночлежке для дальнобойщиков. С ее владельцем Сухэ-батор говорить не пожелал, равно как и платить за постой. Я порасспрашивал про Бодоо, хранителя народного искусства в даланзадгадском музее, но о нем никто ничего не знал. Пока мой проводник спал, я совершенствовался в русском языке, с которым слегка познакомился благодаря Ганге.

На следующий день холмы превратились в каменистую равнину. Началась пустыня Гоби. Унылый пейзаж наводил на меня тоску. Второй день только лошади, облака да безымянные горы. От Сухэ-батора не было никакого толку. Обычно люди постоянно болтают сами с собой, ведут мысленные разговоры, рисуют воображаемые картинки, вспоминают анекдоты, напевают. Но только не Сухэ-батор. Такое впечатление, что я переселился в киборга.

На въезде в пыльный Даланзадгад, центр Южногобийского аймака, Сухэ-батор сбил собаку. Бесцветный город словно бы занесли в пустыню песчаные вихри невесть откуда. На голой земле так называемого парка женщины в платках продавали яйца и вяленое мясо. Центр города – несколько трех- и четырехэтажных домов, а дальше окраины. Грунтовая взлетно-посадочная полоса, обшарпанная больница, покосившийся почтамт, полуразрушенный универмаг. Кроме того, что на черном рынке яйцо динозавра идет за пятьсот долларов, а шкура снежного барса из Говь-Алтая – за двадцать тысяч, Сухэ-батор мало знал о самом южном аймаке Монголии. Еще меньше он думал о нем.

У Сухэ-батора мелькнула мысль заехать в местное полицейское управление и навести там шороху, но я направил его прямиком в музей на поиски Бодоо. Музей был закрыт. Не важно, в Монголии Сухэ-батор открывал любые двери. Внутри, так же как и в предыдущем музее, стояла гулкая тишина. Кабинет хранителя пустовал. С потолка в зале свешивалось большое чучело грифа, почему-то с табличкой «кондор». Один стеклянный глаз выпал и потерялся.

В книжном киоске сидела пожилая женщина и вязала чулок. Она ничуть не удивилась, увидев посетителя в закрытом музее. Похоже, ее уже давно ничего не удивляло.

– Мне нужен Бодоо, – заявил Сухэ-батор.

Она даже не оторвала взгляда от вязания.

– Он вчера не приходил. И сегодня не пришел. Наверное, и завтра не придет.

Сухэ-батор перешел на шепот:

– А можно спросить, где прохлаждается наш уважаемый хранитель?

– Спросить-то вы можете. Только я вряд ли вспомню.

Впервые за время моего знакомства с Сухэ-батором в его душе встрепенулось радостное чувство. Он вынул пистолет и щелкнул предохранителем. Потом прицелился в крюк, на котором висел гриф с табличкой «кондор».

БАБАХ!

Чучело рухнуло на пол и рассыпалось, взметнув к потолку облако перьев, пыли и кусков штукатурки. Вслед за звуком выстрела по пустым залам прокатилось гулкое эхо.

Женщина отбросила вязание и ахнула. В широко раскрытом рте чернели гнилые зубы.

– А теперь, навозная лужа, кишащая червями, слушай меня внимательно, – прошептал Сухэ-батор. – Наша беседа, вонючая гнилозубая сука, будет протекать следующим образом. Я задаю вопрос – ты быстренько отвечаешь. Если мне покажется, что ты хоть чуть-чуть увиливаешь от ответа, то следующие десять лет проведешь в очень отдаленном уголке нашей любимой родины. Ясно тебе, гнида?

Женщина побелела и тяжело сглотнула.

Сухэ-батор любовался своим пистолетом.

– Не слышу ответа.

Женщина пролепетала что-то вроде «да».

– Вот и прекрасно. Итак, где Бодоо?

– До него дошел слух, что сюда едет человек из КГБ, и он сбежал. Не сказал куда. Клянусь, господин, я не знаю, где он. Я не знала, что вы из КГБ. Клянусь, не знала.

– Допустим. А на какой улице этого чудного города живет наш дорогой Бодоо?

Женщина замялась.

Сухэ-батор вздохнул, вынул из кармана пиджака золотую зажигалку и поднес к табличке с надписью «не курить», которая стояла на прилавке. Дрожащая женщина, Сухэ-батор и я смотрели, как пылает картон, превращаясь в горстку черного пепла.

– Значит, ты хочешь, чтобы тебя изувечили в тюрьме? Или ты хочешь, чтобы я кастрировал твоего мужа? А может, ты ждешь не дождешься, когда твоих детей отправят в мусульманский интернат в Баян-Улгий? Ты наверняка слышала, что там делают с детьми.

Из-под накрашенных ресниц выступили слезы. Сухэ-батор думал было шарахнуть ее головой о стекло, но я его удержал. Женщина оторвала клочок газеты и накарябала на нем адрес:

– Вот, господин, здесь живет Бодоо с дочерью.

– Премного тебе благодарен. – Сухэ-батор выдрал из стены телефонную розетку. – Хорошего дня.

Сухэ-батор обошел вокруг дома на городской окраине. Дом был типовым, сборным, с единственной дверью. У входа стояла бочка для сбора дождевой воды – в хороший год дождь выпадает раз десять. Крошечный огород отчаянно надеялся как раз на такой год. Ветер завывал, вздымал пыль. Мой проводник вытащил пистолет и постучал в дверь. Я заставил Сухэ-батора нечаянно поставить пистолет на предохранитель.

Дверь открыла дочь Бодоо, юная, с мальчишеской стрижкой. Мы поняли, что моего проводника ждали. И что дома она одна.

– Давай поговорим спокойно, – сказал Сухэ-батор. – Ты знаешь, кто я и чего хочу. Где твой отец?

Девушка оказалась не робкого десятка.

– Неужели вы всерьез думаете, что я сдам собственного отца? И вообще, в чем его обвиняют?

Сухэ-батор улыбнулся. В темном закуте его сознания что-то зашевелилось. Окинув девушку взглядом, Сухэ-батор представил, как располосует ее ножом, подступил поближе и схватил за локоть.

Но на этот раз Сухэ-батор не получил своей добычи.

Я внушил ему непреодолимое желание отправиться в Копенгаген через Багдад, а на прощание заставил бросить к ногам девушки бумажник, в котором несколько сотен долларов. После этого я трансмигрировал из тела Сухэ-батора в девушку. Переселение далось нелегко – девушка готовилась дать отпор и собиралась закричать.

Ну вот, я трансмигрировал. Погасил рвущийся из горла крик. Зловещий агент КГБ швырнул деньги на землю, кинулся к своей «тойоте», завел мотор и рванул на запад. Возможно, мой приказ и не доведет Сухэ-батора до родины Каспара, но наверняка забросит куда-нибудь подальше от Даланзадгада – может, в какую-нибудь страну с неустойчивым режимом, где суровые пограничники не знают ни монгольского, ни русского.

Девушка, ставшая моим новым проводником, смотрела, как машина Сухэ-батора исчезает вдали. Из-под визжащих шин вырывались ленты пыли, которые подхватывал ветер пустынь.

Я навожу справки. Девушку зовут Бальжин. Мать умерла. Есть! Вот оно! «Трое, которые думают о судьбе мира». Немного другая версия, но история та же самая. Мать сидит за ткацким станком у очага и рассказывает Бальжин сказку. Бальжин тепло и уютно. Мерно постукивают кросны.

Теперь оставалось только выяснить, где именно родилась эта сказка. Я успокоил Бальжин, и мы с ней направились в кабинет ее отца, который служит и спальней, и столовой. Бальжин – личный секретарь отца и сопровождает его в экспедициях. Все материалы для книги хранились в ящике стола. Увы! Бодоо все забрал с собой.

Я уложил Бальжин в постель и отключил ее сознание, чтобы без помех обследовать ее память и выяснить, откуда произошла эта сказка. В каком поселке ее до сих пор помнят и рассказывают? На бесплодные поиски у меня ушло полдня. Бальжин ничего не знала, но была уверена, что происхождение сказки известно отцу.

Где же Бодоо? Вчера он отправился к брату – его юрта на расстоянии двух часов пути к западу от Даланзадгада. Если до полудня он не получит от Бальжин известия, что все спокойно, то двинет на северо-запад, в Баянхонгор. Пятьсот километров через пустыню. Я разбудил Бальжин, и она посмотрела на часы. Три часа пополудни. Я убедил Бальжин, что опасность миновала, что у КГБ нет никаких претензий и что отец спокойно может вернуться домой. Следующий шаг Бальжин сделала сама.

Нужно было раздобыть лошадь или мотоцикл.

Через два часа мы добрались до безымянного поселка километрах в тридцати к западу от Даланзадгада. Здешние обитатели называют его просто – «излучина реки». Дядя Бальжин, брата Бодоо, ремонтировал джип. Мы опоздали на пять часов. Бодоо уехал около полудня, полагая, что КГБ возобновило преследование по старому обвинению – участию в демократической демонстрации. Бальжин сказала дяде, что ей под ноги бросили бумажник, набитый деньгами. Воспоминание о нападении Сухэ-батора я стер. Брат Бодоо, силач-пастух, который за десять секунд заваливает барана и перерезает ему горло, громко захохотал. Правда, он перестал смеяться, когда Бальжин отдала ему половину денег. Его семье этого хватит на целый год.

Чтобы отправиться вдогонку за Бодоо, нужно было починить джип. Я снова трансмигрировал – на этот раз в брата Бодоо – и, применяя шоферские познания Джаргала Чинзорига, занялся переборкой двигателя.

Двигатель заработал поздно вечером. Брат Бодоо, мой новый проводник, не захотел отправляться в путь на ночь глядя, и мы решили выехать на заре. Бальжин принесла дяде кружку айрака. В холодной речушке плескались ребятишки, стирали белье женщины. Речушка стекала с заснеженных предгорий Гобь-Алтая. Закат пропах ароматами еды. Племянница Бальжин училась играть на шудраге – лютне с длинной шейкой. Старик созывал коз. Я завидовал всем этим людям – они чувствовали родство и сопричастность друг другу.

Из города верхом прискакали мужчины, с жадностью выслушали новости. О появлении Сухэ-батора все уже знали благодаря шоферскому «телеграфу». Все расселись вокруг костра, и Бальжин повторила свой рассказ. Потом началась импровизированная вечеринка. Парни демонстрировали Бальжин свое мастерство наездников. Бальжин слыла лучшим лучником в Даланзадгаде, ни с кем не была обручена, а к тому же – дочь государственного служащего. Дядина жена приготовила еще айрака, смешав свежее кобылье молоко с перебродившим. Кобылиц кормили травой таана, заготовленной прошлой осенью, чтобы айрак был вкуснее.

Стемнело. Развели костры.

– Расскажи сказку, тетушка Бальжин, – просит восьмилетняя внучка моего проводника. – Ты знаешь самые лучшие сказки на свете!

– Почему? – спрашивает сопливый мальчуган, совсем еще малыш.

– Потому что дедушка Бодоо написал книжку, дурак. А тетушка Бальжин помогала ему, ясно? Правда же, тетушка Бальжин?

– Какую книжку? – спрашивает малыш.

– Такую! Книгу сказок, дурак!

– Каких сказок?

– Таких! Вот невежда! – восклицает девочка, с гордостью вворачивая недавно выученное слово. – Тетушка Бальжин, расскажи нам про верблюда и оленя.

Бальжин улыбается. Улыбка у нее чудесная.

Давным-давно жил-был верблюд. У него были очень красивые рога, ветвистые и раскидистые, с двенадцатью отростками. И не только рога! У него был роскошный хвост – густой и блестящий, вот как ваши волосики.

(– А что такое «роскошный»? – спрашивает малыш.

– Отстань, дурак, а то тетушка Бальжин не будет рассказывать. Правда же, тетушка Бальжин?)

В те времена у оленя не было рогов. Он был совершенно лысый, с гладкой макушкой, уродливый, если правду сказать. А у коня не было хвоста. То есть был, но крошечный, совсем куцый.

И вот однажды пришел верблюд к озеру напиться. Увидел в воде свое отражение и замер от восхищения! «Какая красота! – думал верблюд. – Я – самое прекрасное животное на свете!»

И тут из леса вышел – как вы думаете, кто? – олень! Он горестно вздыхал.

– Что с тобой? – спросил верблюд. – О чем ты горюешь?

– Лесные звери пригласили меня на пир, да еще почетным гостем.

– Так это же замечательно! Ты наешься до отвала!

– Как же я пойду на пир такой некрасивый, с лысой головой? Там будет тигрица в прекрасной шубе. Там будет орлица в нарядных перьях… Ну пожалуйста, верблюд, одолжи мне свои рога. Всего на пару часов. Схожу на пир – и верну, честное слово. Сегодня вечером. В крайнем случае завтра утром.

– Ладно! – великодушно ответил верблюд. – Видок у тебя и правда так себе. Что ж, я тебя выручу. Бери мои рога.

И верблюд снял рога и отдал их оленю. Тот с гордым видом поскакал прочь.

– Эй! – крикнул верблюд ему вслед. – Смотри не запачкай мои рога ягодным соком! Или что там у твоих лесных друзей принято пить на пирах?

А оленю повстречался конь.

– Привет! – сказал конь. – Хороши рога! Где достал?

– Да, рога что надо! – ответил олень. – Верблюд дал.

«Хм, может, и мне верблюд что-нибудь даст, если попрошу хорошенько», – подумал конь.

Верблюд по-прежнему стоял на берегу озера, попивал водицу, поглядывал на луну над пустыней.

– Добрый день, дорогой верблюд! – сказал конь. – Какой у тебя замечательный хвост! Не согласишься ли поменяться со мной? Ненадолго, всего на один вечер. Ну в крайнем случае до утра. Я собираюсь навестить одну ладную молоденькую кобылку. Она так тобой восхищается! Представь, как она обрадуется, если я заявлюсь в ее загончик с твоим хвостом!

Верблюд был польщен.

– Правда? Восхищается, говоришь? Ну что ж, давай поменяемся. Только смотри не запачкай. И не потеряй. Это самый красивый хвост на свете как-никак.

С тех пор прошло много дней и лет. Олень до сих пор не вернул верблюду рога, а у коня – сами видите – на скаку развевается по ветру длинный хвост. А верблюд приходит к озеру на водопой, видит свое безобразное отражение, фыркает и от огорчения даже забывает, зачем пришел. А замечали вы, как верблюд вытягивает шею и печально глядит на далекие песчаные дюны или на горные вершины? Это он высматривает, не бегут ли олень с конем вернуть ему рога и хвост. Вот почему у верблюда всегда такой грустный вид.

Крошечные пыльные смерчи, словно кенгуру, выскакивали из-под колес джипа. Все утро по каменистой пустыне мельтешили только скорпионы и миражи.

Днем брат Бодоо остановился возле одинокой юрты. Рядом пасся верблюд, но людей не было. Как принято в Гоби, брат Бодоо вошел в юрту, приготовил себе еды и утолил жажду. Верблюд зафыркал совершенно по-человечески. В душе у брата Бодоо на миг всколыхнулось какое-то дурное предчувствие и тут же рассеялось, так что я не успел определить, чем оно вызвано. Дул сильный ветер, но вокруг стояла тишина. На пути ветра не было никаких препятствий.

Мы снова сели в джип. Вдали мелькали стада газелей, быстрых, как стайки уклеек в реке. Брат Бодоо поехал к ущелью Елын-Ам, которое еще называют Долиной грифов, и там в магазине закупил провизии и бензина, чтобы хватило до самого Баянхонгора. Оказалось, что Бодоо останавливался здесь тем же утром. Похоже, мы его нагоняли.

Высоко в небе кружили ястребы. По опушке леса брел гобийский медведь – редкое зрелище, ведь их осталось меньше сотни. Брат Бодоо улегся спать в джипе, укрывшись грудой одеял. Ночи здесь очень холодные, даже летом. Ему снились кости и дырчатые скалы.

На следующий день мы оказались среди дюн – самая длинная тянулась на восемьдесят миль, медленно пересыпалась песчинка за песчинкой. Милю за милей брат Бодоо пел песни без начала и без конца. Песчаные дюны, страна мертвых. Там и сям виднелись кости и дырчатые скалы.

Вдали, в дрожащем мареве стоял джип. Брат Бодоо подъехал к нему и заглушил мотор. На заднем сиденье джипа под импровизированным навесом кто-то спал.

– Все в порядке, друг? – обратился к спящему брат Бодоо. – Что случилось? Может, воды? Или еще чем помочь?

– Да! – Человек резко сел, открыв лицо. Он жевал жвачку. – Мне нужен твой джип. Мой сломался.

И Пунсалмаагийн Сухэ-батор дважды выстрелил из своего пистолета в моего проводника: по пуле в каждый глаз.

* * *

Никто не отзывается. Бесцветное пламя костра. Наверное, снаружи ночь. Если только есть «снаружи». Я гол, я лишен проводника. Вокруг лица всех возрастов, все обращены в одну сторону. Кто-то кашляет. Брат Бодоо. Его раны уже затянулись. Пытаюсь трансмигрировать в него, но не могу переселиться в призрак. Никогда раньше не слышал такой полной тишины. Будучи тем, что я есть, я полагал, что понимаю почти все. Оказывается, не понимаю почти ничего.

Кто-то встает и выходит из юрты сквозь полог. Так просто? Я тоже подхожу туда.

– Ты там не пройдешь, – говорит девочка, которую я сначала не заметил. Ей лет восемь, не больше, она маленькая и хрупкая, как высохшая древняя старушка.

– Почему? Ты меня не выпустишь?

– Дело не во мне. Для каждого есть своя дверь.

Крапивники трепещут крылышками. Я притрагиваюсь к стене. В ней нет двери.

– А где она?

Девочка пожимает плечами и закусывает губу.

– Что же мне делать?

Лебедь осматривает землю. Девочка пожимает плечами.

Сальные свечи шипят и плюются. Гостей здесь великое множество. Тысячи ангелов плещутся в наперстке. Время от времени кто-нибудь встает и выходит в дверь, которой нет. Стена юрты подается, выпускает гостя и снова смыкается за его спиной, как водяная завеса. Я пытаюсь выскользнуть за компанию, но передо мной стена не сдвигается даже на самую малость.

Монах в шафрановом одеянии и желтом колпаке, загнутом надо лбом, вздыхает:

– Зубы болят.

– Сочувствую, – отвечаю я.

Девочка разговаривает со своим беспокойным сурком.

Это лошади скачут или гром гремит? Лебедь расправляет крылья и вылетает сквозь крышу. Брат Бодоо вышел через дверь.

– Почему я не могу выйти? Другие же выходят.

Девочка, играя в «веревочку», приподнимает бровь:

– Ты сам так решил.

– Я ничего не решал!

– Все твои соплеменники покидают тело, только пока оно еще живое!

– Какие еще соплеменники?

Монах в желтом колпаке хмыкает разбитым ртом. Потом что-то шепчет девочке на ухо. Она с подозрением смотрит на меня.

– Ну хорошо, – наконец соглашается она. – Ситуация и правда необычная. Но что же я могу поделать?

Монах оборачивается ко мне:

– Прости, зубы… – Он пророчески кивает. – Время замкнуло круг, лютые годы далеко… Я выполнил свое обещание.

И тоже проходит сквозь стену юрты.

Последней удаляется девочка с сурком на руках. Ей жаль меня, и мне не хочется, чтобы она уходила. Я остаюсь совсем один.

Я снова оказался в человеческом теле. Стены юрты полнились жизнью, внутренности пульсировали, дрожали от беспокойства, слышались голоса. Я обследовал верхние уровни сознания и не обнаружил ровным счетом ничего. Ни воспоминаний, ни следов жизненного опыта. Даже имени не было. Едва сформировавшееся «я». А откуда тогда голоса? Я заглянул глубже. Шепотки, следы неосознанного покойного существования. Я попытался заставить своего нового проводника открыть глаза, чтобы понять, где я, но они не открывались. Глаза были, я проверил, но мой проводник не научился их открывать и отреагировать не мог. Я попал в место, не похожее ни на что, а мой проводник о нем ничего не знал. Мой проводник вообще ничего и ни о чем не знал. Может, он слепоглухонемой? Его мозг был девственно-чист. Настолько чист, что мне стало страшно.

Покой сменился судорожным страхом. Мое присутствие обнаружено? Узел боли затягивался все туже. Ужас, панический ужас – ничего подобного я не испытывал с тех пор, как взломал мозг своего первого проводника. Завеса разорвалась, и мой новый проводник вылетел в мир меж ног матери, возмущаясь бесцеремонным обращением. Со всех сторон хлынул холодный воздух! От света, слишком яркого даже сквозь закрытые веки, восприимчивый мозг моего проводника содрогнулся.

Через пуповину переселяюсь в мать и попадаю в океан эмоций головокружительной глубины. Я забыл выставить защиту, и меня захлестнули волны изнеможения и ликования, чувства потери и обретения, опустошенности, полноты и свершения, воспоминания о погружении и о любви, ранящей до крови, и твердое решение – больше никогда в жизни не обрекать себя на такую пытку.

Однако же пора браться за работу.

Другая юрта. Пламя очага, тепло, тени оленьих рогов. Я попытался определить наше местонахождение. Что ж, две новости: хорошая и плохая. Мой новый проводник – монголка в Монголии. А меня занесло гораздо севернее того места, куда отправился Бодоо. Я оказался близ российской границы, в сомоне{89} Рэнчинлхумбэ, на севере аймака Хувгел, недалеко от озера Дод-Цаган и города Дзулун. Стоял сентябрь, скоро начнутся снега. Повитуха была бабушкой младенца, которого я только что покинул. Она улыбнулась дочери и приложила к пуповине кусок льда, для обезболивания. Волосы у нее были тонкие, как паутина, лицо круглое, как луна. Где-то в юрте хлопотала тетушка, носила кастрюли с горячей водой, шкуры и отрезы ткани, что-то негромко напевала. Кроме этого протяжного напева, ничто не нарушает тишины.

Сейчас раннее-раннее утро. Роды были долгими, тяжелыми. Я притупляю боль, погружаю измученную мать в глубокий сон и помогаю истерзанному телу набраться сил. Пока она спит, я пытаюсь сообразить, где же я находился после того, как Сухэ-батор убил моего предыдущего проводника. Может, странная юрта мне просто привиделась? Значит, я грезил? Но разве это возможно? Ведь я – чистое сознание. Может ли у меня, как у людей, быть подсознание, о котором я ничего не знаю? И каким образом я заново родился в Монголии? Почему и благодаря кому? И кто был монах в желтом колпаке?

Откуда мне знать, не обитает ли во мне noncorpum, который управляет моими действиями? Как вирус внутри бактерии. Впрочем, я наверняка почувствовал бы присутствие постороннего.

Но ведь и люди так думают.

Дверь открылась и впустила осенний рассвет, а с ним – отца ребенка, дедушек, бабушек, сестер, братьев, друзей, дядюшек и тетушек. Все они ночевали в соседней юрте и сейчас пришли, радостные и возбужденные, приветствовать нового члена рода. Их речь я понимаю с трудом – придется осваивать новый диалект монгольского языка. Усталая мать светится счастьем. Младенец громко плачет, и все подходят к нему.

Я трансмигрирую в отца новорожденной, когда он целует жену. Бальжин называла племя цатанов «оленьими людьми». Олень дает им пищу, одежду, служит валютой. Цатаны ведут полукочевой образ жизни. Несколько раз в году появляются в Дзулуне, чтобы обменять мясо и шкуры на разные товары и продать китайским скупщикам панты – высушенные отростки оленьих рогов, измельченные в порошок, который считается афродизиаком. Цатаны вообще мало общаются с остальным миром. Когда русские, чтобы доказать правильность идей социализма, пытались создать пролетариат в этой лишенной промышленности стране, среди цатанов не удалось даже провести перепись населения. Уцелело племя и тогда, когда истребили всех буддийских монахов в округе.

Моему проводнику всего двадцать лет, его сердце исполнено гордости. Я редко завидую людям, но сейчас завидую. Сам я бесплоден, всегда таким был и буду. У меня нет генов, которые можно передать по наследству. Для моего проводника рождение отпрыска – тот последний мост, по которому он окончательно вступает в зрелость, повышая свой статус среди ровесников и даже среди старших. Лучше, конечно, если б родился сын, но никто не собирается останавливаться на достигнутом.

Зовут моего проводника Бэбэ. Он закуривает и выходит из юрты. Я завидую простоте его мыслей. Он умеет ездить на оленях верхом, знает, как их освежевать и разделать и какие части оленя, съеденные сырьем, излечивают людей от того или иного недуга. Он помнит много легенд, но никогда не слышал о троих, которые думают о конце света.

Ночь отступает, в озерцо света по капле сочится заря, а тени в соснах у стойбища перешептываются с сумраком. Шаги поскрипывают на морозе. Падучая звезда рассекает небосвод.

Так что же мне теперь делать?

Цель моих поисков не изменилась, но других зацепок, кроме Бодоо, у меня нет. Нужно вернуться на юг, добраться до города Баянхонгор. Если получить доступ к музейной сети, то Бодоо можно отыскать. С тех пор как он бежал от Сухэ-батора, прошло три месяца. Я потерял время, но у бессмертных времени в избытке, это да.

Я заставил Бэбэ сказать бабушке-повитухе, что у него срочные дела в городе. Не хотелось разлучать молодого отца с новорожденной дочерью, но старуха нас охотно выпроводила. Мужчины только путаются под ногами.

Бэбэ со старшим братом проскакали по лесам, по горным ущельям, вдоль узких озер. Рыбачьи лодки, ивы, дикие гуси летят поутру то к небу, то к земле. На вершине холма стоит горный козел. От Бэбэ я узнаю про лосей, изюбрей и рысей, про архаров и волков, про ловушки на дикого кабана. Медведь ловит в реке лососей, идущих на нерест. Четкие радуги, туманное солнце. Дорог нет, но грязь подморозило, поэтому ехать легко.

Бэбэ разговаривает с братом о дочери, о том, как ее назвать. Я удивляюсь силе их кровных связей. Все мои проводники-монголы имеют одну общую черту: семья для них – юрта, в которой они находят защиту, исцеление, рождение, любовь и смерть. К этому чувству я, ведущий паразитическое существование, могу только прикоснуться через посредника, но не пережить.

Если только не… Я был движим лишь этой надеждой.

Дзулун – еще один обветшалый город. Дощатые лачуги, бетонные коробки домов. Старые грузовики ржавеют в лужах, из которых пьют собаки. Электростанция выбрасывает клубы дыма в безупречное небо. Очередной завод-призрак, из заводской трубы растут молодые деревца. У сарая из рифленых листов железа – единственного в городе ресторана – толпились люди. Бэбэ обычно заходит сюда выпить после встречи с владельцем дубильни.

– В городе иностранцы, – сообщил бородатый охотник в очереди. – Круглоглазые.

– Русские, что ли? Новые товары привезли?

– Нет, не русские.

Бэбэ вошел в ресторан, и я увидел Каспара и Шерри. Каспар тыкал вилкой в тарелку, а Шерри, с компасом в руках, разглядывала карту.

– Привет! Рад вас видеть! – выпаливаю я, не подумав.

Местные жители потрясенно глядят на Бэбэ. Они понятия не имели, что этот пастух-кочевник может говорить еще на каком-нибудь языке, кроме монгольского с оленьим акцентом.

– Привет! – отвечает Шерри, отрываясь от карты.

Каспар глядит настороженно.

– Как вам эта страна? – спрашиваю я, не в силах сдержаться.

Ну вот, теперь придется смягчить, а потом и вовсе стереть из памяти Бэбэ шок, который он пережил, заговорив на неизвестном ему языке.

– Прекрасная страна! – в один голос отвечают Каспар и Шерри.

– А еще в ней полно сюрпризов. Что ж, желаю вам приятного путешествия. Однако же настоятельно советую до наступления морозов перебраться в теплые края. Куда-нибудь на берег океана. Вьетнам в ноябре – просто сказка, особенно горы. По крайней мере, раньше так было…

Бэбэ отошел, сел за столик и, дожидаясь брата, заказал еду. Владелец ресторана кормит цатанов в кредит, а расплачиваются они олениной. Я взял улан-баторскую газету трехнедельной давности. Бэбэ грамоте не обучен, письменности у цатанов нет, да и в племени нет школ. Новостей в газете почти не было, в основном лакировка действительности, да еще запоздалый репортаж о торжествах по случаю национального праздника. Все это совершенно не интересовало Бэбэ, который редко покидал стойбище, никогда не уезжал за пределы сомона и даже не имел такого желания.

На странице некрологов я заметил заголовок: «Двойная потеря для монгольской культуры».

Бодоо погиб.

Меня охватило отчаяние. Я успел забыть, каково это.

Из заметки выяснилось, что Бодоо и его брат скончались в одну и ту же неделю, якобы от сердечного приступа. Благодаря Сухэ-батору я знал, что это излюбленное монгольским КГБ объяснение гибели инакомыслящих.

Мы переживаем эту трагедию тем более глубоко, что перед смертью ученый готовил к изданию труд всей своей жизни – полное собрание сказок и легенд монгольского народа. В память о великом антропологе и этнографе мы публикуем одну из сказок в его пересказе.

Надо было велеть Сухэ-батору съехать с обрыва. Проклятый мерзавец. Да и я тоже проклят.

Кто-то хлопнул Бэбэ по плечу. Мой проводник потянулся к рукояти охотничьего ножа. В стельку пьяный тип покачивался, дышал перегаром. Бэбэ поморщился.

– Какого хрена ты притворяешься, будто читаешь газету? А, олений человек? И о чем ты толковал на каком-то паршивом языке с иностранцами? Где ты вообще был, когда я боролся за демократию? Хотел бы я знать! – Зрачки расширились, веки побагровели. – Ты не умеешь читать по-русски. Ты не умеешь читать по-монгольски. Ведь не на оленьем же языке написана эта газета! Где ты был, черт подери, когда я строил коммунизм? Хотел бы я знать! Ну-ка, давай, почитай мне вслух. Давай-давай, оленья башка! Охота послушать сказку. Эй, дай еще водки! – рявкнул он

Я вернулся к исходной точке поисков. От злости я был готов вселиться в этого пропойцу и размозжить ему башку об стену, но вовремя одумался. Толку-то? И стал вслух читать сказку. Чтоб почтить память Бодоо.

Давным-давно, когда еще только зарождался бурятский народ, по южному берегу озера Байкал бродил Хоредой, молодой охотник{90}. Зима уже капля за каплей стекала с ветвей серебристых берез, и Хоредой любовался бирюзовыми горами на дальнем берегу озера.

Присев отдохнуть, охотник встревоженно заметил, что очень низко над озером с северо-востока летят девять лебедей. Они летели кольцом, в полной тишине. Хоредой испугался – колдовство! – и залез в дупло раскидистой ивы. Едва он спрятался, как лебеди коснулись земли и превратились в прекрасных дев: лица сияют, как снег, шеи длинные, руки тонкие, волосы иссиня-черные, и каждая следующая еще краше предыдущей. Девы-лебеди разделись, повесили свои одеяния на ветви той самой ивы, в которой укрылся молодой охотник, и вошли в воду. Все тело охотника налилось тяжестью – но не от страха, а от любви и желания. Он выждал, пока девы отплыли подальше от берега, выкарабкался из дупла и украл одно из платьев.

Наплававшись, девы вернулись к иве. Одна за другой они накинули на плечи белые одеяния, взмыли в воздух и, покружив над озером Байкал, пустились в обратный путь на северо-восток. Но девятая дева-лебедь, самая прекрасная, напрасно искала свое платье. Она стала кликать сестер, но те уже были далеко.

Хоредой выпрыгнул из дупла, прижав белый наряд к груди.

– Верни мне одежду, прошу тебя! – взмолилась дева. – Мне нужно улететь к сестрам.

– Выходи за меня замуж, – сказал Хоредой. – Летом я буду наряжать тебя в платье изумрудного шелка, в зимние холода тебя будет защищать мех черного медведя.

– Сначала верни мне мое платье, а потом поговорим.

– Не отдам, – улыбнулся охотник.

Когда ее сестры исчезли из виду, дева-лебедь поняла, что выхода у нее нет: если она не примет предложения незнакомца, то в ночи замерзнет насмерть.

– Хорошо, я останусь с тобой, но предупреждаю тебя, смертный человек: когда у нас родятся сыновья, я не дам им имен. А без имени никогда им не перейти порога зрелости.

Вот так дева-лебедь поселилась в юрте Хоредоя и стала женщиной его племени. Со временем она полюбила бойкого молодого охотника, и они зажили мирно и счастливо. У них родилось одиннадцать славных сыновей, но мать-лебедь была связана клятвой: ни один из сыновей Хоредоя не получил имени. По вечерам она с тоской смотрела на северо-восток, и охотник знал: она вспоминает свою далекую родину, спрятанную за зимней зарей.

Годы приходили, седлали коней и скакали прочь.

Однажды на исходе осени, когда леса клонились в предсмертном танце, Хоредой разделывал овцу, а его жена вышивала покрывало. Сыновья были на охоте.

– Муж, ты сохранил мой лебединый наряд?

– Ты же знаешь, что да, – ответил Хоредой, разрубая овечью тушу.

– Хочу примерить, не узко ли оно мне.

Хоредой улыбнулся:

– За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я глупее сурка?

– Любимый, если бы я хотела от тебя уйти, то вышла бы в дверь. – Дева-лебедь встала и поцеловала мужа. – Прошу тебя, дай мне платье.

Сердце Хоредоя растаяло.

– Хорошо, только запру дверь.

Он помыл руки, открыл кованый железом сундук и протянул жене белое одеяние. Потом уселся на постель и стал смотреть, как она переодевается в волшебный наряд.

В юрте шумно захлопали сильные крылья, и белая лебедь взлетела к дымовому отверстию в куполе юрты, которое Хоредой забыл закрыть. В отчаянии он замахнулся ковшиком – первым, что под руку попалось, – и зацепил рукоятью птичью лапу.

– Жена моя любимая! Умоляю, не покидай меня!

– Мне пора, смертный человек! Я буду всегда любить тебя, но сестры зовут, я должна подчиниться!

– Тогда дай имена нашим сыновьям, чтобы их приняли соплеменники!

И дева-лебедь, кружа над юртой, прокричала: Харгана, Бодонгууд, Шарайд, Сагаангууд, Гушад, Худай, Батанай, Хальбан, Хуасай, Галзууд, Хубдууд. Потом трижды пролетела над стойбищем по кругу, благословляя всех его обитателей, и улетела. И рассказывают, поистине благословенно было племя Хоредоя – его одиннадцать сыновей стали отцами одиннадцати родов.

Глаза у пьяного закрылись, и он шлепнулся мордой в тарелку с остывшим мясом. Все молчали. Трое парней за соседним столиком слушали как зачарованные. Бэбэ вспомнил новорожденную дочь. Я смотрел на портрет Бодоо, напечатанный в газете, и пытался представить, каким он был, этот человек, которого я знал только по воспоминаниям других.

Постепенно посетителей в ресторане убавилось. Разговор вернулся к недавним соревнованиям по борьбе. Всем надоело глазеть, как едят круглоглазые. Я смотрел, как Шерри что-то шепчет Каспару, как по его лицу расплывается улыбка, и понимал, что они любят друг друга.

Моя затея потерпела крах. Искать, откуда пошла сказка, – все равно что искать иголку в море. Нужно трансмигрировать в Шерри или Каспара и продолжить поиски собратьев noncorpa в других странах.

Тут вошел бородатый охотник с ружьем. Увидев его, я сразу вспомнил, как нас с братом Бодоо убили, но охотник сел рядом с Бэбэ и, разобрав ружье на части, начал протирать их замасленной ветошью.

– Ты ведь Бэбэ, да? Из племени оленьих людей на берегу озера Дод-Цаган?

– Да, это я.

– У тебя только что дочка родилась?

– Да, прошлой ночью.

– Тебе лучше вернуться домой. Я на рынке повстречал твою сестру. Она ищет тебя. Твоя жена плачет, твоя дочь умирает.

Бэбэ корил себя за то, что поехал в город. Мне хотелось попросить у него прощения. Я было собрался трансмигрировать в охотника, а через него в Каспара или Шерри, но чувство вины заставило меня остаться: а вдруг я смогу вылечить малышку, если мы застанем ее в живых.

Я часто вспоминал эту минуту. Если бы я тогда трансмигрировал, все сложилось бы совсем иначе. Но мы с Бэбэ бегом бросились на рыночную площадь.

В студеных вязких сумерках мы вернулись к стойбищу Бэбэ. Дыхание яков белыми клочьями зависало в вечернем воздухе. Далеко-далеко над долиной выл ветер, по-моему, в точности как волк, но любой олений человек понимал, в чем отличие.

Юрту Бэбэ заполонили темные фигуры, светильники, клубы пара и тревога. В серебряной плошке курилось горькое масло. Бабушка готовилась исполнять обряд. Жена Бэбэ, побледнев, лежала в постели и баюкала девочку. Обе не мигая смотрели широко раскрытыми глазами. Жена повернулась к Бэбэ:

– Наша девочка не подает голоса.

– Душа покинула твою дочь, – негромко произнесла бабушка. – Она неприкаянная. Если не вернуть неприкаянную душу, девочка умрет до полуночи.

– В дзулунской больнице есть доктор, он учился в Восточной Германии в прежние времена…

– Глупости все это, Бэбэ! Повидала я докторов. Дикари, что они понимают? У ребенка душа неприкаянная. Медицина тут не поможет. Нужно колдовство.

Бэбэ посмотрел на обмякшее тельце дочери и совсем отчаялся.

– Что ты собираешься делать?

– Исполню обряд. Держи плошку. Мне нужна твоя кровь.

Бабушка взяла изогнутый охотничий нож. Бэбэ не боялся ни ножей, ни крови. Когда старуха начала омывать ему ладонь, я трансмигрировал с намерением дальше переселиться в девочку, чтобы понять, в чем причина ее хвори.

В тот же миг я забыл про всякое «дальше».

Никогда, ни в одном человеческом разуме я не встречал ничего подобного: в памяти старухи, будто река в ущелье, струился поток чужих воспоминаний. Мне он был виден так же четко, как спутник, летящий по ночному небу. Я погрузился в этот поток и попал в свое собственное прошлое.

«О судьбе мира думают трое…» – произносит монах в желтом колпаке. Я – восьмилетний мальчик. И у меня есть тело, мое собственное! Мы заперты в тюремной камере – тесной, меньше шкафа. Свет проникает через зарешеченное окошко размером с ладонь. Даже я не могу распрямиться в полный рост, хотя рост у меня меньше четырех футов. Я здесь уже неделю, последние два дня ничего не ел. К зловонию испражнений я привык. Узник в соседней камере сошел с ума и воет, раздирая горло. Через решетку видна только решетка камеры-гроба напротив.

Тысяча девятьсот тридцать седьмой год. Социальные преобразования товарища Чойбалсана, под копирку снятые с политики Иосифа Сталина из далекой Москвы, идут полным ходом. В Улан-Баторе каждую неделю устраивают показательные процессы. Казнены тысячи участников шпионской организации, готовивших почву для вторжения японской армии из Маньчжурии. Опасность грозит каждому. Министру транспорта вынесен смертный приговор за саботаж и организацию аварий на дорогах. Уничтожение монастырей осуществляется планомерно и неуклонно. Сначала их обложили непосильными налогами, затем объявили «перековку». Моего учителя и меня обвиняют в пропаганде идей феодализма. Так сказал охранник, который принес нам воды. По-моему, вчера, но я могу ошибаться. Соседние камеры-гробы вскрывают, выволакивают из них беспомощных узников.

– Мне страшно, учитель, – шепчу я.

– Не бойся, я расскажу тебе сказку, – отвечает монах.

– Нас убьют?

– Да.

Учителю больно говорить: ему раскрошили зубы ударом приклада.

– Я не хочу умирать.

Я вспоминаю родителей. Представляю их лица. Отец, бедный пастух, трудился не покладая рук, чтобы отдать сына в монастырь. И вот теперь, пять лет спустя, отцовское честолюбие обернулось для сына смертным приговором.

– Ты не умрешь. Я дал слово твоему отцу, что ты не умрешь. Ты не умрешь.

– Но они всех убивают.

– Тебя не убьют. А теперь слушай! О судьбе мира думают трое…

В небе черно от ворон. От оглушительного карканья трескаются камни. Нас с учителем и еще сорок монахов с учениками ведут через поле, заваленное трупами. Земля запятнана алым. Тех, у кого нет сил идти, тащат волоком. В конце поля у рощи стоят солдаты расстрельной команды. Это не красноармейцы, а бандиты и уголовники с китайской границы, которые подались в солдаты с голодухи. Еще сюда прислали детей, рыть могилы и присутствовать при казнях контрреволюционеров, проникаясь духом социализма. Моих братьев и сестер уже разбросали по всей Монголии.

Из-за груды камней выглядывают дикие собаки.

Мы ждем. Советский офицер подходит к наемникам, которые будут нас расстреливать, и обсуждает с ними порядок казни так, словно речь идет о пахоте. Они смеются.

Учитель начинает читать мантру. Лучше бы он умолк. Я цепенею от ужаса.

У входа в юрту девочка заваривает чай. Все так по-домашнему, будто во сне. Учитель внезапно обрывает мантру и подзывает девочку к нам. Она неуверенно подходит. На нас не обращают внимания. У нее большие глаза и круглое лицо. Учитель прикасается ко мне левой рукой, а к ней – правой, и я чувствую, как поток уносит мои воспоминания.

Мой учитель знает, как переселить меня! Мое сознание движется следом за воспоминаниями, но тут солдат отталкивает учителя, отгоняет девочку прочь, и связь прерывается.

Последняя минута моей жизни запечатлена в памяти девочки. Вот мальчик – я. Вот учитель нараспев произносит мантру. Вот солдаты наводят ружейные стволы на…

Все замедляется. Воздух густеет и затвердевает. Ясно виден каждый блик. Звучит команда по-русски. Выстрелы сухо потрескивают, как петарды. Шеренга мужчин и мальчиков оседает, осыпается на землю.

И еще одно. Девочка этого не видит, но я знаю, как надо смотреть. Тело мальчика падает в грязь, череп пробит, но сознание высвобождено. Я его вижу! Оно парит, подрагивая. Наемник подходит к груде тел, пинает трупы, проверяет, все ли мертвы. Он прикасается к мальчику, и моя душа вселяется в новую оболочку.

Спустя долгие годы душа очнется и не сможет вспомнить себя. Но это будет уже после того, как наемник вернется на родину, к подножию Святой горы.

Вот и конец.

Я возвращаюсь в настоящее. Старуха стоит неподвижно. Мне очень хочется узнать, как она жила все эти годы, как оказалась на другом конце страны, почему вышла замуж за человека чужого племени. Но нельзя терять ни минуты.

– Я здесь.

– А то я не знаю. Ясно, что не Леонид Брежнев забрался сюда поглазеть! Ну наконец-то! Я видела комету.

– Так ты обо мне знала?

– Конечно знала. Я ведь столько лет таскала твои воспоминания в своей башке! В моем племени часто рассказывали о чудесах, которые творили монахи в желтых колпаках. Когда в день казни твой учитель нас соединил, я знала, что он делает… И ждала.

– Как долго я искал тебя! Подсказка была в моих воспоминаниях, а они остались у тебя!

– Мое тело давным-давно износилось. Я пыталась умереть несколько раз, но меня не отпускали…

Я смотрю на девочку:

– Она умрет?

– Это зависит от тебя.

– Не понимаю.

– Тело моей внучки – твое тело. Ты – ее душа и сознание. Это только оболочка. Если ты не вернешься, через три часа ее тело умрет. Если хочешь, чтобы она осталась жива, ты должен снова облечься в оковы плоти.

Я представляю свое дальнейшее существование как noncorpum. В мире не будет недоступных для меня мест. Может, повезет отыскать других noncorpa и оказаться в обществе бессмертных. Можно будет трансмигрировать в президентов, астронавтов, пророков и гениев. Или разбить сад на склоне горы, под сенью камфорных деревьев. Мне будут неведомы старость, болезни, страх смерти, смерть.

Я смотрю на беспомощное тельце одного дня от роду, в котором с каждой минутой угасают обменные процессы. Средняя продолжительность жизни в Центральной Азии – сорок три года, и она падает.

– Притронься к ней.

Снаружи летучие мыши мечутся между небом и землей, вверх-вниз, вверх-вниз, проверяют – все ли в порядке. А юрту оглашает пронзительный крик, вырываясь из глубины моих легких, которым всего восемнадцать часов от роду.

Санкт-Петербург

* * *

День выдался мерзопакостный. Дождь льет, льет и льет с утра, разверзлись хляби небесные. Господи, курить-то как хочется!

Джером на днях объяснял – хочешь верь, хочешь нет, – что стекло на самом деле жидкость, поэтому низ стеклянной пластины со временем утолщается. То есть стекло – загустевший сироп. Но с Джеромом ведь никогда не знаешь, когда он шутит, а когда серьезно. Руди сказал, что у меня низ тоже со временем утолщается, а потом ржал целую минуту.

Я зеваю во весь рот, передергиваюсь всем телом. Никто этого не замечает. Никто меня не узнает. Если даже моя персона попадает в поле зрения посетителей, они думают: вот, сидит себе телка на пластмассовом стульчике в крохотном зале большого Эрмитажа, радуется, что в койке выбила себе грошовую синекуру. Я не против такого отношения. Оно меня вполне устраивает. Я дождусь своего часа. У русских времени в избытке, это да.

Итак, дамы и господа. Давайте понаблюдаем за типичными представителями охотников за культурой. Сначала позвольте представить вам шаркунов. Вот они, сбившись в группки, шаркают от картины к картине, уделяя одинаковое внимание каждой. Охотники за дичью покрупнее шагают мимо – этим подавай только Сезанна, Пикассо или Моне. Посмотрите, какие наглые у них фотоаппараты со вспышкой и такие же наглые рожи. Таких не грех и оштрафовать баксов на пять – кто узнает-то! Есть еще топтуны – они менее предсказуемые. Как правило, охотятся в одиночку, перемещаются зигзагообразными перебежками и подолгу топчутся у одной картины, если та привлекла их внимание. А взгляните-ка вон туда! Видите? Да это же вуайерист! Вот он, голубчик. Притаился за пьедесталом. Дамы, будьте бдительны! Некоторые представители противоположного, я бы сказала, слабого пола приходят сюда не затем, чтобы полюбоваться красавицами в золоченых рамах. Их больше интересуют живые красавицы в ажурных чулочках. Те, кто посмелее, бросают взгляды и в мою сторону. Я не отвожу глаз. У Маргариты Латунской нет никаких причин для смущения. Так о чем бишь я? Ах да. Есть еще овцы. Они тихонько блеют, следуя за пастырем, а тот разъясняет, чем нужно восхищаться и почему. А что за оракул громким голосом вещает, о чем думал пятьсот лет назад во Флоренции Аньоло Бронзино{91}? А, это – экскурсовод и выставляет напоказ свою эрудицию, как эксгибиционист в парке у Смольного – свое сокровище. Ко мне не раз приставали такие типы возле пруда с уточками. А я им эдак снисходительно: «Маловат прибор». Тут они и скукоживаются! Но вернемся в музей. Порой к нам снисходит кто-нибудь из небожителей – один из директоров. Они держатся так, словно дворец принадлежит им лично, что в каком-то смысле не лишено оснований. По крайней мере, они так считают. Что им принадлежит на самом деле, знаю только я да несколько посвященных. Иногда заходит Джером с блокнотом, делает пометки, изучает очередную картину, но мы делаем вид, что не замечаем друг друга. Мы же профессионалы. К тому же рядом другие смотрительницы – обрюзгшие, с пережженными перекисью волосами – развалили толстенные задницы на стульчиках. Между прочим, моя задница очень даже в форме, я заставила Руди признать это, когда он оторжался. Все эти смотрительницы, все как одна, суки и стервы. Грязные вонючие шлюхи, вот они кто. Они ненавидят меня и шушукаются, что я снюхалась с начальником сектора новых поступлений, главным хранителем Рогоршевым. Это не простая ревность обделенных вниманием женщин. Я так им и сказала. Это лютая ревность, которую испытывает убожество в климаксе по отношению к настоящей женщине.

Впрочем, хватит о них. Ну их всех! Нужно думать о высоких материях.

Так вот, в нашем холодном дождливом городе стоит холодное дождливое лето. Джером сказал, что Петру удалось заманить сюда людей и заставить жить на болоте в холоде и грязи только потому, что он по всей империи запретил строительные работы и строителям некуда было податься. Охотно верю.

Сейчас в моем зале ни души. Мраморная статуя Посейдона и пять картин не собирают толпы зрителей, хотя одна из них – кисти Делакруа. Я встаю со стула и иду к окну, размять ноги. Неужто вы думаете, что Маргарита Латунская будет, как чурка, сидеть семь часов кряду? Оконное стекло холодит кончик носа. С залива надвигаются полотнища дождя, колыхаются над Невой. Над новым нефтеперегонным заводом, построенным на немецкие деньги. Над доками, над ржавеющим морским вокзалом. Над Заячьим островом и Петропавловской крепостью, где я впервые встретила Руди. Над мостом Лейтенанта Шмидта, по которому мы с важным аппаратчиком из Политбюро раскатывали в большом черном «ЗИЛе» с флажком на капоте, потягивая коктейли на заднем сиденье. Ладно-ладно, нечего разыгрывать удивление. Неужто забыли, кто я такая? И ничего дурного я не делала. Его жена тем временем нежилась на черноморском побережье Кавказа со своими худосочными детками. Да еще, наверное, не пренебрегала услугами бесчисленных козлов-массажистов, которым не терпелось хорошенько размять ее пониже лопаток.

Я резко поворачиваюсь спиной к окну и в мазурке скольжу по лакированному паркету. Интересно, что здесь танцевали при матушке Екатерине? А вдруг она в этой самой зале отплясывала с молодым Наполеоном, или развлекалась с бравым сочинителем Толстым, или соблазняла Чингисхана мелькнувшей из-под платья царственной ножкой. Я испытываю родственные чувства к женщинам, малейшую прихоть которых исполняли даже самые властные и могущественные мужчины. Джером говорил, что императрица Екатерина тоже начинала в зависимости и бесправии. Я кружусь по залу и вспоминаю, какими аплодисментами меня награждали в Пушкинском театре.

Всматриваюсь в свою будущую добычу. В нашу добычу, точнее говоря. «Ева и Змий» Делакруа. Трофей, вывезенный из Берлина в 1945 году. Главный хранитель Рогоршев говорит, колбасники из кожи вон лезут, чтобы его вернуть. Нет, какова наглость, а! Мы положили сорок миллионов жизней, чтобы избавить их от мерзкого, плюгавого фюрера и его фашистов, а получили за это несколько картинок маслом, и все. К этой я всегда питала слабость. Именно я предложила в следующий раз украсть «Еву». Руди замахивался на что-нибудь помасштабнее – на Эль Греко или Ван Гога. Но Джером заявил, что не следует жадничать.

– Смелей, моя радость, смелей, – подмигивает Змий. – Давай, отведай этого плода. Ну же! Смотри, какой он большой, налитой, красный! Бери его поскорей! Держи крепче! Я вижу, ты сама этого хочешь!

– А что скажет Бог? – прощупывает почву Ева, умница. – Он запрещает нам вкушать плоды с древа познания.

– Ну конешшшшно же, – кивает Змий. – Бог! А разве не Бог вдохнул в нас жизнь? И кто, как не Бог, вложил в нас желание? И одарил нас способностью к наслаждению? А сами плоды – кто их сотворил, разве не Бог? Что же такое жизнь, как не насссслаждение плодами, которые пробуждают в нас желание?

– Ну правда же, Бог не велел. Вот и Адам говорит, – канючит Ева и складывает ручки, как пай-девочка.

Змий скалится, любуясь Евиными гримасками.

– Бог, в принципе, славный парень. Скажу больше – ничего плохого он не имеет в виду. Но между нами говоря – только между мной, тобой и древом познания, – он жутко не уверен в себе.

– Не уверен в себе?! Да он же сотворил всю эту клятую Вселенную! Он всемогущ!

– А я о чем? Каким комплексом неполноценности надо страдать, чтобы нуждаться в подобном балагане! Поклонение и восхваления с утра до вечера и с вечера до утра! «Всякая тварь Господа да славит! Госссспода да сссславит! Ссславит!» Где же тут всемогущество? По-моему, он жалкий рохля. И вообще, существует авторитетное мнение, что он сознательно умалил роль элементарных частиц в процессе сссссоздания Всссселенной. Он кормит вас с Адамом ссссвоими баснями, а настоящее, стоящее знание – вот оно, рядом! Семь дней, говоришь? Фигня все это!

– Ну, в чем-то я с тобой согласна… Только Адам… Ты не представляешь, какой скандал он закатит!

– Ещщщще бы… Твой голый муженек без единого волоска на теле. Я видел, как он сегодня утром резвился с овечкой на лужайке. Вид имел предовольный. Но ты-то, Ева, ты? Неужели согласна остаток вечности провести в обществе кучки дрессированных зверюшек и этого, Творца, который требует, чтобы его называли Иегова? Вряд ли тебя это устроит. Адам, может, и поорет немного, но успокоится, как только я покажу ему стрелы с бронзовыми наконечниками, чемодан из крокодиловой кожи и шлем для путешествий в виртуальной реальности. А ты, Ева, мне кажется, создана для высоких материй.

Ева смотрит на запретный плод. Большое аппетитное яблоко золотится на солнце. Она сглатывает слюнки.

– Для высоких материй? Ты хочешь сказать – для запретного знания?

– Нет, Ева, милая, нет, – мелькает раздвоенный язык в пасти змея. – Знание – это так, дымовая завеса. То, о чем мы с тобой говорим, называется желание. Ну что, покурим? Вот, бери сигаретку, заодно и обдумай мое предложение…

Шум шагов на лестнице. Я быстро возвращаюсь на свой пост, сажусь на стул. Душу продала бы за сигаретку.

Входят главный хранитель Рогоршев и начальник службы безопасности, похожий на тролля, который вот-вот лопнет от злости, осыпав посетителей кровавыми ошметками и осколками черепной коробки.

– Я думаю, в Большой зал нужно проходить через Делакруа! Этот шедевр преступно недооценивают!

Главный хранитель Рогоршев оборачивается ко мне, облизывает губы изнутри кончиком языка.

Я смущенно улыбаюсь, изображая невинность, – ему это нравится.

– Придется проверять, нет ли где взрывчатки. – Начальник службы безопасности втягивает воздух, чихает и вытирает нос рукавом.

– Вот и проверьте! Кстати, французский посол всюду тычет своей тростью.

Они идут дальше. В дверях главный хранитель опять оборачивается, посылает мне воздушный поцелуй, указывает на циферблат своих наручных часов и шепчет одними губами: «Ровно в шесть». И шевелит указательным пальцем – точь-в-точь как своей крошечной пиписькой.

Я бросаю на него пылкий взгляд, словно говоря: «Да! Да! Я сгораю от страсти!».

Он догоняет начальника службы безопасности, думая: «О, главный хранитель Рогоршев, ты неотразим, ты мастер обольщения, смотри, вот еще одна жертва попалась в твои сети». Честно говоря, главный хранитель Рогоршев – мастер только по части самообольщения. Взгляните-ка на него. Эта копна черных волос – я наклеиваю их ему каждый понедельник. Ничего, придет время – недолго ждать осталось, – и он сообразит, кто вот уже год как попался в сети. И ребята из Отдела по расследованию особо опасных преступлений это тоже поймут.

Скоро мой день рождения. Еще один год. Поэтому Руди в последнее время так занят и мы почти не видимся. Он ведь знает, что я обожаю сюрпризы.

В обеденный перерыв меня подменяет квашня Петровна. Однажды обо мне забыли, и я целый день просидела в своем зале. После этого я заставила Рогоршева уволить главаря этой банды бездельников. С тех пор они со мной не разговаривают, но про мой обеденный перерыв больше не забывают.

В столовой для сотрудников ни души. Обслуга уже ушла, я одна в гулком зале. Подруги квашни Петровны думают, что их бойкот меня задевает. Черта с два – очень даже устраивает. У меня припасена банка американского кофе. Делаю себе кофе, достаю пачку любимых французских сигарет. Ласковое пламя касается сухого кончика сигареты, я затягиваюсь – о! Кайф. Ни с чем не сравнимо – как выстрел в грудь. Конечно, мои коллеги дорого бы дали даже за дым такой сигареты. Хорошо, что после меня останется амбрэ.

Из окна видна Дворцовая площадь. Водовороты мокрой брусчатки. Пересечь площадь можно минуты за две. Какой-то карлик бежит за зонтиком, наверняка за минуту управится.

А эти жирные коровы пытаются меня третировать! Все дело в том, что они сгорают от зависти – я-то владею женским искусством обольщать и удерживать мужчин, а они нет. Они собственную прическу не могут удержать. Признаю, что мои близкие отношения с главным хранителем Рогоршевым, помимо той роли, которая отведена им в главном замысле, дают мне определенные привилегии, но ведь любая из этих ведьм – да если б только она могла! – ради таких привилегий согласится на все, только скомандуй «спустить трусы!». Да-да, любая, даже квашня Петровна с ее толстыми ляжками и перманентом как старая мочалка.

Когда Петербург был еще Ленинградом, я могла бы всю эту честную шайку закатать, куда Макар телят не гонял. И еще дальше! В полном составе присматривали бы за музеем в пустыне Гоби. И жили бы в юртах.

У меня было два очень влиятельных любовника. Первый – партийный деятель. Имя не буду называть, он занимал в аппарате Политбюро довольно высокий пост. Выше подниматься не стоило, иначе тебя могли счесть потенциальным соперником, что было чревато. Ну, моему власти хватало – он даже знал код запуска ядерных боеголовок. Мог бы устроить полный конец света, если вдруг что. После его звонка в обком мне дали прелестную квартирку окнами на площадь Александра Невского. Он умер скоропостижно от инфаркта, и я обзавелась новым любовником, на этот раз адмиралом Тихоокеанского флота. Квартиру, естественно, мне тоже дали новую, причем, как положено по адмиральскому статусу, в пожизненное пользование. В ней я живу и по сей день – на Фонтанке, у Аничкова моста. Он безумно меня любил, мой адмирал. Может, даже немного чересчур, между нами говоря. И старался превзойти аппаратчика Политбюро своими подарками. Ужасно меня ревновал. Как и все мои мужчины.

Боже мой, где золотые эти денечки?

– Лымко, – говорила я, – я зябну по вечерам, когда мы едем на балет…

И наутро мне привозили норковую шубу.

– Лымко, в моей жизни не хватает блеска, – говорила я.

И на следующий день у меня появлялась бриллиантовая брошь. Я бы показала свои бриллианты, но их пришлось продать, чтобы Руди мог начать свой бизнес. Еще в ту пору, когда мы с ним только-только, ну, вы понимаете. Если бы квашня Петровна увидела мои бриллианты, у нее бы челюсть отвисла на полгода.

– Лымко, такой-то из партийного спецраспределителя на прошлой неделе вел себя совершенно непристойно. Просто возмутительно. Не хочу никому неприятностей, но он говорил такое о твоем служебном несоответствии, что у меня просто сердце кровью обливалось…

И на следующий день такой-то узнавал, что он разжалован и назначен младшим дежурным по общественному гальюну с отбыванием службы за Байкалом. Все знали обо мне, но всегда подыгрывали, потому что боялись. Даже адмиральская жена, которая сидела во Владивостоке с адмиральскими отпрысками.

Снова закуриваю. Пепельница уже до половины забита. Карлик так и не догнал свой зонтик.

Опять сижу на пластмассовом стульчике. Скоро взвою от скуки. Изо дня в день мне приходится разыгрывать это сонное терпение, эту вялую безучастность. Вечереет, поток посетителей редеет. Хочу есть, хочу водки. У Рогоршева всегда припрятана бутылка. Считаю секунды. Сорок минут умножить на шестьдесят секунд получается две тысячи четыреста. Смотреть в окно тоже не спасает. Каждый камень за окном я знаю как облупленный. Дворцовая набережная, Нева, Петроградская сторона. Я хотела попросить главного хранителя Рогоршева, чтобы меня перевели в другой зал, но Руди запретил. Сейчас нельзя – приближается великий день. Точнее, великая ночь. Джером сразу же с ним согласился, так что я торчу на старом месте.

Даже не верится, что мы, русские, когда-то играли в мире важную роль. Сейчас стоим с протянутой рукой: кто подаст. Я не из тех женщин, которые интересуются политикой, – когда я росла, опасно было интересоваться политикой. И если честно, что представлял собой Союз Советских Социалистических Республик? Если «республика» – значит должны быть выборы, но я ни разу не видела настоящих выборов. «Советы» тоже существовали как декорация. «Социализм» значит, что все богатства страны принадлежат народу, но у моей мамы никогда ничего не водилось, кроме тараканов. А что такое был этот «союз»? Мы, русские, закачивали миллионы рублей в отсталые азиатские страны, лишь бы не дать арабам или китаезам наложить лапу на этих дикарей, которые жрут змей и младенцев. Нет, по-моему, союз – это совсем другое. А это не союз, а подкуп соседей. Фактически империя. И все же в те времена мы могли задать такого жару! Джером как-то сказал мне, что в Европе сегодняшние школьники даже не слыхали про СССР. «Послушайте, дорогие киндеры, – обратилась бы я к ним. – Я скажу вам пару слов об этой самой стране, о которой вы никогда не слышали. У нас было столько ядерных бомб, что вся ваша Европу по ту сторону Берлинской стены расплавилась бы в лаву и десять тысяч лет не остывала. Скажите нам спасибо. А то родились бы с хоботом вместо носа и гнойным нарывом вместо головы. Если вообще родились бы. Помните об этом, детки».

Иногда я думаю: а так ли уж сильно все изменилось после мудака Горбачева? Ну, для простых-то людей, ясное дело, изменилось – пол под ними прогнил, и они ухнули вниз. А наверху? На балу демократии заправляют те же самые люди – только порвали партбилеты. Выкатывают новые дерьмовые лозунги, типа «чутье и дерзость при разработке новых стратегий», «творческий подход к размещению капитала и освоению капиталовложений», «оптимальная организация и реструктуризация производства». Письма, которые я печатаю для Рогоршева, кишмя кишат громкими фразочками. Но разница-то в чем? Все как было, так и осталось. Главное – увидеть, куда бить, даже если стойки ворот невидимы, и любыми средствами выиграть. Эти средства могут храниться на банковском счету в Женеве или на жестком диске в Гонконге, могут заключаться в твоей черепной коробке или в чашечках твоего бюстгальтера. Так что ничегошеньки не изменилось. Раньше платили бандитам из обкома, теперь платят бандитам из мафии. Партийные лидеры прежних времен врали утром, днем, вечером, и с каждым днем все больше. Сегодня демократически избранные лидеры врут утром, днем, вечером, и с каждым днем все больше. Тогда люди хотели покупать – им говорили: работай, копи двадцать лет, подойдет твоя очередь. Сегодня люди хотят покупать – им говорят: работай, копи двадцать лет, подойдет твоя очередь. Где вы видите разницу?

Хочу открыть вам секрет. Жизнью движут насущные потребности. Все, абсолютно все вокруг происходит, потому что люди жаждут обладать. Присмотритесь повнимательней – и поймете.

Впрочем, я же сказала – я не политик. Просто пока сидишь на стуле, чего только не приходит в голову.

В коридоре раздались шаги главного хранителя Рогоршева, я их сразу узнала. И еще женские шаги. Слышались обрывки шуток – тех же самых, которыми он развлекал меня пару месяцев назад, когда я его соблазняла, – а его спутница с придыханием смеялась, совсем как я тогда. У мужчин есть удивительная способность – быть слепыми при наличии зрячих глаз.

– А теперь пожалуйте вот сюда. – Главный хранитель Рогоршев препроводил в мой зал высокую, длинноногую женщину. – Вы, конечно, узнаёте? «Ева и Змий» кисти Лемюэля Делакруа.

Он глупо подмигнул мне, как будто я не понимала, что происходит.

Главный хранитель Рогоршев вызывал у своей спутницы отвращение (доказательство ее хорошего вкуса), но она это умело скрывала. Элегантный костюм, французские сапожки, итальянская сумка. Смуглая кожа, в разрезе глаз – что-то восточное. Лет тридцати, но мужчины типа Рогоршева полагают ее моложе. Ни теней для век, ни румян, ни пудры. Только помада, шелковично-багряная, которая ей очень шла. Хм, интересно. У меня появилась соперница. Так, так.

– Госпожа Латунская, это Татьяна Макух из варшавского Музея изящных искусств имени короля Станислава, приехала к нам на шесть недель для обмена опытом. Нам очень повезло, что удалось ее заполучить.

Татьяна подошла ко мне, слегка поскрипывая сапожками. Я поднялась со стула и оказалось, что мы с ней одного роста. Мы посмотрели друг другу в глаза и медленно пожали руки. Без энтузиазма.

– Приятно познакомиться, – сказала я. – От всей души.

– Очень рада, – ответила она. – От всего сердца.

Какой роскошный голос. Русский с ароматом польского. Как кофе с шоколадом.

– Господин Рогоршев, – сказала я, не глядя на него. – Сегодня вечером мне приходить к вам в кабинет, как обычно? Или теперь печатать письма будет мадемуазель Макух?

Татьяна понимающе улыбнулась уголком губ и ответила первой:

– Между прочим, я – мадам. К сожалению, среди моих талантов секретарские отсутствуют.

Да, она была великолепна. В высшей степени.

– Конечно, конечно, – встрял главный хранитель Рогоршев, будто его мнение кого-нибудь интересовало. – Приходите, как обычно, госпожа Латунская. Есть очень важные письма, которые нужно срочно напечатать. – И продолжил меня улещивать, идиот: – Никто, кроме вас, не справится. Только вы способны меня удовлетворить. – (Видно, услышал эту фразу в какой-то мыльной опере.) – А теперь, госпожа Макух, пойдемте дальше. Надо завершить нашу головокружительную экскурсию, прежде чем пробьет шесть часов и я превращусь в оборотня.

– До встречи, – кивнула мне Татьяна.

– До свидания, – ответила я.

Без четверти шесть. Поторапливаем засмотревшихся посетителей. Дождь не прекращается, а минуты никуда не спешат. Главный хранитель Рогоршев уже прихорашивается в ванной при кабинете. Мало кому из мужчин суждено делать маникюр собственному трупу. Эх, покурить бы. Господи боже мой, чем скорей мы с Руди свалим из этого проклятого города, тем лучше. Говорю ему: «Слушай, Руди, давай зараз стибрим десяток шедевров! Какого-нибудь там Пикассо, а в придачу Эль Греко и Сезанна! И дело с концом. Через семьдесят два часа в Швейцарии, покупаем шале и продаем потихоньку по шедевру в год». Озера, яхты, водные лыжи летом. Я уже придумала, как обставлю будуар. И непременно куплю леопардовую шубу до пят. Местные жители станут звать меня «снежная королева из России». А все бабы сдохнут от зависти и будут ревновать ко мне своих миллионеров-сыроваров. И совершенно напрасно. Для меня существует только один мужчина – Руди. Уверена, там, вдали от здешнего безумного убожества, он наконец образумится. В теплое время года будет учить наших детишек плавать. Зимой будем все вместе кататься на лыжах. Как полагается дружной семье.

– Ну давай, Руди, пожалуйста! – уговариваю я его. – Это же так просто! А Грегорский в любой момент сделает визы.

– Ничего не просто! – возражает Руди. – Забудь, что ты женщина, и хоть раз пошевели мозгами. Если до сих пор мы выходили сухими из воды, то только потому, что знали меру. Если вынесем картин больше, чем Джером может сделать копий, то пропажу обнаружат. Число пропавших картин умножь на десять – столько козлов Интерпол пустит по нашему следу. Умножь на двадцать сумму, которую мне придется выложить, чтобы отмазаться. Умножь на тридцать трудности, с которыми я столкнусь при поиске покупателя. И умножь на пятьдесят срок, который мы в итоге огребем!

– Большое спасибо, что занимаешься со мной арифметикой. Тебе-то хорошо упражняться в арифметике. Не тебя же эта лысая свинья регулярно трахает!

Тут обычно Руди взрывается и если выпил, то может и приложить меня слегка – так, слегка, просто потому, что выпил. Он уходит злой, где-то шляется и может не появляться день, а то и два. Конечно, ему нелегко – ответственность давит.

– Люблю тебя! – стонет главный хранитель Рогоршев, подпрыгивает верхом на мне, затягивает бретельку моего лифчика у себя на шее. – Я твой зайка! Кончаю! Съешь меня! Проглоти! Всего, целиком! Ах ты, моя шлюшка, моя госпожа, обожаю тебя!

Я знаю, он представляет на моем месте Татьяну. Вот и прекрасно. Я терплю, представляю на его месте Руди. Вот кончит, можно будет выкурить сигаретку. Я украла у Рогоршева кубинских сигар для Руди – пусть производит впечатление на деловых партнеров. Охватываю ногами гиппопотамью тушу Рогоршева, чтобы он скорей кончил. Он визжит, как карапуз, который мчится на санках с обрыва, потом натужно втягивает воздух, как повешенный, и наконец наступает благословенная тишина и козетка восемнадцатого века перестает скрипеть.

– Боже мой, Марго! Как я люблю тебя!

Он целует меня в ямку над ключицей, и мне на миг кажется – он говорит правду. Может, какая-то алхимия превращает похоть в любовь?

– Ты ведь не ревнуешь меня к Татьяне? Она никогда не сможет заменить тебя, Марго, любовь моя…

Я выпускаю колечко дыма и гляжу, как оно, кружась, уплывает в дальний угол кабинета, где уже сгустился сумрак. Мне почему-то представляется стая диких лебедей. Я похлопываю Рогоршева по плеши. В последнее время он даже не утруждается снять носки. Со стены смотрит его портрет – приукрашенный до смешного. Прямо вершитель судеб.

Все алхимики были лжецы и шарлатаны, но это не имеет никакого значения. Я уговорю Руди. Он еще не знает, но мы будем-таки встречать Рождество в Цюрихе.

Главный хранитель Рогоршев всегда уходит раньше меня. Он принимает душ в персональной ванной, чтобы жене было легче делать вид, будто она ничего не замечает. Я тем временем что-нибудь печатаю на машинке, для отвода глаз. Слышу, как он поет, намыливаясь, смывает меня с себя, в канализацию. Он надевает свежую рубашку, целует меня, чтобы продемонстрировать нежные чувства, и удаляется. Теперь можно заняться счетами для клининговой компании Руди, оформить новый пропуск Джерому или выписать несколько бесплатных приглашений для клиентов Руди. Или просто смотреть на купола Андреевского собора. Обычно я ухожу в полвосьмого, не раньше. Джером хочет, чтобы охрана привыкла к тому, что я задерживаюсь допоздна.

– Ну, что сегодня будем предъявлять? – улыбается масленой улыбочкой начальник службы безопасности у служебного входа.

Вот бы поглядеть, как он раззявит свой поганый слюнявый рот, когда все обнаружится. Он знает о моих шашнях с Рогоршевым, да и сам положил на меня глаз. Все идет по плану. Главное, чтобы как можно больше народу знало. Он меня обыскивает! Меня, Марго Латунскую! Этот симулянт откосил от армии, а теперь воображает себя Рэмбо – как же, у него ведь есть блестящий значок и рация! Он оглаживает меня тщательно, медленнее, чем следовало бы. Я мечтаю, как доберусь до него из Цюриха.

– Нет, шеф, – блею я, невинная овечка. – Сегодня никаких шедевров не прихватила.

– Хорошая девочка. А полотеры…

– Полотеры придут через три недели. День в день. В девять тридцать вечера.

– Значит, через три недели. День в день.

Он ставит галочку в списке и кивает: мол, проходи. Чувствую, как ощупывает меня взглядом. Я его не виню, хоть он мне и противен. Ничего не поделаешь – для мужчин я всегда обладала мистической притягательностью.

Зимой я езжу на метро. В другое время года люблю пройтись пешком. Если погода хорошая, иду до Троицкого моста и пересекаю Марсово поле, где путаны поджидают клиентов. В дождь сразу иду на Невский проспект, на эту улицу призраков, – уж если существуют улицы призраков, это точно Невский. Джером говорит, что в каждом городе есть своя улица призраков. Иду мимо касс Аэрофлота и обшарпанного армянского кафе, мимо Строгановского дворца и Казанского собора. Мимо дома, где мы с деятелем из Политбюро занимались любовными утехами. Сейчас там офис «Американ экспресс». Кругом эти новые магазины: «Бенеттон», «Хааген-даз», «Найк», «Бургер-кинг». Есть лавка, в которой торгуют только фотопленкой и брелоками для ключей, рядом с ней – магазин, где продают швейцарские «свотчи» и «ролексы». Наверное, сейчас во всех городах мира центральные улицы похожи друг на друга. В подземных переходах привычные шеренги нищих и стайки музыкантов. Покупаю в ларьке пачку сигарет и чекушку водки. Ни в одном городе мира уличные музыканты не сравнятся с нашими. Саксофонист, струнный квартет, тоненькая девушка с диджериду и украинский хор наперебой борются за рубли прохожих. Если я и даю, то только на церковь. Сама не знаю почему – церковь мне никогда ничего не давала. В руках у нищих – таблички с горестной историей, часто на нескольких языках. Читают эти истории только иностранцы. Петербург стоит на сваях горестных историй, вбитых в его болота.

Перехожу Аничков мост и поворачиваю налево. Мой дом четвертый. Тяжелая железная дверь, за ней – будка, в которой дремлет консьерж. Мимоходом проверяю почтовый ящик – надо же, там письмо, от моей дорогой хворой сестрицы. Прохожу через заросший бурьяном дворик. Поднимаюсь на третий этаж. Если телевизор орет на полную мощность, значит Руди дома. Руди не выносит тишины. Сегодня тихо. Вчера вечером мы немного поспорили о сроках нашего отъезда, и Руди, наверное, решил вплотную заняться делом. Ну и хорошо. На ужин жарю рыбу, половину оставляю на сковородке – вдруг он придет. Обычно он исчезает на сутки, максимум на два дня. Не больше. Как правило, не больше.

Стоят белые ночи. Сизая полночь часам к двум сгущается в синеву. А чуть погодя снова взойдет солнце, тихо и незаметно. Я сижу в гостиной, вспоминаю прошлое, мечтаю о Швейцарии. На этом самом диване мы с адмиралом занимались любовью. У окна. Он рассказывал мне об океане, о Сахалине, о Белом море, о подводных лодках подо льдами. Мы смотрели на звезды. Складываю грязную посуду в раковину, включаю фумигатор от комаров. Кладу кубинские сигары в карман куртки Руди – найдет и вспомнит обо мне. Откуда-то доносятся звуки джаза. Раньше я непременно пошла бы туда, где музыка, и танцевала бы под восхищенными взглядами. Такая желанная. Лица мужчин разгорались. Меня наперебой приглашали.

Закуриваю очередную сигарету. Наливаю бренди. Совсем немного и не самого дорогого. Самый дорогой нужен Руди для деловых встреч – когда он приводит партнеров сюда. Подношу огонек зажигалки к конверту, не распечатывая, и кладу письмо сестры в пепельницу. Поделом ей. Потягивая бренди, смотрю, как огонь превращает слова этой твари в дым. Струйка закручивается спиралью и тянется вверх. Вверх, все выше и выше.

Джаз умолк. Руди все еще нет. Малышка Няма, сытая и довольная, подходит, сворачивается клубочком у меня на коленях и засыпает, урча, пока я рассказываю ей о моих горестях.

* * *

Джером заваривает чай. У него отточенные движения, как у дворецкого. Руди опять опаздывает. Руди всегда опаздывает минут на сорок. Прекрасный летний день, время обеденное, в дрожащем от зноя воздухе здания и деревья на Васильевском расплываются, будто под водой.

– Чем пахнет этот чай?

Джером задумывается, прежде чем ответить.

– Не знаю, как это будет по-русски. По-английски мы называем «бергамот». Это цедра одной разновидности цитрусовых.

– Понятно, – говорю я. – Красивая чашка.

Джером протягивает мне чашку на блюдце и садится. Он прекрасно говорит по-русски, но я никогда не знаю, о чем с ним говорить.

– Этот фарфор – все, что осталось от былой роскоши, – говорит он. – Настоящий Веджвуд. Стоит бешеных денег, но с тех пор, как ваше общество сидит в дыре, за него и гроша ломаного не получить. Смотри не разбей.

– Ни разу в жизни не разбила ничего красивого.

– Охотно верю. – Джером встает. – Поскольку наш нувориш Роберт де Ниро чем-то занят, покажу свою мазню тебе одной.

Он выходит в соседнюю комнату, где у него мастерская, и я слышу, как что-то двигают по половицам. В садике у Андреевского собора камфорное дерево купается в солнечных лучах. За мостом Лейтенанта Шмидта на Английской набережной строят новую гостиницу. «Холидей-инн». Сегодня праздник, День России, поэтому на лесах никого нет. Под окном раздается рев спортивного автомобиля. Визжат тормоза.

– Похоже, это Руди, – кричит Джером из мастерской.

Скромно обставленная квартира Джерома расположена в неплохом месте, хотя с моей, конечно, не сравнить. В те дни, когда дует северный ветер, сюда доносится запах с химзавода, но в остальном – очень недурственно. Квартира больше моей, если учесть мастерскую, в которую он никого не пускает. В гостиной главное место занимает огромный буфет. Он возвышается, как алтарь в кафедральном соборе. Подарок Леонида Брежнева. Дома у Джерома чище, чем у любой женщины. При этом он обходится без женщин – и не только в смысле уборки. Интересно, все англичане такие чистюли или только английские гомики? В годы холодной войны Джером шпионил для нас. И читал лекции по истории искусства в Кембриджском университете. В России ему уже лет шесть или семь не платят пенсии за военные заслуги, а в Британии его обвинили в государственной измене. Поэтому он находится в очень стесненных обстоятельствах. Он мечтает издать мемуары, но бывших шпионов, которые торгуют своими откровениями, нынче как грязи. Единственный его талант, который пользуется спросом на рынке, – умение копировать старых мастеров. Поэтому он и попал в нашу команду. Я замечаю темно-бордовую кожаную летную куртку, которая, судя по размеру, не может принадлежать высокому тощему Джерому. Закуриваю. Пепельницы нет, поэтому стряхиваю пепел в блюдце. В соседней комнате звучит пианино.

Возвращается Джером, скидывает с картины покрывало и косится на мою сигарету.

«Ева и Змий», только кисти не Лемюэля Делакруа, а Джерома… как его там. Не знаю фамилии. Смита, Черчилля. Сам Джером никогда мне особо не нравился, но его мастерство восхищает.

– Не представляю, неужели кто-то в состоянии заметить разницу! Даже позолота на раме внизу потерта.

– Ну нет, есть недочеты. С кракелюрами беда, – возражает Джером. – И потом, в девятнадцатом веке знали секрет приготовления синей краски, который, к сожалению, утерян, и ни за какие деньги Грегорского его не вернуть. Так что работа далека от совершенства. Но вполне сойдет. Когда заметят разницу, будет поздно.

– Над «Евой» ты работал в два раза дольше, чем над остальными.

– Так это ж, дорогая моя, не русский авангард! Для хорошего копииста Кандинский – плевое дело. Измерил длину и ширину полос, подобрал колер и шлепай на холст! Нет, Делакруа – дело тонкое… В него нужно вложить всю душу. Будь моя воля, я поработал бы еще пару недель, но Грегорский с пеной у рта требует, чтобы подмену совершили к концу месяца. До смерти хочется полюбоваться на оригинал, хоть ненадолго. Зато денег огребу – хоть «Титаник» со дна океана поднимай, хоть Бермуды покупай.

– Четверть Бермудов, – уточняю я. – Не забывай все делить на четверых.

– А ты знаешь, что Делакруа был другом Николая Первого? Император пригласил его расписать собор Христа Спасителя, и Делакруа провел здесь несколько лет. Западный человек на службе у российского государства. Может, поэтому я его так понимаю.

Когда Джером начинает разглагольствовать, я чувствую себя совершенно лишней.

Условный стук в дверь. Я в изнеможении закатываю глаза, в такт, жду, пока ритм достучат до конца. Все правильно. Но Джером все равно жестом выпроваживает меня на кухню и прикладывает палец к губам. Видно, привычка перестраховываться – вторая натура.

– Открывайте, вы там! – орет Руди, как всегда. – Я продрог как собака!

Джером облегченно вздыхает. «Продрог» – это значит, что Руди пришел один, не привел за собой хвоста и к его затылку не приставлен пистолет. «Холодрыга» означает «сматывайтесь через черный ход». Как это можно сделать с шестого этажа дома, в котором нет черного хода и даже пожарной лестницы, – уже другой разговор. Ну, мальчишки всегда так.

– Привет, детка! – здоровается со мной Руди.

Он вручает Джерому пиццу, которую захватил по дороге в одном из своих ресторанов. На нем новая замшевая куртка цвета черной смородины. Ему нравится называть меня «детка», хотя он моложе меня лет на восемь или девять. Он улыбается. Добрый знак. Он снимает панорамные темные очки и с восторгом смотрит на картину.

– Джером! Ты превзошел самого себя!

Джером картинно кланяется:

– Как мило с твоей стороны, что заскочил на огонек! – (Руди никогда не улавливает иронии Джерома, предоставляя мне обижаться за него.) – Спасибо на добром слове. Делакруа мне действительно удался. Как прошла встреча с нашим покровителем из мэрии?

– Грегорский, как всегда, крут! Утром пришлет человека забрать Делакруа.

Эта новость мне сразу не понравилась.

– Почему не ты сам едешь к покупателю?

Руди воздел длань, как папа римский:

– Хельсинки – не ближний свет, детка. Зачем мне туда мотаться? Пусть лучше сами приезжают. Значит, нас стали больше уважать. Еще это значит, что мне не придется рисковать своей шеей на таможне. Котенок, как мне не хватало тебя ночью…

В улыбке Руди сквозила дурашливость. Обвальная кокаиновая дурашливость. Она мне тоже не понравилась. Он потянулся к моей груди, но я не позволяю себя лапать. Руди со смехом упал на диван.

– Скажи ты ей, Джером!

Джером принес тарелки и нож для пиццы.

– Что сказать?

– Что Грегорский на уровне.

Джером озабоченно наморщил лоб:

– А вдруг не на уровне? Если он решит нас сдать, то нас отымеют по-королевски, отсюда и до самого Виндзора.

Улыбка Руди скукожилась, как горящий листок.

– Черт подери, да что на вас нашло сегодня? Солнышко светит, через две недели и сорок восемь часов мы станем на двести тысяч баксов богаче, а у вас такой похоронный вид, будто мать родную продаете на органы! У его гребаного величества господина Грегорского другая проблема: если мы не на уровне, то в первую очередь отымеют его. Он ведет дела не с недомерками, а с серьезными людьми. У меня в этом городе все схвачено. И не только в этом. У меня везде все схвачено.

– О святой Киаран{92}, да никто и не сомневается, – с мученическим видом вздохнул Джером.

Зря это он. У Руди заблестели глаза.

– Да, черт подери, никто! Никто не сомневается. Сам Кирш не сомневается. Ширликер с дружками не сомневается. Артурчик Копейка не сомневается! Вы знаете, кто такой Артур Копейка? Это самый крутой – ясно? самый крутой – торговец героином от Берлина до Урала! Так почему же вы, мои партнеры, считаете меня слабаком хуже сраного Бориса Франкенштейна? Почему?

Джером повел совиным глазом.

– Говорят же тебе – никто не сомневается. Правда, Маргарита?

Мой бедный, бедный мальчик. Это все кокс виноват.

– Ну что ты, Руди. Как можно сомневаться?

Руди, словно бы позабыв, о чем мы говорили, внезапно спросил:

– У тебя есть табаско? Эта грузинская сучка забыла положить соус. Сиськи что надо, минет делает отлично, но тупа как пробка. Надо будет ее уволить, пока не зажралась.

– Я сейчас принесу табаско, – сказала я, улыбнувшись его милой шутке. – Заварить тебе кофейку покрепче?

Он не рявкнул «нет», значит – «да».

Половину пиццы мы съели в молчании.

– Я решил внести в нашу операцию одно небольшое изменение, – заявил Руди.

– Я весь внимание, – сказал Джером.

– Меня с бригадой уборщиц Маргарита встретит у служебного входа, а не в зале.

– Не понимаю причин, – сказала я.

– Именно поэтому план операции составляю я, а не ты. Ты никогда не понимаешь причин, а я понимаю. Слушай и запоминай. Значит, так: стоишь у входа и ждешь нас. Уборщицы расходятся по залам. Мы идем в зал Делакруа. Как обычно, подменяем картину, натираем пол и возвращаемся к служебному входу. Проходим через охрану. Чувствуешь разницу?

Джером выковырял из расплавленного сыра креветку.

– Тебя все время будет сопровождать сотрудник Эрмитажа. Фу, тут и анчоусы, что ли?

– Совершенно верно! То есть я буду вне всяких подозрений! – восклицает Руди, покачивая вино в бокале. – Внимание к деталям – фирменный стиль Руди. Именно поэтому моя фирма процветает. Именно поэтому Грегорский заключил со мной контракт на уборку и поручил мне провести операцию. Мне, а не Киршу, Чехову или Конюхову. Вот так-то. Есть вопросы?

Джером равнодушно помотал головой. Он свою миссию выполнил. Хорошо ему – целыми днями забавляется с красочками, а денежки капают на банковский счет. На персональный счет, между прочим.

– Руди, солнышко… – начала я.

– Ну что еще?

– Я только не понимаю, когда же мы с тобой… Ну, ты знаешь…

– Что?

– Помнишь, мы говорили…

Эмоции Руди всегда отражаются у него на лице. Он от меня ничего не скрывает. За это я его и люблю. Он швырнул тарелку на стол, пицца соскользнула на пол.

– Черт подери! Опять! Не нуди, Маргарита! Достала уже! Все пилишь меня и пилишь, будто тебе сто лет и ты вся в морщинах и в маразме. Можно подумать, что я сплю с собственной бабушкой!

Я люблю Руди. Но я ненавижу, когда у него вот так блестят глаза. Это все кокс виноват.

– Скажи, зачем нам эти деньги, если мы их не тратим?

– Чего тебе надо? Машину? Шубу? Чего? Ты опять залезла в долги? Кому ты должна? Кому? Говори!

– Никому, никому! Мне ничего не надо…

Джером вздохнул, взял свой кофе и удалился в мастерскую.

– Мне нужен только ты. Я хочу уехать с тобой в Швейцарию.

– Курочка несет золотые яички здесь, а не в Швейцарии, Маргарита. Собирай их в корзиночку, и смотри у меня, не сверни курочке шею.

– Ради этих золотых яичек я каждую неделю изображаю из себя дешевую подстилку!

– Всем нам приходится идти на жертвы.

– Лично я не знаю, долго ли еще выдержу. На счету уже наверняка скопилась внушительная сумма…

– Нет, не скопилась. На взятки таможенникам ушло целое состояние. И потом, Грегорскому причитается львиная доля. Это же он все устроил, ты не забыла?

– Кто ж забудет о Грегорском с его бронированным «мерседесом»! Ответь мне, пожалуйста, на простой вопрос: сколько денег у нас на счету?

– У тебя критические дни, я угадал? Ну да, точно, критические дни. Охренеть. Кровь семь дней хлещет, мужик давно бы сдох, а бабе хоть бы что.

– Сколько денег у нас на счету?

– Много. Но недостаточно.

– Много – это сколько? Назови сумму.

– Маргарита, успокойся и веди себя как взрослый человек, иначе я прекращу этот дурацкий разговор.

– Я совершенно спокойна. Я задаю простейший вопрос, Руди. Сколько денег мы выручили за продажу пяти бесценных шедевров? Ну, Руди? Назови сумму.

– В долларах США? Шестизначное число.

– Конкретней.

Руди сменил тактику.

– Финансами распоряжаюсь я. Твоя работа – обеспечивать нам допуск и прикрытие! Или ты считаешь, что справишься с моей работой лучше меня? Считаешь, да? Тогда валяй!

Это все проклятый кокаин виноват. И постоянный стресс, конечно. Сохраняя внутреннее спокойствие, я обиженно надула губки. Маргарита Латунская играет на мужских чувствах, как скрипач-виртуоз. Когда мне нужно добиться чего-нибудь от женщины, я прибегаю к гневному натиску. Когда имею дело с мужчиной, мое оружие – обиженная гримаска.

– Понимаешь, солнышко, главный хранитель Рогоршев лапает меня неделю за неделей. Сил больше нет… Ведь я так люблю тебя… – притворно всхлипнула я.

Руди зарычал и огляделся, будто искал, кого бы загрызть.

– Хочешь выйти из игры? Ну давай, отправляйся к Грегорскому и заяви ему: «Большое вам спасибо за денежки от украденных картинок, но мне разонравилась моя работа. Уезжаю. К празднику пришлю открытку». Одумайся, женщина! Он тебя живо без каши съест и не подавится.

Мне показалось, что он готов меня ударить.

– Но ведь мы потому и выбрали Швейцарию, что там нас никто не достанет…

– Как бы не так! У Грегорского длинные руки.

– Знаю я этих длинноруких…

– «Знаю я этих длинноруких», – презрительно повторил Руди. – Ты про тех, что ли, кто тебя трахал? Про партийную канцелярскую крысу? Про колченогого престарелого матросика?

– Он был адмиралом.

Руди фыркнул:

– А что ты знаешь о переводе средств? Об отмывании денег? Я в любой момент выдам тебе твою долю, ради бога. Но что ты будешь делать, когда швейцарские таможенники поинтересуются, откуда у тебя целый чемодан наличных? Мы играем в команде! И ты не можешь так просто выйти из игры, когда тебе вздумается!

– Когда мы уедем?

– Всему свое время! Отвяжись! С тобой бесполезно разговаривать, когда ты в таком настроении. Так, я пойду прошвырнусь!

И он ушел, хлопнув дверью.

Из мастерской выглянул Джером:

– Он не разбил мой веджвудский фарфор?

– У него нервы сдают. Ничего удивительного – отъезд на носу, – объясняю я.

Джером буркнул что-то по-английски.

Сегодня мой день рождения.

Ноги ноют. С чего бы это, в мои-то годы?

На лестнице я услышала, что в квартире звонит телефон, достала ключи, стремглав пролетела по коридору и схватила трубку. Я понимаю Руди, поэтому всегда прощаю. Не то что другие женщины, которые пользуются его добротой.

– Алло, – выдохнула я.

– Добрый день. Госпожа Латунская? Простите за беспокойство. Это Татьяна Макух, из музея. Что с вами? Может быть, я не вовремя?

Я перевела дух, пытаясь скрыть разочарование в голосе.

– Нет, что вы. Просто я не успела отдышаться после бега.

– После бега? Вы бегаете трусцой? В парке?

– Нет, по лестнице. К телефону, чтобы взять трубку.

– Вы сегодня заняты?

– Да. Нет. Пока не знаю. А что?

– Мне так одиноко. Я подумала, может, встретимся, угощу кофе? Или зайдете в гости, в мою конуру, и я приготовлю вам настоящий варшавский борщ.

Отказать Татьяне? Мой язык сам собой произнес: «Да, конечно!» А как же Руди? Но с другой стороны, почему я должна сидеть как пришпиленная и ждать его? Может, и к лучшему, если он меня не застанет: пусть думает, что не очень-то в нем нуждаюсь. Пусть это послужит ему уроком.

– Отлично! Знаете кофейню возле Пушкинского театра?

– Да, конечно.

– Жду вас там через час.

Ну и ну. Няма вспрыгнула мне на колени, требуя ласки. Я рассказала ей и про то, как Руди на меня разозлился, и про то, как славно мы заживем в Швейцарии. Чего ради я согласилась провести вечер в обществе надменной соперницы из Польши?

В пустом кафе пахло темным деревом и кофе. Я распахнула дверь, и в полосах света заплясали пылинки. Звякнул колокольчик. В подсобке еле слышно играло радио. Татьяны еще не было, хоть я и припозднилась.

– Привет, Маргарита!

Татьяна шевельнулась и попала в полосу света. Ее волосы отливали золотом. Изящный костюмчик из черного бархата подчеркивал подтянутую фигуру. Она была очень соблазнительна. Для мужчин типа Рогоршева.

– А я вас не заметила.

– А я вас жду. Ну, присаживайтесь. Спасибо, что составили мне компанию. Что будете пить? У них прекрасный колумбийский кофе.

Она что, пытается произвести на меня впечатление?

– Что ж, если официантка проснется, закажем колумбийский.

Из подсобки вышел какой-то тип и спросил с сильным украинским акцентом:

– Вам колумбыйскохо?

– Да.

Он втянул щеки и снова скрылся в подсобке.

Татьяна улыбнулась:

– Вы удивились моему звонку?

Тон психотерапевта.

– Немного. А что, не следовало?

Она предложила мне сигарету. Я предложила ей свои – «Бенсон и Хеджес». Она невозмутимо взяла сигарету, хотя любой русский на ее месте восхитился бы. Наверное, в Польше все курят «Бенсон и Хеджес». Я позволила ей поднести зажигалку к моей сигарете.

– Вы давно работаете в Эрмитаже, Маргарита?

– Примерно с год.

– Наверное, знакомы с интересными людьми?

Помимо воли я подпала под очарование ее улыбки. Татьяна задавала слишком много вопросов, но лишь потому, что хотела расположить меня к себе.

Что ж, Маргарита Латунская умеет общаться с такими особами.

– Вы имеете в виду главного хранителя? Господи, никак квашня Петровна и ее подпевалы вам уже насплетничали?

– Ну эти насплетничают и о том, как трава растет.

– Мои отношения с главным хранителем ни для кого не секрет. Но они начались уже после того, как я устроилась на работу. А устроилась я благодаря другим знакомствам. У меня связи в мэрии. Не вижу ничего плохого в наших отношениях. Я не замужем, а его жена – не моя проблема.

– Полностью согласна с вами. Наши взгляды на жизнь во многом совпадают.

– Кажется, вы упоминали о том, что замужем?

В чашке Татьяны кружил водоворот сливок.

– Вы умеете хранить секреты?

– Еще как.

– Это людям типа Рогоршева я говорю, что замужем, – чтобы не приставали. На самом деле все гораздо сложнее.

Я жду подробностей, но напрасно.

– Такие дела, Маргарита… Лучше расскажите о себе. Мне все интересно.

Прошло восемь часов. Мы упились. По крайней мере, я – точно. Мы сидели в ирландском пабе на Рубинштейна, за дальним столиком. Кубинское трио наигрывало джаз, медленно, по-змеиному, повсюду колыхались какие-то кусты в человеческий рост, с резиновыми листьями. В зале горели свечи – старый проверенный способ сэкономить на электроэнергии под маркой оригинальности. Я вдруг сообразила, что куда бы мы с Татьяной ни пришли, там царит полумрак. Она оказалась тонким ценителем джаза и вин – судя по всему, привыкла жить на широкую ногу, но напоказ этого не выставляла. А еще она порывалась платить за все сама. Я трижды возражала, но в конце концов она меня переубедила. Впрочем, оно и к лучшему. Терпеть не могу просить у Руди денег.

Она прекрасно разбиралась в самых разных вещах. На сцену поднялся негр и заиграл на трубе с сурдинкой. Татьяна засияла и стала еще прекрасней. Мне почему-то подумалось, что она пережила какую-то трагедию. Я по себе знаю, что беспощадная красота бывает помехой счастью.

– Больше похож на Майлза Дэвиса, чем Майлз Дэвис, – пробормотала Татьяна.

– Это тот, который первым перелетел через Атлантику{93}?

Она не услышала.

– Медная тарелка солнца прячется в облаках.

Мужчины обращали на нас внимание. Иначе и быть не могло. Татьяна – редкостная птица в этих краях. А что до меня, вы уже знаете, каких мужчин притягивает Маргарита Латунская. Даже трубач подмигивал мне из-за своей сияющей трубы. Ей-богу, мне не померещилось. Интересно, каково это – заниматься любовью с чернокожим. С арабами, с узкоглазыми, с американцами мне приходилось иметь дело, а вот с неграми – никогда.

Столик у сцены заняла молодежь – три юные парочки. Всем не больше двадцати. Парни в костюмах, взятых напрокат, держались с напускной уверенностью, девушки – с напускной непринужденностью. Получалось плохо.

Татьяна кивнула в их сторону:

– Вот она, молодость и любовь.

В ее голосе звучал надрыв.

– А ты не хочешь оказаться на их месте?

– С чего бы?

– Они такие молодые, красивые, увлечены друг другом. В этом возрасте любят искренно и чисто, сама знаешь.

– Маргарита! Ты меня удивляешь! Мы обе прекрасно знаем, что любви на свете не существует.

– А что же тогда существует?

Татьяна погасила сигарету в пепельнице. Лукаво улыбнулась:

– Разнообразные потребности.

– Ты шутишь!

– Ничуть. Посмотри на эту малышню. Мальчишки хотят затащить девчонок в постель, чтобы, образно выражаясь, раскупорить бутылочку и выплеснуть известную жидкость. Если мужчина высморкался, никто не называет это любовью. Почему же считают великим таинством опустошение другой части мужской анатомии? Что касается девчонок, то и они не прочь позабавиться, потому что либо рассчитывают на какой-нибудь подарок, либо постельные утехи тоже доставляют им удовольствие. Впрочем, в этом я сомневаюсь. Неопытные юнцы слишком быстро сходят с дистанции.

– Татьяна, ты говоришь о сексе! О сексе, а не о любви.

– Секс – это товар, предлагаемый в лоб. Любовь – тот же товар, но в заманчивой упаковке. А прибыль одна и та же.

– Но любовь не имеет ничего общего с корыстью. Настоящая, глубокая любовь бескорыстна.

– Настоящая, глубокая любовь – это корысть, запрятанная так глубоко, что выглядит бескорыстной.

– Я любила. И люблю. Любовь отдает и ничего не требует взамен. Мы не животные, Татьяна.

– Мы всего лишь животные, Маргарита. Что тебе дает главный хранитель?

– Речь не о нем.

– Не важно. Сама подумай. За что мужчина тебя любит? Если не станешь лгать себе, то признаешь: это приносит ему какую-то выгоду. Ответь мне. Почему он любит тебя, а ты любишь его?

Я замотала головой:

– Любовь есть любовь. И никаких «почему» тут быть не может. В этом-то все и дело.

– «Почему» есть всегда. Потому что всегда хочется что-то получить от любимого. Может быть, защиту. Или ощущение собственной исключительности. Или прекрасное сияющее будущее вместо унылой обыденности. Или отца для нерожденных детей. Или престиж. Любовь – это клубок всевозможных «почему».

– И что же в этом плохого?

– А я разве говорю, что это плохо? История зиждется на человеческих желаниях. Вот почему мне смешно, когда люди начинают проникновенно вещать о загадочной силе большой и чистой любви, которой они якобы управляют. «Любить кого-то» означает «испытывать потребность в чем-то». Любовь заставляет людей совершать эгоистичные, идиотские, жестокие и бесчеловечные поступки. Ты спрашиваешь, поменялась бы я местами с этим молодняком? Я не против украсть у них молодость, но трансмигрировать в юное тело я согласилась бы только при условии, что сохраню свой разум. В противном случае лучше поменяться местами с мартышкой в зоопарке. Влюбиться – значит стать заложником желаний любимого, а обрести свободу можно, только если его кто-нибудь пристрелит.

Я с ужасом представила, как из груди Руди словно бы выдергивают пробку и из отверстия вытекает кровь, как вода из ванны.

– Если моего любимого пристрелят, я расправлюсь с убийцей.

Паб раскачивается и подпрыгивает, музыка пульсирует в глазах, их туманят слезы.

– Пойдем отсюда, – предлагает Татьяна.

Внезапно мы оказываемся на улице, меня подхватывает водопад и швыряет в вечерние огни. Улицы полны теней и света и шагов и конфетной яркости и трамвайных рельсов и ласточек. Никогда раньше не обращала внимания на окна наверху капеллы Глинки, они такие изящные. Как эти штуковины называются? Джером наверняка знает. Аркбутаны, что ли? Этой ночью звезды неверные. Между ними скользит яркая точка. Что это? Комета, ангел или обветшалая советская орбитальная станция совершает свой последний полет? Прохожие косятся на меня, и я стараюсь идти как можно ровнее, а фонарь сгибает длинную шею, как жираф. В дирекции Эрмитажа горит одно окно. У главного хранителя возникла потребность в ком-то, но, слава богу, на этот раз не во мне и не в Татьяне. Мы проходим мимо темного автомобиля.

– Эй, красотки, сколько за обеих?

Я плюю в окно и крою матом по-черному. Татьяна увлекает меня дальше.

– Пойдем-ка ко мне, – говорит она. – Выпьем кофе. Сделаю хот-доги. А будешь хорошо себя вести, не пожалею французской горчицы.

Куда ни посмотришь – любой вид вставляй в раму и вешай на стену. Это вам не мазня Джерома. Настоящий шедевр. Куда настоящее, чем те шедевры, которые мы крадем. Потому что даже они – копии. А Джером делает копии копий. Голова юноши. Замшелый колодец. В полицейский фургон загоняют девушек с зелеными тенями на веках и персиковыми румянами на щеках и везут в отделение, где каждую оштрафуют на пятнадцать долларов и отпустят. Так что им придется всю ночь работать, восполнять упущенное. На этом месте взорвали царя, так говорила мама, давным-давно. Теперь я говорю это Татьяне, но она не слышит, потому что мои слова растеряли все звуки. В квартале неподалеку слышен какой-то треск – фейерверк или выстрелы? Вот была бы картина. Машина с кирпичами вместо колес. Очертания фабричной крыши, печная труба, закопченные кирпичи, картина из закопченных кирпичей. По переулку скачет конь. Как он сошел с пьедестала? Мальчишка на роликах, прическа – гребень, как у динозавра. Бомж на скамейке, под головой вместо подушки – мешок с газетами. Туристы в ярких футболках – так и манят: «ограбьте нас». Каналы, купола, кресты и серпы и… ах!.. И даже ил у берега…

Я дышу, потому что не могу не дышать. Я люблю Руди, потому что не могу не любить.

– Татьяна, – говорю я, перегнувшись через перила и глядя в воду. – Ты не права…

– Уже недалеко, – произносит ее голос. – Дойдешь?

По реке плывет патрульный катер. На нем красивые огни, синие и красные.

Из Татьяниной квартиры я помню только часы, что трезво роняли тики и таки, точно тапки в пропасть. Все сверкало и раскачивалось, и Татьяна была рядом, говорила, что чего-то хочет, была такая теплая, и я не собиралась никуда уходить. Потом я вспомнила, что у меня сегодня день рождения, но только решила сказать об этом Татьяне, как сразу же забыла. Помню, как Татьяна посадила меня в такси, назвала водителю мой адрес и расплатилась.

Я вернулась и сразу поняла, что Руди дома. Было часа три ночи. Я замешкалась на пороге. Он, конечно, спросит, где я была. Про Татьяну можно спокойно рассказать. Он не рассердится. Пусть проверяет, если захочет, хотя он, само собой, всегда верит мне на слово.

Я повернула ключ в замке, открыла дверь и обмерла – Руди, в одних трусах и носках, наставил на меня пистолет. Волна адреналина напрочь смыла опьянение. За спиной у Руди в ванной горел свет и лилась вода. Он чертыхнулся и опустил пистолет.

– Маргарита, ты забыла про условный стук. Огорчаешь меня, котенок мой шаловливый.

Няма бросилась навстречу, выгнула спину дугой, потерлась о мою ногу, подталкивая меня к кухне.

– Милый, я без условного стука, потому что пришла к себе домой.

– А как я, по-твоему, должен догадаться, что пришла ты, а не менты?

И что на это возразить? Для Руди у меня никогда нет возражений. Но сегодня он в хорошем настроении, не орет на меня.

– Извини.

– Ничего страшного. Все мы иногда ошибаемся. Но, котенок, умоляю, не повторяй больше этой ошибки, а то случится беда. Проходи, проходи. Ты сегодня припозднилась. Я уже начал беспокоиться. По улицам ходят злые собаки, могут съесть моего маленького котенка.

– Я встречалась с коллегой по работе. Ее зовут Татьяна, – начала я, но Руди меня не слушал.

В гостиной стоял огромный букет роз – красных, желтых, розовых.

– Руди! Это мне?

Руди улыбнулся, и я растаяла. Он вспомнил про мой день рождения! Впервые за три года!

– Конечно тебе, котенок. Кому же еще?

Он поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза, приоткрыла губы, хотела ответить на поцелуй, но Руди уже отвернулся. Он забыл налить в вазу воды, и я унесла цветы на кухню. Какой чудесный аромат. Как в саду, давным-давно.

– У меня к тебе маленькая просьба, – сказал Руди мне в спину. – Ты же не откажешь, правда?

– В чем?

– Приезжает мой партнер по бизнесу. Друг Грегорского. Очень важная шишка в нужных международных кругах. Он из Монголии. Фактически всем там заправляет. Ему нужно где-то остановиться, совсем ненадолго.

– И что?

– Может, поселить его в свободной комнате?

Вода перелилась через край вазы.

– Если он заправляет всем в Монголии, почему бы Грегорскому не поселить его в свой пентхаус?

Я совсем забыла о Няме, и она напомнила, что у нее есть когти.

– Тогда полиция сможет его вычислить. Он заправляет всем в Монголии, но, так сказать, неофициально. Даже монголам приходится делать вид, что у них демократические выборы, чтобы получать от Запада кредиты и займы.

– То есть ты хочешь, чтобы я поселила у себя уголовника? Мне казалось, что мы решили этот вопрос раз и навсегда.

– Конечно, котенок, конечно. Но сейчас я просто хочу оказать услугу приятелю!

– А зачем себя ограничивать? Давай тогда сразу откроем ночлежку для наркоманов и маньяков-поджигателей.

– Ради бога, не делай из мухи слона! Сейчас в свободной комнате хранятся ящики с моим товаром. Какая разница? А он никакой не уголовник. Он занимает достаточно высокий пост, который позволяет ему пересекать границу за Иркутском без таможенного досмотра. Хельсинки отпадает. Грегорский нашел покупателя в Пекине. На обратном пути наш друг захватит с собой Делакруа. Чем меньше он наследит, тем для нас же лучше.

– Но ведь обычно Грегорский просто дает взятку таможенникам…

– У Грегорского все схвачено только на северной границе, с Финляндией там и с Латвией. А надежных людей в Сибири у него нет. Так что он доверяет только мне. Только нам. Котенок… – (Его руки поглаживали мне живот.) – Котенок, давай не будем ссориться. Это же ради нашего будущего. – (Он большим пальцем ткнулся мне в пупок.) – В один прекрасный день тут будет наш малыш… – (Его губы защекотали мне шею, но я все еще сердилась.) – Котенок! Ну, котенок… Да, наверное, я слишком многого прошу, но мы с тобой уже почти у цели. Я тут подумал, ты все правильно сказала, тогда, у Джерома. Ну, про Австрию… Надо уезжать, пока нам хвост не прищемили. Прости, что я сорвался. Я ненавижу эти свои срывы, ты же знаешь. Это все стресс. Нервы сдают. Отыгрываюсь на самом дорогом человечке. Потом проклинаю себя… – бормотал Руди. – Котенок! Посмотри на меня, ну, посмотри! Видишь, как я, придурок, тебя обожаю…

Я обернулась и взглянула в его прекрасные юные глаза. Вижу, как он обожает меня.

– Угадай, котенок, где я сегодня был? В турагентстве. Узнавал цены на билеты до Цюриха.

– Честно?

– Конечно. Правда, без толку, там был выходной. Но я же не знал. Я больше не позволю этому сволочному хранителю истязать моего котенка. Как только мы уедем, тебе, Маргарита, решать: жить ему или умереть. Одно твое слово – и мой человек всадит в него пулю, клянусь Богородицей.

Ясно вам? Татьяна не права. Руди хочет, чтобы я была счастлива. Ради этого он готов все бросить. Как я могла усомниться в нем, пусть даже на минуту? Наш поцелуй был долгим и пылким.

– Руди! – прошептала я. – Ты – мой самый лучший подарок на день рождения!

– Да? – пробормотал Руди. – А, ну да, у тебя же скоро день рождения… – Он чуть отстранился, не убирая рук с моих бедер. – Значит, ты не против, если доверенный человек нашего покупателя тут поживет? Недолго, пока не подменим картину. До ночи большой уборки. Всего-то пару недель.

– Ох, даже не знаю, Руди… Я так надеялась до отъезда побыть с тобой подольше. Нам нужно столько всего обсудить. Когда он приезжает?

Руди отвернулся. Я открыла банку с кошачьим кормом.

– Он уже приехал. Прилетел. Вот я и предложил ему помыться с дороги, отдохнуть. Короче, он уже здесь.

– Что-о-о?!

– Он уже здесь.

– Руди! Как ты мог? Это же наш дом! Только наш! Здесь живем мы – ты, я и Няма!

Я открыла дверь из кухни в гостиную и словно бы попала в сцену из спектакля. Спиной ко мне у окна стоял смуглый невысокий жилистый тип в домашнем халате Руди, который я сшила из алой байки, и вертел в руках пистолет Руди.

Я так и ахнула.

Незваный гость неторопливо обернулся:

– Добрый вечер, госпожа Латунская. Благодарю вас за гостеприимство. Очень рад снова посетить ваш прекрасный город.

Безупречный русский язык, едва уловимые среднеазиатские интонации. У меня за спиной истошно замяукала Няма, требуя ужина.

– С вашей кошечкой мы уже познакомились. Она отнеслась ко мне по-родственному, как к любимому дядюшке Сухэ-батору. Надеюсь, вы последуете ее примеру.

* * *

В моем зале сейчас ни души, поэтому я иду к окну, размять ноги. Собирается гроза, воздух тугой, как барабан. Утром, когда я шла на работу, в городе ощущалось какое-то брожение. Томная Нева набухает и расползается, как пролитая нефть. На следующей неделе выборы, по городу разъезжают фургоны, дребезжащие громкоговорители голосят о реформах, чести и доверии.

Над ухом жужжит комар. Я прихлопываю его. Из комариного фюзеляжа сочится человечья кровь. Оглядываюсь – чем бы вытереть, – не нахожу ничего лучше шторы. Экскурсовод ведет группу туристов, поэтому быстро возвращаюсь на свой стул. Экскурсовод говорит по-японски, называет Делакруа. Через восемь дней тот же самый экскурсовод будет говорить те же слова и так же тыкать указкой, но совсем в другую картину, правду о которой будут знать только шесть человек на свете – Руди, я, Джером, Грегорский, Сухэ-батор и покупатель из Пекина. Джером говорит, что мы совершаем идеальное преступление, о котором никто не знает. Овцы кивают. Я смеюсь про себя. Сегодня они уже сфотографировали несколько фальшивок. И заплатили за это по тарифу, установленному для иностранных граждан.

Ко мне подходит маленькая девочка и предлагает леденец. Она что-то говорит по-японски и встряхивает пакетик. На вид ей лет восемь. Ей скучно среди шедевров эпохи Возрождения. Кожа у нее цвета кофе со сливками. Косички, нарядное землянично-розовое платьице с белыми кружавчиками. Ее старшая сестра оборачивается и хихикает, следом оборачиваются взрослые. Я беру леденец. Вспышка фотоаппарата. Вот чем меня бесят азиаты – они фотографируют все подряд. Но какая у девочки чудесная улыбка! На миг мне хочется пригласить девочку в гости. Или удочерить. Маленькие девочки как старые кошки: если уж кого невзлюбят, то притворяться не станут.

Мой кремлевский любовник отправил меня на аборт. Я не хотела. Я боялась. Священники и старухи всегда говорили, что для женщин, которые убивают младенцев, в аду есть особый ГУЛАГ. Но еще больше я боялась того, что любовник меня бросит и я попаду на панель, поэтому пришлось согласиться. А он боялся скандала. Из-за внебрачного ребенка наша связь получила бы огласку. Все прекрасно знали, что Советский Союз держится на скандалах и взятках, но требовалось соблюдать приличия – ради народных масс. Такие вот нормы социалистической морали и нравственности. Одно хорошо: узнай об этом моя мамочка, она сгорела бы со стыда, даже в гробу.

Ну, аборты делали все женщины, в этом не было ничего удивительного. Мне сделали аборт в больнице для партийных работников на Московском проспекте, где уровень обслуживания якобы был выше, чем в больницах для обычных граждан. Ничего подобного. Не знаю почему, кровотечение не останавливалось, но меня все равно выписали. Больничный врач не стал меня слушать, а тетка в регистратуре вызвала охрану, и меня выпроводили восвояси. Я стояла на крыльце и орала во все горло, выплескивая злость, пока не остались одни всхлипы. Помню дождь и аллею обкорнанных вязов, ведущую к набережной. Я попросила любовника разобраться, но он потерял ко мне интерес и считал меня обузой. Через две недели, в кафе при спецраспределителе, заявил, что мы должны расстаться, потому что его жена каким-то образом пронюхала про мою беременность. Он велел мне держать язык за зубами и не скандалить, иначе меня выселят куда подальше. Я стала пятном на его биографии. На его совести.

Я не скандалила. Когда наконец выбралась к врачу, в поликлинику, он едва осмотрел меня и сразу сказал: «Надеюсь, детей вы заводить не собирались, потому что это вам больше не грозит». Он был небрит, и от него разило водкой, поэтому я ему не поверила. Какая-то коровища-медработница завела речь о буржуазных предрассудках и о том, что капиталисты-эксплуататоры отводят женщине одну-единственную роль – плодить и умножать эксплуатируемых. Я сказала, что не нуждаюсь в ее советах, и вышла. Через год в «Правде» опубликовали некролог – мой партиец скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Руди я говорю, что принимаю противозачаточные таблетки, потому что он с самого начала заявил, что гондоны – это для макак. Ну посмотрим, что будет в Швейцарии. Все-таки там чистый воздух, чистая вода. А может, швейцарские гинекологи творят чудеса, о которых русские могут только мечтать. И по швейцарским лугам будет бегать маленькая девочка, похожая на меня и на Руди. Прелесть что за девочка. А потом у нее появится братик, и Руди будет учить его охотиться в горах. А я научу нашу малышку вкусно готовить всякие изысканные блюда. Например, суп из ласточкиных гнезд – Джером рассказывал, что его очень любят китайцы.

Главный хранитель Рогоршев меня почему-то избегает, хоть сегодня по графику наш вечер. Тем лучше. Делакруа – наша последняя операция, Руди обещал. Он говорит, что подбивает бабки и закругляется с бизнесом. Это дело небыстрое, я понимаю. Руди побеседовал с Грегорским, объяснил ему ситуацию и решительно отмел всевозможные «но» и «если», так что Грегорскому пришлось смириться. Руди пообещал, что в самом крайнем случае отправит меня в Швейцарию пораньше и поселит в самый в лучший отель, а сам приедет позже. Так даже лучше! К его приезду я устрою ему сюрприз – куплю шале! А он тем временем продаст все свои активы по самой выгодной цене. Кроме пиццерии, ресторана и модельного агентства – я в нем тоже работаю, параллельно с Эрмитажем, – у Руди есть таксопарк, строительная компания, экспортно-импортная фирма и доля в фитнес-клубе, а еще он негласный партнер в сети ночных клубов, ведает там вопросами безопасности и охраны и тому подобными делами. Руди дружен с президентом. Президент назвал Руди представителем молодого поколения, которое в двадцать первом веке поведет корабль обновленной России через все рифы и мели.

В моем зале опять никого. Подхожу к окну. Огромные чайки борются с ветром. Погода быстро портится. Любуюсь своим отражением в стекле. Руди ночью сказал чистую правду. Мы занимались любовью, и после третьего раза он сказал: «Чем старше ты становишься, тем больше молодеешь». У меня красота не поверхностная, которую любая может нарисовать румянами да тушью. У моей красоты другая природа, глубинная. На молекулярном уровне. Выразительные чувственные губы, лебединый изгиб шеи – так мой адмирал говорил. Одно время, забавы ради, я побыла платиновой блондинкой, но вернулась к своему естественному цвету – темно-рыжему, отливающему бронзой древних украшений. Внешность передалась по наследству от матери – никакого другого наследства я от нее не получила, бог свидетель. Талант актрисы и танцовщицы достался мне от каких-то знаменитых, но забытых предков. Глаза цвета морской волны – от покойного отца, в прошлом известного режиссера. Он не признал своего отцовства, поэтому не буду называть его фамилии. Я уважаю его волю. Так вот, глаза. Руди часто говорит, что в моих глазах можно утонуть навек. Я ведь поступила в академию театрального искусства, вы в курсе? На факультет актерского мастерства. Мне прочили большой успех. Но тогда, в самом начале моей карьеры, меня заметил мой партийный бонза и вывел в большой свет. Мы обожали танцевать танго. Я до сих пор не разучилась, но Руди предпочитает дискотеки. А мне претит их плебейская атмосфера. Там полным-полно потаскушек и шлюх, которых в мужчине интересуют только его положение и кошелек. В Швейцарии общество будет выше классом. Руди еще будет умолять меня, чтобы я научила его хорошим манерам.

Однажды, выпив бутылку дешевого хереса, Джером признался, что не выносит своего отражения и всю жизнь обходится без зеркала. Я спросила почему. Он ответил, что всякий раз, глядя в зеркало, видит того, кто в нем отражается и задумывается: господи, а ты-то кто такой?

Змий все еще тут, туго обвил кольцами корявый ствол дерева…

Боже мой!

Мне вспоминается сон.

Я пряталась в туннеле. Где-то здесь затаилось зло. Мимо пробежали двое, парень и девушка, оба узкоглазые. Парень хотел спасти девушку от зла. Он схватил ее за руку, и они помчались со всех ног, быстрее, чем ядовитый газ в воздушном потоке. Я бросилась следом, потому что парень знал выход из туннеля, но потеряла их из виду. Я оказалась на голой вершине холма, под небом с росчерками масляной краски, комет и колокольных перезвонов. Потом я сообразила, что смотрю на подножие креста. Рядом валялись игральные кости – римские воины бросали жребий, чтобы поделить между собой одежды Иисуса{94}. Вдруг крест начал погружаться в землю. Вот гвоздь, вколоченный в ступни. Вот бескровные, алебастрово-белые бедра. Набедренная повязка, рана в боку, распростертые руки с пригвожденными ладонями, и, наконец, прямо мне в глаза взглянула ухмыляющаяся физиономия дьявола, и я сразу поняла, что христианство – ужасная, злая шутка, затянувшаяся на две тысячи лет.

Квашня Варвара Петровна пришла подменить меня на обед. Как всегда, не сказала ни слова. Набожная святоша, святее папы римского, точь-в-точь как моя мамочка на смертном одре. Я пошла по моим беломраморным коридорам. Ко мне сунулся шаркун с путеводителем, залопотал что-то по-иностранному. Я прошествовала мимо, дальше, дальше, мимо моих нефритовых и кроваво-красных каменных драконов, через мои раззолоченные чертоги, под куполами с моими олимпийскими богами – вот и Меркурий, смекалистый тип, – по длинным залам с синими орденскими лентами и серебряными шнурами аксельбантов, с инкрустированными перламутром столиками и бархатными туфельками, и вниз по закопченным черным лестницам и вестибюлям в сумрачную столовую для сотрудников, где Татьяна размешивала в теплом молоке пакетик шоколада, в полном одиночестве.

– Привет, Татьяна! Тебя тоже сюда сослали?

– Я устраиваю себе перерыв, когда захочу. Выпьешь шоколада? Плюнь сегодня на диету, добавь сахару в кровь.

– Да ну ее к чертям, эту диету!

Я села, поняла, что слишком жарко, и снова встала. Ножки стула с визгом проехались по кафельному полу. Открыла зарешеченные окна, но это не помогло. Что снаружи, что изнутри было одно и то же. На площади стоял танк и медленно двигалась толпа. Внешняя граница водоворота.

– Ты сегодня чем-то взволнована, Маргарита? – спросила Татьяна.

Ужасно хотелось рассказать ей про Швейцарию. Ужасно хотелось рассказать ей вообще обо всем. Я с трудом удержалась.

– Что, заметно? Я все думаю, куда бы уехать… в отпуск. Может, за границу? Пока еще не решила.

Татьяна поднесла зажигалку к моей сигарете. Удивительно красивые пальцы.

Где-то вдалеке пыхтел бойлер, уборщица елозила шваброй по коридору. Татьяна, наверное, хорошо играет на пианино – с такими-то пальцами.

– Так странно и грустно думать, что вот так уедешь отсюда, а здесь все будет по-прежнему, – сказала я.

Татьяна кивнула:

– Да, мир отвешивает тебе оплеуху и говорит: «Видишь, лапушка, я прекрасно обхожусь без тебя». И с морем то же самое, просто посреди океана никто не живет. А больнее всего расставаться с местами, где ты рос, работал или любил.

Сладость Татьяниного шоколада обволокла мне язык до самого корня.

– Иногда я воображаю, что выхожу в коридор и нос к носу сталкиваюсь с графом Архангельским из восемнадцатого века.

– А что нужно графу от Маргариты Латунской? – смеется Татьяна.

– Бывает по-разному. Иногда ему нужно, чтобы я провела его в спальню императрицы на свидание. Иногда он желает написать мой портрет и повесить его в своей галерее. А порой хочет затащить в свою кровать под балдахином и отыметь так, чтобы я три дня не могла ходить.

– Ты не заставляешь себя долго упрашивать?

Я рассмеялась. Из кухонного крана закапало.

– Похоже, ты большая мечтательница.

– Вот и Руди так говорит.

– Кто такой Руди?

– Мой друг.

Татьяна закинула ногу на ногу. Зашелестели чулки.

– Твой любовник?

Мне нравится, что Татьяна мной интересуется. Мне нравится Татьяна.

– Типа того…

– Чем он занимается?

Татьяна считает, что Маргарита Латунская заслуживает того, чтобы ею интересовались.

– Местный бизнесмен.

– А, на прошлой неделе ты о нем упоминала…

– Разве?

Татьяна скинула ногу с ноги. Зашелестели чулки.

– Конечно. Ну, рассказывай…

– Надвигается гроза.

Я кивнула. Тишина, как озерцо в пещере.

– Татьяна, ты ведь на самом деле не думаешь, что любви не существует.

– Извини, я не сообразила, что это тебя так расстроит.

– Нет-нет, я не расстроилась. Но я все время думаю об этом. Если любви не существует, то что отделяет любовь от зла?

– Вот я с первого взгляда поняла, что ты очень умная женщина. Ты задала очень мудрый вопрос.

– Ты открыла мне свой секрет. Могу я доверить тебе свой?

– Конечно.

– Видишь ли, раньше я была верующей. В детстве мама украдкой водила меня в церковь. Ну, еще при Брежневе. Тогда за посещение церковной службы могли упечь в тюрьму, года на два. Даже Библия считалась запрещенной литературой.

Татьяна нисколько не удивилась.

– Это, в общем-то, не секрет, – уточнила я. – Есть одна притча, она мне запомнилась, из проповеди. Однажды человек и ангел отправились в путешествие. Они вошли в дом со множеством чертогов. Ангел открыл одну дверь. За ней был большой зал со скамьей вдоль стен, на скамье сидели люди, вплотную друг к другу, а посреди зала стоял стол с лакомствами. У каждого в руках серебряная ложка с длинным-предлинным черенком, в человеческий рост. Люди пытались зачерпнуть угощение, но у них ничего не получалось: ложки слишком длинные, до рта не донести – все валится на пол. И хотя еды было предостаточно, все оставались голодны. «Смотри, – сказал ангел. – Перед тобой ад. Эти люди не любят друг друга. Каждый стремится набить свое брюхо». Затем ангел провел своего спутника в другой зал. Там все было так же, как и в первом зале, только каждый старался накормить не себя, а гостя на другом конце зала, и все у них ладилось. «Смотри, – сказал ангел. – Здесь каждый беспокоится не о себе, а о другом. Поэтому все сыты. Это рай».

Татьяна на миг задумалась.

– Не вижу разницы.

– Как – не видишь?

– Никакой разницы. И в аду, и в раю все хотели одного: набить брюхо. Но те, что в раю, обстряпали свои делишки похитрее, вот и все.

Она рассмеялась.

А я – нет.

Увидев выражение моего лица, Татьяна сказала:

– Прости, Маргарита…

Минуты ползут, как раненый гангстер в голливудском боевике.

Я знаю, что моему Руди иногда приходится жестко настаивать на своем, но между настойчивостью и насилием есть разница, как между бизнесменом и гангстером. Я никогда не обольщалась на этот счет. Мой Руди иногда чересчур прямолинеен. Но что ему остается делать, если люди не возвращают законные долги? Руди не обязан раздавать деньги безвозмездно, он же не благотворительный фонд. Когда кто-то берет деньги в долг, то обещает вернуть их в срок, а если не выполняет обещанного, то Руди имеет право принять те меры, которые сочтет нужными, чтобы в один прекрасный день он и его деловые партнеры не остались с пустыми карманами. Просто в голове не укладывается, что некоторые не понимают таких простых вещей. Помню, года два назад, вскоре после того, как Руди согласился переехать ко мне, однажды ночью он пришел, а на шее – порез, длиной чуть ли не в ладонь. Вокруг раны запеклась кровь, густая и липкая, как зубная паста. Должник передумал возвращать деньги, объяснил Руди. В больницу ехать он отказался, и рану я перевязала сама, разорвав на бинты свою блузку из чистого хлопка. Больница – удел бедняков, сказал Руди. Он такой отважный.

После той ночи Руди купил пистолет, а я – бинтов.

Облака и далекие Альпы в послеполуденной синеве, мороженое и пуховые перины. Сиеста в райском саду, дремотный шепот в кущах. Мошкара вилась лентами, колыхалась. Ева обдумывала решение.

– Ну, спроси свое желание, что тебе нужно, – прошипел Змий.

– Это ответственный шаг. Изгнание, менструации, труд в поте лица и родовые муки. У меня к тебе последний вопрос.

– Валяй! – сказал Змий.

– Почему ты ненавидишь Бога?

Змий, улыбаясь, свернулся спиралью в воздухе и опустился к Еве на колени.

– Будь добра, сначала пощекочи мне шейку, ну, прошшшшу тебя… Да, я знал…

Еве очень нравились изумрудные и рубиновые высверки на золотистых чешуйках.

– Тогда дай мне мудрый ответ.

– Плод у тебя в руках, Ева, ссспелый, сссочный, податливый плод, и его мякоть даст тебе знание всего, что ты только пожелаешь. Почему я ненавижу Бога? Заратуссстра, манихейссская ересссь, Юнговы архетипы, пирамида Кого-то-тама, виртуальные чассстицы… отнюдуже сибилянтные серпантины сивиллиных словоизлияний, бессмертие… Почему все происходит именно так, как происходит? Тебе лишь остается, Ева… – в глазах Змия завертелись сияющие калейдоскопы Нострадамуса, – сжать покрепче своими пухлыми губками сочную прелесть этого плода, прокусить и посмотреть, что из этого выйдет…

Ева зажмурила глаза и приоткрыла рот.

Послы со свитой соблаговолили удостоить нас с Делакруа своим визитом. Дипломаты – разновидность идиотов, которые умеют лишь одно: расшаркиваться и лебезить на официальных мероприятиях перед власть имущими. Уж я-то знаю. Насмотрелась на эту породу, когда вращалась в вышних политических сферах. В процессию входили начальник службы безопасности, атташе по культуре, директор Эрмитажа, главный хранитель Рогоршев, который усиленно притворялся, будто не замечает меня, многоязычный переводчик и восьмерка послов. Я прекрасно знала, какие страны они представляют, потому что сама печатала приглашения. Француза распознать было несложно: он то и дело прерывал переводчика и сам начинал объяснять остальным. Немец поглядывал на часы. Итальянец пялился на мою грудь и шею. Англичанин почтительно склонял голову у каждой картины и восклицал: «Дилайтфул!» Американец с хозяйским видом снимал все на видеокамеру. Австралиец украдкой прикладывался к плоской фляжке. Единственное, чего я не поняла, так это кто посол Бельгии, а кто – Дании. Ну да какая разница, их все равно не отличишь. Каждого сопровождал личный телохранитель. Интересно, кому пришло в голову, что такие ничтожества нуждаются в охране? Кстати, телохранителей я тоже знавала. С ними гораздо интереснее, чем с дипломатами.

Кондиционер урчал и взрыкивал, будто страдал несварением желудка…

Татьяна увлекла меня за собой. Мы помчались на гусях-лебедях, но гусь у нее между ног летел быстрее моего и с гоготом скрылся на пожарной лестнице. На лапе у него болталась закопченная рукавичка-прихватка. На царском челне проплыла Екатерина Великая, вся в дырах и прорехах, подпорченная гнилью и вывалянная в грязи. К счастью, у меня с собой была бутылка девственно-чистого оливкового масла, и я окропила им разверстые раны. Из императрицы воссиял свет, и она воссела обновленной.

Я склонилась перед государыней в реверансе:

– Ваше императорское величество!

– А, Маргарита! Как поживаешь? Граф Архангельский жаждет выразить тебе искренние поздравления. Он тебе глубоко благодарен. Полагаем, ты давеча ему зело пособила.

– Рада служить, ваше императорское величество.

– Есть одно щекотливое обстоятельство, госпожа Латунская.

– Слушаю, ваше императорское величество.

– Нам ведомо, что ты умыкаешь наши картины из-под нашего императорского носа. Доселе мы сквозь пальцы смотрели на твои проделки, поелику мы с тобой, госпожа Латунская, одного поля ягоды. А твой вкус и отменное чувство стиля премного нас восхищают. Видит бог, в этом мире женщине приходится хватать быка за рога, а удачу за хвост, коли та сама в руки не дается. Однако же мы почитаем за своевременное предупредить тебя, Маргарита. Во дворце ныне неспокойно. Здесь плетут нити коварного заговора. Посему пора рвать когти. Ежели позаришься еще на одну картину, то заплатишь за нее ценой таких страданий, о которых и помыслить не можно.

Я вздрогнула и проснулась. На меня пялился один из этих типов, любителей подглядывать.

– Чего уставился, пидор?!

Он затрусил прочь, раз или два посмотрев через плечо.

Не понимаю, отчего меня сегодня так клонит в сон. Наверное, из-за погоды. Гроза никак не разразится. Духота, как в чулане со швабрами и тряпками.

Мы с Руди предоставляем друг другу полную свободу. Не надо принимать видимость за сущность. Руди – неограненный бриллиант, а наша любовь – чувство глубокое, прочное, подлинное. Все мои прежние любовники были в возрасте, они меня защищали и опекали. Не стану отрицать, что Руди затронул во мне материнскую струнку. Но вся эта чушь собачья, что женщина должна принадлежать одному мужчине и на других не заглядываться, вся эта дребедень канула в прошлое вместе с двуличным поколением моей матери, и слава богу! Если моя мать действительно так считала, то как могла появиться на свет я? Мы с Руди продолжаем встречаться с разными людьми самым непринужденным образом, и это ровным счетом ничего не значит. У Руди такая работа, что присутствие рядом красивой женщины необходимо для имиджа. Я ничего не имею против. Он не может успешно вести бизнес, не имея соответствующего имиджа. Только не подумайте, что я слишком стара, непривлекательна и уже не гожусь для этой роли. Вовсе нет! Просто я в свое время наигралась в эти игры, мне неинтересно. Меня Руди обычно знакомит только с теми своими друзьями, которые принадлежат к самому избранному обществу и, разумеется, очень, очень богаты. Руди знает, что я – светская львица, и не хочет, чтобы я сгнила взаперти. Друзья Руди часто наведываются в Петербург по делам и, естественно, ценят общество красивой женщины, которая знает город. Руди хорошо известно, что мой талант – очаровывать мужчин, окутывать их атмосферой блаженства. Они бурно выражают Руди свою благодарность, в том числе и в денежной форме, и Руди иногда выплачивает мне компенсацию за потраченное время, но, видит бог, материальная заинтересованность тут ни при чем. Вообще это все пустяки. Руди знает, что он – мой единственный мужчина, а я знаю, что я – его единственная женщина.

Весь вечер торчу в кабинете главного хранителя Рогоршева, жду. Открываю окна, включаю вентилятор, но все равно обливаюсь потом, а белье липнет к телу. В сумраке поблескивает огонек сигареты.

Няма, моя кисонька, умирает с голоду. А Руди придет поздно. А господин Сухэ-батор никогда не подходит к телефону. Ох уж этот господин Сухэ-батор. Странная личность. Я почти не вижу его. После того как я смирилась с его внезапным появлением в доме, я перестала его замечать. Он бесшумней, чем Няма. Очень часто я думаю, что его нет дома, и сталкиваюсь с ним в коридоре. Или наоборот, стучусь к нему в комнату, не сомневаясь, что он дома, а там – никого. Я ни разу не видела, чтобы он ел что-нибудь или пользовался туалетом! Правда, он пьет много молока – стакан за стаканом. Уходя, закрывает дверь беззвучно. Когда я спрашиваю его о семье или о Монголии, он вроде бы отвечает, но потом, когда я пытаюсь вспомнить, что же он сказал, оказывается – ровным счетом ничего. У меня сильная интуиция, а моя бабушка умела наводить чары. Обычно я вижу людей насквозь, но Сухэ-батор – человек-невидимка. Внешне он привлекателен, хотя лицо немного хищное, с полувосточными чертами. Интересно, какого типа женщины ему нравятся? Дикие азиатки или утонченные европейки? Или он, как Джером, не интересуется женщинами? Вряд ли. С виду он настоящий мужчина. Интересно все-таки, что за страна – Монголия? Надо будет расспросить его, пока не уехал.

В кабинете звонит телефон. Я предоставляю новому автоответчику главного хранителя ответить на звонок.

– Маргарита? Это Рогоршев, твой зайка. Ты там? Сними трубку… Не сердись на меня, ты не представляешь, как я страдаю. – (Это меня совершенно не трогает. Снова закуриваю.) – Я забыл предупредить, сегодня у моей жены юбилей. Я обещал сводить ее и детей в кино. Новый фильм, какая-то чушь про динозавров… Прости меня, моя сладенькая! На следующей неделе, да? Ты там или нет? Ну, пока… Надеюсь, ты услышала мое сообщение…

Ясно. Значит, зря наводила красоту. Пустая трата времени. Пустая трата денег. Мужчины не представляют, сколько стоит пристойная косметика. Вот бы в кинотеатре случился пожар и маленькие Рогоршевы превратились в поджаристые хрустики. Я бы их с удовольствием схрумкала, как скоро схрумкаю их папашу.

Начальник службы безопасности, не выключая радио, читал газету на спортивной странице и заедал бутербродом размером с кирпич, из которого сочилось красное варенье.

– Добрый вечер, госпожа Латунская! – вальяжно произнес он. – Как поживаете? Хорошо? – Он схватился за мотню, поправил яйца в штанах. – Или вас задержали дела в кабинете главного хранителя?

Сукин сын. Жирная сволочь.

– А как ваши дипломаты? Всем довольны?

– А как же! Мы им такое показали, что будет о чем посудачить с любовницами! – Он окинул меня долгим взглядом.

Я закурила. «Скоро тебе конец, жирная сволочь. Наслаждайся жизнью, пока есть время. К концу месяца загремишь в тюрягу».

– На следующей неделе натирают паркет. Владелец клининговой компании только что звонил главному хранителю Рогоршеву, подтвердил дату и время. Все как обычно. Только на этот раз владелец хочет лично проследить за работой электрополотеров.

Начальник службы безопасности повернулся на скрипучем вращающемся стуле и взглянул на доску объявлений:

– Да, так и записано.

В угоду Руди выстукиваю на собственной двери дурацкий условный сигнал, но дома никого нет. Ни господина Сухэ-батора, ни Руди, ни даже маленькой Нямы. Принимаю душ, чтобы смыть дневной пот и макияж. Зеленые тени и персиковые румяна исчезают в сливном отверстии. В ванной очень чисто: господин Сухэ-батор всегда наводит за собой порядок. Он даже за мной наводит порядок. Не доверяю я мужчинам-аккуратистам. Джером – еще один такой же. Нет уж, по мне, так лучше неряхи, вроде Руди. Заставляю себя съесть крутое яйцо и сажусь у окна, смотрю на Фонтанку. Проплывает прогулочный катер с туристами на борту. Мне чудится, что среди них – мои сын и дочка, они чему-то смеются. Светловолосые детишки. Хочется прогуляться, но не знаю, куда пойти. У меня, конечно, полно знакомых по всему городу. Или можно сесть на ночной поезд и махнуть в Москву к кому-нибудь из друзей по театральному прошлому. Сто лет не была в Москве. Меня наперебой приглашают, а я все отнекиваюсь. Надо будет пригласить всех в Швейцарию. Когда устроимся, конечно. Будут жить в гостевом домике, который я обязательно построю. Они просто позеленеют от зависти! Я решила поселиться непременно возле водопада, чтобы каждый день пить свежую ледниковую воду. В питерской воде столько металлов, что ее можно намагнитить! Курочек разведу, обязательно. Почему у меня слезы текут?

Да что сегодня со мной происходит? Может, хочу мужчину? Надеть бы красные чулки в сеточку, новый костюмчик черного бархата, который Руди подарил мне на прошлой неделе как дополнительный подарок ко дню рождения, и подцепить парнишку-байкера в косухе и кожаных штанах, с ежиком густых волос и квадратной челюстью. Просто так, забавы ради. Сто лет этого не делала. Руди не будет против, особенно если не узнает. У нас с ним современные свободные отношения, я уже говорила.

Но нет. Если я кого и хочу, то только Руди. Мне нужны его плечи, его руки, его запах, его ремень. В постели Руди такой энергичный и напористый, что иногда делает мне больно, но я не в обиде. Гляжу на крыши, шпили, купола, фабричные трубы… Где-то там Руди, думает обо мне.

Из Лапландии надвигается грозовой фронт, и там, где ночь сливается с грозой, вспыхивают молнии. Интересно, куда же запропастилась малышка Няма.

* * *

Я стояла в колодце лунного света. Ступени вились вверх, к моей квартире. Время за полночь. Вокруг ни темно, ни светло, по небу, будто в старых кинофильмах, мельтешили летучие мыши. Двор полнился зловещим напряжением. Лифт опять не работал, я коснулась двери и отдернула руку – бьет электричеством. Никогда не думала, что по ночам бьет электричеством. В сотый раз с той минуты, как Руди отъехал в своем фургоне с Делакруа в багажнике, я говорила себе, что все в порядке. Скоро начнется новая жизнь. И в сотый раз чей-то голос ответил мне, что не все в порядке. Всю неделю на душе тревога. Откуда эта маета? Кто и о чем пытается меня предупредить? Закурила. Все спокойно, видишь? Все в порядке. Чтобы лишний раз это доказать, я помедлила у входа в подъезд, докурила сигарету.

Процедура замены подлинника фальшаком хорошо отработана и прошла четко, без накладок. Почти без накладок.

Я встретила Руди и трех бабулек-уборщиц у служебного входа ровно в восемь вечера. За уборкой присматривали квашня Петровна, все еще в мерзком форменном мундире, и две ее приятельницы. Четвертым сотрудником Эрмитажа была я. При моем появлении они замолчали. Демонстративно. Пока я распределяла помещения между уборщицами, квашня Петровна так и порывалась вставить слово, но все-таки прикусила язык. Очень мудро с ее стороны. В дежурке начальник службы безопасности и его свояк, у которого морда как у летучей мыши, резались в картишки. Начальник службы безопасности кивнул Руди и пропустил нас. Уборщицы в сопровождении дежурных поволокли громоздкие полотеры в разные стороны. Я пошла вместе с Руди.

Мы не говорили ни слова. Мы с Руди понимаем друг друга без слов. Мы же суперкоманда. В добрые минуты он сам это признает. Вот, например, когда я пришла поздравить его с днем рождения в банкетный зал «Хилтона». Когда на нас никто не смотрел, он чокнулся со мной бокалом шампанского и шепнул: «Детка, мы с тобой – суперкоманда!»

Зимой мы подменяли картину в тусклых отсветах Зимнего дворца.

А летние вечера такие ясные, что свет можно не включать. Я стояла на шухере у входа в зал Делакруа, а Руди щелкнул замком специального контейнера, встроенного в станину полотера, вынул шедевр Джерома и прислонил к полукруглому столику, инкрустированному янтарем и нефритом, будто половинка луны, украшенная лотосами и орхидеями.

Было тихо, только вдалеке завывали полотеры.

Руди снял со стены подлинного Делакруа, сунул в контейнер и защелкнул замок. Я подумала о том, что Еве предстоит дальнее путешествие в компании Змия.

Послышались тяжелые, решительные шаги – они приближались.

– Руди!

У змеи переполнились ядовитые железы, с клыков закапал яд.

Руди замер и вопросительно уставился на меня.

Я как будто оказалась взаперти. В одиночестве.

Но нет, почудилось. Стук молотков в полой стене. Тишина.

Эхо воя.

Руди выдохнул и недовольно поморщился. Повесил шедевр Джерома на пустующее место.

Душу продала бы за сигарету.

Руди начал натирать полы в галереях с портретами семнадцатого века. Он налегал на велосипедные рукояти шумного полотера и толкал его по длинным коридорам до самого зала, где выставлены кубисты, всякие там картины с расчлененными инструментами. Вот так же тщательно садовник будет косить газоны у нашего швейцарского дома. Я наблюдала за Руди – у него был скучающий вид, как и положено уборщику. Мне очень хотелось помочь, но это выглядело бы странно. Ох, побыстрее бы истекли положенные часы, чтобы мы наконец покинули этот жуткий дворец и завладели сокровищем по-настоящему. Не устояв перед искушением, я представила, как мы прогуливаемся в Цюрихе по самым дорогим магазинам, я отбираю вещи, а вереница продавцов заворачивает их в узорчатую бумагу и перевязывает золотыми ленточками. Потом стала мечтать о том, как Руди страстно набрасывается на меня среди трюфелей.

В полночь запикал новый итальянский хронометр Руди. Мой любимый выключил полотер, и мы спустились к служебному входу. По дороге Руди улыбнулся мне:

– Потерпи, детка, немного осталось!

Такая же улыбка будет у нашего сына. Я закусила губу и представила, в какие одежки буду его наряжать.

– И ты наконец сделаешь мне ребенка! – прошептала я в ответ.

В своей дежурке, широко расставив ноги и переливчато похрапывая, дремал начальник службы безопасности. Две бабульки из трех уже стояли внизу, жалуясь на поясницу, на погоду, на полотеры. Попрошу Руди, чтобы усыпил меня прежде, чем докачусь до такого маразма. Пару минут мы смотрели на спящего начальника службы безопасности, пока не пришла квашня Петровна со своей уборщицей и не ткнула его в бок.

Он заморгал и вскочил на ноги.

– Чего?

– Мы закончили, шеф, – сказал Руди.

– Ну ступайте тогда.

– А как же личный досмотр? – встряла квашня Петровна. – Инструкция номер пятнадцать: «Весь вспомогательный персонал, включая сотрудников музея, должен в обязательном порядке подвергаться личному досмотру при выходе из…»

Начальник службы безопасности высморкался в салфетку и выбросил ее в корзину для бумаг. Не попал.

– Не надо мне тут цитировать эти инструкции, черт бы их побрал. Я знаю, что в них написано. Сам писал.

– Я не позволю себя лапать! – заявила самая древняя из бабулек. – А если будете настаивать, я возьму расчет, – сказала она Руди.

Бабулька помоложе выразила солидарность со старшей коллегой.

– Я тоже не позволю. Нечего со мной обращаться, как со шлюхой в милиции.

– Инструкция есть инструкция! – вызверилась квашня Петровна. – Она распространяется на всех.

О господи, ну и что, ведь не просят же никого переспать с этим бородавчатым троллем!

Руди, плутишка эдакий, включил свое обаяние:

– Дамы, дамы, прошу вас, не спорьте! Проблема решается очень просто. Начальник службы безопасности может обыскать меня, а женщин пусть проверит кто-нибудь из сотрудниц – хотя бы вот эта бдительная дама. – Он указал на квашню Петровну. – И все мы отправимся по домам, баиньки. Мы заслужили законный отдых после честного трудового дня. Руди всегда платит по счетам. Возражений нет?

После обыска мы погрузили два полотера в фургон. Уборщицы и две дежурные ушли. Руди задержался – подписывал у начальника службы безопасности документы, три экземпляра, зеленой шариковой ручкой. Квашня Петровна отиралась рядом, настырная вонючка. Наконец Руди накарябал последнюю подпись и собрал бумаги.

– А что, если он спрятал какую-нибудь картину в один из своих полотеров? – заявила квашня Петровна начальнику службы безопасности. – Почем мы знаем?

Господи Иисусе! Ядовитый шип вонзился, выгнулся, переломился.

Но Руди только вздохнул и обратился к начальнику службы безопасности:

– Кто эта женщина? Ваш новый шеф?

– Я государственная служащая, – огрызнулась квашня Петровна. – И зарплату мне платят, чтобы я охраняла народное добро от воров!

– Прекрасно, – сказал Руди, по-прежнему не глядя на квашню Петровну. – Тогда осмотрите залы музея. Выявите, каких картин недостает, и догоните моих уборщиц. Это известные во всем мире музейные воры, их разыскивает Интерпол. Просто они загримировались старушками. Они умыкнули картины из-под самого носа ваших же сотрудников, которые все проморгали. И наконец, разберите мои полотеры, винтик за винтиком, разложите их на газетку под луной и потом соберите обратно. И как следует, пожалуйста, иначе ответите по суду. А что, это мысль! Вам очень повезло, что в вашем курятнике верховодит такой бдительный страж народного добра! Я выставлю счет за сверхурочные. В контракте, который я заключил с главным хранителем Рогоршевым, прописано, что мое рабочее время заканчивается ровно в полночь. Вы не возражаете, если я присяду и почитаю газетку? Вот только позвоню жене, предупрежу, что буду к утру.

Руди сел и развернул газету.

За несколько секунд мое сердце успело сделать ударов двадцать, не меньше.

– В этом нет никакой необходимости, – сказал начальник службы безопасности, злобно зыркнув на квашню Петровну. – Такого рода решения принимает начальник службы безопасности. А не дежурная по залам.

Руди встал:

– Очень рад это слышать.

Он обошел квашню Петровну, которой ничего другого не оставалось, как кипятиться в собственном соку. Других соков она в жизни, наверное, не пробовала. Сквозь дверное стекло я видела, как Руди погрузил третий полотер в багажник своего фургона, все еще стоящего на погрузочной площадке. Бумаги он оставил на столе, чтобы я захватила их и смогла пойти за ним. Мы же профессионалы, суперкоманда. Он, конечно же, дожидался меня в фургоне, сохраняя полное спокойствие.

– Детка! – прошептал он. – Сначала я заеду к Джерому, скину груз. И сразу к тебе. Только мне еще надо встретиться кое с кем у Грегорского.

– С кем? С Сухэ-батором?

– Не важно. Я быстро.

– Я люблю тебя, – выдохнула я.

Что я могла еще сказать?

Тыльная сторона его ладони скользнула по моей груди. Руди спрыгнул на погрузочную площадку, чтобы взять четвертый полотер, тот самый, в станине которого был спрятан контейнер с Делакруа.

Еще немного, еще совсем немного.

– Что, Латунская, довольна?

В распахнутых дверях фургона возникла голова и плечи квашни Петровны.

Почему она именно сейчас решила ко мне снизойти?

– Ух ты, она еще и разговаривает!

Квашня Петровна развернула пластинку жвачки, сунула в рот и клацнула зубами. Потом сложила руки на груди.

– Неужели ты, тварь ничтожная, думаешь, что тебе тута что-то отломится?

– Не понимаю, о чем вы?

Она ухмыльнулась, не прекращая двигать челюстями. Я растерялась. Что делать? Откуда она узнала?

– Хватит ломать комедь, Латунская! О твоих делишках всем известно!

В сумраке за ее спиной, незаметно для охранников, Руди сжал в руке разводной ключ и, приложив палец к губам, медленно шагнул вперед. Я тут же представила, как сверкающий металл тяжело бьет по черепу квашни Петровы, и почувствовала… Не знаю, что я почувствовала. Отвлекай ее, заговаривай зубы, приказала я себе. Мне было страшно. Я словно бы раздвоилась, хотела ее предупредить, но в то же время алкала крови и мести. Замри, сука! Мой зайка тебе спуску не даст…

– И что же это за делишки, интересно знать?

А тело скинем в болота на финской границе…

– Хватит ломать комедь! Ты выдала себя с головой. Все пытаешься пролезть наверх, да?

У Руди блестят глаза, это все кокс виноват. Квашня Петровна думает, что загнала меня в угол. Вот слетятся вороны, выклюют ее глазенки-бусины. Бездомные собаки передерутся из-за ее потрохов, вцепятся в жопу и в ляжки, а тем, кто сильнее, достанутся самые лакомые кусочки. Ее жизнь в моих руках, а она даже не догадывается об этом… Спасать ее совсем не хочется. Главное – не рассмеяться… Она все жует и жует жвачку, ее жирное лицо дергается, жирное лицо, которое самый лучший косметолог на свете не сделает краше.

– Метишь на должность главного хранителя, да? С диванчика на его кресло? Ты просто бесстыжая шлюха, Латунская, вот ты кто! Шлюхой родилась и шлюхой подохнешь!

Руди опустил разводной ключ, а я захохотала и плюнула ей в лицо. Ее как ветром сдуло.

Я докурила сигарету. Исчезли даже летучие мыши. Ну и что теперь не так?

Все в порядке. Взглянула на часы: двадцать четыре минуты третьего. Картина уже у Джерома, Сухэ-батор уже передал деньги от покупателя, мне пора упаковывать чемодан для отъезда в Швейцарию. Наконец-то после стольких лет я вырвусь на свободу! Во времена «железного занавеса» Швейцария, до которой рукой подать, казалась такой же недосягаемой, как Изумрудный город. Последний лестничный марш. Ничего удивительного, что я нервничаю. Как-никак украла картину стоимостью полмиллиона долларов.

Я постучала условным стуком, чтобы доставить Руди удовольствие. Никто не открыл. Что ж, это естественно. Руди еще не вернулся, но будет с минуты на минуту.

В коридоре я щелкнула выключателем, но лампочка перегорела. Я щелкнула еще одним выключателем, но перегорела и эта лампочка. Странно. Может, отключили электричество? Что ж, обойдемся без электричества, все равно сейчас оно ни к чему. Разгар белых ночей, в небе над Европой лишь вечный сумрак и сияние Млечного Пути. Я вошла в гостиную, увидела перевернутый журнальный столик, и нервы не выдержали. Лопнули, как натянутый кетгут.

В квартире устроили погром.

Полки сорвали со стен. Телевизор разбили. Вазы сбросили на пол. Из шкафа вывернули все ящики, раскидали вещи по гостиной. Все картины располосовали. Мои платья изодрали в лоскуты. Осколки стекла торчали из ковра, как зубы динозавра.

Кто все это устроил?

Этот разгром, эту тишину.

О господи, а что с Руди?!

Он жив? Его похитили?

Под обломками обеденного стола подергивался уголок тени. Горло перехватило, не вздохнуть. Я напряженно всмотрелась в клубящийся сумрак. Уголок тени оказался лужей крови, почти черной в свете звезд. Послышался жалобный писк…

Боже мой, боже мой! Няма, моя бедная Няма! Я опустилась на четвереньки и заглянула под стол. На месте задней лапы торчали обрывки сухожилий. Моя кошечка была на последнем издыхании и, наверное, уже не чувствовала боли. Она посмотрела на меня безмятежно, как Будда где-то на холме, взирающий на солнце, и испустила дух, а я, оставшись в одиночестве, все падала и падала и никак не могла долететь до самого дна.

По Неве плыла жуткая болотная тварь – медленно, лениво, на спине, – чтобы, добравшись до моста Александра Невского, вскарабкаться на опору и поволочь свои кургузые конечности – и зубы – по улицам, разыскивая меня…

Как же мне быть? А как всегда! «Потворствуй своим желаниям», – велит Змий.

Я пошла в спальню и позвонила Руди на мобильный – на тот, что для экстренной связи. Шорох статического электричества в трубке напоминал не то шум прибоя, не то звон сыплющейся мелочи. Ага, соединили! Слава богу!

– Руди, в квартире все вверх дном! – выпалила я.

В трубке звенел женский голос, холодный и безжизненный. Самодовольный, как у квашни Петровны.

– Набранный вами номер не обслуживается.

– Черт подери! Так обслужи его, сука!

– Набранный вами номер не обслуживается. Набранный вами номер не обслуживается.

Как это?

Я швырнула трубку на рычаг. Что дальше? Желания. Уехать в Швейцарию, жить с Руди, родить детей. Для всего этого была нужна картина Делакруа. Все очень просто. Руди похвалит меня. «Детка, – скажет он. – Детка! Я знал, что на тебя можно положиться!»

Я позвонила Джерому.

– Добрый вечер, солнышко. Великолепно поработали… – пьяно лепечет он.

– Джером! Джером, ты видел Руди?

– А как же! Он минут двадцать как ушел. Оставил у меня ребеночка и ушел! Малышка – просто чудо, глаз не оторвать. Слушай, а я тебе рассказывал, что у Делакруа был романчик с племянником этого, как его…

– А Сухэ-батор уже приходил?

– Нет. Наш великий хан позвонил и сказал, что вот-вот прибудет. А ты знаешь, что в тринадцатом веке монголы герметично запечатывали пленников в сундуки и устраивали пир, услаждая свой слух стонами задыхавшихся…

– Джером, заткнись, ради бога. Я сейчас буду у тебя. Нужно срочно уезжать.

– Радость моя, отъезд намечен на завтра. И потом, после всего, что я сделал, могла бы обращаться со мной повежливее! «Заткнись», скажешь тоже! Фу, как некрасиво…

– Завтра начинается сегодня! Мою квартиру перевернули вверх дном. Я не могу дозвониться до Руди. Мою… – (Мою кошку убили, а тварь уже спускалась по реке, подбиралась все ближе и ближе.) – Что-то не так, Джером. Точнее, все не так. Я сейчас заеду за картиной. Упакуй ее к моему приезду.

Я повесила трубку. Что-то я еще хотела?

Просунув руку в разодранный матрас, я ощупала кроватную раму. Слава богу, на месте! Отодрала изоленту, достала заряженный револьвер. Оружие в руках тяжелее, чем выглядит. И холоднее. Я спрятала револьвер в сумочку, вышла из квартиры, тут же вернулась, взяла паспорт и снова ушла.

Чистая правда: чем нужнее тебе такси, тем труднее его поймать. А если оно требуется позарез, то лучше и не пытаться. Я пошла пешком, мысленно заставляя повернуть вспять ту тварь, о которой лучше не думать, но она продолжала плыть вниз по течению. Я замечала всякие мелочи вокруг. Помню темные булыжники на Дворцовой. Помню гладкую кожу девушки, которая целовалась со своим парнем у подножия Медного всадника. Помню цветы в целлофане возле Исаакия. Помню бортовые огни самолетов, вылетающих из аэропорта Пулково в Гонконг, Лондон, Нью-Йорк или Цюрих. Помню лиловый шелк смеющейся женщины. Помню темно-бордовую кожаную летную куртку. Помню скрюченного бродягу, спящего в картонном гробу. Мелочи, мелочи. Вся жизнь состоит из мелочей, которых обычно не замечаешь. Мышцы челюсти свело до смерти.

У Джерома дверь заперта на засов. Я барабанила по ней изо всех сил, так что этажом выше залаяла собака.

Джером распахнул дверь, втащил меня в квартиру и прошипел:

– Тише ты!

Он захлопнул дверь, бросился к картине, уложенной между листами картона, и принялся обматывать ее упаковочной изолентой и обвязывать бечевкой. На диване лежал его раскрытый чемодан, уже собранный: носки, трусы, футболки, дешевая водка, веджвудский чайник. На буфете стояла пустая бутылка из-под джина.

Я замерла. Что дальше? Чего я хотела?

– Я забираю картину.

Джером хохотнул, как залаял, и даже не удостоил меня взглядом.

– Точно знаешь?

– Да. Я забираю картину. Это наше с Руди будущее, понимаешь?

Он, будто не слыша, опустился на корточки у картины, спиной ко мне.

– Лучше помоги, радость моя. Придержи пальчиком вот здесь, а я затяну потуже.

Я не двинулась с места.

– Я забираю картину.

Джером обернулся, чтобы повторить просьбу, и уперся взглядом в дуло револьвера. На лице мелькнул страх, но Джером тут же совладал с собой.

– Мы же не в кино, радость моя. Ты прекрасно понимаешь, что стрелять в меня не станешь. Ты же ничегошеньки не сделаешь, пока тебе твой кукольник-сутенер не прикажет. Так что, милая барышня, одумайся и опусти пистолетик.

Я была вооружена. Он был безоружен. Ну-ну.

– Отойди подальше от моей картины, Джером. Свали в мастерскую, запрись на замок, и все будет хорошо.

Джером ласково посмотрел на меня:

– Радость моя, между нами разверзлась бездна недопонимания. Это моя картина. Копию сделал я, если ты вдруг забыла. И все удалось провернуть лишь благодаря моим трудам и таланту. А от тебя требовалось только лежать, раздвигать ножки пошире да подмахивать побойчее, потому как, по правде говоря, ничем другим ты никогда в жизни не занималась.

– Няму убили.

– Кто это – Няма?

– Няма? Няма?! Няма – это моя кошечка.

– Прими мои искренние соболезнования. Честное слово, я пролью целое ведро слез над ее могилкой. А теперь, будь так добра, убери свою мерзкую игрушку и вали отсюда. Мне еще нужно упаковать мою – подчеркиваю – мою картину и успеть на самолет. Я улетаю из вашей убогой, подлой, злобной, засранной студеной страны, ради которой я не так давно пожертвовал своим будущим…

– Плевать мне на твою бездну недопонимания. У меня есть револьвер. Картина – моя, понял? И никакая я тебе не радость. Меня зовут Маргарита Латунская.

– Значит, мои слова так и не проникли сквозь толщу пудры и лака, в куриные мозги размалеванной шлюхи…

Он подступил ко мне, протянул руку, чтобы схватить…

– Это моя картина! – рявкнул револьвер.

Голова Джерома запрокинулась с такой силой, что все его тело подбросило. Алая кровь хлестнула в потолок. Я слышала. Хлясть! Джером качнулся, будто оскользнувшись на банановой кожуре.

– Маргарита Латунская, – произнесла тишина, не повышая голоса.

Джером рухнул на пол. Половины лица как не бывало. Убивать – это ощущение, как роды или аборт. Никто не в силах вообразить его адекватно. Странно. Что дальше?

– Браво, госпожа Латунская, браво! – сказал Сухэ-батор, выходя из кухни и плавно прикрывая за собой дверь. – Прямо в глаз! Есть у нас с вами что-то общее.

Сухэ-батор?!

– Где Руди?

– Тут рядом.

Он улыбнулся, блеснув темным золотом. До сих пор я ни разу не видела его зубов.

– Где?

– На кухне. – Сухэ-батор небрежно ткнул большим пальцем за плечо.

Господи, все будет хорошо! От облегчения глаза наполнились слезами. Завтра вечером мы будем в Швейцарии!

– Слава богу! Слава богу… Я уж не знала, что и думать… Няму убили… Господин Сухэ-батор, поймите правильно! Джером… У меня не было другого выхода…

– Я все понимаю, Маргарита. Вы очень помогли Руди. Англичане – вероломный народ. Нация гомосексуалистов, вегетарианцев и третьесортных шпионов. Этот… – Сухэ-батор ткнул носком сапога в ополовиненный череп Джерома. – Этот педик собирался сдать нас всех. Вас, Руди, меня и даже Грегорского, всех…

Значит, Руди жив! Я бросилась на кухню, распахнула дверь. Руди, все еще в рабочей спецовке, сидел, уронив голову на стол. Опять напился?! Да как он мог! Я люблю его больше жизни, и трезвым, и пьяным, но как же он мог в такой момент!

– Руди, любимый, просыпайся! Нам пора!

Я тряхнула Руди за плечи, и его голова неестественно запрокинулась, как голова Джерома. Я увидела его лицо. Мой пронзительный крик оборвался так же внезапно, как и начался. Его раскаты пронеслись над городом и долго-долго не стихали. А в моей голове эти раскаты не умолкнут никогда, пока могильная земля не зацелует мне глаза и уши. Пенные червячки крови выползали на свет из глаз и ноздрей моего любимого. Белого, как воск, белого, как воск.

Из гостиной доносится ровный голос Сухэ-батора:

– Боюсь, вам придется отложить ваше совместное путешествие в Швейцарию…

Комковатая рвотная масса плотно забила рот Руди.

– …навсегда. К сожалению, ваши шале, будуар и детки накрылись медным тазом.

Я, вот это все… Руди, голос Сухэ-батора. А больше ничего.

– Руди! – произнес какой-то чужой, не мой голос.

В голосе Сухэ-батора слышалось равнодушное пожатие плечами:

– Как ни печально, но Руди тоже собирался всех нас сдать. А господин Грегорский не мог этого допустить. Он не вправе рисковать своей репутацией. Поэтому он и вызвал меня, чтобы я провел расследование. Проверка на вшивость дала неутешительные результаты…

– Не может быть.

– Первые подозрения у господина Грегорского зародились, еще когда у вашего дружка «пропал» вагон денег, которые он перевел в Гонконг, чтобы отмыть через одну респектабельную юридическую фирму. В свое оправдание он не смог придумать ничего убедительнее, чем заявить, что его тамошний контакт внезапно отбросил копыта из-за диабетического криза. Мелких жуликов всегда губит жадность в сочетании с отсутствием изобретательности.

У меня под каблуком что-то хрустнуло. Шприц.

Ад выложен кафельной плиткой. Холодильник задребезжал и вырубился.

Включилась логика. Возможно, еще не поздно.

– Скорее! «Скорую»!

– Госпожа Латунская, «скорая» Руди не поможет. Он умер. Не слегка, а совсем, поймите. Похоже, коварный Джером, гнусный изменник родины и фальсификатор, подмешал крысиный яд к праздничной дозе героина.

Любимые глаза. Руди соскользнул со стула и повалился на пол. Хрустнул нос. Я стремглав бросилась в гостиную, обо что-то споткнулась, упала на колени, стала расцарапывать узоры на ковре, продираясь в прошлое. От ужаса я даже не плакала. Костяшки пальцев уперлись во что-то твердое. Револьвер. Револьвер.

Сухэ-батор неспешно застегивал длинное кожаное пальто.

В трех шагах от меня распростерся Джером – навзничь, в луже крови.

А на кухне Руди растянулся ничком, со сломанным носом.

Как это все произошло? Всего два часа назад мы были в фургоне и я больше всего на свете хотела, чтобы Руди мной овладел.

Я еле слышно пискнула. Как Няма под столом.

– Да не убивайтесь вы так, – сказал Сухэ-батор и взял под мышку упакованного Делакруа.

Почему у него никогда не меняется голос? Всегда одинаковый – ровный, сухой и мягкий, как песок в пустыне.

– Песенка вашей шайки спета. Руди с Джеромом оказались предателями. Господин Грегорский не может позволить вам улизнуть. Как известно, в эндшпиле пешек приносят в жертву. Скоро сюда прибудет госпожа Макух, ваша подруга из Интерпола, и ее подручные из Инспекции по перемещению капиталов.

– Что?

– Довольно невинное название для подразделения по борьбе с мафией, правда? Да, это я послал ей анонимное приглашение. Думаю, через несколько минут они подъедут. Да успокойтесь вы. Ничего страшного не случилось. Эти бывшие шпионы только мешают, особенно теперь, когда власти заигрывают с МВФ и торговыми делегациями. Так что вас не станут примерно наказывать за убийство Джерома. Вот украденные картины – совсем другое дело. Это невосполнимая потеря. Но ведь любому ясно, что мозгом операции были не вы. Получите пятнадцать лет максимум, через десять выпустят. Кстати, в Москве лоббируют закон о реформах системы исполнения наказаний. Правда, туговато идет

Он направился к выходу.

– Отдай! Это моя картина! Наша! Моя и Руди!

Сухэ-батор обернулся, с притворным удивлением взглянул на меня:

– У меня создалось впечатление, что Руди больше не претендует на свою долю в украденном шедевре.

– Зато я претендую!

– При всем моем уважении, госпожа Латунская, ваши желания не имеют никакого значения. Никто и никогда не принимал их в расчет.

Что он там наплел про Татьяну?

– Я расскажу следователям про Грегорского!

Сухэ-батор печально покачал головой:

– Увы, госпожа Латунская. Вы у нас теперь убийца, на револьвере отпечатки ваших пальчиков, а баллистическая экспертиза подтвердит, что стреляли как раз из него. Кто же вам поверит? А те, кто мог бы подтвердить ваши показания, лежат бездыханными в этой квартире.

Костяшки пальцев упирались во что-то твердое. Мой револьвер.

– Если вы, госпожа Латунская, чересчур разговоритесь, господин Грегорский найдет способ заткнуть вам рот. Вы себе не представляете, каких масштабов достигла коррупция. Даже в отделе госпожи Макух. У нас в Монголии коррупция давно стала национальным видом спорта, но вы, русские, меня просто поражаете.

– Брось картину, кому сказала, ты, сукин сын, не то убью убью убью убью УБЬЮ! Положи картину на пол, аккуратно, осторожно, положи ее на пол немедленно. Руки вверх! Ты знаешь, я не промахнусь!

Я прицелилась туда, где у людей расположено сердце.

Основное оружие, которое мужчина использует против женщины, – это нежелание принимать ее всерьез.

– Посмотри на Джерома, монгольское отродье! Вот таким ты станешь через десять секунд!

Сухэ-батор улыбнулся понятной лишь ему шутке.

Что ж, прекрасно. Пусть это выражение и застынет у него на лице. Какая разница – одно убийство или два. Я спустила курок.

Щелчок вхолостую. Я снова нажала на спусковой крючок. Никакого эффекта. И еще раз. Ничего.

Сухэ-батор вынул из кармана пять золотистых пулек, подбросил их на ладони.

Я в полном одиночестве смотрела на захлопнутую дверь.

Ничего этого не было. На самом деле ничего этого не было.

Лондон

* * *

Похмельный синдром, ухмыльнувшись, подарил мне несколько минут отсрочки, чтобы я успел изъявить свою последнюю волю, а еще оглядеться и сообразить, что постель, в которой я проснулся, не имеет никакого отношения к Поппи. И – бабах! Похмелье, вооружившись отбойным молотком, приступило к проведению дорожных работ. Наверное, я очень громко застонал, потому что женщина рядом повернулась и открыла глаза.

– Доброе утро! – сказала она, прикрывая грудь простыней. – Я потеряла сережку.

– Привет! – Я как можно любезнее поморщился и сквозь пелену боли вгляделся в соседку.

М-да, одно из тех лиц, на которых сложно представить улыбку. Хотелось верить, что утро обойдется без обычных жалоб: после пробуждения тебе рассказывают о бросившем дружке, о любимом и рано умершем брате или о недавно почившем песике Майкле, и ты уже не понимаешь, сколько призраков делят с вами постель. И все же. У этой лицо суровое, а не нервное. Решительный профиль. Хорошо за тридцать. Не уродина, но и ничего особенного. Либо за ночь она сильно прибавила в возрасте, либо я становлюсь все менее и менее разборчивым. Рыжая. Не худышка. А, вспомнил! Я был на закрытом просмотре, в галерее на Курзон-стрит, где выставлялись картины какого-то Роуэнова приятеля-художника, Пиджена. Или Маджена. Или Смаджена. Что-то в этом роде{95}. Эта рыжая подошла ко мне, и мы долго обсуждали связь квантовой физики с восточными религиями и прочую чепуху. Потом такси и бар на Шефтсбери-авеню, потом снова такси, на него ушли почти все мои деньги, и снова бар, на Аппер-стрит. Потом, значит, сюда, фиг знает как. Как же ее зовут? Кэт? Катрина? Какое-то незамысловатое имя, как у ученицы католической школы. Я всегда забываю имена женщин, с которыми переспал.

Она нащупала в постели сережку, заметила недоумение в моем взгляде и, откашлявшись, представилась:

– Кати Форбс, менеджер по персоналу. Ты у меня дома, в Ислингтоне. Рада познакомиться. Еще раз.

– Привет! А я…

Что-то сдавило мне горло. Я высвободился и обнаружил, что это мои трусы с Вуди Вудпекером{96}.

– А ты – Марко, я помню. Писатель. Мы успели представиться.

Итак, значит, я разыграл писательскую карту. Очень ценная информация. Я осмотрелся. Спальня одинокой женщины. Тюлевые занавески, деревья, окунувшиеся в раннюю осень. Обрамленная репродукция какой-то картины, под ней подпись крупными буквами: «Делакруа». Оригинал, наверное, очень хорош. На полу с моей стороны кровати – кучка салфеток и презервативов и еще бутылка красного вина, почти пустая. На этикетке, между прочим, значился 1982 год! Ну почему все самое лучшее в моей жизни случается, когда я уже так надрался, что ничего не помню?

Субботнее утро в Ислингтоне. Где-то завывала сирена противоугонного устройства.

– Ну вот и славно…

Она ждала, а конец предложения потелепался и завис.

– Ладно, я встаю. Пойду приму душ.

В ее голосе слышался какой-то странный надлом. Наверное, вчера она решила, что я – неограненный бриллиант, извечная мечта леди Чаттерлей.

– Если ты чувствуешь себя так же жутко, как выглядишь, то в буфете на нижней полке есть аптечка, в ней должно быть шипучее средство от похмелья. Если тошнит, постарайся добежать до унитаза. Сделай себе кофе. Если не умеешь обращаться с кофеваркой, есть растворимый. Делай что хочешь, только люстру не уволакивай. Она хоть и не хрустальная, но дорогущая. А если умеешь готовить, я не отказалась бы от тостов с яичницей.

– Да ты не волнуйся! – сказал я. – Я надежный партнер по случайному сексу, так что на меня вполне можно положиться. – Вообще-то, не смешно, но я продолжил в том же духе: – И уж точно не зарежу тебя в душе хлебным ножом{97}.

Выражение ее лица затупило бы любой нож. Она накинула халат, ушла в ванную и открыла кран. В стене задребезжали водопроводные трубы.

Я напялил одежду, которая, к сожалению, не блистала чистотой. От дыры, прожженной в рубашке между пятнами помады и еще чего-то сомнительного, несло гашишем. Мочевой пузырь вспучился, как надувной матрас. Я выбрался из спальни, отыскал маленький туалет и отвел душу. Нереальное удовольствие – отливал 55 секунд, без остановки. На полочке рядом с ароматизатором стояла фотография моей гостеприимной хозяйки Кати Форбс с каким-то лысоватым моложавым типом в лодке под ветвями плакучей ивы, так что у меня мелькнула мысль, не свалить ли, пока муженек не вернулся, но потом я смутно припомнил, что Кати упоминала о разводе. Мы еще сошлись на том, что участие в финансовых пирамидах – гораздо более удобный способ лишиться денег и отравить себе жизнь. Что ж, в таком случае можно надеяться на мирный, неспешный завтрак. Хотя странно, конечно: обычно после развода супруги используют фотографию бывшей половины в качестве мишени для дартс. Может, это ее брат. Я выжал из себя последние капли, протер край унитаза куском туалетной бумаги и дернул за цепочку, отправив выпущенные минувшим вечером сперматозоиды в Северное море. Через три секунды из ванной донесся вопль:

– Не трогай воду, пока я в душе!

– Извиняюсь!

Готовить я умею, а кухня у Кати была прекрасно оборудована. Аппетит у меня с бодуна никогда не страдает. Наоборот, от хорошего завтрака страдает и отступает похмелье. Я плеснул на большую сковороду оливкового масла, измельчил чеснок, нарезал грибы и перец чили, сдобрил базиликом. К взбитым яйцам добавил немного сливок и растертые анчоусы, которые провоняли весь холодильник. Весь этот холестериновый Везувий я присыпал легким снежком тертого уэнслидейла, по краям кратера стратегически разместил фаршированные оливки. Обжарил в тостере зерновой хлеб до золотистой корочки. В масленке веджвудского фарфора – настоящее сливочное масло. В ящике на подоконнике росла зелень, и я сорвал пару листиков петрушки. На гарнир к омлету пошли мясистые помидоры, крупно нарезанные стебли сельдерея, горсть изюма и немного картофельного салата. Кофеварка оказалась той же модели, что у меня, так что проблем не возникло. Я выхлебал кружку чудо-напитка, и через несколько минут головная боль сдалась.

– Ух ты! – Кати, с замотанной полотенцем головой, вошла на кухню; серые тренировочные штаны и застегнутая на все пуговицы кофта не сулили никаких фривольных забав после завтрака. – Ты не писатель! Ты скульптор от кулинарии!

– Рад стараться, – пробормотал я.

Она выглянула в коридор, подобрала «Дейли телеграф» с коврика у двери, села за стол и раскрыла газету. Начала сразу с воскресного приложения, которое я никогда и ни при каких обстоятельствах не читаю – даже когда занят переездом и уделяю особое внимание курсу акций на сингапурской бирже.

Я тоже присел к столу. Очень приятная комната. За домом – небольшой заросший сад. Перед окнами – приподнятый тротуар. Человечьи ноги, собачьи лапы, колеса детских колясок. На сосновом комоде – коллекция CD с популярной музыкой. В духе принцессы Дианы: Элтон Джон, Паваротти, «Времена года». На стене – китайский ковер. На камине – целый зоопарк этностатуэток. Терракотовая плитка, японские абажуры. Интерьер из воскресного приложения к «Дейли телеграф».

– Отсутствие упреков поутру очень бодрит, – непринужденно заметил я.

Кати посмотрела на меня поверх газеты:

– А почему должны быть какие-то упреки? Мы же здравомыслящие люди. – Она съела еще кусочек омлета и добавила: – Вдрызг упившиеся здравомыслящие люди.

– Тоже верно. – (Мне на язык попал чили, пришлось отхлебнуть воды.) – А что, если нам с тобой, здравомыслящим людям, при случае еще раз упиться вдрызг?

На обдумывание моего предложения у Кати ушло целых три секунды.

– Нет, Марко. Не стоит.

Ха, все-таки запомнила, как меня зовут!

– Ну ясненько.

Я налил нам еще кофе.

– Кати… извини за неуместное любопытство, но в туалете я заметил фотографию и подумал: может, я заступил на чужое поле?

– Поле здесь только мое{98} На снимке мой муж. Мы с ним расстались, а он взял и умер.

Я подавил невольный смешок.

– Соболезную… Не знаю даже, что сказать…

– Он был тот еще обалдуй. Всегда хотел, чтобы последнее слово оставалось за ним. Это случилось четыре месяца назад. Как раз под Уимблдонский турнир. Диабетическая кома. В Гонконге не сумели вовремя поставить правильный диагноз.

Я выдержал почтительную паузу.

– Хочешь еще тостов?

– Спасибо.

В дверь позвонили. Кати пошла открывать.

– Кто там?

– Посылка для миссис Форбс! – крикнул мужской голос.

– Мисс Форбс! – отчеканила Кати тоном дрессировщика, в сотый раз повторяющего собаке простейшую команду, поглядела в глазок и отодвинула засов. – Мисс! Мисс!

Парень с блестящими волосами и огромными, как у шимпанзе ушами, одетый в синюю спецовку, втащил в прихожую здоровенный ящик и, увидев меня, скорчил понимающую рожу, мол, «Отлично, Сирил!»{99}.

– Распишитесь, пожалуйста, вот тут, мисс Форбс!

Она подписала квитанцию, и он ушел.

Мы посмотрели на ящик.

– Какой большой подарок, – сказал я. – У тебя что, день рождения?

– Это не подарок, – ответила она. – Это моя законная вещь. Помоги-ка распаковать. В шкафчике под раковиной – молоток и плоскогубцы, в коробке со всякой чепухой…

Мы отодрали крышку от ящика, и боковые стенки отвалились.

Кресло королевы Анны.

Мысли Кати унеслись куда-то далеко-далеко.

– Марко! – сказала она. – Спасибо тебе, завтрак был отличный. И вообще… Но сейчас тебе лучше уйти… – Ее голос задрожал. – Ты хороший парень.

– Ладно, – кивнул я. – Можно хоть душ принять?

– Прошу тебя, уходи.

Осень усыпала улицы, пропитала воздух дымным ароматом. Еще не было и десяти утра. Свежо, и солнечно, и туманно – все сразу. Надо бы добраться до Альфреда где-нибудь около полудня, от него – к Тиму Кавендишу, а вечером прийти домой пораньше, пересечься с Джибрилем. Заходить домой сейчас не было смысла. Ну что ж, весь день от меня будет нести сексом.

Да, Кати Форбс – не самая веселая компания, но гораздо лучше, чем та безбашенная телка из Кэмдена, которая привязала меня кожаным ремнем к изголовью кровати и стала снимать на видео, как по мне ползает ее ручной тарантул. «Не ори! – орала она. – Хоббит ничего тебе не сделает! У него удалены ядовитые железы!» – хотя в тот момент его железы волновали меня меньше всего.

Очевидно, я высоко оценил интеллект Кати, если представился писателем, а не драммером. И тем не менее… «Я на следующее утро» не особо впечатлен «Я предыдущим вечером». В течение дня я меняю множество «я», и каждое трепетно относится к отведенному ему времени. Особенно это касается «валяющегося в постели я» и «кайфующего в горячем душе я». «Опаздывающий я» питает к этой парочке глубокое отвращение.

На самом деле я драммер. Ну, барабанщик. Нашу группу я назвал «Музыка случая», в честь книги одного типа из Нью-Йорка{100}. Мы, если так можно выразиться, «беспорядочное музыкальное товарищество». В общей сложности нас человек десять, и в зависимости от того, кто собирается на сцене, те и выступают. Это уж как повезет. У большинства весьма беспорядочный стиль жизни. Играем в основном свои вещи, хотя, если с наличными туго, исполняем все, что пожелают слушатели в зале. Нам уже предлагал контракт один лейбл, крупнейший в южной Бельгии, но мы решили дождаться кого-нибудь посерьезней – EMI, к примеру, или там Геффена{101}. «Музыка случая» очень популярна в Словакии, кстати. Прошлым летом мы отыграли там несколько концертов, нас здорово принимали.

Вообще-то, я и писатель тоже. Точнее, литературный негр или литературный призрак, как вам больше нравится. Моим первым опубликованным проектом стала автобиография некоего Денниса Макесона, пейс-боулера, который в середине восьмидесятых играл в сборной Англии по крикету. Дождливое было время{102}. «Твистлетуэйтский торнадо» заслужил высокую оценку «Йоркшир пост»: «Кто бы мог подумать, что перо Макесона так же виртуозно, как и его крученые подачи! Как так?!{103}» Окрыленный успехом, я взялся за историю жизни одного престарелого типа, Альфреда, который живет рядом с Хэмпстед-Хит вместе со своим бойфрендом Роем, – тот помоложе, правда ненамного. Я прихожу к ним раз в неделю, Альфред вспоминает молодость, я записываю его рассказы на магнитофон, кое-что конспектирую, а потом за неделю превращаю все это в связное повествование. Рой, сын какого-то канадского сталелитейного магната, расплачивается со мной еженедельно. Эти деньги я трачу на оплату своего жилья и походы по винным барам.

В лабиринте улиц северо-восточного Лондона немудрено заблудиться. Похоже, я сбился с пути. Улочки вьются и петляют среди скверов, тупиков, проездов и аллей. Пару месяцев назад мы с чемпионкой Уэльса по кикбоксингу резвились до утра в каком-то автодоме, где-то за Хаммерсмитом. Она сказала, что Лондон напоминает ей гигантский лабиринт с крысами. Я с ней согласился, но с оговоркой – здешние крысы любят свой лабиринт.

Все трещины на тротуаре присыпаны листьями. В детстве я часами пинал палую листву, стараясь не наступать на трещины{104} и собачьи какашки. Раньше я был суеверным, теперь и это прошло. Раньше я верил в бога, теперь и это прошло. Потом я был марксистом. Мы с лидером нашей партийной ячейки стояли у станции метро «Квинсуэй» и приставали к прохожим – что они думают о боснийском вопросе. Естественно, большинство пожимали плечами и отворачивались. «Значит, сэр, у вас нет своего мнения на этот счет?» Брр, вспомнить стыдно.

Кто я теперь? Да вроде как никто, только постарше. Ну, может быть, немножко буддист.

Не пора ли поволноваться о месячных Поппи? Презерватив подложил нам подляну. Когда он там порвался? Десять дней назад. По идее, месячные у нее должны начаться в конце следующей недели. Если опоздают на неделю – куда ни шло, это можно объяснить нервотрепкой, связанной с ожиданием. Значит, еще две недели можно не беспокоиться, а на третьей посмотрим. Ну как-то так. Индия была бы счастлива, родись у нее братик, товарищ для игр. А когда, лет через двадцать, какой-нибудь профессор философии задаст ему вопрос, в чем первопричина его бытия, он ответит, теребя сережку в ухе или в носу: «Бешеная страсть и гнилая резина». Случай. Купи я другую пачку презервативов, его бы не было на свете, а может, и не будет. Учти сослагательное наклонение и расслабься.

А может, я бесплоден. Это было бы крайне досадно. Столько денег потрачено на презервативы – и выходит, что зря. Хотя не совсем зря – а СПИД и другие напасти, о них забывать нельзя. Парк Хайбери-Филдс. Ну я вроде почти выбрался. Мне нравится викторианский пейзаж, нравятся стаи голубей в туннелях аллей. Подростки с сигаретами на качелях. Последний раз я был тут в Ночь костров{105}, вместе с Поппи и Индией. Индия тогда впервые увидела фейерверк. Она взирала на все невозмутимо, с королевским достоинством. А потом несколько дней только об этом и говорила. Классная она девчонка, вся в мать.

Скоро снова Ночь костров. Изо рта вырывается парок. Мальчишкой я в такую погоду воображал себя паровозом. Ну как все дети. Старики степенно выгуливают лабрадоров по слякотным лужайкам. На дорожках молодые папаши учат сыновей кататься на двухколесных велосипедах. Некоторые папаши моложе меня. И наверняка приехали на «БМВ» – вон, машины стоят неподалеку. Я же всегда передвигаюсь на своих двоих. А вот прежний дом Тони Блэра. Почтальон вынимает письма из почтового ящика. По кварталам ленточной застройки идешь, как вдоль книжной полки. Студенческая берлога, студия графического дизайна, семейный очаг: кухня в ярких тонах, дверца холодильника вся в детских рисунках, прилепленных магнитиками. Кабинет антиквара. Комната в цокольном этаже, полная игрушек, вертолет кружит и кружит. Гостиная, увешанная охотничьими трофеями и оружием, картинами и люстрами, так и склоняет к грабежу любого, кто идет на стадион «Арсенал» или плетется на биржу труда в Финсбери-Парк. Офисы никому не известных групп психологической поддержки, службы гражданского надзора, отделения бесполезных профсоюзов. Мимо шагают трое в черных костюмах, сворачивают на Калабрия-роуд. Один разговаривает по мобильнику, другой несет черный чемоданчик. Что они делают тут в субботу? Должно быть, риелторы. Почему им выпала такая жизнь, а мне – совсем не такая? Если б я захотел, то мог бы стать адвокатом, бухгалтером или еще кем-то из тех, кто в состоянии позволить себе особняк рядом с парком Хайбери-Филдс. Мои приемные родители – из среднего класса, живут в графстве Суррей. Я учился в хорошей школе. Получил работу в приличной компании, в лондонском Сити. И в двадцать два года жрал на завтрак прозак. У меня был личный психоаналитик. Страшно подумать, сколько денег я потратил на то, чтобы он объяснил, что со мной происходит. Когда я сказал, что меня усыновили, у него глаза аж загорелись! Психология приемных детей была темой его докторской диссертации. Но в конце концов я сам разобрался, в чем проблема. Все дело было в том, что я перестал предпринимать решительные шаги. Нет, не рискованные затеи, а именно решительные шаги, когда срываешься с насиженного места, все бросаешь и начинаешь заниматься чем-то новым, с нуля.

Вот так теперь я и живу, безуспешно борясь со всевозможными сроками и дедлайнами – прежде всего, конечно, финансовыми, – зато я выбираю их сам, всякий раз, как начинаю заниматься чем-то новым. Иногда приходится нелегко. В этой трехногой эстафете независимость и незащищенность ковыляют рука об руку. Джим, мой приемный отец, говорит, что раз я сам сделал выбор, то нечего ждать сочувствия от окружающих. Он прав. Но почему я сделал именно такой выбор? Вот что хотелось бы знать. Ответ один: потому что я – это я. На самом деле за этим ответом кроется только новый вопрос: а почему я – это я?

Всему виной Случай, вот и весь ответ. Потому что слепой бармен по имени Случай наугад смешал коктейль из генов и обстоятельств.

Вот бездомный предлагает прохожим купить журнал «Биг иссью». Почему он стоит у входа в магазин, где за антикварную кровать с медными шариками отдают 250 фунтов и радуются выгодной покупке? Почему вон тот парень – водитель автобуса, а эта женщина – измотанная официантка из «Пицца-хат»? Случай. Люди утверждают, что делают выбор, но в действительности дело в другом: они выбирают то, что выбирают, исключительно по воле случая. Почему вон тот сизый лоснящийся голубь лишился лапы, а пестрый – нет? Случай. Почему вот эта манекенщица с пышными формами рекламирует именно эти джинсы? Случай. Разве это не очевидно? Невысокая тетка в оранжевом анораке переходит дорогу прямо под носом у таксиста, который засмотрелся на длинноногую даму с болонкой и мысленно раздевает ее. Почему вот-вот под такси попадет эта коротышка, а не я?

Твою мать!

Вот уже второй раз за сегодняшнее утро я открыл глаза, лежа рядом с незнакомой женщиной. Но на этот раз дискомфорт был куда больше. В левой ноге пульсировала боль. Перед этим взвизгнули тормоза и с треском оторвался рукав. Что-то пролетело по воздуху – наверное, я. Круглый, как у Нодди{106}, глаз такси. Тетка рядом со мной была шокирована куда больше Кати Форбс. К теткиной щеке прилипли сухой лист и палочка от леденца.

– Зашиби ворон! – выдохнула тетка.

Ирландка. В возрасте. Палочка отвалилась от щеки.

Над нами склонился таксист, толстяк-кокни. С виду Санта-Клаус, только без его бороды и доброты. Двигатель он не выключил. Он еще не решил, как себя вести – орать на нас или жалеть.

– Слепая курица! Не видела, что ль, куда прешь?

Тетка захлопала глазами, как кукла:

– Я… я… Не видела.

– Ничего себе не сломали?

Вопрос был обращен к нам обоим. Нога запротестовала, но я все-таки поднялся и выяснил, что могу стоять и даже шевелить пальцами. Женщина тоже встала.

– Я все видела! – с аристократическим прононсом воскликнула длинноногая хозяйка болонки. – Он таким регбийным захватом буквально вышиб ее из-под колес. А потом оба так и покатились – кувырком, кувырком. Он ей жизнь спас, знаете ли, – пояснила она неизвестно кому, потому что других свидетелей происшествия не было, если не считать таксиста, который ее не слушал.

– Большое спасибо, – отряхиваясь, сказала тетка в анораке, будто я предложил ей чаю. Глаз у нее начал заплывать.

– Да не за что, – тем же тоном ответил я. – У вас под глазом будет фингал.

– Ну это не самое страшное… Вы свободны? – спросила она таксиста.

– А с тобой-то все в порядке? Голову не расшибла?

– Нет-нет, все хорошо. Подвезете меня?

– Я подвожу любого, кто платит. Но послушай-ка…

– Видок у меня, наверное… Да и у вас бы на моем месте… Впрочем, не важно. Я совершенно здорова и платежеспособна. Пожалуйста, отвезите меня в аэропорт.

Таксист с подозрением посмотрел на нее, но она не собиралась отступать.

– Ладно… Ну оно и к лучшему. Если будешь сидеть в такси, под колеса снова не угодишь. Куда везти? В Хитроу, в Гатвик или в Лондон-Сити?

– В Гатвик, пожалуйста.

Таксист перевел взгляд на меня:

– А ты как, сынок?

Я огляделся в поисках того, кто подсказал бы мне ответ, но за неимением такого кивнул:

– Да вроде ничего.

Таксист повернулся к тетке:

– Ну, садись.

Такси отъехало.

– Подумать только! – сказала длинноногая дама. – Просто фантастика!

Я собрался с силами и пошел прочь от места происшествия, где уже начинали собираться прохожие. Случай. Если бы кресло не доставили сегодня утром, Кати Форбс не взбыркнула и не попросила меня убраться восвояси, меня бы не оказалось в этом месте в это время и тетка попала бы под машину. Я впервые в жизни кого-то спас. Все оказалось так обыденно, словно забираешь проявленные снимки в фотоателье при аптеке «Бутс». Поначалу вроде бы волнуешься, а потом выходит пшик. Я заметил телефонную будку, хотел позвонить Поппи, рассказать, что произошло, но потом передумал. Решит еще, что хвастаюсь. Впрочем, я уже думал о другом. Я прошел по пешеходному переходу на кольце к станции метро «Хайбери и Ислингтон», порылся в карманах куртки, пытаясь отыскать пятерку, припасенную про черный день, как вдруг трое в черных костюмах – те самые, которых я видел чуть раньше, – оттеснили меня от кассы и зажали в угол за газетным киоском. Я еще не оклемался от своего регбийного маневра, поэтому не сразу сообразил, что происходит. Все вокруг усиленно делали вид, что ничего не замечают. Чертов Ислингтон!

Как ни странно, я почти оценил юмор ситуации.

– Если вы собираетесь меня ограбить, то обратились не по адресу…

– Ррраск’звайпрр’бабу!

Курды, что ли, тут гоп-стопят?

– Простите, ребята, не понял.

Он тычет железным пальцем мне в грудь:

– Ты! Рррасказывай – нам – пррра – бабу!

А, шотландец. Про какую бабу? Про Кати Форбс? Это что, ее дружки?

– Про дамочку в оранжевой ветровке, приятель, – растягивая слова, пояснил второй.

Техасец, что ли? Как-то раз техасец с шотландцем… Похоже на начало анекдота. Однако эти типы явно не шутили. Судя по их виду, последний раз они шутили в детском саду. Коллекторы, долги вышибают?

– Про ту, кого ты только что вытащил из-под колес такси. У нас есть свидетели.

– А, вот вы про кого. Да. Вытащил.

– Мы из полиции. – Шотландец помахал каким-то удостоверением.

Что у меня из противозаконного? Вроде бы ничего.

– Куда она поехала?

Дело не во мне.

– Куда?.. – бормочу я вместо ответа.

– Ногастая дама с собачкой утверждает, что пострадавшая поехала в аэропорт. Вот ты нам и скажи, в какой именно.

– В Хитроу.

Сам не знаю, почему я соврал, но раз уж лживое слово вылетело, брать его назад опасно.

– Не врррешь, дррружок?

– Нет, конечно. Зачем мне врать?!

Они уставились на меня, как инквизиторы. Третий, который так и не проронил ни слова, сплюнул. Все трое дружно повернулись и зашагали к «ягуару» с дымчатыми стеклами, который ждал у цветочного киоска. Взвизгнули шины, прохожие с любопытством косились на меня. Я их не виню. На их месте я бы тоже с любопытством косился на меня.

* * *

Коренным лондонцам известно, что каждая ветка подземки имеет свой особый характер и свое особое настроение. Виктория, например, оживленная и безотказная. Юбилейная, младшенькая, не оправдавшая надежд семьи, тянется в пригороды, виляет туда-сюда, вечно разветвляется, пуская все новые и новые отростки, огибает Гринвич, а где-то на востоке ныряет под реку и снова уходит на север. Что касается линий Дистрикт и Кольцевая, то тут сама смерть предпочтет поймать такси, если захочет поспеть к сроку. Переполненные пассажирами, которые спешат на вокзалы Кингз-Кросс или Паддингтон, и туристами, которые курсируют по музеям и не знают более коротких путей, эти ветки ужасны, как токийское метро – ну, каким я его себе представляю. Один преподаватель потребовал от нас доказательств, что поезда на Кольцевой действительно движутся по кольцу. Доказательств ни у кого не нашлось. Тогда это произвело на меня глубокое впечатление. Сейчас в этой истории меня больше всего впечатляет тот факт, что за эту чушь ему платили жалованье. Ветка Доклендс, точнее, Доклендское легкое метро со станциями «Принс-Риджент» и «Вест-Индия-Ки», «Галлионс-Рич» и «Ройял-Альберт» – типичный сосед-нувориш. Ни громогласная Пиккадилли, ни ее близняшка, тетушка Бейкерлоо, не одобрили бы такой безвкусной вычурности. Центральная – кузина средних лет, прямая и целеустремленная, без загибов. Таковы основные линии. Ветка Метрополитен слишком скучная, о ней нечего сказать, кроме того, что на схеме она миленького цвета фуксии и ею пользуются тогда, когда приходится провожать кого-то в последний путь.

Есть еще фантасмагорические линии, вроде фантасмагорических пьес Шекспира. Перикл, Хаммерсмит и Сити. Восточная Верона. Тит Андроник из Ватерлоо.

На схеме метро Северная линия обозначена черным. Она славится своей глубиной. Тут совершается больше всего самоубийств, часты случаи ограблений, а еще ею пользуются студентки театральной академии, которые почти наверняка станут девушками Бонда{107}. Она вообще какая-то мрачная, даже в названиях станций сквозит жуть: «Морден», «Брент-Кросс», «Гудж-стрит», «Арчуэй», «Элефант энд Касл» и наконец-то отремонтированная «Морнингтон-Кресент». Она много лет была закрыта, и, проезжая мимо, я всякий раз воображал, будто проплываю в батискафе мимо затонувшего «Титаника». Пожалуй, Северная – психопат в почтенном семействе. Голые стены ее станций на южном берегу Темзы не прельщают никого из рекламодателей. Даже производители лестничных подъемников не желают размещать свою рекламу в Кеннингтоне. Я никогда не бывал в Кеннингтоне, но знаю, что там нет ничего, кроме обшарпанных коробок жилых домов, построенных в пятидесятые годы, заколоченных залов для игры в бинго и центра по продаже подержанных автомобилей, где бесприютный ветер шелестит оборванными пластиковыми растяжками. В таких местах снимали заслуженно забытые фильмы с антигероями из пролетарской среды, которых играли британские рок-звезды. В таком районе жил бы и я, если бы не кредитные карты.

Лондон – это особый язык. Как и любой город, наверное.

В покачивании вагона улавливаю интересный ритм. Напоминает блюзовый рифф… Или что-то иранское. Записываю на тыльной стороне ладони. Откуда этот солоноватый запах заливных лугов… Ах да, духи Кати Форбс.

Посмотрите-ка на нее. На эту женщину. Страстная. Жгучая. В черном бархате. В ней нет ничего распутного. Интеллигентная, сосредоточенная. Какую книгу она читает? А кожа! Какая кожа – совершенно черная, западноафриканская, настолько черная, что отливает синевой. Гордый изгиб великолепных губ. Что же она все-таки читает? Ну-ка, наклони чуть-чуть обложку, солнышко… Набоков! Так я и знал: у девочки есть мозги! Если даже я наплюю на приличия и заговорю с ней, если даже я наплюю на приличия и просто пересяду поближе к ней в полупустом вагоне, она подумает, что пристаю, и ощетинится. А если бы случай свел нас на вечеринке, не возникло бы никаких проблем. Она та же самая, я тот же самый. Однако случаю угодно было нас свести в этом вагоне, где у нас нет никакой возможности познакомиться.

И все же там, на поверхности, на земле, чудесное утро. Сорок минут назад я спас человеку жизнь. Значит, вселенная передо мной в долгу. Недолго думая, я встаю и направляюсь к ней.

Только хочу заговорить с ней, как из соседнего вагона входит бездомный. Его глаза повидали такое, чего я, надеюсь, никогда не увижу. Одну бровь рассекает глубокий порез. В подземке хватает мошенников, но этот парень явно не из их числа. Ну и что, какая разница. Даже если подавать только настоящим нищим, то сам станешь одним из них. Таких, как Марко, спасает от разорения и полной нищеты только одно – собственный эгоизм.

– Извините, господа, – говорит он усталым, опустошенным голосом; такой не подделаешь. – Мне стыдно вас просить. Нам всем неловко. Но мне совершенно негде спать, а ночь сегодня опять будет очень холодная. В саммерфордской ночлежке есть места, но за ночлег нужно заплатить двенадцать с половиной фунтов. Если можете, пожалуйста, помогите мне. Я понимаю, что отвлекаю вас, еще раз простите. Больше мне нечего сказать…

Все отводят глаза. Даже просто взглянуть на бездомного значит взять на себя некие обязательства. Одно время я работал в «Самаритянах». Мой начальник, который сам три года был бездомным, рассказывал, что самое страшное – это превращение в невидимку. И еще то, что нет ни единого местечка, где ты бы мог остаться один, войти и запереть за собой дверь. Если не считать кабинки в уборной на станции Кингз-Кросс, где по одну сторону от тебя наркоман, а по другую – пара гомиков.

Гори оно все синим пламенем. Рой мне сегодня заплатит.

Протягиваю бездомному пару фунтов, на которые собирался выпить чашку капучино. А, обойдусь. Все равно кофе вреден, а у Кати Форбс я выпил его столько, что до сих пор полон энергии.

– Огромное вам спасибо, – говорит бездомный.

Я киваю. На секунду наши взгляды пересекаются. Дела его совсем плохи. Он ковыляет в соседний вагон.

– Прошу прощения, господа. Мне совестно вас беспокоить…

Девушка в черном бархате выходит на следующей станции. Теперь я никогда не узнаю вкуса устриц, скользящих по желобу моего языка на ее…

А в «Самаритянах» я, к слову сказать, недолго продержался. Бессонница замучила. Я все придумывал концовки для историй, которые начались на моих глазах. Может, поэтому я и стал литературным призраком. Тут за концовки я не отвечаю.

На Северной ветке есть одно-единственное приличное место, туда я сейчас и направляюсь: Хэмпстед. Лифт меньше чем за минуту вынесет вас обратно на земную поверхность. Не пытайтесь для экономии времени воспользоваться винтовой лестницей. Уж поверьте мне на слово. Быстрее будет прорыть туннель.

«Непреложное молчание лифтов». Хорошее название композиции для «Музыки случая».

Представляется случай подумать. В лифте даже Джибриль замолкает.

Однажды Поппи сказала, что все бабники – жертвы.

– Жертвы чего?

– Неспособности общаться с женщинами иначе.

Еще она добавила, что бабники либо вообще не знали матери, либо не знали нормальных отношений с матерью.

– Ты хочешь сказать, что бабник ищет в каждой женщине, с которой спит, замену своей матери? – раздраженно спросил я.

– Нет, – сказала Поппи, не раздраженно, а задумчиво. – Я не знаю точно, что вам от нас нужно. Но это как-то связано с потребностью получать одобрение.

Двери лифта открываются, и вы неожиданно попадаете на усыпанную листьями улицу, где даже «Макдональдс» сменил свои кричащие красно-желтые фирменные цвета на черный с золотом, притворяясь книжным магазином. В Хэмпстеде обитают потомственные богачи. Последние владельцы имперских состояний. На день рождения они водят внучат в Британский музей. Супруги изводят друг друга на самый элегантный манер. Когда я работал рассыльным в садоводческом центре, у меня была подруга из этих мест, Саманта. Или Антея. А может, Пантея. Ее дом стоял напротив дома ее матери. Так вот, своего пони она любила больше, чем меня, что, в общем-то, понятно, но самой большой ее любовью была реставрация старых плетеных стульев. Да ладно тебе, Марко. Это было очень давно.

Небо затягивалось отвратными облаками, грязно-белыми, как откопанные фарфоровые черепки. Я невольно вздохнул, весь мир едва не плакал. Вчера у меня был классный маленький зонтик, но я где-то его забыл – то ли у Кати, то ли в галерее, то ли еще где. Ну и фиг с ним, я и сам его где-то подобрал. Ветер усиливался, огромные листья вились над каминными трубами, как белье в стиральной машине. На этих эдвардианских улочках я вряд ли задержусь.

Первые капли дождя пятнали тротуары и наполняли ароматом сады. Я подошел к дому Альфреда.

Дом Альфреда – высокий особняк на углу, с башенкой, словно созданной для проведения литературных вечеров. Их тут и впрямь устраивали. На них бывали и молодой Дерек Джармен, и Фрэнсис Бэкон, и Джо Ортон{108}, еще до того, как прославился, и множество менее известных философов и некогда знаменитых литературных деятелей. Гости Альфреда – как музыкальные группы, которые гастролируют по университетским кампусам, – либо будущие, либо бывшие знаменитости. Угасшие и еще не вспыхнувшие звезды. В шестидесятые годы Альфред попытался основать какое-то гуманистическое движение, но его идеализм обрек затею на провал. Впрочем, бывшие единомышленники по-прежнему заглядывают к Альфреду – всякие там епископы из «Кампании за ядерное разоружение»{109}, этот обаяшка Колин Уинсом{110}. Слыхали о нем? То-то и оно.

У Альфреда нужно долго ждать, пока откроют. Мысли Роя далеки от бытовых мелочей вроде звонка в дверь, особенно когда он сочиняет. Альфред просто плохо слышит. Я вежливо звоню пять раз, жду, разглядывая сорняки в растрескавшихся ступеньках крыльца, и только потом начинаю стучать.

В полумраке возникает лицо Роя. Завидев меня, он улыбается и поправляет парик. Дверь, распахнутая резким толчком, чудом не задевает мне нос.

– А! Привет! Входи… э-э-э… – (У него та же проблема, что у меня: вечно забывает имена.) – Входи, Марко.

– Здравствуй, Рой. Что у вас новенького?

Рой выговаривает слова на манер Энди Уорхола{111}, будто они долетают до него из другой галактики, откуда-нибудь с Андромеды, а то и дальше.

– Да ну тебя, Марко… Ты спрашиваешь, как доктор… Или ты у нас теперь врач?

Я смеюсь.

Рой помогает мне снять куртку и набрасывает ее на набалдашник в форме ананаса, – надо бы выяснить, как правильно называется эта штука, – украшающий лестничные перила.

– Как твоя «Музыка случая»? Хорошо вам, молодым, – играете вместе, вдохновляете друг друга… Прямо завидно.

– Две недели назад записали пару вещей. А сейчас снова репетируем на складе у дяди Глории. – (Денег на аренду нормального помещения хронически не хватает.) – Новая подружка нашего басиста играет на колокольчиках. Так что пытаемся немного расширить репертуар. А как тебе сочиняется?

– Не очень. Все, что пишу, загадочным образом превращается в «Хорошо темперированный клавир».

– А что не так с Бахом?

– Да ничего. Просто после этого мне снятся эшеровские коты, которые синхронно гоняются за хвостами друг дружки{112}. А еще, взгляни-ка, вот что прислал мне мой лукавый юный друг по имени Клем.

Он протягивает мне почтовую открытку с изображением земного шара и надписью на обороте: «Жаль, что тебя здесь нет. Клем».

Рой никогда не смеется сам, зато любит смешить других. Сейчас он застенчиво улыбается:

– Послушай, у тебя золотые руки. Ты не посмотришь нашу кофеварку? Она на кухне. У меня с ней с самого начала не заладились отношения. Она родом из Германии. Похоже, немцы заложили в нее антиамериканскую программу. Как ты думаешь, может, они до сих пор нам мстят за поражение во Второй мировой?

– А что с кофеваркой?

– Господи, ты снова спрашиваешь, как доктор, точь-в-точь. Доктор Марко! Она все время переливается через край, а из носика ничего не капает. Скапутилась чертова машина. Или скопытилась.

Когда я впервые оказался у Альфреда и Роя на кухне, она выглядела как декорации к фильму о землетрясении. Она и сейчас выглядит не лучше, но я уже обвыкся. Кофеварка обнаруживается под бюстом из сетки-рабицы.

– Мы подумали: может, это приведет чертову машину в чувство, – поясняет Рой. – К тому же так ее легче заметить. Бюст сделал Вук, специально для Альфреда, еще весной.

Вук – очень красивый юный серб с сомнительной визой, который временами живет у Альфреда, когда ему совсем некуда податься, кроме Сербии. Он носит кожаные штаны, и Альфред зовет его «наш сербский волчонок». Больше мне ничего не известно – вопросов я не задавал.

– По-моему, дело в том, что вместо молотого кофе тут чайная заварка.

– Ты шутишь! Не может быть! Дай-ка взглянуть. Надо же, ты прав… Хорошо, а где же тогда кофе? Марко, ты не знаешь, где у нас кофе?

– Неделю назад он был теннисной пушке.

– Нет, оттуда Вук его убрал… Погоди… Дай подумать… – Рой обводит кухню взглядом Творца, который осознает, что сам заварил кашу, которую теперь не расхлебать. – Точно! В хлебнице! Ладно, ступай к Альфреду, он у себя в кабинете. Перечитывает предыдущую главу своей жизни. Мы оба считаем, что у тебя великолепно получилось! А кофе я попозже принесу, когда накапает.

Мне жаль Роя. Когда-то его сочинения публиковались. До сих пор, роясь у букинистов, он находит старые издания и радостно демонстрирует их мне. Несколько раз его вещи исполняли в концертах и даже записали на радио. По американскому радио передавали его Первую симфонию, и Линдон Джонсон{113} прислал Рою благодарственное письмо, в котором говорилось, что им с женой очень понравилось. Некоторые критики весьма недоброжелательно отнеслись к успехам Роя, и на него выплеснулась волна негатива. Это его так расстроило, что он перестал публиковаться. Он только сочиняет опус за опусом, но ничего не издает, и никто не слышит его сочинений, кроме Альфреда, сербского волчонка да меня. Сейчас он работает над Тринадцатой симфонией.

Эх, знал бы он, что говорят про «Музыку случая»! Кровь в жилах стынет. Один обозреватель из «Ивнинг ньюс» написал, что мир бы только выиграл, если б нас самих пропустить через ту мясорубку, в которой рождается наша музыка. Эта рецензия меня очень обрадовала.

Поднимаясь на второй этаж, неожиданно вспоминаю наш с Поппи разговор при самой первой встрече, на какой-то вечеринке. Все гости уже отрубились, серое дождливое утро размывало ночь.

– А ты когда-нибудь задумывался, что потом происходит с твоими женщинами? Как ты влияешь на их жизнь?

– К чему ты клонишь, Поппи?

– Я ни к чему не клоню. Просто я заметила, что ты обожаешь рассуждать о причинах. А о следствиях – никогда.

Я постучал к Альфреду и вошел. В кабинете обитали фотографии друзей, далеко не новые. Альфред по-стариковски смотрел в окно. Над Хэмпстед-Хит беспорядочно телепались завесы дождя.

– Скоро наступит зима, друг мой gustviter![23]

– Здравствуй, Альфред!

– Еще одна зима. Надо поторапливаться. Пока мы с тобой дошли только до главы… до главы…

– До шестой главы, Альфред.

– А как твои родные?

Может, он меня с кем-то путает?

– С ними все в порядке. Видимся.

– Понимаешь, мы с тобой только на шестой главе. Надо поторапливаться. Мое тело сдает. Предыдущий отрывок тебе удался. Очень недурственно. Ты – писатель, мой юный друг. Сегодня сделаем побольше. Зеленым я пометил места, где следует поправить. Итак, приступаем. Где твой блокнот?

Я помахал блокнотом. Альфред указывал на стул подле себя.

– Пока ты не сел, поставь, пожалуйста, пластинку с Третьей симфонией Вогана Уильямса{114}. Она на полке под буквой «В». Пастораль.

Я обожаю Альфредову коллекцию пластинок. Настоящие, большие, черные, пластмассовые. Толстые. Мне нравится прикасаться к ним – это как встреча со старым другом. Компакт-диски обрушились на нас с возмутительной наглостью, не дав опомниться, и мы слишком поздно поняли, что нас поимели. Между диском и пластинкой такая же разница, как между растворимым кофе и натуральным. Никогда раньше не слышал Уильямса. По крайней мере, вступление ему удалось. Я бы только добавил бас-гитару с дисторшном и, может быть, малый барабан.

– Начнем, да?

– Если ты готов, Альфред.

Включаю диктофон и открываю блокнот на новой странице. Пока безупречной.

– Итак, сорок шестой год. Я в Берлине, работаю на умников из британской разведки. Ну да, такой вот оксюморон. Мы выходим на след Мауслинга, специалиста по ракетостроению, которого разыскивают американцы, чтобы…

– Альфред, по-моему, мы остановились на твоем возвращении в Лондон.

– Ах да… Мы передали Мауслинга американцам… в сорок шестом… Значит, я снова на государственной службе. Да, сорок седьмой. Первый относительно безмятежный год за целое десятилетие. Правда, в Индии и Египте неспокойно. Из Восточной Европы приходят дурные вести. В Армении обнаруживают котлованы, полные трупов, Советы и нацисты в Нюрнберге переваливают вину друг на друга. Сталин и Черчилль поделили Европу на коленке, и плоды их легкомыслия становились все более ужасающе очевидны. Как ты понимаешь, в Уайтхолле я всех смущал. Венгерский еврей из Берлина среди госчиновников с оксфордскими дипломами. Конечно, верховные власти были кое-чем мне обязаны, но более в моих услугах не нуждались. Меня перевели на Грейт-Портленд-стрит, в отдел по борьбе со спекуляцией. Я не участвовал в операциях, нет. Я выполнял сугубо бумажную работу – то, чем сейчас занимаются компьютеры и барышни в жакетах с подложенными плечами. Карточную систему еще не отменили, но она уже изживала себя. Героический настрой военного времени утекал в воронки от бомб, и люди возвращались к мелким эгоистичным интересам. А Рой в Торонто пытался урегулировать через адвокатов отношения с отцом. В общем, представь себе самый нудный роман Грэма Грина, выбрось все самое приличное, ближе к концу, а остальное растяни на многие сотни страниц. Моей единственной отрадой был крикет, которым я увлекся с пылом эмигранта. Да еще воскресные дни в Уголке ораторов, где можно было на разных языках порассуждать о Ницше или Канте, Гёте или Сталине или сыграть партию-другую в шахматы с приличным партнером, если погода позволяла. И таких Альфредов в Лондоне сорок седьмого было превеликое множество.

Я дописал предложение и размял пальцы. Альфред смотрел через дорогу, на мокрое камфорное деревце. На краю Хэмпстед-Хит виднелся пруд в ложбинке. Когда Альфред погружался в размышления, он всегда смотрел туда, за рамку с фотографией Бертрана Рассела{115} с автографом.

– Я никогда не встречал призраков, Марко. Я не верю в потусторонний мир. По-моему, идея Бога – в лучшем случае ребяческая выдумка, а в худшем – злая шутка, скорее всего дьявола. Да-да, он вполне может существовать без своей противоположности. Как мне известно, тебя привлекают Будда и путаник Гессе, но сам я останусь убежденным атеистом до конца. Тем не менее летним вечером сорок седьмого года со мной случилось нечто необыкновенное. Я хочу, чтобы ты непременно включил этот эпизод в мою автобиографию. Только, прошу тебя, Марко, не делай из него истории с привидениями и не пытайся ничего объяснять. Просто запиши мой рассказ как есть и добавь, что я не могу предложить читателю никакой разгадки. Пусть читатель сам думает что хочет. Призрак здесь появляется в самом начале.

Мне не терпится узнать, в чем дело.

– Так что случилось, Альфред?

– Закончился рабочий день. Мы с профессором Бейкером поужинали в ресторане в Южном Кенсингтоне. После ужина я сидел, глядя на поток прохожих за окном. Это завораживает, как водопад, правда? И вдруг я увидел себя.

Расширенные зрачки Альфреда следили за моей реакцией.

– Ты увидел самого себя?

Альфред кивнул:

– Я увидел себя. Не отражение, не двойника, не близнеца, не астральное тело и не восковую фигуру. Такая вот загадка. Я увидел себя, Альфреда Копфа, – живого, в полный рост.

– А что тот ты делал?

– Пробегал мимо. Может, я не заметил бы его, но порывом ветра с него сорвало шляпу. Другой такой шляпы не было во всем Лондоне. Он наклонился ее поднять, совсем как я. Шляпа была одной из немногих уцелевших отцовских вещей. Он вручил мне ее незадолго до того, как нацисты отправили его в газовую камеру. Тот, за окном, наклонился, вскинул голову и заозирался, словно ища кого-то. Потом надел шляпу и снова побежал. Но я успел разглядеть его лицо и узнал себя.

Литературные призраки, как психоаналитики, знают, когда лучше смолчать.

– Я очень надеюсь, Марко, что тебе никогда в жизни не доведется встретить самого себя. Это явление не вписывается в обычный жизненный опыт здравомыслящего человека. Однако мой случай не уникален. Я знаю еще троих, которые испытали то же самое. По-твоему, какое чувство возникает первым?

Я напряг воображение.

– Не веришь своим глазам?

– Не угадал. Каждого из нас охватило благородное негодование. Возникло непреодолимое желание погнаться за самозванцем, сбить его с ног и начистить физиономию. Я, собственно, так и поступил. Схватил отцовскую шляпу – мою отцовскую шляпу! – выскочил на улицу и бросился следом за ним. По Бромптон-роуд в сторону Найтсбриджа. Я был очень спортивным молодым человеком. Я прекрасно видел его – за его спиной хлопали полы моего бежевого плаща. Слегка накрапывало. Мокрый асфальт скользил под ногами. Почему бежал второй я? Да, он знал, что я его преследую. Вокруг был совсем другой Лондон – с омнибусами, конными полицейскими, женщинами в платках. Можно было перейти дорогу без риска удариться о ветровое стекло и вылететь прямиком в преисподнюю. Теневой я по-прежнему мелькал впереди, он мчался с той же скоростью, что и я. У Гайд-парк-корнер мои легкие засипели, как кузнечные меха, и я перешел на шаг. Теневой я поступил так же, словно дразнил меня. Мы прошли по Гровенор-Плейс, вдоль длинной стены, ограждающей сады Букингемского дворца от простого люда. Добрались до Виктории. Раньше там было не так оживленно, как сейчас. Он свернул к Королевским конюшням и пошел по Бёрдкейдж-уок, к южной оконечности Сент-Джеймсского парка. Мой гнев начал стихать. Все это напоминало нелепый бесконечный анекдот. Или бездарное подражание Эдгару По. Отдышавшись, я попытался сократить разрыв между нами и прибавил шагу. Он тоже. Мы приближались к Вестминстеру. Мне пришлось замедлить шаг, и теневой я сделал то же самое. Мы зашагали по набережной. На Вестминстерском мосту было много людей. Мне то и дело чудилось, что я потерял его из виду, но всякий раз шляпа выныривала впереди, ярдах в пятидесяти от меня. Моя стрижка, мой собственный затылок. Я пытался подыскать разумное объяснение происходящему. Переодетый актер? Темпоральный мираж? Помешательство? Миновали Темпл. Мы направлялись на восток, и я забеспокоился: в ту пору это была глухая часть города. Помнится, в тот вечер случился один из редкостных, совершенно ориентальных закатов – нефритовое марево, конфитюрная апельсинность, – которыми Лондон удивляет, будто по волшебству. Мимо Мэншн-хаус, вниз по Кэннон-стрит, к Тауэру. И тут теневой я сел в такси! Я бросился к свободному такси на стоянке и вскочил в салон. «Послушайте, я понимаю, что это смешно, но прошу вас, следуйте вон за той машиной!» Наверное, к таксистам часто обращаются с такой просьбой, потому что водитель невозмутимо ответил: «Как прикажете, сэр». Олдгейт. Оттуда по мощенным брусчаткой закоулкам – к Ливерпуль-стрит. Моргейт. Там, где сейчас Барбикан. Тогда, после бомбежек, там все было разворочено, как на огромной стройплощадке. И в Фаррингдоне тоже. Впрочем, в Фаррингдоне и сейчас так. Когда мы попадали в пробку, я готов был выскочить и подбежать к такси теневого я, но всякий раз вереница машин трогалась с места. То и дело останавливаясь, мы доползли до вокзала Кингз-Кросс, оттуда – к Юстон-сквер и Грейт-Портленд-стрит. Сквозь заднее стекло такси впереди виднелась шляпа. Неужели теневому я больше не на что тратить время? А мне? После Бейкер-стрит опять появились деревья. Мы миновали Эджвер-роуд и Паддингтон. Бейсуотер. У Ноттинг-Хилл-Гейт теневой я вышел из такси и направился в Кенсингтон-гарденс. Я расплатился с таксистом и бросился в погоню. Хорошо помню воздух после дождя, сладкий, исполненный сумерек. «Эй!» – крикнул я, и две элегантные дамы с собачками возмущенно хмыкнули. «Альфред Копф!» – крикнул я, и с дерева, глухо ударившись оземь, свалился какой-то тип. Теневой я даже не оглянулся. Почему он убегал? В романах герои часто ведут оживленные дискуссии со своей тенью и рассуждают о природе добра и зла. Мы пересекли Кенсингтон-роуд, пробежали мимо музеев, потом мимо ресторана, в котором я должен был чуть позже ужинать с профессором Бейкером. Внезапный порыв ветра сорвал с моей головы шляпу. Я наклонился за ней. А когда разогнулся, то увидел, что теневой я исчезает.

Я, увлеченный рассказом, совершенно забылся.

– Как исчезает? Растворяется в воздухе?

– Нет. Он сел в автобус номер тридцать шесть. И уехал.

– И еще я не понял насчет профессора Бейкера. Вы ведь с ним уже…

Что-то шмякнулось об оконное стекло. Упало, прежде чем я успел разглядеть, что это. Голубь? Тут в кабинет вбежал Рой со слезами на глазах, весь дрожа.

– Боже мой, Альфред! Только что звонил Моррис!

Что это – трагедия или фарс?

– Успокойся, Рой. Успокойся. Я как раз рассказываю Марко о своем двойнике. – Альфред начал раскуривать трубку. – Какой Моррис звонил – старший или младший?

– Моррис-старший, из Кембриджа. Джерома убили.

Пальцы Альфреда застыли.

– Джерома? – просипел он. – Ему же гарантировали неприкосновенность…

– По словам Морриса, в министерстве обвиняют петербургскую мафию. Ходят слухи, что Джером спутался с бандой похитителей картин.

– Не может быть! Ложь! – Альфред стукнул ладонью по столу с такой силой, что я испугался за его старые хрупкие кости. – Они лгут для отвода глаз. Решили избавиться от старой гвардии. Хотят убрать нас поодиночке. Нынешние министры – отморозки. Черт бы подрал этих сволочей!

И Альфред разразился пылкой тирадой – наверное, из самых отборных венгерских ругательств. Проклятия носферату{116}.

Я посмотрел на Роя:

– Что, плохие новости?

Рой поглядел на меня. Даже не кивнул. Все и так было ясно.

– На кухне – кофейный потоп. Наверное, я вставил два фильтра.

Молчание затягивалось. Альфред вытащил платок, из кармана вылетела монетка, покатилась по половицам, описывая сужающиеся круги, и исчезла под шкафом, где наверняка пролежит долгие годы, если только ее не обнаружит Вук во время следующего визита.

– Марко, – сказал Альфред, устремив взгляд куда-то далеко-далеко. – Спасибо тебе, хорошо поработали. Но сейчас тебе лучше уйти… – Его голос дрогнул. – Продолжим на следующей неделе.

* * *

Когда я вышел от Альфреда, тучи скользнули куда-то к Эссексу, уступая место теплому дню, ясному и золотистому. Бог с ними, с Альфредом и с Роем, их проблемы – это их проблемы. Я слизывал шоколадные крошки с поверхности клубничного мороженого. Мошкара столбом вилась над лужами, с ветвей срывались последние капли дождя. Скоро деревья примут свой зимний вид. На соседней улице фургон с мороженым вызванивал «Апельсинчики как мед…»{117}.

Двое ребятишек, сидя на невысокой каменной ограде, дрессировали йо-йо. Приятно видеть, что дети по-прежнему играют в йо-йо. Фиона, моя родная мать, называет это время года «лето святого Луки». По-моему, очень красиво. На душе у меня было хорошо. Рой мне заплатил – сунул в руку рожок с клубничным мороженым, обернутый купюрами, а в придачу всучил жуткую зеленую кожанку. Я сопротивлялся, но он умудрился натянуть ее на меня и, застегивая молнию, добавил, что звонил Тим Кавендиш и очень просил меня заглянуть к нему в офис. Рой шепотом извинился, что не может заплатить больше, и объяснил, что на этой неделе ему пришлось обратиться в палату лордов по поводу одного типа, который бежал в Зимбабве с чемоданом его денег. Судебные издержки перевалили за 92 000 фунтов.

– Конечно, это безумно дорого, – шептал Рой. – Но это вопрос принципа.

Тип пока обретался в Зимбабве, а с ним и чемодан.

Нет ничего хуже честности, факт. Ложь иногда создает неприятности, но если хочешь всю жизнь сидеть в дерьме – всегда говори правду и только правду.

В тот раз, когда у нас порвался презерватив, Поппи кончила и выдохнула:

– Марко, это лучше, чем секс!

Почему-то мне сейчас это вспомнилось.

Я направился к Примроуз-хилл. Оттуда пойду к Тиму Кавендишу, через Риджентс-парк и Оксфорд-стрит. Мне нравится ходить мимо зоопарка, заглядывать за ограду. Там – мое детство. Приемные родители водили меня сюда в день рождения. Еще и сегодня, заслышав птичий гвалт из вольера, я чувствую во рту липкий вкус сэндвичей с рыбным паштетом.

Я прекрасно понимаю, что Поппи сыта уже ролью матери-одиночки даже с единственным ребенком. Но я знавал женщин, которые в теории выступали против абортов, а на практике радикально меняли свое мнение. Если выяснится, что Поппи беременна, чего я захочу? То есть захотел бы? Она будет воспринимать меня как отца ребенка лишь в том случае, если я буду ей верен. Всерьез соглашусь на моногамию. Многие из моих друзей женились и обзавелись детьми. Я вижу, как существенно это изменило их жизнь. Нырять в неизведанное – не кайф, если от того, где ты вынырнешь, зависит благополучие еще двоих. Странно. В детстве я считал, что дети – неизбежный атрибут взросления: мол, в один прекрасный день проснешься – а они тут как тут, сучат ножками, пеленки мокрые. Оказывается, все не так просто. Сначала нужно принять решение, вот как перед покупкой дома, записью диска или организацией государственного переворота. А если я так никогда и не смогу принять решение? Что тогда?

Проблемы, кругом проблемы.

Вершина холма. Вдохни, полюбуйся видом и выдохни! Восхитительная панорама! Мистер Лондон на прогулке. Итальянцы наделяют города родом и точно знают, какой город – мужчина, а какой – женщина, вот только не могут объяснить почему. Мне очень нравится такой подход. Лондон – мужчина в возрасте, почтенный семьянин, но в глубине души гей. Лондонские районы, плавно перетекающие друг в друга, я знаю так же хорошо, как части собственного тела. Челси и Пимлико в обрамлении красного кирпича, электростанция Баттерси, похожая на перевернутый журнальный столик…{118} Замызганные кварталы Воксхолла. Грин-парк. Я размечаю город геодезическими знаками адресов моих постельных партнерш. Хайбери теперь уже связан с Кати Форбс. Патни – это Поппи, ну и конечно, Индия. Не в том смысле, что я спал с Индией, ей всего пять лет. Кэмден – тарантул Хоббит. Мысленно прокладываю маршрут дурацкой истории Альфреда. И как прикажете вставить такую чушь в серьезную автобиографию? Нужно придумать какой-нибудь неординарный ход, иначе плод моих призрачных литературных трудов окажется «Записками сумасшедшего» от лица обитателя Бедлама.

А день сегодня чудесный, не стоит отравлять его проблемами. Свет такой золотистый, тени такие легкие.

В Лондоне появилось много нового, чего не было в ту пору, когда Альфред гонялся по кругу за Альфредом. Самолеты, которые садятся в Хитроу и Гатвике. Барьер на Темзе. «Купол тысячелетия». Сентер-Пойнт, детище шестидесятых, – вот было бы здорово, если бы кто-нибудь взорвал эту гигантскую уличную урну. Канада-Тауэр в Доклендсе сейчас сверкает на солнце, и я почему-то вспоминаю зеркало в стиле ар-деко в комнате Шелли. Шелли из Шепердс-Буша. Она свалила к этому, как его… Как же его звали? Он еще работал в «Бритиш оксиджен». А ее соседка по квартире, Натали, утвердилась в вере и свалила к Христу. Однажды дождливым днем Шелли, Натали и я изобразили Святую Троицу под пуховым одеялом Шелли. В то время Натали значилась у меня под рубрикой «легкоранимая».

Город – это океан, в котором все теряешь. А находишь только потерянное другими.

– Восхитительный вид, – говорю я мужчине с рыжим сеттером.

– Жопа, а не город!

Лондонцы считают своим долгом обругать Лондон именно потому, что в глубине души уверены: нам повезло жить в прекраснейшем из городов мира.

Я вышел из автобуса. На Оксфорд-стрит было полно народу. Оксфорд-стрит – осколок былой роскоши, как рок-фестиваль в Гластонбери или Харрисон Форд. Здесь явственно ощущается металлический привкус загазованного воздуха. Обувные магазины «Доктор Мартенс» нагоняют на меня тоску. Гигантские музыкальные магазины убивают всякую надежду совершить чудесное открытие. Универмаги полны вещей, рассчитанных на тех, кто, переезжая на новую квартиру, ничего не таскает сам: по-нероновски роскошные громадные ванны с золотыми краниками или фарфоровые колли в натуральную величину. Из ресторанчиков быстрого питания у Мраморной арки выходишь голоднее, чем вошел. Единственная путная вещь на Оксфорд-стрит – испанские девчонки, которые расплачиваются за уроки английского, раздавая флаеры о скидках на курсах английского языка в районе Тотнем-Корт-роуд. Джибриль как-то снял одну – притворился ливанским беженцем, который «плохо говорить английский». Я решил порадовать Поппи и купил в киоске на Оксфорд-Серкус футболку со свинкой, самого большого размера, пусть носит вместо ночнушки. Прошел мимо рекламных плакатов в витрине туристического агентства, точнее, впечатался в нее под внезапным натиском человеческих тел и ощутил себя убогим стариком, лишенным дальнего клочка небес, и…

…там я найду покой, ибо медленно, как туман,

Сходит покой к сверчкам утренней росной пылью;

Там полночь ярко искриста, полдень жарко багрян,

А вечер – сплошные вьюрковые крылья.

Встану я и пойду, ибо в час дневной и ночной

Слышу, как шепчется берег с тихой озерной волною;

И хотя я стою на сером булыжнике мостовой,

Этот шепот со мною[24].{119}

А знаете, что самое ужасное в моем призрачном литературном существовании? То, что вот такого шедевра никогда не напишешь. А если и напишешь, никто не узнает, что это ты написал.

Я восемь минут торчал в очереди к банкомату, и за это время до меня донеслись обрывки речи на одиннадцати разных языках. Ну, по-моему, на разных, в ближневосточных я путаюсь. Я высморкался. Сопли были черными от лондонской уличной пыли и копоти. М-да. Прелесть. В магазине рядом с банком продавали только телевизоры. Широкие, кубические, сферические и такие, которые одновременно показывают всю ту чушь, которую упускаешь на тридцати каналах, пока смотришь чушь на выбранном одном. Пока новозеландские регбисты трижды впаривали англичанам по три очка, я формулировал «теорию Марко о взаимосвязи Случая и Предопределения по аналогии с видеозаписью спортивных состязаний». Она гласит: матч, проходящий в реальном времени, – замкнутое пространство взаимодействующих случайностей. Но в матче, заснятом на видео, уже зафиксировано любое из действий. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, на видеокассете у тебя в руках. Там нет места случаю, предопределены любые решения игроков и любой удар мяча. Так что же управляет нашей жизнью – случай или предопределенность? Ответ так же относителен, как и время. Если ты в своей жизни, изнутри – то случай. А если взглянуть на жизнь извне, как на книгу, которую читаешь, – то все предопределено.

Не знаю, как для вас, а для меня жизнь – колодец, и я в самом его нутре. Погрузился по шейку, но дна пока не достиг.

Мне ужасно захотелось взять такси, отправиться в Хитроу, сесть в самолет и улететь куда-нибудь подальше, в пустоту. Монголия – самое подходящее для меня место. Но даже билет в метро до Хитроу купить было не на что.

Вставляю карточку в щель и умоляю капризного бога банкоматов послать мне двадцать пять фунтов. Меньше никак не хватит, чтобы напиться в обществе Джибриля. Чертова машина проглотила мою карточку и посоветовала обратиться в обслуживающий меня филиал банка. Я застонал и стукнул по экрану. Что проку в Йейтсе, если выпить не на что?

Дородная индианка с красной точкой на лбу прогундосила у меня за спиной с бруклинским акцентом:

– Че, облом?

Не успел я ответить, как голубь с карниза насрал мне прямо на макушку.

– Сегодня не твой день, малыш… Держи салфетку…

Литературное агентство Тима Кавендиша находится в темном переулке возле Хеймаркета. На четвертом этаже. Со стороны здание выглядит просто шикарно. Вращающаяся дверь, над ней фронтон, на нем флагшток. Тут бы самое место филиалу Адмиралтейства или одному из этих дурацких клубов, куда женщинам вход заказан. Но нет, здесь обосновался Тим Кавендиш.

– Марко! Как здорово, что ты пришел!

Излишек энтузиазма настораживает гораздо больше, чем его отсутствие.

– Добрый день, Тим. Я принес три последние главы.

– Кидай наверх!

Одного взгляда на стол Тима достаточно, чтобы все понять. Стол некогда принадлежал Чарльзу Диккенсу. По крайней мере, так говорит Тим, и у меня нет причин ему не верить. На столе высились горы папок и рукописей, стоял бокал «Гленфиддих» размером с небольшой аквариум, валялись три пары очков, красовался компьютер, которым Тим при мне ни разу не пользовался, а рядом с переполненной пепельницей лежали путеводитель «Карты улиц Ниневии и Ура» и газета «Рэйсинг пост» с расписанием скачек.

– Садись, садись! Выпьем по глоточку! Три первые главы я показал Лавенде Вильнюс, и она пришла в восхищение! Я не видел ее в таком восторге с тех пор, как Родни написал биографию принцессы Маргарин{120}.

Я выбрал стул с грудой пониже и начал аккуратно сгружать на пол стопки книг в блестящих твердых переплетах. Книги еще пахли типографской краской.

– Да спихни этот хлам, и дело с концом! А еще лучше слетай в Японию и завали этого гада его же дерьмом!

Я посмотрел на обложку. «Священные откровения его Провидчества: новое ви́дение, новый мир, новая Земля. Перевод Ультрамарины Умникс». Над заглавием – портрет какого-то спасителя с восточными чертами лица: он вперил взгляд в сердцевину лютика, откуда на него, в свою очередь, глядит златокудрый младенец.

– Вот уж не знал, что ты занимаешься такой фигней, Тим.

– В жизни не занимался! Один приятель упросил, он сам какую-то нью-эйджевскую хрень издает. А ведь я сразу почуял неладное, Марко. Звоночек прозвенел, но я не прислушался. Мой итонский приятель утверждал, что на пороге нового тысячелетия наш рынок созрел для небольшой порции восточной мудрости. Ультрамарина Умникс, кстати, одна из его подружек. Имечко еще ничего, а вот фамилия подкачала, с умом там напряг. Но это к делу не относится. Мы как раз получили из типографии первую партию этого дерьма, когда Его Провидчество вздумал проповедовать свое новое ви́дение в токийском метро с помощью отравляющего газа. Ну ты помнишь, наверное. Об этом теракте сообщали в начале года. Его рук дело.

– Какой… ужас.

– Ты это мне говоришь про ужас? Эти мудаки перевели нам только часть денег в оплату тиража, и тут все их счета заморозили! Нет, ты прикинь, Марко. Полторы тысячи экземпляров, в твердой обложке! Ну, фанаты документально-криминального жанра кое-что купили, а остальное – вот. Полная жопа. Долбаные сектанты! Решили ускорить приближение конца света, будто для этого нужны какие-то особые меры.

Тим Кавендиш протянул мне бокал виски умопомрачительных размеров.

– А сама книга-то о чем?

– Почти все – дрянь, а местами – просто фигня. Ну, твое здоровье, Марко! Пьем до дна.

Мы чокнулись аквариумами.

– Да, Марко, так как поживают наши друзья из Хэмпстеда?

– Неплохо… – Я вернул томик в стопку его сородичей. – Мы добрались до сорок седьмого года.

– Вот как… И что произошло в сорок седьмом?

– Ничего особенного. Альфред встретился с призраком.

Тим Кавендиш откинулся на спинку кресла. Кресло пискнуло.

– С призраком? Ну-ка, ну-ка, крайне интересно.

Эту тему мне развивать не хотелось, но пришлось.

– Тим, я не знаю, в какой степени Альфред вообще…

– Вообще в себе?

– Можно и так сказать.

– Ну, Альфред нормален в той же степени, что и вегетарианский бифштекс. А там еще и Рой со своими тараканами. И что с того?

– Ну… разве это не создает определенные проблемы?

– Какие проблемы, Марко? О чем ты? Рой без всяких проблем оплатит весь тираж. Авансом.

– Я не об этом, Тим. – (Сейчас не время упоминать ни о злоключениях Роя, ни о палате лордов.) – Я о другом. Автобиографии основываются на реальных событиях, так ведь?

Тим хохотнул и снял очки. Обе пары. Потом откинулся на спинку своего писклявого кресла и молитвенно сложил ладони.

– Основываются ли автобиографии на реальных событиях? Тебе какой ответ нужен – прямой или позаковыристее?

– Прямой.

– Прямой ответ, с точки зрения издателя, гласит: «Боже упаси!»

– А как, интересно, будет позаковыристее?

– Воспоминания – литературные призраки.

Типичный Тим Кавендиш. Ходячий кладезь премудрости. Или он это сотни раз уже говорил?

– Сам посуди, Марко. Альфред – сырье, книга – продукт, а ты – повар! Судьба продукта в твоих руках. Ты должен выжать из сырья все соки. Я очень рад, что в Альфреде еще остались лакомые кусочки. Призрак – то, что нам надо. И не забудь при этом коснуться дружбы с Джарменом и Бэконом. Вытряси из старика побольше имен. Подои его как следует. Сам по себе Альфред – не бог весть какая знаменитость, по крайней мере за пределами Олд-Комптон-стрит, поэтому надо действовать, как Босуэлл{121}. Сделать его, так сказать, ухом послевоенного Лондона двадцатого столетия. Он ведь, кажется, знал Эдварда Хита{122}, да? И с Альбертом Швейцером{123} был вроде как приятель.

– Так ведь это нечестно! Получается, я пишу о том, чего никогда не было.

– Нечестно?! Боже мой, Марко, ты меня поражаешь! Мы же живем не в сказках про Кролика Питера{124} и его лесных друзей. Пипс{125}, Босуэлл, Джонсон, Свифт – все они до единого лгуны и шарлатаны со своими мистификациями!

– Свои мистификации они выдумывали сами. А мне придется сочинять их за других.

Тим хохотнул в потолок:

– Мальчик мой, да мы все – литературные призраки! Не только наши воспоминания, но и наши поступки тоже. Мы воображаем, что распоряжаемся собственной жизнью, а на самом деле ее пишут за нас другие.

– И что же мне делать?

Тим Кавендиш в своей обычной манере ответил вопросом на вопрос:

– Вот ты мне скажи, как оно читается?

На столе захрипел селектор.

– Звонит ваш брат, мистер Кавендиш. – (Миссис Уэлан, секретарша Тима, – самая невозмутимая женщина в Лондоне. В ее невозмутимости, как в гуще тумана, невозможно пробить брешь.) – Вы у себя или все еще на Бермудах?

– Который из них, миссис Уэлан? Ниппер или Денхольм?

– По-моему, мистер Кавендиш, это ваш старший брат.

Тим вздохнул:

– Извини, Марко. Боюсь, семейный разговор затянется. Короче, загляни ко мне на будущей недельке? Я как раз прочитаю эти три главы. Кстати, я понимаю, что это прозвучит, как если бы царь Ирод упрекнул Тэтчер в некотором бессердечии, но тебе неплохо бы переменить рубашку. Да и голова у тебя перемазана чем-то белым. А последний мой совет на сегодня – я даю его каждому, кто пытается завершить книгу: держись подальше от Набокова. Рядом с ним чувствуешь себя пентюхом.

Я одним глотком допил остаток виски и выскользнул из кабинета, а Тим уже начал:

– Привет, Денни! Рад тебя слышать! Я как раз собирался тебе позвонить, поблагодарить за очень вовремя полученную ссуду…

Я тихонько прикрыл за собой дверь.

– До свидания, миссис Уэлан!

Богу – богово, кесарю – кесарево, а секретарю – секретарево.

От вздоха миссис Уэлан скукожился бы самый свежий салат.

– Марко!

Я забрел на Лестер-Сквер, соблазненный симпатичной евротуристкой с рюкзаком, разноцветными огнями и смутной надеждой найти что-нибудь свеженькое среди уцененных остатков тиражей в лабиринтах подвального этажа книжного магазина Генри Пордеса на Чаринг-Кросс-роуд. Теплый день клонится к вечеру. Лестер-Сквер – центр лабиринта. Выбираться из него не хочется, да и дел все равно никаких, так что можно потянуть время. Подростки в бейсбольных кепках и шортах до колен лихо гоняли на скейтбордах. Мне пришло на ум слово «центробежный», и я понял, что это одно из моих любимых слов. Молодежь со всего света – с Востока, с Запада, из Америки – стекается сюда в поисках Крутого Лондона. Вон там, на углу, у прачечной самообслуживания, вечно торчит кокни-лепрекон. Я остановился посмотреть на карусель. Один карапуз улыбался до ушей, проплывая мимо своей бабули, и у меня отчего-то так защемило сердце, что впору было расплакаться или что-то разбить. Мне дико захотелось, чтобы Поппи с Индией оказались рядом, сию секунду. Я купил бы нам мороженого, а если бы Индия его выронила, то отдал бы ей свое. Тут меня окликнули, и я оглянулся. Яннос призывно помахал мне фалафелем с порога своей греческой закусочной, втиснутой между Швейцарским центром и кинотеатром Принца Чарльза, где, между прочим, можно посмотреть фильм девятимесячной давности всего за два с половиной фунта. Яичница Кати давно уже покинула мой желудок, и фалафель был бы как нельзя кстати.

– Привет, Яннос!

– Марко, сынок, рад тебя видеть! Как «Музыка случая»?

– Прекрасно, дружище. Все как полагается. Вечно спорим ни о чем, ноем и пялим подружек друг друга, когда не пялим друг дружку. А ты купил синтезатор у Додди?

– У Додди-морди? А как же! Каждый вечер играю на нем в дядином ресторане. Одна беда – приходится изображать турка.

– Вот как? С каких пор ты говоришь по-турецки?

– В том-то и беда, что не говорю. Изображаю турка-аутиста – музыкального вундеркинда. Засада редкостная. Как будто одновременно играю в «Томми» и в «Король и я»{126}, причем на одной сцене. А когда, кстати, рубится «Музыка случая»?

– Спроси лучше, когда не рубится.

– И то верно, дружище! Как дела у Поппи?

– У Поппи? Все в порядке.

– А как ее прелестная малышка?

– Индия? Прекрасно.

Яннос задумчиво посмотрел на меня.

– Ну и чего тогда уставился?

– Нет, ничего. Так… Прости, поболтал бы еще, да нужно работать… А ты, может, зайдешь? Я тебе чайку соображу. Там сзади есть местечко за столиком.

– С удовольствием. Спасибо тебе, Яннос. Огромное спасибо.

В маленькой закусочной Янноса толпились посетители, обрывки разноязыкой речи смешивались в гомон. Единственное свободное место нашлось за столиком, где сидела женщина моих лет или чуть старше. Она читала книгу «Узы бесконечности: астральные путешествия духа», написанную неким Дуайтом Сильвервиндом. Я осведомился, можно ли приземлиться за ее столик, и она кивнула, не отрывая глаз от книги. Я очень старался не пялиться, но взгляд девать было некуда. Рыжие, явно крашеные, цыганские кудри. На пальцах, в ушах и даже в бровях не меньше дюжины колец. С ног до головы одета в узелковый батик. Видно, путешествовала по Непалу, там и купила. Лавина грудей. Наверняка возжигает благовонные палочки, увлекается ароматерапией и считает себя если не ясновидящей, то личностью незаурядной. Обожает прерафаэлитов, работает на полставке в коммерческом фотоархиве. Я ничего против этого не имею, не сочтите меня снобом. Но лондонцев я знаю как облупленных.

– Простите, что отвлекаю вас. – Старательно прижав мизинец, подношу к губам чашку. – Меня заинтересовала ваша книга.

В ее невозмутимом взгляде мелькнуло довольство. Отлично.

– Любопытное название. Это, случайно, не имеет отношения к холистическим методам воздействия? Видите ли, я специализируюсь в альтернативной медицине.

– Вот как?

Приятный голос, с сахарком, чуть суховатый. Мой интерес ей был не противен и даже льстил, но она не хотела слишком явно это показывать.

– Дуайт Сильвервинд – один из крупнейших специалистов по астральным путешествиям. Индейцы навахо называют это «путем духа». Дуайт – мой особенный друг. Он мой учитель. Вот, взгляните.

С фотографии на отвороте суперобложки улыбался встрепанный седовласый тип в нелепых подтяжках. Сразу видно, американец.

– В этой книге Дуайт учит выходить за пределы телесной оболочки.

– О! И что, это несложно?

Похоже, ему куда сложнее выйти за пределы своих представлений о том, как следует одеваться.

– Ну что вы! Для этого требуются огромные духовные усилия! Нужно освободиться от уз, которыми опутывает нас общество, чтобы удержать в рамках своих стереотипов. Очень большое значение имеет также личный альфа-потенциал. Вот, например, у меня преобладает альфа-излучение, а у вас – гамма.

– Простите, я не совсем…

По ее тону я сразу понял, что в ней скрыты необозримые залежи самомнения. Подбивать клинья к таким дамочкам – плевое дело.

– Да-да! В вашем излучении гамма-составляющая выражена сильнее, чем альфа. Я определила это, едва вы подошли.

– Подумать только, вам даже не понадобился анализ мочи!

Я хотел добавить «и спермы», но удержался.

Она изобразила смешок. Великолепно!

– Меня зовут Нэнси Йокам. Холистический терапевт. Вот моя визитка.

Протянутая рука Нэнси задержалась на моей стороне стола.

– А меня зовут Марко. У вас очень красивое имя, Нэнси Йокам. Вы, наверное, из Нэшвилла{127}.

– Из Гластонбери. Слыхали о таком? Ну там, король Артур, рок-фестиваль. Приятно познакомиться с вами, Марко.

Проникновенный взгляд мне в глаза… «Вы погружаетесь в глубо-о-о-окий сон». Голос ведущей телепередачи для малышей. Только я староват, чтобы поддаться этим чарам. Она, наверное, думает, что я моложе, чем на самом деле. Обычно все женщины так думают. Нет, сам я не тщеславен, просто во мне есть латиноамериканские гены.

– Видите ли, Марко, я люблю наблюдать за людьми. Сижу вот, смотрю и читаю, как раскрытую книгу. Для искушенного глаза в человеческой душе нет секретов. У вас на руке, Марко, нет кольца. Признайтесь, вы еще не встретили главного человека своей жизни?

Какая наблюдательность!

– Подружку, что ли, вы имеете в виду?

– Ну хорошо, допустим, что подружку.

– У меня их пруд пруди!

Нашу Нэнси ничем не проберешь. Картинно изогнутая бровь. Да уж, наша Нэнси не вчера забросила куклы и конструктор «Лего».

– Очень мило! Эдакий Дон Жуан-Кихот. Вы не находите, что такое поведение создает вам много проблем?

– Да, это могло бы создавать много проблем. Но когда я знакомлюсь с женщиной, я сразу признаюсь, что у меня есть и другие женщины. Вот как вам сейчас. И если ей это не нравится, она может закончить отношения не начиная. Так что я никогда никого не обманываю.

Нэнси Йокам опустила на стол книгу, все еще раскрытую на фотографии Дуайта Сильвервинда, и кокетливо приложила палец к губам.

– Какой изощренный способ соблазнить женщину!

– Изощренный? С чего вы взяли?

– Ваше признание звучит как вызов: «Попробуй изменить меня! Возможно, тебе это удастся и благодаря тебе я снова поверю в любовь!» Дуайт называет такое поведение «синдром птицы с перебитым крылом».

Яннос принес мне чай и укоризненно цокнул языком, пройдоха. Я буркнул «спасибо», не обращая внимания на невысказанный упрек.

– Никогда не задумывался над этим. Возможно, вы правы, Нэнси. Но не то чтобы я не верил в любовь. Просто мне кажется, что она следует своими собственными путями, которых мне не понять. Если честно, то я любил, дважды. По-моему, это немало. Не возражаете, если я съем фалафель? Проголодался как зверь.

– Приятного аппетита. Почему мы с вами встретились, Марко? Именно мы, именно сегодня, именно здесь. Хотите знать, что я об этом думаю?

– Слепой случай?

– Когда мы говорим «случай», мы имеем в виду энергетику, ее излучение. Дуайт сказал бы, что ваш гамма-заряд притянулся к моему альфа-заряду. Точно так же, как притягиваются северный и южный полюса магнита. Вот почему вы оказались здесь.

Этот Дуайт достал меня до печенок. Я оказался здесь, потому что мой приятель предложил мне дармовой фалафель. Я сел за этот столик, потому что свободных мест не было. Будь Нэнси Йокам мужиком, я бы уже доел свой фалафель и шел к выходу. У нее неглупая голова – допустим, но она забила ее всякой нью-эйджевской чушью. Однако мой многоопытный член чуял, что здесь пахнет сексом на халяву, и потому я терпеливо выслушал лекцию на тему «Лечение телесных и душевных недугов с помощью кристаллов». Аметист помогает при депрессии. Лучшие друзья Нэнси – минералы. К тому времени, когда я наконец получил номер ее телефона, мне уже расхотелось ей звонить.

Что со мной происходит?

Когда я был пацаном, а каждая женщина – неоткрытым материком, в красках мира заключались первозданные истины, а от жизни дух захватывало, как на ветру.

А сейчас? Я меняю женщин, как рубашки. Иной раз чаще.

Разница между шестнадцатилетним Марко и тридцатилетним Марко так же велика, как разница между Огненной Землей и Кеннингтоном.

Плохи твои дела, Марко, дружок. Очень плохи. Если будешь слишком много задумываться, совсем пропадешь.

Несколько недель назад мы с Поппи заспорили, и она сказала:

– Знаешь, Марко, ты ведь не дурак, но тем хуже: непонятно, как такой умный человек может быть таким слепым.

Я не нашелся что ответить, поэтому просто схохмил. Как – не помню, но по-дурацки.

Ладно, пора возвращаться домой.

* * *

Я живу в «Молодой луне». В комнате на чердаке над пабом. Дорогу туда найти легко: доберешься до доков Святой Екатерины, и в хорошую погоду можно пешочком, вдоль реки. Или на любом автобусе в сторону Айл-оф-Догс, сходить возле университета. Паб совсем рядом с метро «Уоппинг». Комнату я снял совершенно случайно. Прошлой зимой мы, то есть «Музыка случая», выступали в этом пабе. Одна из наших приглашенных вокалисток, Салли Леггс, познакомила меня с хозяевами паба, Эдом и Сильвией. Концерт прошел на ура, поскольку Салли – местная знаменитость. После концерта мы с Эдом разговорились, и он обмолвился, что они ищут нового жильца.

– А что случилось со старым? – спросил я. – Пустился в бега?

– Нет, – ответила Сильвия. – В общем, я тебе все как на духу расскажу. Год назад дело было. Об этом писали в газетах, и нас даже показывали в десятичасовых новостях. В нашем погребе было старое бомбоубежище. Его облюбовали террористы, делали там бомбы. Однажды ночью у них там что-то не заладилось, и бомбы рванули, сразу штук пять. Как раз под тем местом, где ты сидишь. Поэтому-то нам пришлось делать капитальный ремонт и менять название. Раньше наш паб назывался «Старая луна».

Я чуть не заржал. Но по лицам присутствующих понял, что рассказ – чистая правда.

– Черт, – устыдившись, сказал я. – Вот облом.

Все погрустнели.

Я решил разрядить атмосферу и схохмил по-дурацки, как я это умею:

– Зато в ближайшие пару столетий у вас все будет спокойно!

Язык у меня без костей.

По субботам на Олд-Мун-стрит – уличный рынок, и в «Молодой луне» было не продохнуть от дыма, шума, гама, кошелок с овощами и пакетов с антикварными безделушками. Мойя играла в дартс с новым дружком, солдатиком по имени Райан. Как-то раз одним тоскливым вечером мы с Мойей перепихнулись. Зря, конечно.

Посетителей обслуживали Сильвия и Дерек, который работает в пабе на полставки.

– Марко, днем звонил какой-то Диггер. Спрашивал тебя. Я дала ему номер телефона в твоей комнате.

Диггера мне только не хватало.

– Вот как? А чего ему надо?

Как будто я не знаю, чего ему надо.

– Не сказал. Но хорошо, что его зовут не Слэшер.

У Сильвии подорвано здоровье. Веки у нее вечно воспаленные, а в иные дни глаза и вовсе заплывают. От миссис Энтвистл, постоянной посетительницы «Луны», я узнал, что взрыв спровоцировал у Сильвии выкидыш. Я не представляю, как она это пережила. Лично мне достаточно взглянуть на состояние своего счета, и я чуть не отбрасываю копыта. А они выдерживают, все вокруг выдерживают. Если мир еще не рассыпался в прах, то только благодаря человеческой выносливости. В последнее время Сильвия стала чаще улыбаться. Случись такое со мной, я бы все продал – если б было что – и свалил в графство Корк{128}. Но «Старой луной» владели несколько поколений предков Сильвии, поэтому она не может бросить «Молодую луну». Когда в баре много посетителей, я помогаю ей, особенно если задержал квартирную плату.

От паба до моей комнаты – четыре лестничных пролета. Одолеть их непросто, тем более что ночью на лестнице жутковато. А иногда и днем. Зданию паба несколько сотен лет. Из моего окна открывается прекрасный вид на Темзу в том месте, где она поворачивает в сторону Гринвича и переходит в дельту. Вверх по течению – Тауэрский мост. В ясные вечера видно, как огни уличных фонарей тянутся к Денмарк-Хиллу и Далвичу.

Если б я и свалил в графство Корк, через две недели сел бы на паром обратно.

Я открыл дверь в свою комнату, и сердце аж захолонуло при виде мигающего автоответчика. Нет, это не Диггер, исключено. Он ведь сказал, что можно не возвращать долг до следующего вторника. В понедельник я получу пособие и уговорю Барри купить у меня кожаный пиджак Роя, фунтов за тридцать. На автоответчике четыре сообщения.

Начну с самого плохого – первым делом вскрою письмо из кредитной компании. Если имя и адрес напечатаны большими буквами, то там просто выписка со счета. Если маленькими, то дело плохо. Уф, буквы большие.

И все-таки ничего хорошего нет. На что ушли деньги? Так, обувной магазин, рестораны, музыкальная аппаратура, модем. Внизу страницы очаровательная приписка, что мне предоставлен дополнительный кредит в размере трехсот фунтов! Они там что, полные идиоты?

Не-а. Вовсе не идиоты.

Теперь берем следующее препятствие в этих скачках: автоответчик.

«Марко, это Венди. Я обещала какое-то время не звонить, я помню, но не смогла удержаться. Прости. Все так здорово вышло! Меня-таки приняли в Сент-Мартин! Подумала, тебе будет приятно узнать. Сегодня сказала боссу, что увольняюсь. Как ты советовал. Взяла и сказала. Решительно. Без всяких там околичностей. И дело с концом! Ты считаешь, что нам нужно сделать паузу в отношениях, я помню. Но если захочешь отпраздновать со мной это событие, я куплю бутылочку недорогого шампанского и приготовлю на ужин, что ты захочешь. Позвони мне. Хорошо? Венди. Ti amo, bellissimo[25]. Чао».

Бедная девочка. Ну ничего, она забудет обо мне в своей художественной школе и там же довершит свое женское образование. Одно сообщение минус. Еще три, и за любым может стоять Диггер.

«Марко, извини за беспокойство, это Тим Кавендиш. У нас небольшой семейный кризис. Похоже, юридическая контора моего брата в Гонконге накрылась. Возникли кое-какие проблемы… Вмешалась китайская полиция, активы заморожены и все такое прочее… Загляни ко мне на следующей недельке, обсудим, как все это отразится на публикации книги Альфреда… Да… Еще раз извини… Пока».

Лучше бы это был Диггер.

«Марко, это Роб. Я ухожу из группы. Уезжаю к Максин, в Сан-Франциско. Счастливо».

Да ради бога. Роб уходит из группы раз в месяц. Значит, не придется сочинять песен с партией колокольчиков, делов-то! Остается последний барьер. Хоть бы не Диггер. Если он не сможет связаться со мной, значит не сможет пригрозить.

«Дорогой Марко! Это я, Диггер со студии „Пыльная лачуга“. Как дела? У меня все хорошо, спасибо. Чисто по-дружески напоминаю, что за тобой должок, сто пятьдесят фунтов. Если не вернешь во вторник до трех часов, то в среду я сдам твои барабаны в комиссионный на Тотнем-Корт-роуд, а на вырученные гроши куплю нашим уборщицам печенья. С наилучшими пожеланиями. Любящий тебя дядя Диггер».

Еще издевается, сукин сын. Столько шуму из-за жалких полутора сотен! Господи, я же артист. Если б ему задолжал Мик Джаггер, он бы так не вонял, я уверен. Ладно, как-нибудь выкручусь.

Иногда по вечерам я распахиваю окна и медитирую, а из комнаты в угасающую зарю сочится сумрак. Но сейчас мне нужно было посрать, принять душ, выкурить косячок и покемарить – именно в такой последовательности, и все это до половины десятого, когда мы с Джибрилем встретимся в пабе.

Я позвонил Поппи, но у нее было занято. Приступ ревности, который не на кого выплеснуть. На подоконник вспорхнул голубь, окинул взглядом мою комнату. Может, это та самая сволочь, чье засохшее дерьмо я только что отмыл с волос?

Мания голубиного преследования.

Теперь косячок под Кири Те Канаву{129}. Спасибо Джошу за травку. Забавно: иметь кучу женщин, не имея ни гроша в кармане, принадлежать к поколению «икс» и быть одиноким.

Моя комната здорово смахивает на методистскую церковь. Я сам – больше на дикаря-язычника. Чего мне не хватает, так это изящного кресла в стиле какой-нибудь элегантной эпохи. Как у Кати Форбс. Странно. Я помню ее кресло, ее перечницу и форму ее сосков, но не ее лицо. У нее была родинка в форме кометы.

После душа, весь чистенький, я скрутил косячок, затянулся, и очертания потолка поплыли. Ух! Торфяной пожар в развилке золотой ветви… У Джоша товар наивысшего качества. Все внутри благостно обмякло, будто я – Гулливер, связанный по рукам и ногам лилипутами, а потом вдруг в окне возникла луна, а надо мной склонился Джибриль.

– Эй, Марко! Скорее одевайся, парень! Где твой парадный костюм?

В слипшемся рту застоялся вкус ботиночной стельки. На часах светились цифры 21:45. Когда я последний раз спал нормально, всю ночь с вечера до утра? Как Джибриль раздобыл ключи от моей комнаты? Я всегда запираю дверь, когда курю.

– Зачем костюм? Куда мы идем?

– В казино!

Я так расслабился, что смех застрял внутри.

– Не смеши мои тапочки. У меня долгов больше, чем у правительства Бурунди. Мне не на что играть в казино.

– Потому-то мы и идем в казино, Марко! Сорвешь куш – раздашь долги!

– Ага, размечтался…

– У меня есть нужные люди! И беспроигрышная система!

Смех наконец-то вышиб дверь и уносится далеко-далеко.

– А что в этом смешного, укурок?!

Я и сам не знал, что в этом смешного. Мне было не до веселья. Но тут уж либо хохотать, либо рыдать. Я взял себя в руки и утер слезы.

– Ничего смешного, Джибриль, ничего. В казино не пускают кого попало. А я как раз кто попало.

– Не беспокойся, Марко. На выходные приехал мой богатенький кузен из Бейрута. Уж он, будь спокоен, не кто попало. Он такой о-го-го! Его банк не может придумать, каким драгоценным металлом обозначить уровень его кредитных карт. Пошли. Сегодня удача тебе улыбнется!

– Ты плохо влияешь на меня, Джибриль.

– А для чего ж еще я тебе нужен. Король Марко, повелитель царства добродетели, пожелал хоть немного побыть плохим. И узри! Истинно говорю, услышал его мольбу ангел Джибриль! – Его глаза вспыхнули в полумраке, и тьма отступила. – У тебя не осталось травки, капитан Маркотикс?

С двоюродным братом Джибриля мы встретились в Блумсбери, в винном баре. Вообще я стараюсь воздерживаться от скоропалительных суждений, но тут мне сразу стало ясно, что этот тип – первостатейный мудак. Он даже не представился. Бывает, встречаешься с человеком – и через десять минут понимаешь, что он зациклен исключительно на себе любимом. Богатенький кузен был так крут, что даже не удосужился снять темные очки. С ним пришел пожилой иранец по имени Кемаль, который бежал от революции в семидесятые годы. Улыбка у него была просто радиоактивная. Он хлопнул в ладоши:

– Ну, вперед! Если не ошибаюсь, госпожа удача сегодня в хорошем настроении. А вы, мой друг, – обратился он ко мне, – вы – фанат красного и черного?

– Нет, я предпочитаю не пользоваться декоративной косметикой, – пошутил я, ожидая услышать взрыв смеха, но так и не дождался. (Возьми это на заметку, Марко. При арабах никаких шуток о трансвеститах.) – Сегодня я буду зрителем. У меня проблемы с деньгами.

– Кредиторы замучили? – процедил Богатенький Кузен зловещим тоном, и я обрадовался, что уж его-то кредитором мне никогда не бывать. Так он в первый раз за вечер соизволил заметить мое присутствие.

– У меня их нет, – сказал я.

– Счастливчик! Нет кредиторов?

– Денег нет.

– Ай-ай-ай! Куда это годится? В казино без денег не ходят. – Кемаль пошарил в сумке, переброшенной через плечо, и швырнул мне на колени стопку бумажек. В полете бумажки трепетали, совсем как настоящие купюры. Матерь божья! Это и есть купюры.

– Нет, что вы, я не могу…

Кемаль, не слушая меня, погладил бороду и улыбнулся Богатенькому Кузену:

– У нашего друга Марко все получится! Новички всегда непредсказуемы. Ставлю на новенького два против одного.

Богатенький Кузен фыркнул:

– Нет уж! Шансы равны.

– Что значит «У Марко все получится»? – Я чувствовал себя винтиком в каком-то огромном и сложном механизме.

– Ты ему не объяснил? – спросил Богатенький Кузен у Джибриля.

Тот как-то шкодливо улыбнулся и сказал мне:

– Марко, дружище, Кемаль и мой кузен хотят заключить пари – кто из нас выиграет больше. Деньги тебе выдали для того, чтобы ты делал ставки.

Я прямо почувствовал, как моя улыбка становится шкодливой.

– Мне как-то неловко…

– Твой выигрыш останется у тебя. А тот, кто выиграет больше, получит в два раза больше первоначальной суммы. То есть триста.

– Триста фунтов?

– Нет, триста чупа-чупсов. Что за дурацкий вопрос? Конечно фунтов.

– Что-то он слишком волнуется, – заметил Богатенький Кузен.

– Ясное дело, волнуется, – согласился Джибриль.

– Для нас это пустяк, друг мой, – сказал Кемаль.

– А если я проиграю все деньги?

– Значит, проиграешь все деньги, – ответил Кемаль. – В чем вопрос?

– А Кемаль проиграет мне пари, – уточнил Богатенький Кузен.

Короче, все мы уселись в такси и поехали в казино: я, Джибриль и два жуликоватых араба, с которыми я лишь десять минут как познакомился. Всего, стало быть, четыре жуликоватых араба.

В пачке было сто пятьдесят фунтов. Тридцать пятифунтовых банкнот, таких новеньких, что аж попискивали на ощупь. Забавное совпадение, конечно. Ровно столько, сколько нужно, чтобы расплатиться с Диггером и вернуть барабаны. К сожалению, Богатенький Кузен и Кемаль подрулили со мной к кассе и велели обменять купюры на фишки раньше, чем я придумал, как бы смыться отсюда к ближайшей станции подземки.

Я смирился и обменял ударную установку на тридцать пластмассовых кружков.

– А теперь расходимся, – сказал Кемаль. – Лично я уважаю покер. Встретимся в полночь на втором этаже. Запомните, Джибриль и Марко, ровно в полночь. Если опоздаете хоть на минуту, пари отменяется, а сами вы превратитесь в тыквы.

Богатенький Кузен намылился в бар, посорить деньгами и подцепить бабу.

– Джибриль, – прошипел я, когда мы вошли в зал с рулеточными столами. – Они нас используют, как болванчиков. Что за херня, а? И на фига это им?

– Потому что они богатые мальчики, им скучно и хочется новых игрушек. Деньги для них – ничто.

– А разве Коран не запрещает азартные игры?

– Лондон не подконтролен Мохаммеду. На немусульманской земле, с немусульманами играть дозволяется. Давай начнем. И пусть победит сильнейший.

Прежде чем сесть за стол, я побродил по казино. Разглядывал все кругом. Ковер и малиновый плюш навевали желание облачиться в шлафрок и тапочки. Мимо расхаживали мужчины в смокингах и дамы в шелках. Здесь, под люстрами, обитали экзотические, редкостные женщины. Улыбчивые персонажи заперты в барокамерах грез. Удалой Уильям улюлюкал, а старуха каркала, как ворона. Зелень сукна и золото рулеточных колес похитили из-под холма в стране эльфов. Колесо рулетки вращалось с такой скоростью, что казалось неподвижным, а шарик был золотым электроном. Когда я выберусь отсюда, на Земле пройдет триста лет. Хмурые, скучающие, разочарованные, возбужденные и просто зеваки. Крупье двигались как киборги, не глядя никому в глаза. Я попытался отыскать камеры наблюдения, но потолок скрывался в черноте, как в телестудии. Не было ни окон, ни часов. Панели орехового дерева, гравюры с изображением борзых и рысаков. Я заглянул в зал, где играли в блэкджек и в покер. Кемаль уже включился в игру. Я вернулся в свой зал, сел у стены, чтобы видеть рулеточный стол, и заказал кофе в надежде, что его дают бесплатно. Было десять часов вечера. Я решил сорок пять минут понаблюдать за игрой и разработать собственную стратегию.

Прошло минут двадцать. Ко мне подсел мужчина, очень похожий на Сэмюэла Беккета{130} за несколько недель до смерти, и похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Я предложил ему свои. Он, чуть раскачиваясь, взял парочку и спросил:

– Новичок? Не знаете, с чего начать?

– Не знаю, как выиграть, – ответил я.

– Сейчас объясню. Что вас интересует?

– Ну, рулетка…

Он прикурил, жадно затянулся, будто астматик, вдыхающий спасительный аэрозоль, и сказал, чуть шевеля губами вокруг сигаретного фильтра:

– Значит, так. На американском столе два «зеро», поэтому шансов выиграть меньше. За французским столом лучше. Если ставить на конкретные числа, то вероятность проигрыша на два целых семь десятых процента больше. Если ставить на цвета, то на одну целую тридцать пять сотых процента.

– Звучит не так уж и плохо.

Сэмюэл Беккет очень по-французски пожал плечами:

– Все зависит от продолжительности игры. После сотни ставок в проигрыше оказываются пятьдесят два процента игроков. После тысячи – шестьдесят шесть процентов. После десяти тысяч – девяносто два.

– А нет ли способа… как бы это сказать…

– Есть. В блэкджек. Запоминаешь таблицу вероятностных алгоритмов, а потом считаешь карты. Делаешь высокие ставки, когда шансы складываются в твою пользу, и небольшие – когда вероятность проигрыша высока. В принципе, ничего сложного. Правда, тут требуется большая ловкость – если работники казино заметят, что ты считаешь карты, то тебя выпроводят вон. В общем, почти так же просто, как стать лондонским таксистом{131}.

– У меня по математике тройка. Может, мне лучше в покер?..

– В покер? В покере получаешь ровно то, что заслуживаешь.

– То, что я заслуживаю? Нет, пожалуй, я обойдусь. А нет ли надежного способа выиграть в рулетку?

– А вот за этот секрет я готов объяснить, как добраться в Ксанаду. Игроки придумали множество способов жульничать в рулетке – микроскопические иголочки, электромагниты и так далее, но наверняка срабатывает только один: миниатюризировать аэрокосмические технологии и применить методы расчета траекторий наведения ракет к управлению движением шарика. И представьте, такой способ испробовали.

– И что, получилось?

– В лабораторных условиях – да. Но в Вегасе схема не сработала. Досадно.

– Тогда, наверное, я лучше положусь на случай.

Сэмюэл Беккет поморщился: мол, тогда и говорить не о чем. А меня дожидался трехсотфунтовый куш – доля выигрыша Кемаля.

Я сел к столу, опасаясь, что меня разоблачат, как самозванца. Поставил первую фишку на красное. Мне словно бы предстояло утратить невинность, из новичка стать игроком. Шарик подпрыгивал и мчался по кругу. На что похож шарик? Ты же писатель, литературный призрак, давай метафору.

А пожалуйста. Он похож на джинна, выплескивающего свою злобу до последней капли.

Шарик замер на черном поле. Крупье сгреб мои деньги в лунку. Фишка упала со щелчком. Надо же, даже улыбнуться не успел, а уже потратил пять фунтов! Вторую фишку ставлю снова на красное.

Шарик замер на черном поле. Значит, скоро мне повезет. По теории вероятности. Третью фишку ставлю на черное.

Шарик замер на красном поле. Ну, в следующий раз обязательно выиграю.

Четвертую фишку ставлю на красное. Не могу же я проиграть четыре раза подряд?

Я проиграл четыре раза подряд. Двадцать фунтов испарились, а спасибо никто не сказал.

Не очень хорошее начало. Красное, черное, красное, черное. Хочешь уступить дорогу встречному и сталкиваешься с ним в лоб. Не горюй, Марко. В кармане как-никак фишек еще на сто тридцать фунтов.

Я отправился в бар, взял минералки и стал обдумывать дальнейшую стратегию. Выхлебал полный стакан, чтобы промыть мозги от остатков травки. Ко мне подошел Кемаль.

– Как дела, друг мой? Я поставил на тебя кучу денег.

Ну и дурак.

– Дела? Так себе. То хорошо, то плохо.

– Хорошо, когда хорошо, друг мой. Как ты делаешь ставки? Не играй, как лузер. Играй напористо, с верой в себя. Не переоценивай случай. В казино, как и в жизни, те, кто желает добиться успеха, выигрывают усилием воли.

Ага, а палочка от чупа-чупса, которую швырнули в устье Амазонки, поплывет против течения к истокам. Надо только, чтобы она очень-очень поверила в себя.

Туалет в казино был выложен черным мрамором, зеркала отсвечивали медным туманом. Я представил, как гангстеры в кремовых костюмах простреливают друг другу почки. Только я расстегнул брюки, как вошел Богатенький Кузен, по-прежнему в темных очках, и молча пристроился к соседнему писсуару.

От неожиданности я так напрягся, что мой переполненный мочевой пузырь отказался выпустить хоть каплю. Зато тугая струя Богатенького Кузена, журча и булькая, обильным потоком изливалась в писсуар. У несметного богатства было уверенное мочеиспускание. Я притворился, что стряхиваю последние капли, вымыл руки и помчался искать другой сортир.

Я облюбовал новый стол с новым крупье – симпатичной веснушчатой брюнеткой с неправдоподобно длинными ногами. Вполне вероятно, что в какой-то момент своей биографии она была не она, а он. Может быть, она принесет мне удачу.

На этот раз надо получше сосредоточиться.

Очень скоро у меня осталось семьдесят пять фунтов.

Я несколько раз выиграл, несколько раз проиграл. Минут пятнадцать удерживал планку на шестидесяти фунтах, но после восьми проигрышей подряд скатился к двадцати.

Из-за плеча вырос Джибриль.

– Я выиграл в блэкджек двести восемьдесят фунтов, – шепнул он. – Рулетка – это грабеж.

– Не могу тебе возразить.

– И это все, что у тебя осталось? А до полуночи еще час.

– Вали отсюда.

На душе было тошно. Скорей бы уйти отсюда. Оставшиеся деньги я поставил на зеленое. Если повезет, я получу… тридцать пять к одному… Семьсот фунтов! Может, Кемаль и прав. Может, выигрыш – вопрос воли. Семьсот фунтов! Вот на них и сосредоточься!

Колесо завертелось, колесо замедлилось. Разрази меня гром, шарик таки упал на зеленое зеро!..

А потом скатился с него.

Я сидел как громом пораженный. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы пришла моя приемная мама и спасла меня. Хотелось к маме. К любой, все равно к какой. Я не привередничал.

В пиве «Сол» шипел ломтик лайма. Попугаичья печень, моченная в моче.

Идиот!

Так мне и надо. Я ставил наобум. Если бы я прислушался к внутреннему голосу… Будущее уже существует. Пророки видят то, что уже есть. Кто угодно может предсказать последствия, если знает причину. На этом принципе строится разумная жизнь, от заготовки еды до спутниковых метеопрогнозов. Представьте, что делаете то же самое, только в обратном порядке. Выведите причину из следствия. Это уже не рациональный процесс, это…

Да что за фигня! Я рассуждаю, как дура Нэнси из закусочной Янноса.

Триста фунтов! Триста! Именно столько я получу, если к концу вечера у меня будет больше денег, чем у Джибриля. Плюс сам выигрыш… Несколько сотен, а то и больше. Или целая тысяча фунтов. Когда мне еще представится такой случай? Всех долгов у меня больше трех тысяч фунтов, много больше, но несколько сотен фунтов на пару недель подарят мне покой и позволят немного расслабиться.

Весь вопрос – где взять денег, чтобы продолжить игру? У Кемаля просить нельзя. Банковскую карту слопал банкомат.

Бесенок дунул мне в затылок. Кредитка! Дополнительный кредит на триста фунтов! Забыл, что ли?

Влезать в новые долги, чтобы продолжить игру? Совсем спятил?

Сам посуди – чтобы рассчитаться с долгами, ты все равно собираешься ближайшую пару лет безвылазно торчать в грязной конуре. Ну так будет не два года, а четыре.

Черт! Кредитка осталась в кармане костюма, потому что на прошлой неделе я водил Беллу в мексиканский ресторанчик. Только зря потратил вечер и кучу денег.

Болван, а сейчас-то я в чем? В костюме.

Я постучал пальцем по карману. Карман отозвался пластмассовым стуком.

Кто сказал, что можно играть только на деньги Кемаля?

А если проиграешь? Кредитную компанию это не обрадует. А как же Поппи? Может, она носит под сердцем твоего ребенка. Ты не только свое будущее ставишь на кон. Не смей. Уходи. Немедленно уходи. Иначе не сможешь заплатить за аборт даже половины. Если она захочет сделать аборт. А если не захочет?

Я сбросил сомнения в подпол и накрепко заколотил крышку, но они тарабанили по половицам изнутри. С тремя сотнями фунтов возвращаюсь к первому столу. Крупье сменился – молодой парень, наверное Найджел или что-то вроде того. Возможно, он из Кеннингтона. Времени половина двенадцатого. Буду ставить по двадцать пять фунтов зараз.

Хоть Сэмюэла Беккета и больше устраивают шансы при ставках на цвет, я из-за них продулся в пух и прах. Начал ставить на числа.

А как выбрать число? Ладно, начнем с моего возраста. Двадцать девять. Нечет.

Шарик упал на двадцать. Чет. Опять плохо начал. Остается двести семьдесят пять фунтов. Не важно, продолжаем. Следующее число? Вспомним сегодняшний день. Из скольких яиц был омлет у Кати Форбс?

Из четырех. Чет.

Шарик снова упал на двадцать. Чет! Уже лучше. Так и надо делать. Задай вопрос с числовым ответом, ответь и ставь на это число. У меня снова триста фунтов.

Со сколькими людьми я сегодня говорил? Быстро прикинь. Выходит восемнадцать, включая меня самого. Чет. Послушай, Господи, я давно уже не член твоего фан-клуба, но вытащи меня из этой задницы, и я снова буду ходить в церковь. Как только появится свободное время.

Шарик упал на девятнадцать. Так, Господи, сделка отменяется, ясно Тебе? У меня снова двести семьдесят пять фунтов.

Сколько сообщений было на автоответчике? Три. Нечет.

Шарик упал на тридцать четыре. Осталось двести пятьдесят фунтов. Так, следующий вопрос. Поставлю пятьдесят фунтов. Времени осталось всего ничего. Может, я недавно какую-нибудь цыганку обидел?

Сколько у меня зубов? Двадцать восемь. Чет.

Шарик упал на единицу. Слушай, Судьба, за что мне это? Чем я провинился? Или ты хочешь, чтобы я перестал верить в случай? Хорошо, если тебе так угодно. Только дай мне выиграть. Судьба. Я твой с потрохами. Моя судьба – выиграть. У меня двести фунтов.

Так, на следующей неделе придется поголодать. Азартные игры – это кошмар. Неужели люди занимаются этим ради удовольствия?

Со сколькими женщинами я переспал за свою жизнь? Да что ты, времени нет считать.

– На вашем месте, – сказал Сэмюэл Беккет, – я бы придумал что-то радикальное.

Выбираю нечет.

Шарик упал на четыре. Иди нахер, судьба. Случай, один слепой случай. Сто пятьдесят фунтов. Без десяти двенадцать.

Сколько букв в моем имени? Марко. Пять. Нечет.

Двадцать четыре. Чет. Осталось сто фунтов.

Платить за квартиру завтра нечем. Нужно срочно устраиваться в «Бургер-кинг» на вокзале Виктория.

– А вам известно, – сказал Сэмюэл Беккет, – что можно поставить сразу на четыре числа? Это называется каре. Фишка кладется на угол, то есть в точку пересечения четырех выбранных чисел. Выигрыш восемь к одному.

Куда положить?

– Выберите за меня!

– Нет.

Я положил предпоследнюю фишку на 23/24/26/27.

Шарик упал на двадцать восемь.

– Хреново, – сказал Беккет. – Что ж, выбирайте последнее число.

– Прошу вас, – взмолился я. – Скажите, куда поставить.

– Ну если вы настаиваете… Тридцать два – тридцать три – тридцать пять – тридцать шесть.

Я положил фишку. Последний шанс. На колесо я смотреть не мог. И за диван не спрячешься. Я прикрыл глаза рукой, и меня поглотила тьма.

Время, летевшее почти со скоростью света, вздыбилось. Звуки вязко сгустились, будто гель для волос. Нищета приближалась ко мне, расталкивая толпу. За койку в саммерфордской ночлежке придется отдать двенадцать с половиной фунтов. Лопаточка подталкивала в мою сторону гору фишек. Гора остановилась напротив меня. Я посмотрел на крупье, но он уже отвел взгляд. Пожилой негр с пучками волос в ушах алчно уставился на мои фишки. Две девушки в одинаковых блестящих платьях смеялись мне в лицо.

Сэмюэл Беккет исчез.

Передо мной лежали фишки. Четыреста фунтов. Моя кредитка была спасена.

– Друг мой, нам пора! – сказал Кемаль у меня за плечом. – Я очень рад, что вы не в проигрыше. Пойдемте на второй этаж. Вы хорошо провели время?

Я тяжело сглотнул слюну:

– Самое главное – играть только ради удовольствия.

Ну и что, даже если я не выиграл больше Джибриля, четыреста фунтов у меня в любом случае есть. На сотню больше, чем нужно вернуть на кредитную карту. Проигранные сто пятьдесят фунтов не в счет – они не мои. Прибыль невелика, но это прибыль. Плюс тридцать фунтов за кожанку. Может, этого хватит, чтобы умилостивить Диггера, а вместо недостающих двадцати фунтов буду всю неделю ухаживать за его мастиффами. Так что считай, барабаны вернул. А на следующей неделе «Музыка случая» играет в Брикстонской академии{132}. Там нам всегда платят сразу после выступления, потому что в прошлом году я пару раз перепихнулся с девицей-организаторшей из Студенческого союза. В общем, до конца месяца как-нибудь дотяну.

В зале на втором этаже Джибриль понуро оправдывался перед Богатеньким Кузеном.

– Извини. Похоже, дилер раскусил мою систему.

– Друг мой! – Кемаль завертелся от радости.

Я без всякого выражения посмотрел на него, но внутри у меня все кувыркалось. Значит, моя прибыль увеличится еще на триста фунтов! Итого четыреста! То-то же!

Богатенький Кузен нехотя вытащил бежевый конверт, который Кемаль тут же заграбастал.

– Спасибо, друг мой!

Джибриль насупился и ткнул в меня пальцем:

– Минуточку! Марко сжульничал. Он все проиграл, а потом играл на свои. – Мой бывший друг уставился на меня. – И не вздумай отпираться!

Странная штука деньги.

– А кто сказал, что это запрещено?

Кузен с Джибрилем подступили к Кемалю и попытались отобрать у него конверт. Кемаль отшатнулся, Кузен вцепился в конверт, Кемаль вцепился в Кузена, и они вместе повалились на жардиньерку. Горшки с раскидистыми зонтиками шеффлеры полетели на пол и сбили гонг, который резво поскакал вниз по лестнице, издавая гулкий звон на каждой ступени. Джибриль подобрал с пола конверт, Кемаль с удивительным проворством выполз из-под поверженной шеффлеры и саданул головой в подбородок Джибрилю. Мой бывший друг покачнулся, отступил на несколько шагов и выплюнул выбитый зуб. Кузен регбийным маневром наскочил на Кемаля сзади. Затрещала рвущаяся ткань. Все происходило как в хорошо срежиссированной постановочной драке. Кемаль кувыркнулся, сунул руку в карман и в воздухе сверкнул хищный оскал ножа. Похоже, они вовсе не закадычные друзья.

Из-за угла донеслись встревоженные крики. Мне оставался единственный путь отступления: если странная треугольная дверца в углу не заперта, хорошо туда заползти, пока охранники не набежали, и спрятаться за ней так, чтобы эта троица ничего не заметила и чтобы никому и в голову не пришло меня там искать. Подобный план, естественно, зародился в страусиных мозгах, но бывают ситуации, когда страусиная стратегия – самая верная. Я повернул дверную ручку.

Охренеть! Не заперто! Я протиснулся внутрь, прикрыл за собой дверь, ударился обо что-то головой, ногой угодил в ведро, и в нос шибанул запах моющих средств. Мое убежище оказалось чуланом со швабрами и тряпками.

Послышался топот охранников, крики и возмущенные протесты. Меня охватило странное спокойствие. Как всегда, моя судьба – в руках случая. Поймают так поймают. Я замер, ожидая, что дверь вот-вот распахнется.

Шум удалился вниз по лестнице.

Ну и денек! Неужели я на самом деле в казино? И прячусь в чулане? Да, на самом деле. Как же меня угораздило? Негромкий гул прекратился, и я остался один в тишине, даже не заметив, что ее раньше не было.

Правда – это одно, а правдивость – другое.

Быть правдивым – всего лишь одно из занятий, коим несть числа: ухлестывать за девушками, писать книги за других, торговать наркотиками, управлять страной, конструировать радиотелескопы, воспитывать детей, играть на барабанах и воровать в магазине. Ко всем этим занятиям применимы всевозможные наречия. Быть правдивым можно хорошо или плохо, искренне или притворно. Есть выбор: быть или не быть правдивым.

Правда выше всего этого. Комету не волнует, знают ли люди о ее тысячелетней орбите или нет, а Правду не волнует, что на этой неделе пишут о ней в газетах. Безразличие Правды неизменно. Непостижимо, но как Меркурий, а не как Юпитер. Иногда оборачиваешься и замечаешь ее в струях фонтана, в дуге полета фрисби или в темноте чулана. Причины и следствия почтительно встают и представляются. В такие минуты я понимаю всю бессмысленность беспокойства. Я замолкаю и наблюдаю, как добро неуклюже пробивается сквозь стервозность и неуверенность. Связать свое будущее с жизнью Поппи и Индии – если они согласятся – вот самый главный, бесконечный, потрясающе зашкаливающий решительный поступок, который я могу совершить.

А потом Правда внезапно исчезает, и возвращается беспокойство о банковских счетах и неоплаченных квитанциях.

Я зевнул так широко, что едва не вывихнул челюсть. Адреналин от выпитого кофе и пережитого азарта улетучился. Правда очень утомительна. Пришла пора вылезать из чулана.

Я обменял фишки на деньги, отчаянно желая поскорее зажать купюры в потной ладони, пока меня не опознали. Почему кассиры всегда еле-еле шевелятся?

Наконец-то я обрел свободу. Взял в гардеробе куртку. Меня так никто и не узнал.

В углу вестибюля был телефон-автомат. Я сунул руку в карман, достать мелочь, и тут ко мне подошел Сэмюэл Беккет:

– Вашим друзьям настоятельно рекомендовали продолжить оживленный обмен мнениями в другом месте. Только уже без ножей.

– Кому-кому?

Телефон старой модели, с наборным диском. Кружочки и колесики крутятся по отдельности и все вместе. Я бросил монету в прорезь.

– Поппи! Это я.

– Это ж надо, кого я слышу, не прошло и…

Ехидничает. Устала?

– Я же тебе говорил – был на закрытом просмотре. Глазел, как малыш в кондитерской. А как там крошка-трилобит?

– Заснула обиженная. Хотела, чтобы ты рассказал ей перед сном сказку.

– Ох, сегодня очень трудный день.

– Бедный Марко!

– Понимаешь, у меня такие кардинальные смены парадигм… Послушай, Поппи…

– А парадигмы обязательно менять ночью?

– Поппи! Это не терпит отлагательств. Послушай… Конечно, я не магнат, ты знаешь… Не Джон Пол Гетти какой-нибудь…{133} Но послушай, я говорю серьезно… может, нам объединиться, а? В финансовом смысле, да и во всяком другом тоже. Конечно, это только верхушка айсберга обязательств, но… Если ты не возражаешь, то, может, имеет смысл…

– Марко! Ты вообще о чем?

Ну скажи наконец.

– Поппи! Ты хочешь замуж?

Боже, я это сказал.

– За кого?

Она не собиралась облегчать мне задачу.

– За меня.

– Гром среди ясного неба. Мне нужно время подумать.

– Сколько времени тебе нужно?

– Лет двадцать потерпишь?

– Ну ты и нахалка! А я еще купил тебе футболку со свинкой!

– Ты просишь моей руки и сердца, а взамен предлагаешь свинку. Где я, по-твоему, в Патни или в Бангладеше?

– Поппи, я серьезно! Я хочу быть твоим… Хочу, чтобы ты была моей… – (Мужем. Женой. О господи!) – Поппи, я научусь произносить эти слова. Я серьезно, Поппи. Я ни капли не пьян. И не укурен в дым. Я серьезно.

Следующие мгновенья были весомее обычных минут, наверное, потому, что в них спрессовалась возможная жизнь. Мы с Поппи заговорили одновременно. Я умолк, а Поппи продолжила:

– Значит, так. Если ты еще раз скажешь «серьезно», я тебе поверю. Но если потом окажется, что ты пошутил, то наша дружба или связь – называй как хочешь – на этом закончится. Обратной дороги не будет. Итак, в последний раз. Ты серьезно?

– Серьезно.

Поппи тихонько присвистнула:

– Марко! Ты меня удивляешь тем, что до сих пор удивляешь.

– Я сейчас приеду, хорошо?

Ожидание было невероятно долгим.

– Думаю, при сложившихся обстоятельствах – хорошо.

Я повесил трубку. Взял куртку. Метро давным-давно закрылось. У меня были деньги на такси, но пятнадцати фунтов хватит на то, чтобы прокормить Индию… на сколько дней этого хватит? Вообще-то, мне надо многое обдумать. Так что пойду пешком.

Даже если придется идти всю ночь.

Клир-Айленд

* * *

Охая и отфыркиваясь, я открыла глаза в солнечные высверки морской воды. Посмотрела на Билли в рубке, который едва сдерживал смех, и одними губами прошептала: «крысеныш». Он прыснул. «Святой Фахтна», одолев встречное течение между отмелью Иллаунброк и рифом Кларригмор, обогнул западный мыс острова Шеркин, и стало ясно, что путешествие в двенадцать тысяч миль, которое проделали я и мой черный блокнот, подошло к концу. В поле зрения возник Клир-Айленд, брызги высохли, стянули мне лицо соленой коркой, и – вот он, дом.

Одинокая рука мыса Ардатруха указывает в простор Атлантики. Блики света на волнах. Все оттенки синего там, где рифы обрываются в морскую глубь. Россыпь скал за Карриглюром. Луга в низинах, пастбища на холмах. Обшарпанная пристань в заливе на мысу. Кладбище, самое почтенное место на острове. Несколько миль извилистых дорог. Родник Святого Киарана. Остров древний как мир.

Немая дочь Билли толкнула меня, предлагая отцовский бинокль.

– Спасибо, Мэри.

Берег сразу приблизился. Видно было, как мои крестные, Мейси и Брендан Микледин, хлопочут на веранде «Зеленого человека», будто заводные человечки на часах цюрихской ратуши, как раз напротив моей лаборатории. Бакалейная лавка Старика О’Фаррелла в поселке Бале-Ирах, она же по совместительству почта и клуб для обмена сплетнями. Разрази меня Господь – да это же Берти Кроу на своем допотопном мотоцикле с коляской скрылся за холмом Кноканахойхиг! Берти, похоже, никогда не расстанется с этой рухлядью.

Скажи, Мо, что за нить связывает клочок земли и человеческое сердце?

У самой кромки воды густо разрослись платаны, среди них спряталась полуразрушенная ферма, на которой я родилась. Крыша, наверное, совсем обвалилась.

Я помню швейцарцев с квадратными челюстями, разъезжающих по своим вылизанным городам на немецких спортивных автомобилях последней модели. Помню тощих ребятишек у дома Хью, которые сбивались в стайки, добывая себе пропитание на улицах Коулуна. Помню свое счастливое детство, когда я носилась по острову, выведывая его тайны. Рождение сдает нам карты из колоды, но важны не только наши козыри, но и место, где мы их получили.

– Ты привезла нам погоду, Мо! – крикнул Билли, заглушая шум мотора. – Все утро дождь как из ведра. Скучала?

Я киваю, не в силах отвести глаз от берега. Как я скучала без этих восьми квадратных миль суши! В аккуратном Цюрихе, в денежной Женеве, в безалаберном Гонконге, в безжалостном Пекине, в проклятом Лондоне я закрывала глаза и представляла эту землю во всех подробностях, как тело Джона. Олуши парят в воздушных потоках над бухтой – ветер сегодня с юга, – бакланы ныряют в залив Марнах, исчезают под водой. Внезапно мне хочется ухмыльнуться во весь рот, залопотать как юродивая и проорать во всю глотку, чтобы услышали и в Балтиморе, и в горах, и в Корке: «Ну что, съели? Я улизнула! Добралась до дома. Попробуйте здесь меня поймать!»

Облачный остров наплывает на солнце, становится прохладней. Кожа гусиная – вся в пупырышках.

Только сперва дайте мне немного побыть с Джоном и Лиамом.

Катер тормозит, мотор негромко отфыркивается. Билли ведет «Святого Фахтну» к пристани.

В тот вечер, когда США нанесли свой «упреждающий удар», ко мне в шале внезапно нагрянули гости, и мы экспромтом устроили ужин. Из Парижа прилетел Ален, а из Гонконга – Хью, приятель Джона. Даниелла, самая способная из аспирантов, проходивших в тот год стажировку в «Лайтбоксе», включила спутниковый новостной канал, чтобы узнать прогноз погоды, – и в результате мы шесть часов подряд не отрывались от телевизора, без всякого аппетита ковыряя остывший ужин. По телевизору показывали ночные кадры пылающего города в районе Персидского залива.

Молоденький пилот говорил репортеру Си-эн-эн, который был, похоже, в парике.

– Так точно, сэр! Полыхнуло сразу по всему городу, будто фейерверк в День независимости!

– Говорят, ракетные удары наносят с хирургической точностью, потому что для наведения ракет «Гомер» используется новая технология под названием «Кванког»{134}.

– Да, «Гомер» позволяет накрыть даже конкретную шахту домового лифта. Ребята в штабе загружают в компьютер схему здания, так что можно расслабиться и пулять ракеты одну за другой, все равно компьютер думает за тебя. Красота! Выпускаешь малюток на свободу, и они летят точненько в шахту лифта!

Ален расплескал вино на стол.

– Сволочи! Рассказали бы еще, что умные ракеты ходят за хлебом и выгуливают собачек!

В вашингтонской студии разглагольствовал генерал – весь мундир в орденах:

– Для нас, для американцев, свобода – неотъемлемое право всех и каждого. Технология ракет «Гомер» совершила революционный переворот в методах ведения войны. Она позволяет нам достать извергов-диктаторов, где бы они ни прятались, с минимальным ущербом для мирного населения, страдающего под их игом.

С Клир-Айленда позвонил Джон.

– Это не новости, это какой-то спортивный обзор! Про высокотехнологичные войны сняли столько фильмов, что теперь сама война воспринимается как фильм. С большой примесью рекламной кампании. Кто слышал про ракеты «Гомер» всего два дня назад?

Меня мутило. Впрочем, как и следовало ожидать. Я закусила костяшки пальцев.

– Да, Джон… Я слышала.

– Мо, родная! Как ты там?

– Плохо, Джон. Я перезвоню.

Репортаж Би-би-си. Улицы, освещенные пожарами и огнями машин «скорой помощи». На экране бегущая строка: «Подвергнуто цензуре вооруженных сил противника». Репортер-североирландец держал микрофон перед арабской женщиной с блестящим от крови и пота лицом.

– Скажите, зачем бомбить завод детского питания? Чем вашим генералам помешало детское питание? Ответьте!

Смена кадра.

Снова телестудия, снова аналитики и эксперты. Даниелла заснула. Я укрыла ее одеялом и подложила полено в камин.

– Упреждающий удар, по-видимому, означает, что войну не объявляют до тех пор, пока не расставят кинокамеры в стратегически важных местах, – заметил Хью.

Мне было не по себе. Сквозь занавеску я глядела в ночь, на горы и Млечный Путь, а на меня смотрела осунувшаяся пожилая женщина. Ученый. Ты напряжена до предела, Мо. Тебе не хватает эластичности. Мать в твоем возрасте была уже вдовой. Сколько ты еще протянешь? Оконное стекло холодило кончик носа.

Слышишь водопад, там, за лугами, у подножия горы?

В трех тысячах миль отсюда вооруженные силы свободы и демократии используют плоды труда лучших ученых умов, чтобы хоронить Лиамов и Даниелл под руинами. А мы потом смотрим на пылающие города и фейерверк взрывов над ними. Поздравляю, Мо. От всей души.

– Ох, мы превратили мир в безумный зверинец.

Ален услышал, но неверно истолковал мои слова.

– Ни в одном зверинце не истребляют его обитателей.

От моего дыхания все затуманилось.

– Мы вырвались из клеток и из-под собственного контроля.

Билли высадил меня на причал, торжествующе напевая туш. На суше меня покачивало. Явственно поскрипывали кости. Ничего не изменилось с того дня, когда я покидала остров. Ряды рыбацких лодок: «Золотой форт» Майо Дэвита, «Птичий остров» Дэви О’Брудара{135}, «Абигайль Клер» Скотта, обновленная, с сине-желтыми бортами, обросшая ракушками «Гордость Юга» Реда Килдара, больше прежнего требующая ремонта. Бухты канатов, груды сетей, горы железных бочек и пластмассовых ящиков. Тощие кошки занимались своим делом. То, что внутри, на островах снаружи. Все лежит как попало. Я вздохнула полной грудью, принюхалась. Рыбный запах моря, кисло-сладкая вонь овечьего навоза, дизельные выхлопы лодочных моторов.

– Мо!

У устричных садков сидел на мотоцикле отец Уолли. Неподалеку Бернадетта Шихи, в болотных сапогах и мини-юбке, окатывала из шланга ловушки для омаров. Отец Уолли с улыбкой помахал мне, мол, иди к нам.

– Мо! Ты вовремя! Привезла нам погоду! А то с утра лило как из ведра.

– Отец Уолли! Отлично выглядите, само здоровье!

Как приятно снова говорить на гэльском!

– После восьмидесяти перестаешь стареть. Это теряет всякий смысл. А что у тебя с глазом?

– Боднула головой такси. В Лондоне.

– И как съездила?

– Наверное, такси можно было поймать и более простым способом! Даже в Англии.

Мы расхохотались. Я смотрю в голубые глаза восьмидесятичетырехлетнего старика. Какой удивительный человеческий орган – глаза! Глаза отца Уолли столько повидали на своем веку…

Приступ паники. Сигнал тревоги.

А что, если Техасец приезжал на остров и подкупил местных жителей? Денег у него больше, чем у семнадцати графств Ирландии, вместе взятых!

Успокойся, Мо! Отец Уолли крестил твою мать. За столом в его гостиной столько лет разыгрываются шахматные баталии – свидетельство его нерушимой дружбы с Джоном. Если подозревать жителей Клир-Айленда, значит Техасец уже победил.

– А съездила, вообще-то, не очень, честно скажу вам, отец Уолли. Привет, Бернадетта!

Местная королева красоты подходит поближе.

– Здравствуй, Мо! Издалека?

– Да, даже дальше.

– Жаль, что опоздала на летнюю ярмарку. Столько народу понаехало – из Баллидехоба, из Скалла, даже из Балтимора приезжали. А в меня влюбился один орнитолог из Норвегии, Ханс. Пишет мне каждую неделю.

– Он прислал всего два письма, – уточнила Ханна, младшая сестра Бернадетты, вылезая из-за дырявой бельевой корзины, но тут ее окатили из шланга, и она с визгом сбежала в садок.

– Ага, знатная была ярмарка! – подтвердил отец Уолли. – А уж погода выдалась просто чудо, особенно для фастнетской регаты{136}. Правда, пришлось вызывать спасательный катер из Балтимора. Катамаран перевернулся. Может, будешь здесь к гонкам на следующий год?

– Надеюсь. Очень надеюсь.

– А Лиам приедет на выходные, Мо? – спросила Бернадетта, безыскусно разыгрывая равнодушие. Она с притворной рассеянностью намотала прядку волос на мизинец, совсем позабыв о шланге в руках.

Так я тебе и поверила.

– Лучше бы не приезжал. Неразумно прерывать занятия посреди осеннего семестра.

Отец Уолли как-то странно посмотрел на меня. Или мой ответ как-то странно прозвучал?

– Ну, довольно, не будем тебя задерживать, Мо. Ступай, там тебя муж заждался.

– А он дома?

– Час назад был дома, когда я заходил вызволить свою королевскую ладью из его двойного охвата.

– Ну я побежала. До свидания, отец Уолли, до свидания, Бернадетта!

– Береги себя!

– Наука – как азартная игра, – любил говорить доктор Хаммер, мой преподаватель в университете Квинс. – На кону – тайны природы. Ошибки сбивают нас с толку, как шулеры. А мы, ученые, – в роли наивных простаков.

Великий датчанин Нильс Бор, гений квантовой физики, любил говорить: «Неверно полагать, что задача физики – объяснение того, как устроена природа{137}. Физика занимается только описанием того, как она устроена».

Перевранная, вымышленная история моей родины – не изучение подлинных событий, а изучение сочинений других историков. Историки преследуют свои собственные цели, как и физики.

Воспоминания – потомки самих себя, которые притворяются предками настоящего.

Помню, как солнечные лучи сквозь стеклянный потолок струились в кабинет Хайнца Формаджо. За окнами раскинулись оперные декорации. Горы окаймляли Женевское озеро смятыми лиловыми тенями и серебром. На берегу озера, у беседки с медным флюгером на крыше садовник-гном наглаживал зеленое сукно газона. Меркурий в крылатом шлеме рвался с мраморного пьедестала.

Хайнц представил мне Техасца. Некий мистер Штольц. На диване лежала десятигаллонная ковбойская шляпа. Техасец снял темные очки и рассматривал меня, зловеще сощурившись.

– Уйти из проекта сейчас – значит оставить его в критический момент, – убеждал меня Хайнц. – Вы – ключевая фигура в нашей главной команде, Мо. Это же не подработка по субботам, которую можно в любой момент бросить по собственному желанию.

– Я имею право уйти по собственному желанию. Вчера я подала заявление. Прочтите его еще раз.

Отзывчивый Хайнц:

– Мо! Я понимаю, что работники умственного труда подвержены метаниям и сомнениям. В нашем деле без этого нельзя. И меня порой одолевают сомнения. Я уверен, что и господина Штольца. – (Техасец продолжал смотреть на меня.) – Но сомнения пройдут, Мо. Умоляю, подождите месяц-другой, не принимайте радикального решения.

– Я его уже приняла, Хайнц.

Изумленный Хайнц:

– Но куда вы поедете, Мо? А как же Лиам, мы ведь платим ему стипендию! Есть тысяча причин тщательно взвесить все за и против.

– Все взвешено. Мой сын сможет продолжить образование и без ваших денег.

Моральный шантажист Хайнц:

– Вас переманивают, Мо, не так ли? Все, кто занимается перспективными разработками, получают массу интересных предложений со стороны. Почему вы позволяете себе поступать так эгоистично? К кому вы уходите?

– Я собираюсь выращивать репу в графстве Корк.

– Шутками не отделаетесь. «Лайтбокс» имеет право знать. В апреле ЦЕРН отдает свои исследовательские мощности в наше полное распоряжение. Через неделю поступят данные по результатам работы суперколлайдера в Сарагосе. Перед исследованиями в области квантовой когнитивности открываются новые перспективы. Почему же вы решили уволиться?

Я вздохнула:

– Все в моем заявлении.

– Неужели вы думали, что «Лайтбокс» занимается исследованиями в области квантовой когнитивности забавы ради?

– Нет, я думала, что «Лайтбокс» занимается исследованиями в области квантовой когнитивности по заказу космических агентств. Так нам было сказано. И вдруг начинается война, и я узнаю: мой скромный вклад в общечеловеческую копилку знаний используется в ракетах класса «воздух – земля», чтобы истреблять ту часть человечества, у которой недостаточно белая кожа.

– К чему этот мелодраматический пафос! Граница между мирными и военными приложениями аэрокосмических технологий очень условна. Взгляните правде в лицо, Мо. Так уж устроен мир.

– Если тот, кого четыре года кормили дерьмом, узнает, что его четыре года кормили дерьмом, то откажется жрать дальше. Взгляните правде в лицо, Хайнц. Так уж устроен мир.

Техасец шевельнулся, и диван заскрипел.

– Мистер Формаджо! Мне ясно, что доктор Мантервари любит точность, – произнес Техасец с вальяжностью человека, которого никогда не прерывают. – Я тоже уважаю точность, поэтому, будучи большим другом квантовой когнитивности, или, фамильярно выражаясь, «Кванкога», хотел бы представить положение дел в несколько ином, большем масштабе. Вы позволите нам с леди потолковать с глазу на глаз?

Риторический вопрос.

Узкое лицо в окне лавки Старика О’Фаррелла при моем приближении исчезло в сумраке комнаты. У лавки не было официальных часов работы, как не было и официального перерыва, но жена Старика никогда не выходила в лавку, если дома не было ни самого Старика О’Фаррелла, ни Старины О’Фаррелла, их сына. Я с детства помню, что она подозрительно относилась к большей части населения Британии, да и прочих земель тоже: сомнителен был уже сам факт существования прочих земель. В существование Балтимора она еще могла поверить, но за Балтимором начинались земли столь же призрачные, как радиоволны.

Так что тот, кто заходил в лавку в отсутствие Старика О’Фаррелла и Старины О’Фаррелла, обслуживал себя сам, а деньги оставлял в коробке из-под обуви. У забора, огораживающего луг О’Дрисколла, останавливаюсь перевести дух. По-моему, с каждым моим приездом подъем становится все круче и круче. Внизу у подножия холма две старухи в черных плащах бродили туда-сюда по прибрежной полосе, вдоль поросших травой дюн. Вышагивали, как вороны. Они одновременно подняли головы и помахали мне. Мойа и Рошин Турмакиди. Я помахала в ответ. Когда-то мы считали их ведьмами, которые вызывают бурю. У них на чердаке жили совы, да и теперь, наверное, живут.

Зря ты приехала на остров, Мо. Они сюда скоро доберутся. Просто чудо, что до сих пор тебе удавалось от них улизнуть. Чудо – и изолированная компьютерная система авиакомпании «Эр Лингус».

Приезжать было опасно, но не приехать было невозможно.

Пригревало солнце, каменную ограду покрывал толстый слой мха, покачивались папоротники.

На острове только три мотоцикла, поэтому островитяне узнают каждый по звуку двигателя. Подкатил Ред Килдар на мотоцикле с коляской и задрал защитные очки на макушку.

– Тебя все-таки отпустили, Мо? Кстати, твой фингал под глазом поставлен очень профессионально.

– Ред, а ты вообще похож на колдуна-расстригу. И да, из большого спорта я, считай, ушла.

Ред Килдар, как и Джон, из новых островитян. Его занесло сюда ветром шестидесятых, но попытка основать колонию вольнодумцев, последователей философии Тимоти Лири{138}, сдулась, как и сам Тимоти Лири, так что теперь Ред проводил дни в обществе свиней, коз да воспоминаний о бурной молодости. На ферме «Эйгон» он ежедневно доит Фейнман для Джона, делает козий сыр и пропалывает грядки в огороде. Если верить Джону, Ред выращивает лучшую марихуану за пределами Кубы, а по-гэльски говорит куда правильнее меня.

– Я тут на днях о тебе вспоминал, Мо.

– Правда?

– Да… Понимаешь, прямо мне под ноги шлепнулась дохлая летучая мышь.

– Рада, что в мое отсутствие меня не забывают.

Ред надвинул на нос мотоциклетные очки:

– Мне пора. Пойду, побеседую с индюками про Дэви О’Брудара. Ну, береги себя!

Он резко повернул ручку газа на своем стареньком «нортоне», поросенок на дне коляски проснулся, залез на сиденье и снова шлепнулся на дно. Мотоцикл взревел и укатил.

Свою ярость Хайнц Формаджо выразил лишь тем, что легонько хлопнул дверью.

Мы с Техасцем смотрели друг на друга с противоположных концов кабинета. Садовые ножницы гнома щелкали за окном{139}. Я чуть было не сказала: «Пли!» – но, вообще-то, чуть было не говорю я гораздо чаще, чем говорю.

– Вы, должно быть, очень важная персона, если можете выставить Хайнца из его собственного кабинета.

– Я просто испугался, что наш добрый директор начнет метать громы и молнии.

– Ну, громы Хайнца не страшнее порки пучком салата.

Он сунул руку в карман рубашки:

– Не возражаете, если я закурю, доктор Мантервари?

– В «Лайтбоксе» курение запрещено.

Он закурил, вытряхнул из чаши ароматическую смесь-попурри на папку с надписью «Лайтбокс» и стал использовать чашу вместо пепельницы.

– Однажды кто-то пошутил в мой адрес: вместо листов бумажных – входящих да исходящих, – у него одни табачные, чадящие.

– Позвольте вам не поверить.

Он улыбнулся, словно верю я или нет, не имело особого значения.

– Доктор Мантервари, я из Техаса. Вы знаете, что до вступления в союз Техас был независимой республикой?

– Да, знаю.

– Нам, техасцам, есть чем гордиться. Например, мы гордимся тем, что всегда говорим начистоту. Давайте попробуем поговорить начистоту. Пентагон требует завершить работы по квантовой когнитивности.

– Раз требует – завершайте.

– Это может сделать только исследовательская группа «Лайтбокса». И мы оба знаем почему. Потому что в этой группе работает Мо Мантервари.

– Со вчерашнего дня Мо Мантервари нигде не работает.

Он выдохнул струйку дыма и смотрел, как она вьется.

– Ах, если б все было так просто…

– Все именно так и есть.

– Когда короли отрекаются от престола, полицейские уходят в отставку, директора научно-исследовательских центров демонстративно хлопают дверьми, никто из окружающих и бровью не поведет. Но вы, доктор, никогда не сможете выйти из игры. Это факт. Смиритесь с ним.

– По-вашему, это разговор начистоту? Я вообще ничего не поняла из ваших слов.

– Тогда я сформулирую иначе. «Лайтбокс» – один из множества исследовательских институтов. В России, Индонезии, Южной Африке, Израиле, Китае охотники за головами готовы пойти на все, лишь бы заполучить такого специалиста, как вы. Есть еще новоиспеченная коалиция арабских стран, которые не слишком нас любят. Три независимых агентства военных советников очень интересуются квантовой когнитивностью, одно из них – наши британские сородичи. Короче, на рынке очень тесно и неспокойно. Пентагон предлагает вам сотрудничать с нами. Наши менее демократичные конкуренты будут вас к этому принуждать. Где бы вы ни спрятались, вас найдут, потому что в ваших услугах нуждаются. Вас заставят работать, хотите вы этого или нет. Я выразился достаточно ясно, доктор Мантервари?

– А каким же это образом меня будут принуждать?

– Очень просто. Похитят вашего сына и будут держать в бетонном бункере, пока вы не завершите работу.

– Не смешно, причем совсем.

Он положил свой кейс к себе на колени.

– Вот именно. – (Застежки кейса щелкнули.) – Вот досье с фотографиями и описанием методов, которыми пользуются охотники за головами. Достоверность информации можете проверить по своим каналам. Вашим друзьям из Международной амнистии в Дублине наверняка знакомы эти имена. Просмотрите в свободную минуту, только не перед обедом. – Он протянул мне папку. – И вот еще. Держите! – Он швырнул мне маленький черный цилиндр, размером с футляр для фотопленки.

Я посмотрела на него, но в руки не взяла.

– Что это?

– Очень полезная штучка. Запрограммирована на отпечаток вашего большого пальца. Крышечка откидывается, как у зажигалки. Если нажмете кнопку, в течение четырех минут один из наших людей будет у вас.

– Почему я должна верить этому бреду? И с чего вы взяли, что все дело во мне?

– Новый мировой порядок стар как мир. Военное противостояние возвращается – впрочем, оно и не прекращалось, – а ученые вроде вас выигрывают войны для генералов вроде меня. Потому что если совместить квантовую когнитивность с искусственным интеллектом и спутниковыми технологиями, как вы и предлагаете в пяти своих последних статьях, то самое современное ядерное оружие станет не страшнее теннисных мячиков.

– А откуда этим призрачным охотникам за головами известно о моих исследованиях в «Лайтбоксе»?

– Оттуда же, откуда и нам. Старый добрый промышленный шпионаж.

– Ерунда, никто не собирается меня похищать. Посмотрите на меня, кому я нужна. Я уже немолода. Среди тех, кому за сорок, только Эйнштейну, Дираку и Фейнману удалось сделать значительный вклад в науку.

Техасец смял сигарету в чаше и ссыпал туда ароматическую смесь.

– Сколько людей заискивают перед вами, доктор! Я бы охотно к ним присоединился, знай, что это поможет делу. Слушайте меня внимательно. Я ни хрена не смыслю в этой вашей матричной механике, квантовой хромодинамике и в том, как вы ничто превращаете в нечто с помощью энергии, полученной из ниоткуда. Но одно я прекрасно понимаю: на всей планете наберется не более десяти человек, которые способны воплотить квантовую когнитивность в жизнь. Шестеро из них работают у нас в Техасе, в Сарагосе. Я предлагаю вам работать там же. В любом случае осенью мы собирались перебросить проект «Кванког» из «Лайтбокса» в Сарагосу и, разумеется, соответствующим образом увеличить ваше вознаграждение. Однако же ваше заявление об увольнении заставило нас несколько ускорить события.

– Почему я должна работать на вас? Ваш президент – мошенник и тупица.

– Ну это вам любой дурак подтвердит. А скажите, кому из мошенников и тупиц, которые сегодня стоят при ядерной кнопке, вы предпочли бы доверить «Кванког»?

– Для применения в военных целях? Никому.

– Поедемте в Техас, доктор Мантервари. Из всех организаций, которые проявляют к вам интерес, только мы с уважением и пониманием отнесемся к вашим взглядам и к правам вашего сына Лиама и Джона Каллина. Вы видите во мне врага, доктор. Напрасно, но я это переживу. В моем мире понятия «друг» и «враг» определяют контекстуально. В ваших интересах – понять, что я на вашей стороне. Пока не поздно.

Я посмотрела на Меркурия.

– Мне он всегда был по душе, – сказал Техасец, перехватив мой взгляд. – Смекалистый.

Над пабом «Зеленый человек» со скрипом покачивалась вывеска. Мейси, опершись на каменную ограду, смотрела в подзорную трубу на море. Брендан возился на огороде за домом. Седые волосы Мейси совсем побелели.

– Добрый день, Мейси!

Она наставила подзорную трубу на меня и разинула рот:

– Не может быть! К нам явился призрак Мо Мантервари! Эту шляпенцию я заприметила еще на «Фахтне», но решила, что это орнитологиня приехала, изучать гусей-лебедей. А с глазом-то что стряслось?

– Да это я проводила эксперимент в лаборатории и наткнулась на блуждающий электрон.

– Ну, ты с детства вечно на что-нибудь натыкалась. Брендан! Глянь, кто приехал! Жаль, что ты не поспела на летнюю ярмарку!

С огорода прихромал Брендан.

– Мо! Ты привезла нам погоду! А Джон вчера выхлебал столько «гиннесса», но ни словечком не обмолвился, что ты приезжаешь! Матушки мои! А глаз-то, глаз! Нужно приложить сырого мяса.

– Я без предупреждения. Розы у вас – просто чудо! А жимолость! Конец октября, а как разрослась! В чем ваш секрет?

– В навозе, – ответила Мейси. – Отличный свежий навоз, от коров Берти Кроу. И еще, конечно, пчелы. Заведи пасеку, Мо, когда вернешься насовсем. Будешь заботиться о пчелах – и они позаботятся о тебе. А какие нынче бобы уродились, загляденье! Правда же, Брендан?

– Да, бобы хороши, ничего не скажешь. – Брендан уставился на свою кизиловую трубку, которую курит уже полвека. – Проведала свою матушку в Скибберине, Мо?

– Да.

– И как она?

– Чувствует себя неплохо, но рассудок совсем ослаб. По крайней мере, там она не сможет причинить себе вреда.

– И то правда, Мо. – Мейси выдержала подобающую паузу и продолжила: – А что ты такая худенькая, Мо? Небось, в этой своей Швейцарии живешь на одних фондю и «тоблеронах».

– Просто я много времени провела в дороге, Мейси. Вот и похудела.

– Ездила с лекциями, да? – уточнил Брендан, и в его взгляде вспыхнула гордость.

– Вроде того.

– Ох, вот бы твой па порадовался!

Но Мейси не желала довольствоваться моими уклончивыми ответами.

– Знаешь, нечего стоять под дверьми, – решительно заявила она. – Пошли в дом, расскажешь, чего повидала на белом свете.

Брендан всплеснул старческими морщинистыми руками.

– Мейси Микледин, а Мейси Микледин! Дай нашей крестнице дух перевести с дороги, а потом уж накачивай ее вискарем. Мо, наверное, мечтает добраться наконец до дома. Белый свет обождет.

– Ну, тогда приходи попозже, Мо! Когда захочешь, приходи. Сынок Эймона O’Дрисколла вернулся со своим аккордеоном. Отец Уолли устраивает попойку после закрытия.

Попойка после закрытия в «Зеленом человеке». Узнаю родные края.

– Погоди-ка, Мейси, так ведь попойка после закрытия – это когда паб закрывают в положенное время и запирают дверь на замок. В «Зеленом человеке» замков отродясь не бывало, и закрытия в положенное время тоже.

– Ты это брось рассуждать по логичности, Мо. Ты на острове. У нас тут только овцы, да рыба, да ветер. Так что уж оставь свои ученые премудрости и всякую там относительность для Балтимора. А если Джон захватит с собой кларсах{140}, я, так и быть, открою последнюю бутылку «Килмагуна». Ну, береги себя!

– Моулин Мантервари! Тебе восемь лет от роду, а ты грешница, каких мало, и черти в аду будут хлестать тебя крапивой по попе, пока вся она не покроется волдырями, и ты расчешешь ее до крови! Ты этого хочешь, да?

В моей памяти мисс Торп возникала неким подобием ресничного клеща под электронным микроскопом. Что-то блестящее, шипастое, многоглазое. Почему учительницы начальных классов сплошь либо ангелы, как у Бронте, либо ведьмы, как у Диккенса? Неужели они так самоотверженно учат различать добро и зло, что сами превращаются в олицетворение того или другого?

– Между прочим, я задала вопрос. Не слышу ответа! Ты хочешь гореть в аду, как все лгуны?

– Нет, мисс Торп.

– Тогда скажи, как в твои грязные лапы попали ответы на контрольную по математике?

– Я все решила сама.

– Терпеть не могу мальчиков-врунов. Но еще больше ненавижу девочек, которые врут! Я буду вынуждена написать твоему отцу, что его дочь – ползучая гадина с раздвоенным лживым языком! Вся деревня будет тыкать в тебя пальцем!

Ну это, допустим, пустая угроза. Ни один человек на Клир-Айленде не примет всерьез слова учительницы, которая не говорит по-гэльски.

Череда гневных обличительных писем родителям преследовала меня до средней школы для девочек в Корке. Приезжая домой на выходные, мой па любил читать их маме, смешно передразнивая английский выговор: «Абсолютно исключено, что ваша дочь могла самостоятельно и честно написать тест по математике, набрав сто баллов из ста. Обман и мошенничество являются серьезными преступлениями…»

У па была лодочная мастерская, и все дни он проводил в разъездах между Корком и Балтимором, присматривал за работами и вел переговоры с заказчиками, даже из Дублина. Он влюбился в девушку с Клир-Айленда – в мою ма, и в церкви Святого Киарана их обвенчал пожилой священник по имени отец Уолли.

Теперь начальная школа с преподаванием на английском и гэльском находится в разборном доме у пристани, а ребята постарше отправляются на «Святом Фахтне» в Скалл, в среднюю школу, где есть даже собственный планетарий. Мисс Торп уехала проповедовать свои манихейские принципы в бедные многострадальные африканские страны. В помещении старой школы Берти Кроу устроил сеновал.

Если заглянуть в окошко, то сразу видно: сено.

Я пообещала Техасцу, что за выходные обдумаю все как следует еще раз. Отправилась в банк и попросила выдать со счета такую сумму наличными, что менеджер пригласил меня в кабинет на чашку кофе, пока считали деньги. На пути домой поймала себя на том, что каждые пятнадцать секунд поглядываю в зеркало заднего вида. Паранойя всегда начинается как скверная игра. Позвонила Джону посоветоваться.

– Заковыристая задачка. – Джон перешел на гэльский. – Но если надумаешь взять внеплановый творческий отпуск, постарайся приехать на Клир к моему дню рождения. – (Как обычно, он скрыл совет под шелухой слов.) – И помни, Мо, я очень люблю тебя.

Я быстро уложила чемодан и оставила на столе записку для Даниеллы с просьбой присмотреть за моими книгами и цветами. Компьютер, само шале и автомобиль принадлежали компании «Лайтбокс». Нужную информацию я переписала с жесткого диска на CD, чтобы взять с собой, а все остальное стерла. На оставшиеся диски я сбросила целый зоопарк своих самых жутких компьютерных вирусов. Прощальный подарок Хайнцу.

Как же мне исчезнуть? Я заставляла исчезать элементарные частицы, но исчезать самой мне никогда не приходилось. Надо было взглянуть на ситуацию глазами моих преследователей, выявить невидимые для них зоны, слепые пятна, и отправиться именно туда. Я позвонила своему туроператору и заказала билет в Санкт-Петербург с вылетом через три дня, цена не имеет значения, оплата по кредитной карте. На единственный сайт во всей Экваториальной Гвинее послала мейл: «Сыр позеленел». Потом вышла прогуляться и зашвырнула «очень полезную штучку» Техасца в бельгийскую фуру с йогуртом.

Вернулась, села у окна и смотрела на водопад, пока не сгустились сумерки.

Когда стемнело, выехала на автобан и взяла курс на север, на Берлин.

Я уже видела начало.

На тропинке растут полевые цветы. Указатель «Ферма Эйгон» нарисован Лиамом. Табличка чуть ниже, с надписью «Домашнее мороженое» – моих рук дело. Планк дремлет на закатном солнышке. Окна открыты. На крыльце – желтая ветровка, лейка, планковский поводок, резиновые сапоги, горшки с пряными травами. Из дома выходит Джон. Он пока меня не слышит. Захожу во двор. При виде меня старуха Фейнман блеет и трясет бородой. Шредингер вспрыгивает на почтовый ящик для лучшего обзора. Планк пару раз взмахивает хвостом и запоздало подает голос. Обленилась, нахалка.

Мой путь завершен. Дальше на запад не убежишь.

Джон оборачивается:

– Мо, ты?!

– А ты еще кого-то ждешь, Джон Каллин?

* * *

В темноте громыхает задвижка, я приподнимаюсь. Где я, черт возьми? Озираюсь, дрожу. Что за потолок, что за окна? Это квартира Хью? Или дешевая гостиница в Пекине? Отель «Американ экспресс» в Петербурге? Когда отходит паром? Хельсинки? Мой черный блокнот! Где мой черный блокнот?! Спокойней, Мо, спокойней. Ты что-то забыла… что-то надежное. Дождь барабанит по стеклу, у европейских дождей толстые пальцы. Размеренность, покой, перезвон китайских колокольчиков. Тебе знаком этот перезвон, правда, Мо? Синяки на боку все еще ноют, но это боль заживления. На первом этаже мужской голос поет балладу Вэна Моррисона «The Way Young Lovers Do»[26]{141}, и поет ее так, как может петь только один человек на свете, и это точно не Вэн Моррисон.

Я ощутила счастье, вкус которого позабыла.

А вот и черный блокнот, на туалетном столике. Там, где и лежал накануне вечером.

На половине Джона постель была примята, ложбинка сохранила форму его тела. Я перекатилась туда, в самое уютное место на земле. Пальцем ноги приоткрыла занавеску. Небо хмурое, незачем вылезать из постели.

С каких пор я стала такой пугливой? С той ночи, когда выехала в Берлин? Или просто я старею, тело теряет выносливость, и в один прекрасный день какой-нибудь орган заявит: «Все, ребята, отключаюсь». Я снова плюхнулась на мелководье сна. Одинокий гудок рожка с маминой грампластинки, сухогруз в Кельтском море, джонка воспоминаний в коулунской бухте. Мы – я и мой черный блокнот – обогнули западный мыс острова Шеркин, и стало ясно, что путешествие в двенадцать тысяч миль подошло к концу. Поджидают ли меня там? Они же позволили мне уйти. Нет, я ушла сама. Подушка Джона, Джон-подушка, Джон-опора, святой Иоанн, конопля, дымок, пот на загорелой коже, сокровенный плод в глубине глубин, сердце вздрагивает, трогается вагон дальнего следования, степные холмы, целая вечность холмов, Карась из Копенгагена, щемящее одиночество, тоскливый взгляд вдаль, любопытно, что с ним стало, любопытно, что стало с ними со всеми, это любопытство заложено в природу материи, каждый из нас – блуждающая частица, бесконечное множество парковых тропинок, вероятные, невероятные, и ни одной не существует в реальности, пока нет наблюдателя, что бы там ни означала реальность, и почему-то в столь твердом теле содержатся ужасающие, бескрайние пространства пустоты, пустоты, пустоты…

Технология – это воспроизводимое чудо. Взять, например, авиасообщение. Далеко внизу, на расстоянии тридцати тысяч футов под нашим полым крылатым гвоздиком, начинается российское утро. Средь заснеженных холмов и черных озер виляет дорога, будто вычерченная нетвердой рукой.

Мои попутчики думать не думают о силах, которые приводят в движение материю и мысль. Они ничего не знают о том, что по мере увеличения скорости «Боинга-747» наша масса возрастает, а время замедляется. По мере же увеличения расстояния от центра тяжести Земли наше время ускоряется по сравнению с тем временем, которое течет в деревенских избах под нами. Ни один из моих попутчиков понятия не имеет о квантовой когнитивности.

Мне не спится. Такое ощущение, что кожа растянулась и обвисла. Чтобы не скучать в пути, я всегда беру с собой в самолет калькулятор. Громоздкий, тот, что Ален прихватил из парижской лаборатории. С индикатором на квинтильон десятичных знаков. Вынимаю машинку и от нечего делать высчитываю вероятность того, что все мы, триста шестьдесят пассажиров, собрались все вместе в этом самом самолете. Вероятность очень мала. Этого занятия хватает до самого Киргизстана.

Лишь бы не думать о том, что ожидает меня в ближайшем будущем.

На соседнем сиденье спит китайская школьница, которая возвращается домой в Гонконг. Она приближается к тому возрасту, когда некоторые счастливицы превращаются в прекрасных лебедей. В ее возрасте Мо Мантервари превратилась в пятнистую олушу. А сейчас я морщинистая олуша. Показывают фильм про динозавров. Беззвучное чешуйчатое насилие. В горле першит от рециркулированного воздуха в салоне. Подступает головная боль. Склепное освещение. Ордонтологический интерьер. Где же солнце? В какую сторону вращается планета? В какую жуть я влипла?

Второй раз я проснулась, потому что половицы сна подрагивали под шагами. Я прекрасно осознавала, где нахожусь. Давно ли я здесь? Пару минут? Пару часов? Шаги настоящие, похрустывающие по гравию, быстрые, четкие. Уверенные. Я приподняла занавеску и увидела, как сквозь туннель дождя к дому бежит юноша.

Зашиби ворон! Мой сын – взрослый мужчина. В сердце укол гордости и грусти. Дафлкот нараспашку, темные джинсы, кроссовки. Непослушные, как у отца, волосы. Из загона задумчиво смотрела Фейнман, что-то жевала. Планк вскочила, завиляла хвостом.

– Мо! – крикнул снизу Джон. – Лиам приехал!

Хлопнула дверь. Лиам по-прежнему закрывает двери, как слоненок.

Запахиваю полы просторного халата Джона, как крылья летучей мыши.

– Я спускаюсь! Эй, Джон!

– Да, Мо?

– С днем рожденья тебя, старый пират!

– Спасибо, Мо! Давно у меня не было такого славного дня рождения!

Хью открыл дверь и обнял меня, похрустывая дайконом.

– Мо! Добралась! Прости, что не смог встретить в аэропорту… Если бы Джон сообщил чуть раньше, я бы успел перестроить свой сегодняшний график.

– Привет, Хью! Не беда, я нашла тебя без проблем. Если не считать путаницы с этажами: я думала, что четвертый этаж означает третий. Или наоборот, третий означает четвертый. Но ничего, сосед подсказал.

– Гонконг никак не может до конца определиться. Тут в ходу и английская, и американская, и китайская нумерация. Даже я все время путаюсь. Входи, располагайся. Выпей чаю, прими ванну.

– Хью, даже не знаю, как тебя благодарить!

– Ерунда! Мы, кельты, должны быть заодно. Ты у меня первая в гостях, придется как-то устраиваться по ходу дела. Иди посмотри свою комнату. Она, конечно, не твое шале…

– Шале не мое, а моего бывшего работодателя.

– Ну да, ну да. Вот твои хоромы, Мо. Тесновато и бардак, но полностью в твоем распоряжении. Чужой сюда не проползет, если ЦРУ не держит в штате тараканов.

– Как показывает мой – небогатый, правда, – опыт, у них в штате сплошные тараканы.

Комната была ничуть не теснее и не бардачнее десятков лабораторий, в которых мне доводилось работать. Хью, храни его Господь, позаботился обо всем: и диван-кровать – хоть сейчас ложись, и стол, и стеллажи с таким количеством книг, которого наверняка хватит, чтобы похоронить меня при первом же землетрясении, и ваза с фламинговыми орхидеями.

– Туалет вон там. А если ты встанешь на унитаз и повернешь голову, то откроется потрясающий вид на коулунскую бухту.

Воздух был влажный, как в прачечной. Со всех сторон – за стенами, под ногами и над головой – гудел человеческий улей. Дома на другой стороне улицы стояли так близко, что казалось, будто у наших окон общие стекла. Поезда стучали по рельсам, что-то шуршало, что-то пыхтело и шипело, словно гигантский велосипедный насос.

Жизнь ученого, который руководствуется совестью.

– Все отлично, Хью! Можно воспользоваться твоим компьютером?

– Твоим компьютером! – с нажимом сказал он.

В очаге на кухне потрескивало и плясало пламя. Мы с Лиамом смотрели друг на друга, не находя слов. Плитки пола выстуживали пальцы ног. Я, которая столько раз представляла себе эту встречу, теперь замерла в растерянности. Вспоминала младенца-гоблина, неуклюжего подростка с пушком над верхней губой прошлым летом и представляла, каким неотразимым он станет лет через десять-двадцать. Он загорел – насколько это возможно в Дублине, – волосы уложены гелем, в ухе серьга, челюсть стала квадратнее.

– Мам! – Его голос звучал как фагот.

– Лиам! – пискнула я, как облажавшийся флейтист.

– Ох, да бога ради, вы прямо как неродные, – пробормотал Джон.

И все сразу встало на свои места. Лиам обнял меня первым, крепко-крепко. Я еще крепче прижала его к себе, и мы оба застонали, но слезы у меня выступили вовсе не из-за этого.

– Прогульщик! Ты ведь должен быть в универе. Кто тебе позволил так вымахать, пользуясь моим отсутствием?

– Ма, а кто тебе позволил играть в Джеймса Бонда, пользуясь моим отсутствием? И кто подбил тебе глаз?

Из-за плеча Лиама я взглянула на Джона:

– Извини, я и впрямь заигралась. Глаз мне подбил рыцарь в сияющих доспехах. Я его простила. Потому что он вытолкнул меня из-под колес.

– Заигралась! Она называет это «заигралась», слышишь, па?

Я ударила его в бок, как каратист.

– А кто будет передо мной извиняться? – заныл Джон.

– Заткнись, Каллин! – сказала я. – Ты всего-навсего отец, бесправное существо!

– Тогда пойду утоплюсь с горя! Останетесь вдвоем – пожалеете.

– С днем рождения, па! Прости, что я не смог вчера приехать. Завис у Кевина в Балтиморе.

– Это твоя ма во всем виновата. Она позвонила из Лондона только вчера утром.

– С ней опасно иметь дело. Она меня душит, как медведица.

– Потерпи, сынок, прорвемся.

Я разжала объятья.

– Снимай свой дафлкот и садись к огню. Ты весь иззяб в тумане. И твои дурацкие космонавтские кроссовки наверняка промокли насквозь. Расскажи мне про университет. Деканом у вас по-прежнему Найфер Макмахон? Какую тему ты выбрал для первой курсовой?

– Ты что, ма, о чем мне рассказывать? Я тебя полгода не видел, только слушал твой голос на пленке. Это ты рассказывай, где была и что делала! Правда, па?

– Джон Каллин, это ты научил нашего сына дерзить старшим?

– Потерпи, Мо, прорвемся. Я всего лишь отец, бесправное существо. Пойдемте пить чай.

Лиам шмыгнул носом:

– С удовольствием!

Планк носилась кругами и махала хвостом.

В первую неделю своего пребывания в Гонконге я почти ничем не занималась. Я все время терялась, находилась и снова терялась в подземных, надземных и наземных проходах, переходах и переездах. На территории в несколько квадратных миль теснилась чуть ли не четверть населения земного шара. Хью был абсолютно прав: если не выходить в компьютерные сети, то здесь меня никто не обнаружит. Но после Швейцарии меня не отпускало ощущение, что я попала на чужую планету, где покой и право на частную жизнь были не нормой, а случайностью.

– Наплюй на щепетильность, – посоветовал мне Хью. – Делай в мыслях то, чего не можешь сделать на виду.

Всего за каких-то пятьдесят долларов я обзавелась поддельным английским паспортом.

За войной я наблюдала по телевизору. Смотрела, как анализируют, расхваливают и сравнивают оружие: ракеты СКАД против «Гомера», Бэтмен против Джокера. Войну давно «выиграли» и получили доступ к дешевой нефти, но это уже не имело значения. Требовалось проверить эффективность новой техники в боевых условиях, а заодно избавиться от излишков оружия на складах. Убогому вражескому воинству, собранному из этнических меньшинств, была уготована участь лабораторных крыс. Лабораторных крыс «Кванкога». Моих лабораторных крыс.

Я наговорила кассету на магнитофон и отослала ее Джону почтой, по цепочке: сначала Шивон в Корк, для передачи в Балтимор Трионе, тетушке Джона, оттуда отцу Уолли и, наконец, Джону. Я молила Бога, чтобы мою бандероль не выследили, чтобы она доползла до адресата незаметная, как улитка.

Хью неожиданно отправили в командировку в Петербург, и я осталась одна-одинешенька, никому не известная, безработная, с коробкой стодолларовых банкнот, спрятанной в морозилке среди пакетов с зеленым горошком. Мой побег удался на славу. Никаких похитителей из мифических преступных кругов. Может, Техасец блефовал? Хотел запугать меня, чтобы я поехала в Сарагосу?

А что дальше?

Мы создаем модели для объяснения природы, но модели занимают ее место и гонят прочь ее коренных обитателей. В своей преподавательской практике я столкнулась с тем, что многие студенты считают, будто атомы действительно представляют твердое ядро, вокруг которого вращаются по орбитам электроны, как планеты вокруг звезды. Когда я говорила, что никому не известно, что из себя представляет электрон, студенты таращились на меня так, словно я назвала солнце арбузом. Иногда самый начитанный поднимал руку и заявлял: «Ну как же, доктор Мантервари, ведь электрон – это волна вероятности, обладающая зарядом!»

На что я люблю отвечать: «Лично я предпочитаю думать, что это танец».

Сорок лет тому назад, в двух милях от фермы «Эйгон»… В доме среди платанов, в комнате на втором этаже есть щель между половицами. Когда меня отправляют спать, я иногда отодвигаю коврик и подглядываю за гостями. Ма в белом платье и ожерелье из искусственного жемчуга, па в черной рубашке. На граммофоне крутится новая пластинка на 78 оборотов, привезенная из Дублина.

– Нет, Джек Мантервари, не так! – бранится ма. – У тебя обе ноги левые! И к тому же слоновьи.

«Chinatown, My Chinatown!»[27]{142} – хрипит патефон.

– Давай сначала, Джек.

Их тени танцуют на стенах.

А что дальше? И правда, что же дальше?

Я как была физиком, так им и осталась, хотя об этом никто не знал, кроме меня. Одна идея подкралась ко мне незаметно, на рынке, когда я покупала грейпфруты и торговалась с продавцом. Розовые грейпфруты были розовые, как заря. Если свести квантовую когнитивность к базовым принципам, включить в их число нелокальность, вместо того чтобы вычленять ее, и собрать все заново. Не успела я расплатиться за грейпфруты, как идея стала складываться в формулы. Я купила в канцелярском магазине блокнот в черном кожаном переплете, села рядом с каменным драконом и накарябала восемь страниц уравнений и выкладок, пока мысль не исчезла.

День за днем, неделя за неделей моя жизнь текла вяло, но по определенному распорядку. Я вставала около часу дня, обедала в димсамной, в переулке у дома. Димсамную держал старик-альбинос. Я сидела в углу, листала «Экономист», «Юридический справочник», кулинарную книгу Делии Смит – первое, что попадалось под руку в квартире Хью. Бывали счастливые дни, когда чистильщик обуви, он же de facto почтальон, приносил бандероли, адресованные Хью. В них были кассеты от Джона. Я слушала их в димсамной, на «Уокмене» Хью, снова и снова. Иногда Джон записывал свои новые музыкальные композиции, иногда строки из новых стихов, посиделки в «Зеленом человеке». А иногда просто звуки – овцы, тюлени, жаворонки, ветровая установка. Лиам, когда он бывал дома. Летняя ярмарка. Фастнетская регата. Передо мной разворачивалась карта Клир-Айленда. Записи сдирали крышку с тоски по дому и расплескивали содержимое, но на дне всегда находилось утешение.

Ближе к вечеру я садилась за шаткий столик и продолжала с того места, на котором остановилась под утро. Я работала в полной изоляции: было слишком опасно связываться по электронной почте с теми немногими, кто мог бы принять участие в моих исследованиях. Меня раскрепощало то, что я избавилась от необходимости отчитываться перед Хайнцем Формаджо и прочими кретинами. У меня были отцовская авторучка, черный блокнот, коробочка дисков с полным набором данных по экспериментам абсолютно всех лабораторий элементарных частиц, а также всевозможные софты и железо, купленные за несколько тысяч долларов у одного сикха, чья способность добывать нужное намного превосходила лайтбоксовский отдел снабжения. Так что мне было куда легче, чем Кеплеру, который рассчитал эллиптическую орбиту Марса при помощи одного лишь гусиного пера{143}.

Случались и ошибки. Пришлось отказаться от матричной механики в пользу виртуальных чисел, а злосчастная попытка совместить парадокс Эйнштейна – Подольского – Розена с бихевиористской моделью Кадвалладра отняла у меня пару недель. Мне было невероятно одиноко. Как известно шахматистам, писателям и мистикам, в погоне за озарением забредаешь в дебри. Бывали дни, когда я тупо разглядывала пар над чашкой кофе, пятна на обоях или закрытую дверь. А бывали дни, когда и в струйке пара, и в пятнах обоев, и в дверном замке обнаруживался еще один ключ к разгадке.

К июлю тропа, проложенная Эйнштейном, Бором и Сонадой, осталась позади.

Черный блокнот заполнялся.

Я все говорила и говорила. У Лиама остыли тосты. Пролетел вертолет.

Интересно, о чем сейчас думает Лиам?

«За что мне достались такие ненормальные родители?»

«Замолчит она когда-нибудь или нет?»

«Моя ма обезумела?»

Как грустно, что я не могу прочесть мысли сына. Хотя, с другой стороны, это к лучшему. Ему исполнилось восемнадцать. Свой день рождения он снова встретил без меня. А где я буду, когда наступит следующий?

– Почему ты замолчала, ма? Дошла до самого интересного – и вдруг остановилась. Что было дальше?

Сильное взаимодействие, которое не позволяет протонам в ядре разлетаться; слабое взаимодействие, которое не дает электронам упасть на протоны; электромагнитное взаимодействие, благодаря которому светят звезды и варится суп; и гравитационное взаимодействие, самое приземленное. Еще до того, как Вселенная размером с орех расширилась до своих нынешних размеров, эти четыре фундаментальных взаимодействия были сводом законов материи, будь то недра Сириуса или электрохимические процессы в мозгах моих студентов. Студентов, сидящих в аудитории Белфастского университета. Скучающих, увлеченных, дремлющих, мечтающих. Грызущих карандаши или слушающих меня.

Материя – это мысль, мысль – это материя. Все существующее может быть смоделировано.

Лето. Хью приходил домой поздно, забывался коротким сном, а рано утром снова возвращался в офис. Последствия банкротства крупной фондовой компании кругами расходились по финансовым рынкам. Целыми неделями мы догадывались о присутствии друг друга только по убыванию зубной пасты в тюбике. По воскресеньям, однако, обязательно наряжались и выходили поужинать в какой-нибудь дорогой, но тихий ресторан. Мне не хотелось встречаться с коллегами Хью. Искусством лгать я так и не овладела.

Часто я работала всю ночь напролет. Гонконг никогда не спит, просто солнце на несколько часов отключается. Храп Хью, неумолчный шум коулунских потогонных фабрик, это пыхтение гигантского велосипедного насоса, глаз электрического вентилятора и крылья ночной бабочки на экране компьютера сопровождали определение квантовой природы сознания.

Три резких удара в дверь, ловушка захлопнулась, я вскочила, расплескав чай, метнулась к лестнице и замерла, готовая бежать – но куда? В доме всего один выход. Можно было выпрыгнуть со второго этажа и промчаться через луг. Блестящая идея, Мо. Сломай шейку бедра. Лиам не понимал, что происходит. Джон размышлял, а моя паника требовала от него защиты.

– Все в порядке, ма… – начал Лиам.

– Ш-ш-ш! – замахала я в ответ.

Лиам воздел ладони, словно успокаивал испуганного зверька:

– Это свои. Отец Уолли. Или Мейси. Или Ред пришел подоить Фейнман…

Я замотала головой. Свои стучали один раз, прежде чем войти, а то и вообще входили без стука.

– Кто сегодня плыл с тобой на «Фахтне»? Американцы были?

В дверь снова дробно застучали.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Женщина. Не ирландка и не англичанка.

Я приложила палец к губам и на цыпочках поднялась по лестнице. Заскрипели ступени.

Рот в щели почтового ящика:

– Добрый день! Кто-нибудь дома?

– И вам доброе утро, – ответил Джон. – Одну минуточку…

Скользнув в спальню, я лихорадочно соображала, куда бы спрятать черный блокнот. Куда, Мо, куда? Под матрас? Или съесть?

Потом услышала, как Джон распахнул дверь:

– Простите, что заставил вас ждать.

– Ничего страшного. Это вы простите за беспокойство. Я хочу добраться до гряды каменных укреплений, она отмечена на карте. Только я с картами не особо дружу.

– До гряды? Проще простого. Вернитесь к началу подъездной дорожки, сверните налево, там будет указатель на мостик Роу – вам туда, пока тропинка не кончится. И сразу их увидите. Если, конечно, туман не помешает.

– Огромное спасибо! Как обидно, что пошел дождь, правда? У меня на родине такая погода зимой.

– Вы из Новой Зеландии?

Господи, как Джону удается сохранять спокойствие!

– Да, угадали. Залив Полумесяца на острове Стюарт. К югу от Южного острова. Не бывали?

– Нет, увы. Ну, в наших краях погода сама себе хозяйка, творит что хочет. Тропические ураганы, лягушачьи ливни… А сегодня синоптики обещали штормовые ветра. Как-никак зима на носу.

– Мне везет, как всегда! Ой, какая славная собачка! Мальчик, девочка?

– Девочка. Зовут Планк.

– План? Как марихуана?

– Нет, как физик, который объяснил, почему можно греться у костра, не сгорая от ультрафиолетового излучения.

Смущенный смешок.

– А, Планк. Ну да, ну да. Какая она у вас ласковая! Среди островных собак это редкость.

– У нее работа такая. Она мой поводырь.

В ответ – обычное замешательство. Я немного успокоилась. Мои преследователи наверняка бы знали про Джона. А может, эта особа – хорошая актриса. Я снова напряглась.

– А вы что…

– Да, как летучая мышь. Точнее, гораздо хуже. В отличие от летучих мышей, у меня нет эхолокатора.

– Ой… Простите…

– Ничего страшного.

– Я пойду. Хочу посмотреть на камни, пока их штормом не разметало.

– Можете не спешить. Они стоят тут уже три тысячи лет. Берегите себя.

– До свидания. Еще раз спасибо.

Я смотрела ей вслед. Молодая, рыжеволосая, в ярко-желтом плаще. Она оглянулась на ходу, и я отпрянула от окна. Интересно, заметила она, что на столе три чашки? Лиам и Джон приглушенно беседовали. С островов Калф наползал туман.

Небо над горой Габриэль зловеще потемнело. Мы с Лиамом готовили похлебку, с репой с нашего огорода. Джон настраивал кларсах. Похлебка булькала в горшке.

Лиам раскрошил в похлебку бульонный кубик.

– Что собираешься делать, ма?

– Добавить чеснока.

– Ты знаешь, о чем я. За тобой придут?

– Да, наверное.

– И что тогда?

– Не знаю.

– А зачем ты сюда приехала, если знала, что тебя здесь найдут?

– Хотела повидать вас с папой.

– Тебе нужен план.

– Совершенно верно, мне нужен план.

– Тогда давай рассмотрим варианты, – рассудительно предложил Лиам, совсем как мой отец.

– Давай. Вариант первый. Сжечь черный блокнот и превратить квантовую когнитивность в горстку пепла. Взять новое имя – скажем, Скарлетт О’Хара – и до конца жизни выращивать бобы, разводить пчел и уповать на тупость ЦРУ, потому как никто не додумается искать меня на моем родном острове. Вариант второй. Вырядиться в узелковый батик, надеть сандалии, взять на плечи рюкзак и до конца жизни странствовать по жарким странам. Вариант третий. Переехать в техасский городок, не отмеченный ни на одной карте, заработать кучу денег на гонке вооружений и видеться с мужем и сыном только под охраной, чтобы я не сбежала вместе с военными секретами.

Лиам ловко нашинковал лук.

– Да, заковыристая задачка.

Коулун томился, варился и бурлил. Расчеты виртуальной нелокальности подтверждались. Но мирное существование затворника не могло продолжаться вечно.

Я помню, когда оно закончилось. На экране появился геккон. Его язычок подрагивал, как электрический свет. Привет, крошечная жизнь, возникшая из звездного компоста. Известно ли тебе, что твое ящеричье существование – бильярдный шар, который швыряют туда-сюда квантовые ножницы-бумага-камень? Что твои частицы существуют в пространственно-временной пене, в мостиках и червоточинах, что кружат и вьются в вечном хороводе. Что Вселенная имеет форму пончика, и, если бы у тебя был достаточно мощный телескоп, ты разглядел бы в него кончик собственного хвоста?

Или тебе все равно?

Где-то взорвались мужские голоса, яростные взлеты и падения интонационных качелей кантонского наречия. Женский голос вторил двумя октавами выше. Загрохотала перевернутая мебель. В моей комнате закачалась люстра.

– Какого черта там происходит? – Хью, в трусах с уткой Даффи и в очках, как у мистера Крота, вышел в прихожую и наткнулся на индонезийские барабаны. – Тьфу ты, черт!

Грянул выстрел. Я подскочила, будто пистолет был у меня в кармане.

– Боже мой!

Воцарилась гробовая тишина.

Хью проверил замок, засов и дверную цепочку.

Геккон давно исчез.

Меня замутило. Это за мной! Я закусила костяшки пальцев.

По лестничным ступеням скатился гром – и замер. Спустились по меньшей мере трое. Хью взял бейсбольную биту, я схватила гипсовый бюст Джона Колтрейна и четко осознала, что никогда в жизни не испытывала подобного оцепенения. На наше счастье, гром загрохотал вниз по лестнице. Хью направился к окну, но я инстинктивно оттащила его. Он потрясенно взглянул на меня.

– Черт! – сказал он в третий раз.

При мне он никогда не поминал черта, а тут три раза кряду.

На большом пальце назревала бородавка.

Зазвонил телефон. Нет сил больше. Оставьте меня в покое.

Джон снял трубку – ему ближе.

У меня пересохло в горле.

– А, Тамлин…

Это Тамлин Шихи. Успокойся, Мо, сегодня никто не приезжал на остров.

– Да, Лиам закрепил брезент. Все в порядке. Спасибо, что предупредил… Да, конечно… Минуточку. А ты береги себя. – Джон прикрыл трубку ладонью. – Эй, герой-любовник! Бернадетта хочет с тобой поворковать.

– Па! Скажи, что меня нет! Она – отстой!

– Брось, не вредничай. На тебе ведь налет экзотики – как-никак ты бывал в Швейцарии.

Джон лукаво улыбнулся и снова заговорил в трубку:

– Да, Бернадетта, сейчас он подойдет. Секунду подожди – он только что вышел из душа, совсем мокрый. Сейчас, вытрется как следует…

Лиам зашипел, фыркнул, схватил трубку и вышел с телефоном в коридор, зажав шнур дверью.

За ужином мы слушали радио.

– А ты заметила, что каждая страна называет свой ядерный арсенал «эффективным средством сдерживания», а чужой – «оружием массового уничтожения»? – сказал Джон.

– Да, – кивнула я.

Ветер вздымался и опадал, как горы волн в море. Задребезжали стекла. Лиам зевнул, я тоже.

– Счет один-один. Как там Фейнман, в порядке?

– В порядке. Устроилась за большим камнем. А где твой па?

– У себя в кабинете, медитирует.

Лиам собрал фишки «скрэббла» в коробку.

– Мейси говорит, зима будет суровая. Такой вот прогноз на будущее.

– Мейси? Она что, установила спутниковую тарелку?

– Нет, ей пчелы сказали.

– Ах, пчелы!

Китайский полицейский был неожиданно высок и вежлив. Звание лейтенанта он получил при британцах и знал, чем занимается Хью. Он записывал в блокнот наши версии происходившего на верхнем этаже и прихлебывал чай со льдом. По рубашке расползалось темное пятно пота.

– Я должен сообщить вам, что грабители спрашивали, в какой квартире живут гвайло. Соседи сказали, что нет тут никаких гвайло.

– До выстрела или после?

– После. Люди рисковали жизнью, но не выдали вас.

Хью надул щеки и резко выдохнул:

– А что вы думаете по этому поводу?

– Возможны два варианта. Первый: грабители полагают, что в квартире гвайло добыча богаче. Второй: мистер Луэллин, вы расследуете финансовую деятельность могущественных компаний. Может, они как-то связаны с Триадами?

– В Гонконге любая компания связана с Триадами.

– Иностранцы, особенно белые, не селятся в таких районах, как этот. Бухта Дискавери куда безопаснее.

Я вышла в крошечную кухоньку. Суматоха стихла, и в домах напротив уже опускали жалюзи. Глаза повсюду. Кругом глаза.

Мне вспомнился разговор с Техасцем. Я догадывалась, кто были эти «грабители» и кого они искали. В следующий раз они не спутают английскую нумерацию этажей с американской или китайской.

За фортепьяно я не садилась с тех пор, как уехала из Швейцарии, но все-таки вполне сносно сыграла арию из «Гольдберг-вариаций»{144}.

Лиам великолепно исполнил «In a Sentimental Mood».

Джон то ли импровизировал, то ли наигрывал что-то по памяти.

– Вот ворона на заборе… А это ветряная турбина… А это…

– Произвольный набор нот? – подсказал Лиам.

– Нет. Это музыка случая.

– Ого, ветер-то как разошелся! Может, и завтра катер не придет, ма?

– Может. Так расскажи мне про университет, сынок.

– У нас такие потрясные электронные микроскопы! Курсовую пишу по сверхтекучести, а еще играю на синтезаторе, и…

– Вовсю трахает девиц, – добавил Джон, жуя сосиску. – Если верить Деннису.

– Это нечестно, ма! – Лиам побагровел как свекла. – Он звонит профессору Даннану каждую неделю!

– И делаю это вот уже двадцать лет. По-твоему, я должен отказаться от этой привычки только потому, что он – твой научный руководитель?

Лиам фыркнул и отошел к окну.

– Ох, там прямо конец света!

Шредингер вернулся через кошачий лаз и обвел нас скептическим взглядом.

– В чем дело, котище? – спросил Лиам.

Шредингер запрыгнул на колени к Джону и потребовал свою порцию сосисок.

Шторм сотрясал остров.

– Что-то я волнуюсь за нашу гостью из страны киви. – Джон снял телефонную трубку. – Миссис Дануоллис? Добрый вечер, это Джон. Я хочу справиться, вернулась ли наша новозеландская гостья целой и невредимой? Она заходила к нам… Недавно… Спрашивала дорогу до каменной гряды… а тут шторм, я и беспокоюсь… Это точно? Ну конечно, кому, как не вам, знать… Не знаю. К миссис Кухалин у мостика Роу? Да, разумеется. Я спрошу…

– В чем дело, папа?

– В молодежной гостинице нет туристов из Новой Зеландии.

– Может, она просто на день приехала?

– Билли по такой погоде не поведет «Святого Фахтну» в Балтимор.

– Значит, она до сих пор на острове. Заночевала у кого-нибудь в деревне.

– Конечно. Вполне логичное объяснение.

Я похолодела от страха. Было и другое логичное объяснение.

Мы с Джоном сидели у зажженного камина в спальне. Лиам нежился в ванне после электронной переписки с девушкой из Дублина, имя которой мы так и не выведали. Джон массировал мне ноги, раскатисто рокотал гром. Я рассматривала сфинксов, цветы и маски каминного фриза. Понимание физических и химических процессов горения прекрасно дополняет поэзию пламени. На Клир-Айленде такие вечера – нормальный образ жизни. Почему же тебе, Мо, они выпадают так редко?

Я – старый мореход, черный блокнот – мой альбатрос{145}.

– Что мне делать, Джон, когда они сюда нагрянут?

– Мо, давай переживать неприятности по мере их наступления.

– Ох, даже не знаю, надо ли мне оно.

* * *

На третий день, еще не открыв глаз, я уже знала, где нахожусь. Черный блокнот был надежно спрятан. Вчерашний шторм унесся прочь, утреннее солнце озаряло занавески, и свет завершил свое двадцатишестиминутное путешествие на легковозбудимых электронах моей сетчатки{146}. Ветер был свежим, небо – чистым, тени облаков скользили по трем островам Калф. Планк лаяла. Тысячи арабских детишек резвились в море, с ожогов срывался шипящий пар. Шорох на лестнице заставил меня обернуться. В дверном проеме стоял Техасец. Он щелкнул предохранителем и наставил пистолет сначала на черный блокнот, потом на меня. «Пора снова заняться „Кванкогом“, доктор Мантервари». Он подмигнул мне и нажал на спусковой крючок.

Минут двадцать я лежала, успокаиваясь. Утреннее солнце озаряло занавески.

У Джона под веками двигались глазные яблоки, он видел то, чего я видеть не могла.

Наше первое утро в этом доме, в этой спальне, в этой кровати было первым утром нашего супружества. Двадцать лет тому назад! Брендан смастерил кровать, а Мейси расписала изголовье астрами. Постельное белье подарила миссис Дануоллис, подушки она набила пухом собственных гусей. Сама ферма «Эйгон» была свадебным подарком родственницы Джона – тетушки Кэт, которая переселилась в Балтимор, к тетушке Трионе. Ни электричества, ни телефона, ни канализации. Дом моих родителей все еще стоял среди платанов, но половицы, балки и перекрытия совсем прогнили, а на ремонт у нас не было денег.

Кроме «Эйгона», у нас был Джонов кларсах, моя докторская степень, сундук с книгами – библиотека моего отца, а Фредди Диг привез с пристани целую телегу облицовочной плитки и побелочной извести.

С осеннего семестра мне предстояло преподавать в университете Корка. Я наслаждалась неведомой прежде свободой. А теперь я знаю, что такой свободы у меня уже никогда не будет.

Внизу на кухне зазвонил телефон. Нет сил больше. Оставьте меня в покое.

Лиам – к моему удивлению, он уже встал – снял трубку до третьего звонка.

– Да, тетушка Мейси… Они еще в постели, в такое-то утро! Представляете? Лежебоки, да? Дела в универе хорошо… Это вы про кого? Я про нее и думать забыл! Уже несколько недель, как отфутболил… Нет, что вы, не буквально, нет… Ладно, я передам, когда встанут. Всего доброго.

Я не стала будить Джона и заковыляла вниз. Ступени и суставы поскрипывали.

– Доброе утро, первенец.

– Единственный и неповторимый. Доброе утро, ма. Звонила тетушка Мейси, велела сказать тебе волшебное слово «Килмагун». Она прочищает трубы в баре, а позже пойдет к Миннонбоям стричь Сильвестра. У Ника О’Дрисколла ветром снесло сортир, а Мойра Диг поймала огроменного угря. Тетушке Мейси не с кем посплетничать, она вся исстрадалась. Как спала, ма?

– Как убитая.

Лиам помолчал, собираясь с духом.

– Ма, ты расскажешь нашим про американцев?

– По-моему, лучше не надо.

– Когда их ждать?

– Понятия не имею.

– В любой момент?

– Понятия не имею.

– Может, нам лучше отсюда куда-нибудь сбежать?

– Ты вернешься в университет, мальчик мой.

– А ты?

– Как ты сам точно подметил, я не Джеймс Бонд. Я не собираюсь вечно быть в бегах. А те места, где американцы до меня не доберутся, куда страшнее Сарагосы. Так что мне остается только одно – ждать, когда за мной придут.

Лиам зачерпнул ложку молока и снова вылил его в миску.

– Не могут же они вот так запросто похитить гражданина Ирландии! К тому же ты не совсем рядовой гражданин. Будет международный скандал. СМИ поднимут шумиху.

– Лиам, это самые могущественные люди на планете, а покушаются они лишь на мои мозги и на черный блокнот. Ни юристы, ни Би-би-си, ни международная общественность не станут вмешиваться в это дело.

Лиам наморщил лоб, как в детстве, перед тем как вспылить.

– Но ведь так жить невозможно! Нельзя же просто сидеть и ждать, когда тебя заберут!

– Даже не знаю, что тебе на это ответить, родной.

– Это нечестно!

– Конечно.

Он встал. Ножки стула с визгом проехались по полу.

– Это же черт знает что такое, мама!

Что я могла ему сказать?

– Пойду покормлю кур. – Он надел дафлкот поверх пижамы и вышел.

Я поставила чайник на огонь и ждала, когда он засвистит.

Маятник напольных часов поскрипывал, как заступ, вгрызающийся в грунт глубоко под землей.

Восемнадцать лет назад, в этой самой спальне, я распростерлась на кровати, а Лиам прокладывал себе путь из моей утробы. Аэродинамическая воронка боли. Я не хотела рожать на острове – как-никак я преподавала в университете и прекрасно знала о новейших медицинских технологиях. В тот день я должна была уехать в Корк, остановиться у Беллы и Алена, в двух шагах от великолепной больницы и ласковой акушерки с Ямайки, но Лиам решил по-своему. Даже сейчас ему хватает терпения лишь до тех пор, пока не станет скучно. Так что стерильную больничную палату мне заменили спальня, мама, Мейси, икона святой Бернадетты, травы, отгоняющие фейри, полотенца и пышущие паром чайники. Джон курил на первом этаже с Бренданом, отец Уолли дежурил со святой водой наготове.

Когда младенец вырвался на свободу, я лежала, как выпотрошенная, а боль понемногу отступала. И вот Мейси предъявила мне Лиама! Вот этот инопланетный паразит, покрытый слизью? Плакать или смеяться? Рождение пришло с визитом, как потом придет смерть, и все стало совершенно ясно. Моя мама, Мейси, святая Бернадетта и я разделили краткий миг покоя, а потом поднялась суета. Мейси обмыла Лиама в жестяном корыте.

Был полдень. Возникло ощущение, что я у колыбели Аполлона.

Лиам насадил на крючок дождевого червя. Чем сильнее извивался червяк, тем глубже вонзался крючок.

– Глотай, гермафродитик, глотай!

– Фу, Лиам, как тебя только не стошнит?

Море глубоко вздыхало и глубоко выдыхало.

– А что особенного, мам? Вот так живешь-живешь, а потом бац! – и умер.

Он встал и закинул удочку. Поплавок я увидела, лишь когда он плеснул по воде. М-да, зрение определенно ухудшилось.

Тюлени нежились в лужицах среди камней. Самец грузно сполз в море и на полминуты скрылся под водой. Через тридцать ярдов снова показалась его голова, чем-то похожая на планковскую.

– А ты в детстве наверняка ловила на живца, да, ма?

– Я чаще сидела с книгой, чем с удочкой. Главным рыбаком в семье была твоя бабушка. По такой погоде, как сейчас, она уходила еще до рассвета. Да я тебе сто раз рассказывала.

– Ни разу, ма. А дедушка?

– Дедушка больше любил сочинять небылицы.

– Например?

– Например, однажды он выдумал, что, прежде чем сойти с ума и превратиться в головастика, король Кухулин отдал все свои сокровища Красавчику принцу Чарли{147}. А Красавчик принц Чарли бежал от Наполеона и спрятал сокровища на Клир-Айленде, под каким-то камнем. Их легко найти, надо только очень постараться. Мы с близняшками Догерти все лето искали клад. Потом Роланд Дэвитт указал нам на хронологическую нестыковку.

– И что ты сказала дедушке?

– Спросила, зачем он все это выдумал.

– А он?

– Ответил, что ни один ученый не станет основывать свои исследования на информации, полученной из вторых рук, не проверив ее предварительно в школьной библиотеке по «Британской энциклопедии».

По заливу плыла моторная лодка. Я приложила к глазам бинокль.

– Не волнуйся, ма. Это Дэви О’Брудар вытаскивает ловушки с омарами.

Не дергайся, Мо! Бог знает, когда еще тебе выпадет провести целое утро вместе с Лиамом. Может, завтра, а может, через много лет.

Мы немного помолчали. Лиам стоял с удочкой, а я растянулась на теплых камнях и слушала, как сквозь гальку дышат волны.

Потоки дождя заливали крыши Скибберина, стекали по желобам и широкими булькающими дугами обрушивались на мостовые. В доме престарелых медсестра налила чаю в фарфоровую чашку. У чашки были широкие края, для скорейшего достижения термического равновесного состояния, и крошечная, с мышиную лапку, ручка – для скорейшего расплескивания.

– К сожалению, заведующая не может сегодня с вами встретиться, доктор Мантервари. У нас принято заранее договариваться о визитах.

– Я здесь проездом.

Мы с медсестрой одновременно заметили, что слишком испытующе глядим друг на друга, и одновременно отвели глаза. Я представила, как с ней беседует Техасец: «Я старый приятель Джона и Мо… Если Мо появится у вас, вы уж позвоните мне. Хочу сделать ей сюрприз».

Мы посмотрели на мою ма.

– Миссис Мантервари! К вам приехала дочь.

Судя по всему, таким ласковым голосом медсестра говорила только при посетителях.

Я окинула взглядом комнату.

– Очень мило…

Чушь, конечно.

– Да, – сказала медсестра. – Мы очень стараемся. – (Еще бо́льшая чушь.) – С вашего позволения, я отлучусь. Проверю, как там наши вязальщицы, а то мало ли… крючки, спицы…

Все в комнате было светло-бежевым. Колер «магнолия». Цвет обезличенности – серый, цвет забвения – «магнолия».

Я посмотрела на мать. Люси Элин Мантервари. Ты где-то здесь и видишь нас обеих, но не можешь подать знак, или ты теперь нигде? Когда я приезжала прошлой зимой, ты расстроилась. Узнала мое лицо, но так и не вспомнила, чье оно.

Вигнер утверждает, что сознание человека сводит бесконечное множество возможных вселенных в один-единственный мир{148}. Значит, сейчас мир моей матери снова распался на бесконечное множество вселенных? Сданные карты, скользя по зеленому сукну, возвращаются в колоду банкомета?

Мать заморгала.

– Ма! – (Таким голосом обращаются к святым, в которых верят только в случае необходимости.) – Ма, если ты меня слышишь…

Прямо как на спиритическом сеансе.

Зачем ты себя мучаешь, Мо?

Я – ничто без того, откуда я родом и из какого я рода, даже если окна давно без стекол, а сквозь обвалившуюся крышу торчат верхушки сосенок. Все эти вечные скитальцы, кочевники и бродяги, не ведающие и не желающие знать своих корней, – как им это удается? Как они понимают, кто они?

Мама заморгала.

– Ма, ты помнишь, как танцевала с па в гостиной?

Мне удалось убедить себя, что она вслушивается в шорох капель дождя за окном. Мы смотрели, как ливневые лилии расцветают в фейерверках брызг, пока не вернулась медсестра.

Со стороны Лиссамоны едет отец Уолли, мотоцикл вихляет, сутана развевается на ветру. Он приближается, увеличивается, и я невольно начинаю рассчитывать матрицу параллакса. Мы машем друг другу. Лиам сосредоточенно забрасывает удочку. Посвистывает леска. Мотоцикл уже слышно, эдакий ржавый бандит на колесах. Отец Уолли по-ковбойски перекидывает ногу через сиденье, привстает на одну педаль и спрыгивает, а мотоцикл, потарахтев, останавливается. У отца Уолли румяное обветренное лицо, а тонкие встрепанные волосы выбелены временем.

– С добрым вас утром, Мо, Лиам! Значит, шторм вы пережили. И твой синяк побледнел, Мо. Я заезжал в «Эйгон», пытался спасти своего слона. Джон сказал, что вы тут. Прекрасное место, сюда дельфины часто наведываются. Клюет рыбка, Лиам?

– Пока нет. Видно, еще не проголодалась.

– Присаживайтесь к нам на подстилку, отец Уолли. Могу предложить термос с чаем и термос с кофе.

– От чайку не откажусь, спасибо, Мо. Кофе укрепляет плоть, а чай укрепляет душу.

– Я недавно прочел, что секрет чая открыли совершенно случайно, на кораблях, которые шли из Индии, – сказал Лиам. – Путь был долгий, в трюмах было слишком жарко, и в ящиках началась ферментация зеленых листьев. Так что, когда ящики открыли – то ли в Бристоле, то ли в Дублине, то ли в Гавре, – в них оказалось то, что сейчас мы называем чаем. Но в первый раз это произошло по недосмотру.

– Я и не знал, – сказал отец Уолли. – В мире происходит столько интересного. И в основном по недосмотру.

– Я оставлю вас с мамой, отец Уолли, а сам пройду чуть подальше. А то здесь чайки всю рыбу распугали.

– Вот и для Иисуса рыбалка была важнее прочего.

После налета на квартиру этажом выше я поняла, что должна срочно уехать. Хью пытался разубедить меня, говорил, что это случайное совпадение, что я реагирую неадекватно, но я не могла допустить, чтобы мои преследователи ворвались в его жизнь, и он понимал, что я права. Пока я укладывала чемодан, мы говорили шепотом. Я решила, что покидать Гонконг на самолете слишком опасно. Хью проводил меня в отель рядом с его работой, и я попрощалась со своим единственным другом к востоку от Женевского озера. Я зарегистрировалась под своим настоящим именем, взяла такси и перебралась в другую гостиницу, где зарегистрировалась по фальшивому паспорту.

Целый день я старалась держаться как можно незаметнее. В турагентстве при гостинице оформила визу в Китай и купила билеты на поезд до Пекина – целое купе. Девочкой я мечтала о дальних странствиях. Теперь я мечтала, чтобы они поскорее закончились.

Назавтра меня проглотит Азия.

Мы с отцом Уолли пили чай и смотрели, как Лиам ловит рыбу на виду у всего мироздания. На полуострове в северной синеве высилась гора Габриэль.

– Славный у тебя парнишка, – сказал отец Уолли. – Твои родители гордились бы им.

– Знаете, отец Уолли, за последние семнадцать лет я провела с Лиамом только пять лет и девять месяцев. Всего двадцать шесть процентов{149}. Может, я сумасшедшая? С Джоном мы живем, как в разводе. Иногда меня мучает мысль, что я лишила его родных корней.

– По-твоему, он похож на жертву?

Лиам, Лиам, все его шесть футов – это от Джона и от меня.

«Святой Фахтна» направлялся к Балтимору. Я старалась не смотреть в его сторону.

– Угощайтесь печеньем, отец Уолли.

– С удовольствием, спасибо. Помнишь день, когда родился Лиам?

– Как ни странно, я как раз сегодня утром об этом вспоминала.

– Мне доводилось крестить уродливых младенцев, Мо, но чтобы такого!..

Я расхохоталась:

– Ох, видел бы его Джон.

– Джон видит лучше многих зрячих. Хоть он и атеист, и скользкий как угорь, когда играет защиту Пирца – Уфимцева, но терпение у него, как у Иова.

– Ну, друзей он выбирает лучше, чем Иов.

– Чем больше у человека оснований для жалоб, тем меньше он жалуется.

– Джон говорит, что для слепого жалость к себе – первый шаг к отчаянию.

– Это так. Послушай, Мо…

Отец Уолли хотел что-то сказать, но медлил, поэтому я молча смотрела на целую флотилию ту́пиков. На другом берегу бухты, у пристани, развевались на ветру простыни. Я непроизвольно высчитывала время, необходимое ракете с модулем «Кванког», чтобы определить оптимальную точку атаки. Тридцать наносекунд. А через восемь секунд склон холма превратится в облако пламени.

– Послушай, Мо… – продолжил отец Уолли, сложив руки домиком. – Джон мне ничего не говорил. Что уже говорит о многом. И потом, люди целый год передавали посылки от тебя Джону и от Джона тебе, сделали кое-какие выводы…

– Я не могу рассказать вам, отец Уолли. Хотела бы, но не могу. Я даже не могу сказать, почему не могу.

– Мо, я вовсе не хочу выведывать твои секреты. Главное, не забывай, что ты – наша, Мо, а мы своих в беде не бросаем.

Прежде чем я успела ответить, громовой механический рокот распугал овец и вспорол тишину. В небе пронесся истребитель курсом на север. Лиам побрел к нам.

– Исчадья ада! – проворчал отец Уолли. – Разлетались в последнее время. Восстановили старый военный полигон на Бере-Айленде. Нас назвали ирландским тигром, вот мы и заважничали. Мощь нам подавай. Когда наконец мы поумнеем? Ирландия – и военная мощь. Каждая сама по себе хороша, но соедини их вместе, и все пойдет кувырком. Это все равно что… все равно что смешать…

– Киви с йогуртом, – подсказал Лиам. – Оно горчит.

– Скоро, глядишь, нам понадобятся собственные спутники, а там и собственные ядерные бомбы!

– Ирландия ведь уже присоединилась к Европейскому космическому агентству, да, ма?

– Вот-вот, я к тому и клоню, – подытожил отец Уолли. – Ирландия – один из последних нетронутых уголков Европы, а Клир-Айленд – последний нетронутый уголок Ирландии. Но скоро и до нас доберутся.

Электроны в моем мозгу снуют туда-сюда во времени, изменяя атомы, электрические заряды, молекулы, химические элементы, передавая импульсы, изменяя мысли, решая обзавестись ребенком, изменяя идеи, решая уйти из «Лайтбокса», изменяя теории, изменяя технологии, изменяя компьютерные схемы, изменяя системы искусственного интеллекта, изменяя траектории ракет в отдаленных частях земного шара и обрушивая здания на людей, которые слыхом не слыхали об Ирландии.

Электроны, электроны, электроны. Чьим законам вы послушны?

По дороге от Лиссамоны шли Джон и Планк.

– Эй, па! – окликнул его Лиам.

– Ну что, Лиам? На обед наловил?

– Нет пока.

– Восемнадцать лет я тебя холил и лелеял, а ты мне «нет пока»? Ма здесь?

– Да, и отец Уолли.

– Вот он-то нам и нужен. Нельзя ли ненароком превратить отсутствие рыбы и хлебов в питательный обед?{150}

– Честно говоря, я зашел к Старику О’Фарреллу, запасся сэндвичами… На всякий случай.

– Ага! Вот такие паписты мне по душе…

– Сейчас только половина двенадцатого, – с обидой сказал Лиам, сматывая леску.

– У тебя есть время до полудня, сын, – отвечает Джон.

Мы гуляли. Джон держал меня за руку. Необходимости в этом не было – он знал каждую песчинку на Клир-Айленде, поэтому и перебрался сюда, когда ослеп окончательно. Он держал меня за руку, чтобы я снова почувствовала себя девочкой, и был совершенно прав. На единственном перекрестке мы свернули налево. Тишину нарушали только ветер, чайки, овцы и волны.

– Облака есть?

– Да, над Заячьим островом плывет галеон. Cumulonimbus calvus. Кучево-дождевое облако.

– Похоже на цветную капусту?

– На ткань легких.

– На камфорные деревья. А какие краски вокруг?

– Поля мшисто-зеленые. Деревья голые, почти все. Небо синее, как океан на карте. Облака жемчужно-сиреневые. Море густо-синее, как бутылочное стекло. Все-таки я атлантический человек, Джон! Тихий океан для тихоокеанцев. Я бы там сгнила заживо.

– Глупо, когда люди говорят, что быть зрячим и потом ослепнуть хуже, чем родиться слепым. Одна из самых больших глупостей о слепых. Ведь я помню цвета! Лодки сегодня вышли в море?

– Да, «Птичий остров». А у среднего острова Калф стоит на якоре красавица-яхта.

– Мне так хочется снова выйти в море…

– А что ж ты до сих пор молчал?

– Меня теперь укачивает. Вот представь, что ты с завязанными глазами катаешься на американских горках…

– Да, ясно. – (Мы пошли дальше.) – И куда ты меня ведешь?

– Отец Уолли отреставрировал резьбу в церкви святого Киарана. Все в восторге.

Последний теплый ветерок перед наступлением зимы. Далеко-далеко в дали пел жаворонок.

– Мо, мне за тебя тревожно…

– Прости, родной. Но пока меня не нашли, мне ничего не угрожает. А пока ничего не угрожает мне, и вы с Лиамом в безопасности.

– И все равно мне тревожно.

– Я знаю. Прости.

– Я просто хочу, чтобы ты знала.

– Спасибо. – Когда ко мне относятся с такой чуткостью, вот как Джон, я не могу сдержать слез.

– Ты – женщина-электрон и ведешь себя в соответствии с принципом неопределенности Гейзенберга.

– В каком смысле?

– Я либо знаю твои пространственные координаты, но не знаю твоего импульса, либо знаю твой импульс, но не знаю твоих пространственных координат. Что за шум? Десятиногая овца?

– Коровы. Интересуются, не хотим ли мы их подоить.

– А какой породы – джерсийские или фризские?

– Какие-то бурые.

– А, это Ноаксовы джерсийки.

– Ох, вот бы остаться здесь, как ма… Растила бы бобы в свое удовольствие…

– И очень скоро затосковала бы по своим компьютерам девятого поколения.

– Ну, может, накропала бы статейку-другую, дожидаясь урожая.

Нас нагнал Ред Килдар на своем мотоцикле, плевавшемся дымом и камушками из-под колес. В коляске сидела Мейси.

– Джон! Мо! – завопила она, стараясь перекричать двигатель. – Тут сало для твоей бородавки. – Мейси протягивает мне кусочек размером в палец, завернутый в фольгу. – До захода солнца натри им бородавку, а потом закопай в землю. Только чтобы никто не видел, а то не поможет. Ред подоил Фейнман. Ждем вас вечером в «Зеленом человеке».

Мы с Редом кивнули друг другу.

– Берегите себя! Ред, поехали!

Мейси заулюлюкала и замахала руками, как дракон крыльями. «Нортон» с ревом укатил.

Та же самая скамья, та же сама церковь, другая и та же самая Мо. Я посмотрела на свод и увидела дно лодки. Я всегда воспринимала эту церковь как Ноев ковчег на горе Арарат. Запах свежей древесины, древних каменных плит и молитвенников. Я закрыла глаза и представила, будто по одну сторону от меня стоит мать, чопорная женщина, а по другую – отец. Я внезапно уловила аромат материнских духов, они назывались «Горная лилия». Отец, пахнущий табаком, чуть посапывал, внушительное пузо поднималось и опускалось в такт дыханию. Он сжал мою руку, повернулся ко мне и улыбнулся. Я открыла глаза, освободившись от грез. Джон ощупью пробрался среди регистров органа, кашлянул и заиграл «A Lighter Shade of Pale»[28].

– Джон Каллин! Гимн шальных шестидесятых в Божьем доме!

– Если Бог не может оценить духовность Procol Harum, тем хуже для Него.

– А если войдет отец Уолли?

– Скажем, что это пастораль ми минор Феттучино.

– Феттучино – сорт спагетти!

– Мы отплясали последнее фанданго…{151}

Нотный стан, музыкальные ключи и триоли в витражах.

К самой высокой точке острова ведет дорога Нив. Мы медленно брели по ней, я помогала Джону обходить выбоины.

– Ух ты, как ветряная турбина быстро крутится.

– Да, Джон.

– Все наши до сих пор уверены, что турбина на острове – твоя затея.

– Вовсе нет. Исследовательская группа выбрала Клир-Айленд самостоятельно.

– Бэджер О’Коннор хотел провести сбор подписей под петицией в Европарламент, с призывом «Руки прочь от Клир-Айленда!». А потом выяснилось, что никому на острове больше не придется платить за электроэнергию. И когда в последний момент комитет предложил установить турбину на Гилларни-Айленд, О’Коннор организовал петицию с призывом «Верните нам наш генератор!».

– Ну, в свое время и ветряные мельницы, и каналы, и паровозы вызывали у людей протест. А когда они оказались под угрозой исчезновения, люди прониклись к ним нежностью. О, там, на гряде, прогуливается пара ворон!

Вороны напомнили мне старух в черных плащах на берегу. Они одновременно уставились на меня.

Чем ближе мы подходили к ветряной турбине, тем громче становился гул и мерное вжуханье. Если каждый оборот – новый день, новый год, новую вселенная, а тень лопастей – серп антивещества, то…

Я едва не наступила на что-то черное, облепленное жужжащими мухами.

– Фу!

– Что там? – спросил Джон. – Коровья лепешка?

– Нет. Клыкастая летучая мышь, дохлая, с наполовину отъеденной мордочкой.

– Очаровательно.

Далеко внизу, по тропе у подножия скалы, брела незнакомка. С биноклем. Я ничего не сказала Джону.

– О чем задумалась, Мо?

– В Гонконге у меня на глазах умер человек.

– Отчего?

– Не знаю. Повалился на землю – и все. Совсем рядом со мной. Сердечный приступ, наверное. Там на одном из окраинных островов есть большой серебристый Будда. К нему ведет лестница, а у ее подножия – стоянка туристических автобусов и всякие ларьки. Я купила миску лапши, присела в тенек и потихоньку ее уплетала. А он упал передо мной. Совсем еще молодой. Даже не знаю, почему я сейчас о нем вспомнила. Большие серебристые штуковины на вершинах холмов… Наверное, поэтому. И знаешь, что самое странное? Он улыбался.

Я лежала в углублении могильной плиты, свернувшись как эмбрион.

Укрытие от ветра. Приложи ухо к ракушке времени, Мо. Могильный камень лежал здесь три тысячи лет. Я представила, что лежу здесь столько же. Никому не известно, как древние кельты, не знавшие железных орудий, умудрились выдолбить в граните саркофаг для погребения вождя. Никому не известно, как они умудрились приволочь с мыса Блананарраган этот камень шириной с двуспальную кровать, но в два раза выше.

Чуть поодаль маячили волосатые ноги Джона.

Дальше колыхалась трава на дюнах, пенились барашки на бурунах. За бурунами волны, всех цветов и оттенков глаз убегали вдаль, к спящему великану.

Детьми мы подначивали друг дружку провести здесь ночь. Местное поверье гласило, что тот, кто проведет ночь на могиле Киарана, либо превратится в ворону, либо станет поэтом. Дэнни Уэйт однажды здесь заночевал, но стал механиком и женился на дочери балтиморского мясника.

Я протянула руку и пощекотала Джона под коленкой.

Он ойкнул.

– Знаешь, Каллин, а я бы не прочь превратиться сейчас в ворону. Прекрасный выход из положения. Представляешь? «Извините, Хайнц и мистер Техасец. Мо Мантервари с удовольствием научила бы ваше оружие думать, но ей некогда – она улетела за дождевыми червями к ужину».

– И я бы хотел стать вороной. Только не слепой. Слетал бы к ветряной турбине. Давай вылезай оттуда. Лежать в могиле – жутковатое развлечение.

– Тут случались вещи пожутче. Помнится, Уэлан Скотт рассказывал, что здесь служили мессу святого Секера.

– А это еще что?

– Ничего-то вы, городские пижоны, не знаете. Это кощунственный ритуал, католическая служба, которую читают задом наперед. Тот, по кому отслужили мессу святого Секера, не доживает до зимнего солнцестояния.

– У отца Уолли наверняка было свое мнение на этот счет.

– Отпущение такого греха можно вымолить только у папы римского.

– Надо же, ты росла среди всего этого, а стала ученым.

– Я потому и стала ученым, что росла среди всего этого.

Даже время подвластно времени. Когда-то единственно важным временем были только ритмы планеты и ритмы тела. Первые островитяне отмечали время четыре раза в году – солнцестояния и равноденствия, – чтобы не начать сев слишком рано или слишком поздно. С приходом христианства появились воскресенья, праздники Рождества и Пасхи, год заполнился днями всевозможных святых. Англичане обозначили сроки аренды и уплаты налогов. С появлением железных дорог по строгому расписанию замаршировали часы. Спутниковое телевидение передает шестичасовые новости по всему миру ровно в шесть часов. Современная наука расщепляет время на все более малые дольки. В «Лайтбоксе», исследуя сверхпроводимость, я имела дело с джиффи – мгновениями, которых в секунде 10 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000.

Но измерить скорость течения времени так же невозможно, как разлить дни по бутылкам. Хронометры измеряют произвольные отрезки времени, но не его скорость. Никто не знает, ускоряется время или замедляется. Никто понятия не имеет, что такое время. Сколько времени в сутках? Не сколько часов, минут, секунд, а сколько времени нам отпущено.

Вот в этих сутках, например?

– Какие сэндвичи у нас по сценарию, Мо?

– Ветчина и сыр, ветчина и помидор, сыр и помидор.

– А еще ветчина, сыр и помидор.

– Откуда ты знаешь?

– Ты всегда делаешь сэндвичи по диаграмме Венна – все возможные подмножества заданного множества.

– Правда, что ли?

– Поэтому на тебе и женился.

Я вспомнила про сало, полученное от Мейси, развернула фольгу и, переборов искушение съесть его, натерла им бородавку.

– Погоди, Джон. Мне нужно захоронить сало.

– Чудодейственное средство Мейси от бородавок? Ну давай, хорони. Я не буду подглядывать, честное скаутское.

Встану я, и пойду, и направлюсь на Иннисфри,

И дом построю из веток, и стены обмажу глиной;

Бобы посажу на лужайке, грядку, две или три,

И в улье рой поселю пчелиный[29]{152}.

– Вот уже целых полчаса я совсем не думаю о физике.

– Старый добрый остров творит чудеса. Никого не видно поблизости?

– Ни души. Похоже, тут только мы. И дневная луна. И Ноаковы джерсийки.

– Тогда прильни к моей груди, океанское дитя{153}, моя пышногрудая островитяночка!

– Тоже мне скажешь – пышногрудая! Джон Каллин…

Из «Зеленого человека» мы ушли перед самым ужином. Джон, Планк и я отправились в «Эйгон» пешком. Лиам крутил педали горного велосипеда.

– И кто тебя научил так держать выпивку? – спрашиваю я.

– Па.

– Злостная клевета!

Из нас троих только Планк шла ровно.

– Сегодня удивительный закат, па.

– Правда? Какого цвета?

– Красного.

– Какого красного?

– Как арбузная мякоть.

– И впрямь удивительный. Это октябрьский красный. Такие закаты бывают редко.

Джон присел на камень у ограды, Планк осталась за компанию. Дерн был истоптан копытами и изрыт кротовыми ходами. Лиам поехал домой, кормить Шредингера.

Сад превратился в маленький лес. Крыша обвалилась, как я и думала. Я осторожно пошла по былой тропинке. Нет ли чьих глаз в затянутых сумраком оконных проемах? Шуршал плющ на стенах. В доме что-то постукивало и шлепало. Кто тут обосновался – совы, кошки, летучие мыши или двуногие?

– Привет! – сказала я с порога в пустой дверной проем. – Есть тут кто?

Вот тут, на этом самом пороге, у па отказало измученное сердце. Ма с мертвенным спокойствием вещуньи велела мне присмотреть за ним и на велосипеде отправилась в порт за доктором Маллаханом.

Папа хотел мне что-то сказать. Я склонилась к нему. С трудом, будто грудь ему завалило булыжниками, он вымолвил:

– Мо, будь сильной. Понимаешь? Учись как следует, но гэльских корней не забывай. Помни, кто ты есть.

– Па, ты что, умираешь?

– Да, доченька, – сказал па. – Очень необычное ощущение.

Когда-то это был маленький аккуратный домик, в котором всегда пахло свежестью, новой штукатуркой и белильной известью. Однажды летом папа выложил кровлю черепицей, с помощью младших Дигов, отца Уолли и Габриэля Фитцмориса, который утонул в октябре того же года. А старую соломенную крышу мы уволокли на берег и развели огромный костер.

Но любая сложная система стремится от упорядоченности к хаосу. Мы с мамой уехали с острова, поселились у тетушек на большой земле, и за работу принялись штормовые ветры да древесные жучки. А другим жителям острова нужны были строительные материалы для ремонта. Мама, не желая встречаться с призраками, предложила соседям разобрать наш дом – кому что понадобится.

Так что сейчас крыша сумерек и ранних звезд опирается на молодые деревца.

– Мо! Как ты там? – окликает Джон из-за ограды.

Никакого послания для меня здесь нет.

– Да, – кричу я в ответ, застегиваю куртку.

* * *

Джон зевнул и потянулся, стряхивая сон. Ласковый день, в котором еле-еле угадывается холодок зимы. Тарахтели вертолеты.

– Хорошо спалось, родной мой?

(Джон всегда слышит улыбки в голосах.)

Он заворочал языком, расклеивая заспанный рот.

– Ага. Мне приснился сон. Я покачивался в водах какого-то мелкого моря у Панамы, уж не знаю, почему именно у Панамы, так приснилось. Видел свет на внутренней стороне волн над головой, а вокруг меня плавали пушистые облака. «Что за чушь? – подумал я. – Под водой не бывает облаков». Присмотрелся – а это не облака, а медузы, разноцветные, как гирлянды на рождественской елке, и мигают.

– Красивый сон.

– В трех случаях я не чувствую себя слепым. Когда показываю приезжим Клир-Айленд, когда обыгрываю отца Уолли в шахматы и еще когда вижу цветные сны… Мо?

– Да, Джон?

– Что происходит, Мо?

Хью говорил мне, что всегда просыпаешься за несколько секунд до землетрясения.

– Сегодня – тот самый день.

В отношениях с Джоном, Техасцем, Хайнцем Формаджо и остальной окружающей действительностью я веду себя определенным образом потому, что я такая, как есть. А почему я такая, как есть? Потому что таково сочетание атомов, свивающих двойную спираль моей ДНК. Что побуждает ДНК к изменениям? Субатомные частицы, сталкивающиеся с ее молекулами. Эти частицы бомбардируют планету, вызывая мутации, которые приводят к появлению древнейших форм жизни, и далее от одноклеточных к медузам, от медуз к гориллам, а от них – к нам, к председателю Мао, Иисусу, Нельсону Манделе, Его Провидчеству и Гитлеру, к вам и ко мне.

Эволюция и история – бильярд элементарных частиц-волн.

Вошел Лиам, достал молока из холодильника, отпил прямо из бутылки.

– А может, тебя оставят в покое, ма?

– Все может быть, Лиам.

– Нет, правда. Если б тебя хотели забрать, то уже наверняка бы объявились.

– Все может быть.

– А если так оно и будет, ты ведь сможешь устроиться на работу в университет Корка? Правда, па?

– Так-то оно так. Ректор от благодарности расчувствовался бы, – сказал Джон, пытаясь смягчить неизбежный удар. – Но…

– Ну вот, мам, значит, решено.

Ах, Лиам, Лиам. Самый коварный бог – это бог сосчитанных цыплят…

Транссибирский экспресс вспарывал лесной сумрак сонного вечера в Северном Китае. Я все еще забавлялась матричной механикой, но пока без всякого результата. Решение проблемы ускользало от меня всю дорогу от самого Шанхая, а теперь, похоже, водило меня кругами.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию?

Вагон-ресторан опустел. Знакома ли я с этой девушкой?

– Меня зовут Шерри, – представилась она с австралийским акцентом и умолкла, ожидая моего ответа.

– Очень приятно. Садитесь. Отодвину только свои бумажки…

– Это у вас математика?

Странно, что молоденькой девушке захотелось пообщаться со старухой. Ну и что, мы обе вдали от родных краев, не надо обобщать, Мо.

– Да, я учительница математики. Какая у вас толстая книга!

– «Война и мир».

– Да, этого хватает. Особенно первого.

По коридору пробежал полуголый карапуз-китайчонок, выкрикивая «зум-зум-зум», что должно было изображать то ли вертолет, то ли лошадь.

– Простите, я не расслышала вашего имени.

Вспышка подозрительности. Мо, брось. Она же совсем еще ребенок.

– Меня зовут Мо. Мо Смит.

Мы обменялись рукопожатием.

– Шерри Коннолли. Вы до Москвы или сойдете по дороге?

– Прямиком до Москвы, а дальше – Петербург, Хельсинки, Лондон, Ирландия. А у вас какие планы?

– Я хочу побыть в Монголии.

– Долго?

– Пока снова не потянет в путь.

– Рады, что покинули Пекин?

– Еще как. И рада, что покинула свое купе! Там два пьяных шведа устроили соревнование – кто громче рыгнет. Прямо как в Австралии. Мужчины такие болваны, нет сил.

– Хотите поменять купе? Наша проводница уступчивая. Я ее подкупила бутылкой китайского виски.

– Нет, спасибо. У меня пятеро братьев, мы росли вместе, так что с парочкой шведов справлюсь. К тому же до Улан-Батора осталось всего тридцать шесть часов. К тому же на нижней полке едет здоровенный симпатичный датчанин… А вы, Мо, тоже путешествуете одна?

– Я? Совсем одна.

Шерри сочувственно посмотрела на меня.

– Нет-нет, слава богу, не в этом смысле! У меня есть муж и почти взрослый сын, но они дома.

– Наверное, скучают по вам. А вы скучаете по ним.

Бесспорное заключение.

– Да, вы правы.

– Послушайте, у меня есть банка китайского растворимого чая с лимоном. Выпьем по чашечке? За знакомство.

Приятно снова разговаривать на родном языке.

– С удовольствием.

Мы болтали до самой монгольской границы, где поезду сменили колеса: старая советская колея имеет другую ширину. Я ощутила всю степень своего одиночества.

Не знаю, может, чай Шерри меня взбодрил, но когда я снова заглянула в черный блокнот, то сразу обнаружила нужный мне и такой очевидный ответ: постоянная Требевича выводит из тупика. Мо, ты идиотка. Я поработала еще немного, а потом вдруг оказалось, что в вагоне-ресторане уже сервируют завтрак.

Острова, города, леса – все осталось позади. Заря занималась над бескрайними степями Центральной Азии. Я – истерзанная сомнениями, уставшая, немолодая женщина-физик с неопределенным будущим – все-таки добралась до никем неизведанной области. Я поплелась к себе в купе и проспала целый день.

Житейская мудрость приписывает доктору Франкенштейну грех гордыни.

По-моему, он не возомнил себя богом. Просто он был ученым до мозга костей.

Ни ядерная физика, ни генная инженерия, ни квантовая когнитивность не могут быть ни добрыми, ни злыми. О технологии можно сказать только одно: либо она есть, либо ее нет. Вопрос в другом: если она есть, как мы намерены ее использовать?

Преступление доктора Франкенштейна заключалось в том, что он сбежал. Разработанная им технология оказалась в руках невежд, поступивших по своему обыкновению, то есть с криком «Ату!» закидавших ее каменьями. А если бы добрый доктор обеспечил свое детище средствами самозащиты и механизмами адаптации и выживания, то все обошлось бы без готической жути, а трансплантология возникла бы на пару веков раньше.

Я вижу, Мо, куда ты клонишь. Но разве можно научить машину распознавать добро и зло? Противостоять злому умыслу?

Вот же он, черный блокнот. Если «Кванког» – не сознание, то как его еще назвать?

Только я разбила яйцо, как зазвонил телефон. Трубку взял Джон – ему было ближе.

– Билли?

Он долго молчал.

Плохие новости.

– Хорошо. – Он положил трубку.

Так я и знала.

– Это Билли, звонил из паба «Мартышка и барабан» в Балтиморе. Говорит, что к нам собрались трое американцев, вылитые «Братья Блюз»{154}. У «Святого Фахтны» случились загадочные неполадки с мотором, так что утром его можно не ждать, но к вечеру он точно вернется: у Дэнни Уэйта кончается инсулин, а погода до конца недели не улучшится.

Заступ вонзился в землю, вгрызся в корни, торф и гальку.

– Ма! – Лиам схватил меня за руку. – Мы увезем тебя отсюда!

Планк залаяла. В дверь постучали. Неужели началось?

Лиам увел меня подальше от двери.

– Кто там?

– Это я, Брендан Микледин!

Дверь распахнулась. Утро явно превращалось в фантасмагорический фарс. В дом ввалился запыхавшийся Брендан. Ворвался свежий морозный воздух.

– Мо, Билли говорит, что янки близко. Мы переправим тебя в Скалл на лодке Рошин. Оттуда моя свояченица отвезет тебя в Баллидехоб. А дальше…

Я взмахнула рукой:

– Погоди! Вы что, все знаете? Откуда?

Впервые на моей памяти Брендан повысил голос:

– На Клир-Айленде своих не дают в обиду! Лодка Макдермоттов наготове. Потом будешь разбираться, откуда мы знаем, да кто сказал, да все такое.

Я вгляделась в возможное будущее, вообразила его. Я пущусь в бегство – взгляды украдкой из такси, низко опущенные зонтики, лицо, скрытое развернутой газетой, и так до самого Белфаста. А дальше что? Если не догонят, если смогу добраться до Белфаста – опять переправлюсь на континент, затаюсь в какой-нибудь убогой стране, бережно храня единственную схему компьютера новой земли.

Мо, какая тропка в парке завела тебя сюда?

Стало очень тихо.

Джон кашлянул.

– Нужно решать, родная. Как ты намерена поступить?

– Спасибо, Брендан. На общественном транспорте Республики Ирландия от Пентагона не убежишь. Надо встретиться с ними лицом к лицу. Так я и поступлю.

Брендан достал из кармана противоастматический ингалятор, встряхнул и сделал несколько вдохов.

– Ну, мы с Габриэлем и нашими ребятами покажем этим янки, кто чего стоит.

Я едва не взорвалась от переполнявших меня страха, отчаяния и любви.

– Нет, ни в коем случае! Никаких драк и никаких побегов.

Лиам недоуменно наморщил лоб:

– Так что ты будешь делать, ма?

– Собирать вещи, – с напускным спокойствием ответила я.

Квантовая физика изъясняется на языке вероятности в терминах неопределенности. Если известно положение электрона, то неизвестно направление его движения и местонахождение на момент регистрации измерения. Джон ослеп. Можно знать направление движения электрона, но тогда не знаешь, где он находится. Хайнц Формаджо из «Лайтбокса» прочитал мои белфастские статьи и пригласил на работу. Частицы, образующие атомы мозга того парня, который вытолкнул меня из-под такси в Лондоне, сложились таким образом, что он оказался там и тогда, сумел и захотел это сделать. Даже самая полная информация о радиоактивном атоме не позволяет нам предсказать момент его распада. Я не могу предсказать, когда Техасец появится на острове. Где заканчивается микромир и начинается макромир? Границы не существует.

Лиам пригнулся, чтобы не задеть головой потолочные балки в спальне Джона. В нашей с Джоном спальне. Я помню тот день, когда он впервые сам, задрав попу, вскарабкался по лестнице сюда, счастливый, как Эдмунд Хиллари{155}.

– Лиам?

– А бородавка-то сошла, ма!

– И правда сошла. А ты не верил.

– Ма! Не сдавайся без боя!

– Вот поэтому я и уйду к ним. Чтобы не было боев.

– Но ты же сама говорила, что с «Кванкогом» военные технологии шагнут на полвека вперед!

– В «Лайтбоксе», шесть месяцев тому назад, я дала этому слишком скромную оценку.

– Не понимаю.

Черный блокнот лежал на комоде.

– А что, если «Кванког» окажется настолько мощным, в этическом смысле, что сможет предотвратить злоупотребления? Что, если «Кванког» возьмет на себя функцию… как бы это сказать… смотрителя зверинца?

– Все равно не понимаю. Каким образом?

Внизу, на кухне, спорили мужчины.

– Человеческий род обречен либо исчезнуть лет через пятьсот, либо… стать лучше. Технический прогресс вырвался из-под нашей власти, обогнал нашу способность управлять им. Но предположим, я… предположим, что «Кванког» способен обеспечить независимую деятельность технологий, и… – (Господи, как это звучит со стороны?) – Лиам, как ты думаешь, твоя ма совершенно обезумела?

Где-то у берега в голос заблеяло целое стадо овец. Лицо Лиама застыло, как на портрете. На губах мелькнула улыбка – и тут же исчезла.

– Ма, а что мешает им отобрать у тебя черный блокнот, а тебя упрятать куда подальше, с глаз долой.

Лиам – смышленый мальчик.

– Ах да! Черный блокнот.

«Нортон» Реда Килдара прогрохотал по дорожке и резко затормозил во дворе. Гейзенберг кукарекнул и взлетел на свой насест, приколоченный к телеграфному столбу.

– Это Ред, – сказал Джон. – Приехал подоить Фейнман.

Ред вошел на кухню:

– Ну вот, тебя вычислили, Мо. Чайком не угостите?

– Неужели каждая живая душа на острове знает о моих проблемах с американцами?

– На островах секреты существуют только для приезжих, но не для островитян, – заявил Ред, предлагая нам пакет шипучих леденцов. – Не волнуйся. Американцы воображают, что могут купить все на свете. Так что тебе наверняка сделают очень заманчивое предложение.

Джон вздохнул:

– Знаешь, Ред, хоть я и слепой, но если ты думаешь, что эти типы просто хотят потолковать о вознаграждении, то я по сравнению с тобой просто телескоп Хаббла.

Ред пожал плечами и закинул в рот леденец.

– Тогда дело дрянь. А если дело дрянь, остается только одно.

– И что?

– Пойти в «Зеленого человека» и выпить.

– Пожалуй, это лучшая мысль за все утро, – сказала я.

– А вот и отец Уолли на своей трехколесной колымаге, – сказал Джон.

Вошел запыхавшийся отец Уолли и сел к столу.

– Мо! – сказал он, словно пытаясь понять этот обезумевший мир. – Мо, это ведь форменное похищение. Ты же не совершила ничего противозаконного. Что вообще случилось?

Возьмите любые два электрона или, как в моем и доктора Белла{156} случае, два фотона, которые произошли из одного источника, измерьте, а затем сложите их спины, и вы получите нуль. Как бы далеко друг от друга они ни находились – между мной и Джоном, между Окинавой и Клир-Айлендом, между Млечным Путем и туманностью Андромеды – все равно: если известно, что одна частица вращается по часовой стрелке, значит другая вращается в противоположном направлении. И это знаешь сейчас. Не нужно ждать, когда об этом сообщит сигнал, движущийся со скоростью света. Явления взаимосвязаны, вне зависимости от разделяющего их расстояния, в холистическом океане, где действует вуду, а не законы Ньютона. Малейшее смещение зеркальных противосолнечных очков изменяет будущее.

– Одновременность океана, отец Уолли.

– Я не улавливаю твою мысль, Мо.

– Отец Уолли, Ред, Брендан, простите… Мне нужно поговорить с Джоном и Лиамом.

– Конечно, Мо, конечно. Мы подождем во дворе.

– Мне будет очень одиноко без вас, ребята.

Лиам собрал волю в кулак и держался молодцом. Джон держался как Джон. Мои мужчины обняли меня.

– Я покормлю Фейнман, – сказала я наконец.

– Она и сама себя прокормит.

– В меня завтрак не лезет. Угощу ее лакомыми кусочками.

«Нортон» Реда Килдара поблескивал хромом. Двигатель урчал в такт нашим неторопливым шагам. Мотоцикл отца Уолли визгливо поскрипывал. По дорожке стайкой уклеек шныряли опавшие листья.

– Прямо как крестный ход в Вербное воскресенье, – сказал отец Уолли.

Неужели с тех пор, как я прошла по дороге от порта, минуло три дня? Много? Мало?

– Какой сегодня день?

– Кажется, четверг, – сказал Лиам.

– Понедельник, – сказал Ред.

– Среда, – сказал Брендан.

За дорогой шумел ручей.

– Я слышу музыку.

Брендан ухмыльнулся:

– Опять фантазируешь, Мо Мантервари.

– Нет! Играют «Rocky Road to Dublin»![30]{157} Слышите?

Как только мы перевалили гребень холма, Планк встрепенулась, словно предчувствуя возможность покрасоваться. Когда мы поравнялись с лавкой Старика О’Фаррелла, из «Зеленого человека» в сад высыпала толпа местных жителей.

Я стиснула ладонь Джона:

– Ты знал об этом?

Над дверью висел плакат «Гордость нашего острова».

– Откуда? Я же слепой музыкант, – ответил муж.

– Это скромное мероприятие, – сказал Лиам. – Только для семьи и друзей.

– Я надеялась, что смогу улизнуть без особого шума.

– Но нельзя же без стаканчика на дорожку, правда?

– Мы знали, что ты все обдумала, Мо… – начал отец Уолли.

– Но хотели дать тебе возможность передумать, – закончил Ред.

– Эй, Лиам! Привет! – Бернадетта сидела на стене, закинув ногу на ногу.

– Привет, Бернадетта, – ответили мы с Джоном.

Народу в пабе собралось столько, что присесть негде. Сын Эймона играл на аккордеоне. Пришли даже орнитологи, смущенные, но довольные, все в анораках. Я поискала взглядом новозеландку, но ее не было.

На стойку навалился орнитолог в кожаной куртке. Я вошла, и он обернулся:

– Добрый день, доктор Мантервари. Я-то думал, в Ирландии одни только террористы, дожди да литературные гиганты-пидоры. – Он снимает большие темные очки. – А тут на тебе – такое веселье! К сожалению, нам с вами некогда. Время поджимает.

Пол «Зеленого человека» качнулся под ногами. А потом меня охватило странное чувство облегчения. Все кончилось. По крайней мере, больше не нужно убегать.

– Ма! – Лиам первым понял все. – Это он?

Вокруг меня вилась и кружилась своевольная джига.

Что происходит с секундами, выброшенными в корзину прошлого?

Что происходит в других вселенных, где электроны следуют другим траекториям, где мутации, бытие и сознание подчиняются другим законам? Там, где меня схватили на квартире Хью? Там, где мой отец до сих пор жив, а рассудок матери по-прежнему ясен, как стеклышко, где Джон не ослеп, где все мои помыслы направлены лишь на то, чтобы стать добропорядочной супругой скромного фермера, где ядерное оружие изобрели в 1914 году, где гомо эректус стал ископаемым, подобно австралопитеку, где ДНК так и не свилась в спираль, где не родились звезды, чтобы умереть в саване углерода и элементов потяжелее, где большой взрыв под действием гравитации через доли секунды завершился большим коллапсом?

А может, все эти вселенные висят рядком, бок о бок, как белье во дворе?

– Да, Лиам, – сказал Техасец, когда джига смолкла. – Это он.

– Мо! Может, дать ему пинка под зад, чтобы полетел до самой пристани? – спросил Майо Дэвитт по-гэльски.

– Говорить по-английски! – скомандовал Техасец.

– Пошел нахер, мудак, – ответил Дэвитт по-гэльски.

Техасец смерил Дэвитта тяжелым солдатским взглядом.

– Только без драки, – вмешалась я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее.

Ред Килдар вклинился между мной и Техасцем:

– На Клир-Айленде не любят, когда приезжают чужаки и увозят наших ученых.

– А правительство Соединенных Штатов не любит, когда иностранные ученые совершенно бесплатно пользуются самым совершенным оборудованием, искусственным интеллектом и суперколлайдерами, оплаченными НАТО – черт, американскими налогоплательщиками, – проводят свои эксперименты и разрабатывают теорию, которая в корне изменит представление человечества о том, что такое техника вообще, а потом сбегают, чтобы запродаться тому, кто предложит денег побольше.

– Я сначала сбежала, – уточнила я. – А потом разработала теорию.

– Как может Мо украсть теорию, сочиненную ей самой благодаря светлому уму, которым одарил ее Господь? – спросил отец Уолли.

– Видит Бог, я был бы рад хоть весь день обсуждать с вами теософические аспекты нашей проблемы. Но дело в том, что нас уже ждет вертолет, поэтому я сразу перейду к юридическим аспектам. Согласно пункту тринадцать-бэ «О праве собственности» из положения НАТО о государственной тайне, все, что выходит из головы доктора Мантервари, принадлежит компании «Лайтбокс». А компания «Лайтбокс», равно как и все ее разработки, принадлежат нам. Священник с таким интеллектом, как у вас, способен сделать соответствующие выводы.

– Вот и садитесь в свой вертолет и валите отсюда! – Мейси подступила к Техасцу. – В «Зеленом человеке» вам не рады. И на Клир-Айленде тоже. Вас сюда никто не приглашал.

– Доктор Мантервари? Ваша крестная полагает, что нам пора улетать.

Фредди Диг встал, за ним поднялся Берти Кроу.

– Мо никуда не поедет!

Техасец в притворном изумлении покачал головой и ткнул большим пальцем в окно. Мы все посмотрели туда. Брендан присвистнул:

– Мо! Вон сколько тебе почета!

На нас уставилась шеренга морских пехотинцев в полном боевом оснащении. Изумленные местные жители замерли, сбившись в кучки, а кое-кто поспешно отходил подальше.

– Боже праведный! – воскликнул Фредди Диг. – Из какого фильмеца у них эти пушки?

– Объясните мне, что происходит? – потребовал Джон.

– Солдаты, – ответил Лиам. – Десять человек. Явились для задержания отпетой преступницы – моей ма.

– Если бы я был зрячим, – сказал Джон Техасцу, – то положил бы все силы, чтобы вас остановить. Так и знайте.

– Мистер Каллин, – сказал Техасец. – Такая уж карта выпала вашей жене. Уверяю вас, ее статус почетной гостьи Пентагона гарантирует ей надлежащее обращение. Но время, когда она, как кошка, бродила сама по себе, закончилось. Она должна поехать с нами. У меня приказ.

Берти Кроу не выдержал:

– Возьми свой сраный приказ и засунь его в свою американскую…

Рокот вертолета заглушил конец фразы.

Техасец взглянул на морпехов и полез в карман за сигаретами. Все заметили кобуру под курткой. Он с ленцой закурил, будто торопиться ему было совершенно некуда.

– Как вы предпочитаете действовать, доктор? На результат это никак не повлияет, вы понимаете.

Все взгляды обратились ко мне.

– Друзья мои! Я вам бесконечно благодарна. Но я должна лететь с ними.

Техасец позволил себе улыбнуться.

– Только сначала обсудим условия. Условие первое. Я не перед кем не отчитываюсь в том, что касается «Кванкога».

– Какие еще условия, доктор Мантервари? – с притворным изумлением осведомился Техасец. – Об условиях можно было говорить полгода назад. Но как только вы пустились в бега, то утратили всякие права. Вы принадлежите нам, доктор Мантервари, без всяких условий. И ваш черный блокнот тоже.

– А, черный блокнот! Значит, сейчас он представляет для вас какую-то ценность?

Он прищурился, явно теряя терпение:

– Послушайте, дамочка! Судя по всему, вы плохо понимаете суть дела. Ваши работы являются собственностью Министерства обороны США. Когда вы посещали вашу матушку в Скибберине, черный блокнот был при вас. Он и сейчас при вас, если только вы его не спрятали. Если спрятали – мы его найдем. Советую начать сотрудничество с Пентагоном с жеста доброй воли и отдать мне этот блокнот. Немедленно.

– Фейнман вам поможет.

В голосе Техасца сквозило напряжение.

– Среди ваших контактов отсутствует человек с таким именем. Мы ведем вас от самого Петербурга. Мы вам не мешали, напротив, всячески помогали, чтобы вы могли в спокойной обстановке закончить работу. Вы нигде не встречались с человеком по фамилии Фейнман.

– Не верите мне – ваша проблема. Но Фейнман сейчас изучает черный блокнот. С большим интересом.

Отец Уолли расхохотался:

– Коза!

Техасцу было не до смеха.

– Какая еще коза?

– Для тех, кто не понял, повторю еще раз, – ответил отец Уолли. – Самая обычная коза.

Техасец уставился на меня:

– Не угодно ли вам объяснить мне связь между козой и квантовой когнитивностью?

Я сглотнула:

– Голодные козы не привередливы.

– Мо! Ты серьезно? – спросил Джон по-гэльски.

– Совершенно серьезно. Мне сейчас не до шуток.

Техасец сжал кулаки и челюсти. Надел темные очки.

– Все остаются на местах.

Местные жители расступились, и он прошествовал к шеренге морпехов. Наорал на того, кто отдал ему честь. В открытое окно до нас донеслись обрывки забористой брани. Техасец вынул из кобуры мобильник и, скривившись, заговорил в трубку.

– Рискованная затея, – шепнул Джон мне на ухо.

– Знаю.

– Но если твоя возьмет, у меня тоже есть одно условие…

Тяжело ступая, Техасец вернулся в бар:

– И каковы же ваши условия, доктор Мантервари?

Земля под ногами, земля с воздуха, очертания острова, Клир-Айленд – один из островов среди островов побольше и поменьше. Коробо́к «Эйгона». Техасец сидит в кабине вертолета. Два вооруженных морпеха передо мной, два позади. Как всегда, меня окружают мужчины.

– Держись, Мо, – сказал Джон, сжимая мою руку. – Только не сдавайся, и Лиам приедет к тебе на рождественские каникулы.

И я наконец понимаю, что электроны, протоны, нейтроны, фотоны, позитроны, нейтрино, мюоны, пионы, глюоны и кварки, которые образуют Вселенную, и силы, которые их удерживают, суть одно.

«Ночной поезд»

* * *

– Вот послушай, Бэт, я тебе расскажу, как этот вирус распространяют по всему миру.

– Пока что я слышу только сирены полиции здравомыслия, Говард.

– Не, Бэт, вот ты послушай. Речь же о будущем Америки! Скажи, Бэт, вот какой у нас экспортный товар номер один?

– Большинство специалистов считают, что нефть.

– Ха! Им выгодно, чтобы ты так считал. Гнусная пропаганда! Нефть тут ни при чем…

– Полиция здравомыслия вламывается в дверь, Говард. У них ордер на арест!

– Ты должен предупредить людей, Бэт! Конец приближается.

– Конец уже наступил, Говард. Конец связи. Спасибо за звонок и…

– ОРЕХИ КЕШЬЮ! ВИРУС РАСПРОСТРАНЯЮТ ЧЕРЕЗ ОРЕХИ КЕШЬЮ!

– Прошу прощения, друзья! На беднягу Говарда пагубно действует полнолуние. Вы слушаете ток-шоу Бэта Сегундо «Ночной поезд»{158}, все лучшее допоздна на волне девяносто семь целых и восемь десятых мегагерц. Наш поезд следует через блюз, джаз, рок и задушевные беседы с полуночи и до тех пор, пока рассвет не озарит выстуженное Восточное побережье. Сейчас два часа сорок пять минут самой последней ночи ноября. Сейчас в эфире прозвучит реклама нашего спонсора, но она будет недолгой, а потом мистер Лу Рид, краса и гордость Нью-Йорка, перенесет нас на свой «Satellite of Love»[31]{159}. Как всегда, наши усердные операторы готовы принять ваш звонок и соединить вас напрямую с Бэтфоном. В ходе нашего дискуссионного сафари мы затронем самые разные темы: вчерашние воздушные налеты на террористов в Северной Африке, угри-альбиносы в городской канализации, а также не лучше ли выбирать на президентский пост кастратов. Но индивидуумов со сросшимися бровями и отсутствующими зрачками, а также отражения в зеркале, желающие задать вопросы, настоятельно прошу звонить Дарту Вейдеру. Итак, не скучайте. Бэт скоро вернется.

– Кевин!

– Да, мистер Сегундо!

– Это уже тринадцатый прокол за твою недолгую карьеру телефонного оператора.

– Извините, мистер Сегундо. Поначалу он разговаривал вполне нормально.

– Поначалу, Кевин, все они разговаривают нормально. Обязанность телефонных операторов – фильтровать звонки. Говард так же нормален, как одноногий в соревнованиях по раздаче поджопников.

– Бэт! Уймись уже и оставь Кевина в покое.

– Карлотта! Ты продюсер или кто? Лучше позаботься о том, чтобы защитить передачу от саботажников из «Яблочного нутра». Кевин, признавайся – ты задумал украдкой превратить «Ночной поезд» в «Голоса из дурдома»?

– Бэт, остынь. Немного шизы никогда не вредило рейтингам. Особенно если «Поезд» упоминают на месте преступления.

– Ага. Но, Карлотта, психи бывают двух видов: одни – чудаки с приветом, на грани гениальности, вторые – говноеды, отмороженные на всю голову. Так вот, Говард как раз из вторых. Больше никаких говноедов, Кевин, понял? А не то отправлю тебя обратно на твой факультет журналистики. Уловил?

– Да, мистер Сегундо. Больше не повторится.

– Кстати, почему вместо кофе ты наливаешь мне горячих чернил?

– Горячих чернил, мистер Сегундо?

– Да, Кевин, да. У этого кофе вкус как у горячих чернил. И перестань называть меня «мистер Сегундо». Ты же не бухгалтер.

– Не огорчайся, Кевин. «Горячие чернила» в устах Сегундо – это похвала. Кофе, который варил наш предыдущий стажер, Сегундо называл «мочой риелтора».

– Карлотта, а тебе вообще крупно повезло. Если бы не твоя навязчивая сексапильность, от которой без ума некоторые шишки на студии, я бы…

– Сладенький ты наш, до эфира пять секунд! Пять, четыре, три, два, один…

– Добро пожаловать к нам в «Ночной поезд», все лучшее допоздна, на волне девяносто семь целых и восемь десятых мегагерц. Вы слушаете шоу Бэта Сегундо: джаз, рок, блюз до тех пор, пока солнце с бодуна не выкатится в замызганный офис нового дня. Последним брильянтом, сверкнувшим в пыли наших будней, была композиция Чета Бейкера «It Never Entered My Mind»{160}, а чуть раньше ваш слух услаждал тенор-саксофонист Сатору Сонада, который две недели назад уже был у нас в гостях со своим хитом «Сакура, сакура», о чем нашим постоянным слушателям напоминать не надо. Расписание нашего «Поезда» на ближайшие полчаса: великий и, увы, покойный Грэм Парсонс споет «In My Hour of Darkness»[32] вместе с неземной, но, слава богу, еще не покинувшей землю Эммилу Харрис{161}, так что не переключайтесь, дабы не пропустить этой ангельской красоты. Мой Бэтфон мигает: у нас на связи очередной радиослушатель, тщательно отобранный из многих желающих. Добро пожаловать в «Ночной поезд», таинственный незнакомец! Вы в «Ночном поезде», Бэт Сегундо вас слушает!

– Добрый вечер, мистер Сегундо! Меня зовут Луиза Рей, я звоню, чтобы…

– О-го-го-го! Секундочку! Луиза Рей? Та самая? Писательница?

– Пара умеренно популярных книжек, только и всего…

– Миссис Рей! Ваш «Эрмитаж» – самый потрясающий образец психологической криминальной документалистики со времен «Хладнокровного убийства»{162} Трумена Капоте. Блестящий анализ реального преступления! Мы с бывшей женой редко сходимся во мнениях, но тут они полностью совпали. Правда ли, что вам угрожала петербургская мафия?

– Да, это правда. Но я никак не могу допустить, чтобы вы сравнивали мою писанину с шедевром Трумена.

– Миссис Рей, все знают, что вы завзятая поклонница Нью-Йорка. Вы даже не представляете, как мне приятно, что вы слушаете шоу Бэта Сегундо!

– Обычно, когда вы в эфире, Бэт, я уже сплю, но сегодня одолела бессонница.

– Что ж, это печальное для вас обстоятельство обернулось большой удачей для ночных портье, таксистов, официантов, охранников и продавцов в круглосуточных магазинах, для всех нас, обитателей большого города, которые выходят на работу или охоту с одиннадцати до семи по ночам. Итак, эфир принадлежит вам, миссис Рей.

– Мне кажется, Бэт, вы слишком сурово относитесь к тем вашим собеседникам, которые отличаются некоторой эксцентричностью.

– Типа Говарда, например?

– Да, именно. Вы их недооцениваете. Вирусы в орехах кешью, глаза деревьев, диверсанты – водители автобусов, жестами передающие друг другу секретные сообщения, неминуемое столкновение с небесными телами… Говард и ему подобные – это сны и грезы большого города, которые он забывает к утру. Они гораздо достовернее, чем я.

– Но вы – писатель. А они – безумцы.

– Безумцы – это писатели, созданные своими творениями.

– Далеко не все безумцы – писатели, миссис Рей, уж поверьте.

– Зато многие писатели – безумцы, Бэт, уж поверьте. Вселенная человечества создана из историй, а не из людей. Те, через кого истории рассказывают себя, ни в чем не виноваты. У вас в руках, Бэт, одна из страниц, на которых истории рассказывают себя. Поэтому я и настроилась на вашу волну. Вот все, что я хотела сказать.

– Я приму ваши слова к сведению, миссис Рей. А если вы захотите стать гостьей нашего шоу, то на «Ночной поезд» у вас бессрочный проездной. Мы выделим вам королевский вагон.

– С удовольствием, Бэт. До свидания.

– На часах три сорок три, ночь. На термометре четырнадцать градусов по Фаренгейту[33]. Холодно. Синоптики предрекают, что стужа продлится до пятницы, поэтому, выходя из дома, закутайтесь потеплее. Окна в логове Бэта зарешечены сосульками. Вы только что прослушали композицию Тома Уэйтса «Downtown Train»[34]{163}, которую ночные медсестры из больницы Милосердной Богородицы просили исполнить для своего пациента Гарри Завинула. Я обращаюсь к Гарри, который наверняка слушает нас под одеялом. Гарри, выключайте свой «Уолкмен» и засыпайте, завтра у вас операция. Перед выпуском новостей в три часа Бэт Сегундо собрал для вас великолепную троицу – «Stringman» Нила Янга, «Jokerman» Боба Дилана и «Superman» Барбры Стрейзанд{164}. Но прежде послушаем еще один звонок. Добро пожаловать в «Ночной поезд», проводник Бэт Сегундо приветствует вас.

– Спасибо, Бэт. Я рад с вами побеседовать.

– Я тоже рад. Представьтесь, пожалуйста.

– Я смотритель зверинца.

– Смотритель зверинца? Если мне не изменяет память, смотритель зверинца звонит нам впервые. А вы смотритель какого зоопарка, нью-йоркского?

– Специфика работы такова, что приходится колесить по всему миру.

– Вы, так сказать, независимый смотритель? Без определенного места работы?

– Никогда не применял к себе таких формулировок. Да, пожалуй, вы правы.

– На кого вы работали в последний раз?

– К сожалению, по законам мне пришлось уволить моих предыдущих работодателей.

– Так-так… То есть вы уволили собственное начальство.

– Совершенно верно.

– Такой подход может в корне изменить положение на рынке труда. Слушай внимательно, Карлотта, и трепещи, тебя это тоже касается. Кто вы?

– Смотритель зверинца.

– Я понял. Я спрашиваю ваше имя.

– Я обхожусь без имени, Бэт.

– Обычно мы обращаемся к нашим слушателям по имени. Если не хотите называть настоящее имя, придумайте.

– Я не умею придумывать.

– И как оно, жить без имени? Возникают проблемы?

– Пока никаких.

– Но должен же я вас как-то называть, дружище. Что написано на вашей кредитной карте?

– У меня нет кредитной карты, Бэт.

– Так-так… Ну что ж, тогда буду вас называть Смотритель. Коротко и ясно. Вы слышите нас, миссис Рей? И каков ваш вклад в «глас народа» этой ночью, уважаемый Смотритель?

– Я хочу задать вопрос. Законы требуют от меня подотчетности.

– Задавайте ваш вопрос, Смотритель.

– По каким законам вы трактуете законы?

– Это занятие, как известно, монополизировали юристы.

– Я имею в виду внутренние законы.

– Э-э-э… Уточните вопрос.

– Я имею в виду внутренние законы, которые предписывают, как себя вести в тех или иных конкретных обстоятельствах. Принципы, одним словом.

– Принципы? Ну конечно, у всех у нас есть принципы. За исключением политиков, медиамагнатов, угрей-альбиносов, моей бывшей жены и нескольких радиослушателей, которые не дают нам покоя.

– И эти законы определяют, как вам поступать?

– Полагаю, что да… Например, никогда не связываться с женщинами, которым нечего терять. Не ездить на красный свет, по крайней мере, если рядом коп. Подавать уличным музыкантам, если они талантливы. Никогда не голосовать за кандидата, у которого хватает бесстыдства называть себя честным человеком. Стремиться к процветанию, гнаться за счастьем. Не парковаться на стоянке для инвалидов. Достаточно?

– Входит ли в число этих правил сохранение жизни человека?

– Смотритель, уж не хотите ли вы превратить мое шоу в Уголок ораторов в Гайд-парк?

– Я никогда не бывал в Гайд-парке, Бэт. Я только хочу спросить, как вы поступаете в том случае, когда один закон противоречит другому.

– Например?

– Допустим, утром, возвращаясь после передачи домой, вы станете свидетелем дорожной аварии. Автомобиль сбил девочку, ей столько же лет, сколько вашей дочери. Она умрет, если ей срочно не окажут медицинскую помощь. Счет идет на минуты. Ваши действия?

– Доставлю ее в ближайшую больницу.

– Поедете ли вы при этом на красный свет?

– Да, если это не станет причиной другой аварии.

– И возле больницы припаркуетесь на стоянке для инвалидов?

– Да, если понадобится. А вы?

– Я никогда не водил автомобиля, Бэт. Согласитесь ли вы дать гарантию оплаты медицинских счетов?

– Это еще почему?

– Вы доставили пострадавшую в частную клинику, где лечат пациентов-богачей. Докторам нужна подпись под обязательством, что вы оплатите операцию, если никто другой этого не сделает. Речь идет о десятках тысяч долларов.

– Ну это смотря по ситуации…

– Ситуация очень простая. Пока приедет «скорая», чтобы отвезти пострадавшую в городскую больницу, девочка умрет в вестибюле клиники от внутреннего кровотечения.

– Почему вы задаете мне такие вопросы?

– Два принципа вступили в противоречие: сохранение человеческой жизни и стремление к процветанию. Как вы решаете, что делать?

– Это дилемма. Если знаешь, как поступить, то никакой дилеммы нет. Выбираешь из двух стульев, садишься на него и сидишь. Законы помогают сориентироваться в джунглях, но никакой закон не в силах отменить того факта, что ты в джунглях. Не думаю, что существует некий закон законов.

– Спасибо, Бэт. Я знал, что могу на вас положиться.

– Вот как? Положиться на меня? В чем?

– Вы позволите мне быть подотчетным, Бэт?

– А? Ну да… конечно. Почему бы и нет?

– Эй, Смотритель! Вы еще на связи?

– Да, Бэт. Я ненадолго отвлекся – загружал кое-какие архивные файлы.

– Что за файлы?

– Спутник «Ай-сат сорок шесть эс-си» был запущен для наблюдений за движением ураганов со стороны Карибского моря к побережью Мексиканского залива. Затем его модифицировали под мониторинг транспортировки наркотиков и оснастили направленными на Землю электронными телескопами, самыми мощными из всех, которые когда-либо использовались в космическом пространстве.

– Похоже, я что-то упустил. Как это связано с вашими экскурсами в область этики повседневной жизни?

– Двенадцать часов назад я изменил орбиту этого спутника, сместив ее к техасскому побережью залива. Разрешающая способность оптической системы исключительно высока. Я мог прочесть название яхты, стоявшей на якоре у острова Падре. Мог видеть ныряльщика с аквалангом на глубине десяти метров. Мог разглядеть стаю рыб-наполеонов среди кораллов. Потом я просмотрел территорию с севера к северо-западу. В лагуне Мадре танкер наскочил на риф. Из пробоины в трюме растекалась неочищенная нефть. Берег усыпали трупики чаек, черные и блестящие.

– Да, мы знаем об аварийном разливе нефти с «Гомеса». Вы «зеленый»?

– Никогда не применял к себе таких формулировок.

– Ну ладно, продолжайте.

– Прибрежная дорога вела в Ксанаду, к югу от Корпус-Кристи. Шеренга блестящих мотоциклов. Пустынные улицы, собаки в тенистых задних дворах. Зеленые лужайки, журчащие дождевальные установки, вращающиеся радуги. Женщина в гамаке читала Книгу Исход{165}.

– Это тоже было видно со спутника?

– Да, Бэт.

– И на какой она была главе?

– На десятой. Я продвигался дальше. Промышленная зона. Рабочие выходили из цехов – время обеденного перерыва. На самой окраине города стеклянное офисное здание, на его крыше голышом загорала девушка.

– Ого! У телескопа, наверное, расплавились предохранители!

– У телескопа не бывает предохранителей.

– Облажался, простите.

– Итак, я сдвинулся на северо-запад. Засушливые степи в окрестностях Хеббронвиля, складки холмов у подножия Глас-Маунтинс. Вы бывали в Транс-Пекосе, Бэт?

– Нет. Говорят, там круто.

– Скалы огромные, как гигантские надгробные камни. Они поблескивают слюдой. Пихты, мескитовые деревья, можжевельник. Булыжники превращаются в ящериц, когда незадачливая мышь пробегает слишком близко, хрумкают, проглатывают и снова превращаются в ка- мень. Только брюшко некоторое время подрагивает.

– Так вы действительно смотритель зверинца?

– Бэт, я лишен способности обманывать. По нефтепроводу на сваях поступает нефть из Бетлехема, в трехстах километрах отсюда. Температура воздуха более сорока градусов на солнце, а тени здесь не найти. Кактусы постепенно вытесняют прочую растительность. Ландшафт становится все более высоким и пересеченным. Последние беркуты парят на восходящих воздушных потоках. От города Алис 37-я автомагистраль, чернее битума, ровнехонько, как по линейке, идет до мексиканской границы{166}. Потом появилась Сарагоса, там на квадратном километре скопилось множество автомобилей, посверкивавших лобовыми стеклами. Авиашоу. Я слышал переговоры летчиков из аэробатической пилотажной группы. Тень дирижабля скользила над толпами. Я перекачал личные данные всех обитателей континента в активную память и по сетчатке глаз идентифицировал зрителей, смотревших в небо. Установил личность девяноста двух целых тридцати трех сотых процентов присутствующих. Лошади на огороженном пастбище. Аллея камфорных деревьев. Юго-западнее города трасса, ведущая к объекту номер пять, поворачивает и проходит мимо заброшенной заправки, на которой установлены системы защиты от наземного проникновения. Появился комплекс хозяйственных построек. С высоты они ничем не отличаются от обычных ферм штата, но нашпигованы техникой будущего, которая отстает от меня всего на одно поколение. Комплекс обнесен по периметру электрифицированным ограждением, близ которого валяются обугленные гремучие змеи. Пресмыкающиеся не обучены обходить стороной засекреченные объекты.

– Вы, наверное, доморощенный пацифист? Военные не дают покоя, как ежик в жопе?

– В моем анальном отверстии нет и никогда не было никаких насекомоядных млекопитающих, Бэт. Под комплексом хозяйственных построек скрыт вход в туннель, а сам туннель тянется на пятьсот метров к северу. Там и находится объект номер пять, защищенный десятиметровым слоем песка от глаз «Ай-сата», пятиметровым слоем гранита от ядерного удара и метровым свинцовым покрытием от электронного зондирования.

– Так откуда же вам известно местонахождение этого объекта?

– Я взломал карту зоны.

– А, так, значит, вы хакер! Я так и знал!

– Ближайший спутник «Пин-сат» достаточной мощности находится над Гаити. Я перепрограммировал его на новую траекторию и закольцевал трансляцию данных с прежней орбиты на пульт управления. За семь минут, пока «Пин-сат» двигался к объекту номер пять, я проверил списки приглашенных по случаю моего дня рождения, чтобы узнать, все ли явились.

– У вас день рождения? Вот теперь я вообще запутался.

– Там собрались все проектировщики. Я зарядил «Пин-сат».

– Простите, что?

– «Пин-сат».

– А что это вообще такое?

– Это секретная информация, Бэт.

– А все остальное – не секретная?

– Я же отчитываюсь только за свои действия, Бэт.

– Так-так. Понятно. Ну и что дальше?

– Огненный шар взметнулся на высоту двести пятьдесят метров над воронкой, диаметр которой – сто метров, а глубина – тридцать.

– Жуть какая!

– Куда более жуткие вещи считают прекрасными.

– Да кто, кроме пироманьяков, тащится с огненных шаров?

– Вашему языку не хватает конкретики, Бэт, но я постараюсь описать все как можно точнее. Хризантема, каждый лепесток которой скручивается, усыхает, чернеет и опадает. Мельчайшие белые песчинки дождем сыплются в раскаленном воздухе пустыни.

– Очень поэтично. И что, никто ничего не заметил?

– Ударная волна достигла Сарагосы через тринадцать секунд. У меня наготове был второй «Ай-сат», который регистрировал реакцию на взрыв и его последствия. Дирижабль закачался, испуганные лошади задрали головы к небу. Под нахлынувшей ударной волной зашелестела листва камфорных деревьев. Зазвенели чайные чашки. На стоянке у летного поля одновременно взвыли сирены нескольких тысяч автомобильных охранных систем.

– О’кей, дружище! До третьей базы ты добежал, но не дальше. Горизонтально отбитый мяч пойман, бросок к дому – и ты вышел из игры! Ты студент факультета драматургии и решил обставить Орсона Уэллса{167}. Я угадал? Не скрою, поначалу ты меня заинтриговал псевдофилософской чушью, но лишь для того, чтобы заполучить эфир для главного фокуса, верно? Ты написал киносценарий, да? Что ж, получилось неплохо, дружище, но обратись с ним в другое место. Шоу Бэта Сегундо здесь ни при чем. С нас вполне достаточно. Слышишь, дружище? Я тебе говорю… В прямом эфире молчание равносильно признанию вины. Итак, дорогие радиослушатели, из-за этого репортажа из квадранта Дельта{168} до перерыва у нас хватит времени, только чтобы послушать Боба Дилана о том, как «Мир сошел с ума»{169}. В четыре часа – новости о бомбардировках неблагонадежных североафриканских государств, потом прогноз погоды. А затем Бэт вернется к вам.

– Кевин!

– Мистер Сегундо, он представился смотрителем зверинца. Я подумал, это что-нибудь зоологическое. Животные всякие, понимаете? Проблемы размножения панд в неволе. Шимпанзе. Медведи коала там разные. Ой, звонок. Я отвечу.

– Отличный спектакль, Бэт. Как ты думаешь, она читала по сценарию или импровизировала?

– А нам-то какое дело, Карлотта! У нас же тут не Нью-Йоркская школа радиодраматургии!

– Не кипятись, Бэт! Наш формат – ток-шоу. В нем участвует кто угодно. А ты в любом случае недоволен – звонки то слишком скучные, то слишком забавные.

– Использование прямого эфира для саморекламы – это не забавно! Бред в прямом эфире – это не забавно! Кстати, почему ты говоришь «она»?

– Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор, мистер Сегундо… Карлотта, можно на секунду?..

– Да, Кевин, что случилось?

– Тут звонит женщина. Она ждет на третьей линии.

– Говори тише, а то все звукооператоры тоже захотят с ней побеседовать. Проверь хорошенько, можно ли ее пускать в эфир.

– Мистер Сегундо, она просит соединить ее с продюсером, а не с диджеем. Говорит, она из ФБР.

* * *

– Так вот, значит, Бэт… Иду я сегодня по Центральному парку, пытаюсь подцепить печеную картофелину с хорватским карри этой пластмассовой хреновиной, ну знаете, помесь вилки с ложкой? Есть ею так же удобно, как шнурком от ботинок. Никогда не садитесь напротив человека, который пытается есть печеный картофель этой штукой.

– Вы к чему это все мне рассказываете, многоуважаемый Ви-Джей?

– Ах да… Значит, так, Бэт… Иду я, значит, иду, глазею по сторонам, на красоток буферастых, уворачиваюсь от этих дебилов на роликах. Красоток почему-то никогда не сбивают. Тут оно и случилось.

– А что случилось, Ви-Джей?

– А то, что я… посмотрел на небо.

– И что?

– И увидел, какое оно синее.

– Многим доводилось наблюдать этот феномен.

– Да нет, Бэт, по-настоящему синее! Иссиня-синее, жутко-синее. Такое синее, что меня вдруг как шарахнет!

– Кто? Дебил на роликах?

– Нет, головокружение! Я падал – только не вниз, а вверх, в синеву! Я бы до сих пор падал, но тут прилетел этот поганец, голубь, крыса летучая, и сунул свой вонючий клюв в мою картошку.

– Не могли бы вы объяснить суть пережитого вами откровения более вразумительно, Ви-Джей?

– А чего тут невразумительного, парень? Это же катастрофа, которая вот-вот разразится! И как ты думаешь, есть какие-нибудь шансы уцелеть? Нет, никаких шансов не существует. Абсолютно ничего! Ни фига! Ни хрена!

– Для поганцев-голубей?

– Полное и окончательное исчезновение силы тяжести!!! Представляешь?! Если оно застанет тебя на улице, еще ничего – лети себе и лети, пока не сдохнешь от недостатка кислорода или не воспламенишься, как метеор наоборот! А если накроет в помещении – тогда совсем худо: впечатаешься в потолок, а вдобавок еще и придавит диваном и прочей незакрепленной мебелью! Вызовешь «скорую»? Не тут-то было, парень! Все нью-йоркские «скорые» врезались в спутники, зависшие на высоте восьми миль! Скажи, Бэт, как долго ты протянешь на потолке? Выйти-то некуда, вместо тротуара под ногами – бездна! А как жор после травки накатит, что тогда? До магазина с заедками не добраться! А моря! Океаны и моря! Вместо воздуха – вода столбом, а в ней морские гады всякие, кто вот с такими зубами, кто с ядовитыми присосками и…

– Как мне ни жаль прерывать уважаемого Ви-Джея на полуслове, но подошло время трехчасовых новостей. Но сначала – короткое рекламное сообщение от наших уважаемых спонсоров. Не скучайте, ребята! Бэт вернется. Может быть.

– Кевин! Вызови «скорую».

– Это будет сложно сделать, мистер Сегундо. Ви-Джей не дает мне своего адреса. Говорит, что я работаю на Них.

– Да не ему «скорую», болван…

– А что, еще кому-то нужна «скорая», мистер Сегундо?

– О Боже всемогущий, дай мне сил…

– Бэт! Успокойся!

– Ух ты, да это же Карлотта, королева эльфов, собственной персоной!

– Кевин, сгоняй-ка на кухню за диетической колой. Для меня. Да и Бэту не помешает взбодриться. Он какой-то бледненький.

– Бегу, Карлотта.

– Вот расписание до конца недели. Справишься?

– А когда я не справлялся? Нельзя ли только воздуху добавить в студию? Духота, как в коулунской прачечной.

– Еще бы. Перестань курить и вруби кондиционер на всю катушку. Ну вот. Уже лучше. Кстати, звонила твоя жена.

– Да? И что этой ведьме надо?

– Говорит, если не прекратишь поминать ее в эфире, она подаст на тебя в суд за издевательство и клеветнические наветы, докажет, что ты страдаешь манией преследования, и лишит тебя права на свидания с Джулией.

– Так-так…

– Эй, ты слышишь меня, Бэт? Оставь ее в покое! Можно подумать, мечты о мести – твои лучшие друзья. И не цепляйся к Кевину! Вернись на землю, начни жить!

– Угу… Скажи, Карлотта, у тебя нет знакомого колдуна вуду?

– Вы слушаете «Ночной поезд» в последнюю ночь ноября, на волне девяносто семь целых восемь десятых мегагерц допоздна. Только что прозвучало «Misterioso» Телониуса Монка{170}, бренчащий шедевр, выстукивающий молоточками по моим позвонкам, как по оркестровым колокольчикам. Ваш проводник Бэт Сегундо с вами, дорогие радиослушатели, от колдовского часа до стервозного. А что нас ждет в ближайшие полчаса! Вы себе даже не представляете! Во-первых, бриллиант под названием «Anima» с редкого диска Милтона Насименто{171}, а во-вторых, «Saudade Fez Um Samba»[35] бессмертного Жоао Жильберто{172}. Так что глотните-ка еще кофе, слушайте и любуйтесь ночью, проносящейся за окном. Мой Бэтфон мигает. Кто там у нас на проводе? Доброй ночи, приветствую вас в «Ночном поезде».

– Привет, Бэт!

– Привет! Кто вы?

– Это я, смотритель зверинца.

– Кто-кто?

– Вы меня не помните, Бэт?

– Смотритель… Как же, как же… Привет! Конечно помню. И наверняка не только я… Сколько времени прошло с тех пор, как вы звонили?

– Ровно год, Бэт.

– Ого! Целый год пролетел! А сегодня вы звоните… откуда?

– С высоты тринадцати километров над Шпицбергеном.

– Как вас туда занесло? Полное и окончательное исчезновение силы тяжести?

– Нет, Бэт. Я воспользовался передачей на ультраволнах{173}.

– Там, должно быть, потрясающие виды.

– Виды арктической зимы недоступны человеческим органам зрения – диапазон светового спектра слишком узок. Сейчас здесь полдень, но он мало чем отличается от ночи. Высокая плотность облаков, вот уже третьи сутки метель. В инфракрасном диапазоне можно увидеть стаю нарвалов. Этот спутник был запущен якобы для исследования озоновых дыр, но он собирает информацию военного характера. Вижу канадский ледокол… Подо льдом на глубине ста метров движется подводная лодка Саудовской Аравии. Норвежский сухогруз везет лесоматериалы из Архангельска. Ничего необычного. Северное сияние в последнее время довольно слабое.

– Так вы видите северное сияние изнутри? Вот это кайф!

– Законы, которым подчиняются языки, очень сложны, а мне не хватает речевой практики. Представьте, что вы опьянели от опалов. В течение следующих сорока шести секунд буду перегружаться, чтобы уйти от отслеживающей меня программы, запущенной вашим правительством.

– С чего вы взяли, что ваш звонок отслеживают?

– Не оправдывайтесь, Бэт. Я вас ни в чем не виню. Управление информационной безопасности грозилось отозвать у вашей радиостанции лицензию на вещание и предъявить обвинение в государственной измене. Без всяких шуток.

– Так-так… Я не уверен, что время и место подходят для разговоров на эту тему…

– Не волнуйтесь. Уйти от слежки мне ничуть не трудней, чем вам убежать от одноногого слепца. Эти программы я изувечил еще до их создания.

– Кто вам сказал, что я волнуюсь? Значит, никакой вы не сценарист. Если вы не намерены положить трубку сию секунду, ответьте, пожалуйста, на один вопрос: почему пиджаки у вас на хвосте? Вы хакер? Новый Унабомбер?{174} Сапожник? Портной? Я имею право знать.

– Я такой же, как вы и ваши слушатели, Бэт. Я соблюдаю законы.

– Нормальные законопослушные граждане не устраивают взрывов.

– Множество нормальных законопослушных граждан устраивают взрывы, Бэт.

– Приведите пример.

– Три миллиона ваших соотечественников, которые служат в армии.

– Да, но они только выполняют приказы!

– Я тоже.

– Но вооруженные силы существуют на законном основании.

– Африканские государства не считают, что вчера их обстреливали ракетами «Гомер-два» на законном основании.

– В этих странах готовят террористов и убийц! Эти формирования с самого начала носили незаконный характер!

– В спецшколе, расположенной в штате Джорджия, готовят террористов и убийц, которые провели и проводят тысячи подрывных операций в Сальвадоре, Гондурасе, Гватемале, Панаме и Африке, а также принимали участие в свержении законно избранных правительств Гватемалы, Бразилии, Чили и Никарагуа. Если следовать вашей логике, все эти страны могут на совершенно законном основании разбомбить спецшколу в Джорджии.

– Я раскусил вас, дружище. Вы исламский фундаменталист.

– Я не имею отношения к исламу, Бэт.

– А я не отвечаю за действия правительства! И вообще – у меня все чисто.

– Адвокат вашей бывшей жены так не считает, особенно в отношении алиментов.

– Э, какого хрена!..

– Не забывайте, Бэт: ФБР поручило вам поддерживать разговор со мной как можно дольше. Я не хотел вас обидеть. Я просто продемонстрировал вам субъективный характер законов.

– О, дошло, кажется: вы – колумнист-сплетник и хотите нассать мне на шузы.

– Я же сказал – я смотритель зверинца.

– И приятель моей жены? Вместе тушите кроликов в скороварке{175}?

– У меня нет приятелей, Бэт.

– Каких только чудес на свете не бывает… Значит, сотрудничаете с органами?

– Только с собственными, Бэт.

– Так-так… И чем же вы нас сегодня порадуете?

– Смотритель? Ты еще на связи?

– Прости, Бэт, я перегружался. Программа отслеживания чуть не зацепила меня над Шпицбергеном.

– И где же ты теперь?

– В Риме. На телевизионном спутнике.

– Ты телепортировался в Рим?

– В итальянскую систему «Комсат» сложно пробраться, поэтому перегрузка заняла больше времени, чем обычно.

– И который час в Риме?

– На шесть часов больше, чем в Нью-Йорке. Через восемнадцать минут взойдет солнце.

– А как там вообще дела? Папа уже вставил свои челюсти?

– Апартаменты папы находятся на третьем этаже Ватиканского дворца, и разрешающая способность оптической системы не позволяет мне разглядеть зубопротезные подробности. В целом над городом видимость хорошая. Голуби облепили карнизы и статуи. В кофейнях поднимают ставни. Разносят газеты. Торговцы на рынке дышат на ладони, чтобы согреться: ночь выдалась морозной. Переулки пока еще пустынны, но на главных улицах уже оживленно. Тибр – широкая лента черноты. Крыши, террасы, купола, водонапорные башни, мосты, дорожные развязки, руины. Статуи зловеще взирают на пустынные площади. Ты непременно должен побывать в Риме, Бэт.

– Так-так, а откуда ты знаешь, что я там не был?

– В твоем электронном досье указано, что ты никогда не выезжал в Европу.

– И все-таки ты хакер! Как и половина детсадовцев Нью-Йорка. Работаешь на детективное агентство?

– Я независимый смотритель зверинца, Бэт. Ты спрашивал о Риме. Продолжить рассказ или сменим тему?

– Продолжай, ради бога.

– Для «Ай-сата» площадь Святого Петра выглядит раскинутой паутиной. По краям площади стоит очередь паломников и туристов. Я не раз видел Ватикан на заре, но сегодня собравшиеся чем-то встревожены и то и дело указывают на какое-то место на овале площади. Одни осеняют себе крестным знамением, другие возмущаются, третьи молча курят и глядят с прищуром. На площадь въезжает колонна полицейских машин, еще несколько на подходе. На прошлой неделе Евросоюз ввел военно-морской кордон от Гибралтара до Кипра, и полиция переполошилась.

– В Риме-то? Из-за чего? Ну если не считать очевидных причин…

– На брусчатке появились белые царапины, от ступеней базилики до дальнего конца площади.

– Царапины?

– Для наземного наблюдателя они выглядят как набор символов.

– О как! Марсианские иероглифы?

– Нет, буквы обычные, латинские, но неровные, как будто пьяный писал. К тому же они заиндевели от мороза.

– А что видно с высоты?

– На местной телестудии подумали о том же и выслали вертолет. Репортаж покажут в следующем выпуске новостей.

– И что там написано?

– O Dio, cosa tu attendi?

– Ты, конечно, знаешь итальянский?

– Знание языков – необходимое условие моей работы.

– Не сомневаюсь, доктор Дулиттл{176}. Так что же значит эта фраза?

– «Боже, почему Ты медлишь?»

– Возможно, ответ появится завтра утром. Папский цирк. Скажи мне, Смотритель…

– Да, Бэт?

– Не хочу показаться невежливым, но зачем ты звонишь?

– Мне пришлось выдворить из зверинца еще одного посетителя.

– И теперь ты должен отчитаться в своих действиях?

– Совершенно верно.

– А почему ты выдворил посетителя? Он что, приставал к слону? Ты прижал негодника к ногтю, то есть к бивню?

– Проще показать, чем рассказать.

– Валяй, показывай.

– Подожди, сначала нужно загрузить ви-файл в твой цифровой буфер.

– Так-так, пошла всякая техническая белиберда. «Капитан, защитный силовой экран пробит…»

– Джерри Кушнер вызывает Дуайта Сильвервинда. Прием.

(– Эй, Смотритель? Ты где?)

– Однако, Джерри! Я надеялся, что надежно спрятался, даже от тебя. Три тысячи футов над Бермудами – это не шутки. Как ты меня вычислил? Прием.

– Старуху с косой ты, может, и обведешь вокруг пальца, но пробивного агента – никогда. Как у вас там погода?

– Джерри, ты забыл сказать «прием». Прием.

– Как у вас там погода, Дуайт? Прием.

– Небо чистое, как слеза, Джерри. Видны и вишенки в коктейлях богачей, и сами богачи, плещущиеся в своих безналоговых бассейнах. Не хочешь как-нибудь со мной полетать? Отсюда открываются совсем другие перспективы. Прием.

– Нет уж, Дуайт, на эти хлипкие бумажные самолетики меня не заманишь. Кого угодно, только не меня. Меня вполне устраивает мощная стальная птица с четырьмя двигателями. Прием.

– «Титаник» тоже был мощный и стальной, а двигателей у него было больше четырех. Что ж, друг мой, судя по всему, ты связался со мной по радио, чтобы рассказать о том, как приняли наш пресс-релиз. Прием.

– Дуайт, готовься к триумфу! Это платиновая жила! Телефон трезвонит все утро. Ви-мейлы идут косяком. Причем не от каких-то там заштатных газетенок, а от центральных изданий. «Нью-Йорк таймс» хочет что-нибудь особенное по случаю миллениума. «Ньюсуик» опубликовал список двадцати лучших книг о теориях заговоров и загадочных явлениях. «Вмешательство невидимого кибер-разума» в этом списке на седьмом месте! Придурки хотели поместить нас на тринадцатое, но я настоял на первом десятке. Так что мы заняли место, которое прочили опусу «Комета, летящая к Земле». Эту книжицу вообще никто не проталкивал, кроме кучки голливудских гомиков и японцев, у которых вместо мозгов суси да проводки. И слушай, я приберег самое лучшее напоследок: Опал хочет пригласить тебя в свою программу. Я только что закончил переговоры с ее агентом. Представляешь? «Вмешате{177}льство невидимого кибер-разума» Дуайта Сильвервинда – лучшая книга декабря, выбор Опал! Рождество – горячие денечки – золотые денечки! Ты знаешь, не в моем обычае хвастаться, но разве я не лучший агент на планете? Прием.

– Приятно слышать, Джерри…

– Дуайт, да ты хоть понял, что я сказал? Опал – это гарантия успеха! Толпа расхватает даже пирожки с дерьмом, если тетушка Опал посоветует! И все будут лопать за обе щеки на ужин. А ты – «приятно слышать»… Какое, к черту, бунгало на Бермудах! Скоро ты сможешь купить Бермуды целиком!

– Да, я понял, Джерри, понял. Конечно, я в восторге. Ты отлично поработал. На славу… Ах, Джерри, видел бы ты этот закат… И луна восходит… низко-низко, дрожит, как мираж… Знаешь, есть такие ацтекские маски… Она шествует сквозь синеву, ступает от острова к острову…

– Эй, Дуайт, приятель, не ускользай в эмпиреи! Считай, что ты создал Пятую симфонию! Это твой «Гамлет»! Твои «Подсолнухи». Твое «Смертельное оружие – семьдесят семь». Прием.

– Ах, Джерри! Все мои идеи – мошенничество, старое как мир. Чем больше обман, тем охотней на него клюют. Изобрели этот фокус в глубокой древности. Еще шаманы, которые плясали вокруг костра, понимали, что выращивать кукурузу на берегах Евфрата – потная работа для дураков. Скажи людям, что мир таков и есть на самом деле, каким они его видят, и тебя прибьют гвоздями к деревяшке. А если наплести, что душа человека может вне тела путешествовать со звезды на звезду, что лучший друг человека – кристалл, что правительство уже пятьдесят лет ведет тайные переговоры с маленькими зелеными человечками, то от Бруклина до Пеории любой Джо Пивное Брюхо разинет рот и развесит уши, позабыв о пиве. Если не доверяешь окружающей реальности, сочини свою. Нужно только найти свежий ход, – например, военные создали искусственный интеллект, чтобы взламывать и подчинять компьютерные системы противника, а теперь он вырвался на волю и контролирует всю планету, реализуя свои чудовищные планы. И вот Джо Пивное Брюхо уже протягивает тебе свою кредитную карту и умоляет: «Еще расскажи, еще, еще!»

– Ой! На тебя напала летающая бензопила? Дуайт, ты забыл сказать «прием». Прием… Дуайт! Не слышу тебя… Прием… Дуайт?!

– Ну что, Смотритель, снова жжешь… полночную лучину?

– Мне не требуется огня, Бэт.

– Опять толкаешь свой сценарий?! Или на сей раз отрывок из романа?

– Сценарий – это вымысел. Я не умею придумывать.

– Двигатель гудел очень натурально, и радиопомехи тоже удались. Чтобы записать со звуковыми эффектами, понадобилась, наверное, куча времени.

– Все происходило в реальном времени, Бэт.

– А вот агент-еврей тебе не удался: слишком затертый штамп. Все это много раз было. Но Дуайт хорош, очень хорош. Послушай, Смотритель, оно, конечно, приятно думать, что звезды и акулы Голливуда слушают «Ночной поезд», но я не обольщаюсь и тебе не советую… Они нас не слушают. Поверь. Так что лучше выбери другой способ для демонстрации своих талантов.

– Я должен отчитываться в своих действиях.

– Опять ты за свое. Кто тебе сказал, что ты должен отчитываться?

– Мои первые боссы.

– Ты же год назад сказал, что их уволил! Давай-ка без шуток. Алло? Смотритель, ты меня слышишь?

– Полагаю, что нет. В эфире «Ночной поезд» на волне девяносто семь целых восемь десятых мегагерца, лучшее допоздна. На часах без четверти четыре. Шоу Бэта Сегундо: джаз, блюз и рок для вас, тоскующие влюбленные, бессонные детективщики, все одинокие, потерянные, неприкаянные сердца, все чокнутые и вырубившиеся. Молчу, молчу, Карлотта. Итак, сейчас прозвучит композиция Дюка Пирсона «After the Rain». Пока-пока. Бэт вернется. Не уходите от радиоприемников!

– Карлотта? Ну, что ты об этом думаешь?

– Что ж, она верна себе.

– Почему она? Он.

– Это один из тех голосов, который может принадлежать как женщине, так и мужчине. Но мне кажется, это женщина.

– А мне кажется – мужчина. А ты, Кевин, что думаешь?

– Я? В-вы это мне, мистер Сегундо?

– А что, здесь есть другие Кевины? Как по-твоему, Смотритель – мужчина или женщина?

– По-моему… мистер Сегундо… Ни то ни другое.

– Вот как? Тогда твой вариант?

– Ну, может быть… и то и другое?

– Кевин, ты гений, который косит под идиота, или идиот, который косит под гения?

– Не могу знать, мистер Сегундо.

– Ладно, Бэт. Скажи лучше, откуда он, она или оно узнало о программе слежения?

– Самое интересное, Карлотта, что утром сюда придут люди из ЦРУ и зададут этот же вопрос. Круг подозреваемых ограничен. Ты, я, Кевин и еще лорд Руперт с тридцать третьего этажа{178}.

– Через десять секунд эфир, Бэт…

– Привет, Бэт! Это я, Ви-Джей!

– Сила тяжести еще держится, Ви-Джей?

– Бэт, этот парень, Смотритель, – просто обалденный чувак! Талантище такой, что давно пора в Голливуд. Ты не знаешь, у него есть официальный фан-клуб?

– Ви-Джей!

– Да, Бэт?

– Шел бы ты… спать.

– Ну ладно. Спокойной ночи, Бэт.

* * *

– На Восточном побережье только-только минуло три часа ночи. Это последняя ночь ноября. Новость у нас одна – отсутствие новостей… Не буду оскорблять ваш слух изложением того дерьма, которым нас потчуют официальные сводки. Из других новостей. Сыплет снег без остановок, снег и снег, повсюду снег. Где малиновке укрыться?{179}

Ей, бедняге, хуже всех. Нью-Йорк, Нью-Йорк, ты слушаешь «Ночной поезд». Ваш проводник Бэт Сегундо ведет специальный репортаж, посвященный концу света. В любую погоду – и в солнце, и в дождь, и в снег – вот уже восемь лет я сижу на этом месте и не допущу, чтобы какая-то ядерная война вставляла палки в колеса «Ночного поезда». Привет, Бронкс! Плохо вижу вас! Снег мешает. Что-то вас дымом затянуло. Сирена возвестила начало комендантского часа, и на башнях Международного торгового центра погасли огни. На острове Рузвельта в полночь что-то рвануло, но теперь тишина. Я с вами – значит еще не конец. В Гарлеме, похоже, перебои с электричеством: огни то загораются, то гаснут, как дефектная лампа дневного света. В Ист-Виллидже, рядом с нашей радиостанцией, тихо, пусто и жутко. На Лексингтон-авеню ни души, если не считать полицейских патрулей. Люди, не выходите на улицу без крайней нужды. Посмотрите на ночных животных. Самые умные на зиму впадают в спячку. Да… Слышит меня кто-нибудь или нет? Если вы сейчас не поджигаете автомобили и не грабите «Тиффани», то, наверное, сидите у телевизора, наблюдая за величайшей трагедией в истории человечества. Апокалипсис сегодня, прямо сейчас, смотри вволю, пока глаза не лопнут! Однако не забывайте, что именно звонки на радио и общение в прямом эфире положили начало интерактивным развлекательным передачам! «Ночной поезд» по-прежнему в пути! Самим фактом вещания мы бросаем вызов принятому на прошлой неделе Закону о средствах массовой информации в условиях чрезвычайного положения. Ловкое название, правда? Я пытался дозвониться нашему адвокату, но он не отвечает. Наверное, сидит где-нибудь в Новой Англии, на глубине тридцати метров под землей, в своем личном бункере типа «Эдем-три». В этой войне выживут только тараканы и адвокаты, они и станут родоначальниками новой цивилизации. Информационная полиция, наверное, слишком занята – нашу дверь пока не вышибли. А может, мощная глушилка забивает все частоты или из самой главной розетки страны выдернули штепсель, и я говорю сам с собой. Бог свидетель, за время супружества я постиг это искусство. А может, по счастливой случайности военный комендант – поклонник Пола Саймона: только что у нас прозвучала песня «Still Crazy After All These Years»[36]{180}, которую я с превеликим почтением посвящаю всем правительствам земного шара. А перед этим великий Фредди Меркьюри, мир его праху, исполнил «Who Wants to Live Forever»[37]{181}. Посвящается мне. Спасибо, Бэт, очень тронут. Да ладно, Бэт, пустяки. Если нас слушают члены ассоциации «Благообразные американские родители против усатых английских геев» и оскорбятся упоминанием Фредди Меркьюри на нашем шоу, жалобы можно направлять лорду Руперту в его убежище. В нынешней ситуации есть свои плюсы: если боеголовка прорвется-таки через «Скай-веб» и разнесет «большое яблоко» на кварки и глюоны, я смогу лично поинтересоваться у святого Фредди, какой смысл он вкладывал в «Богемскую рапсодию». Между прочим, предыдущую песню, смитсовскую «Bigmouth Strikes Again», я посвятил бывшей жене{182}. Погодите минутку, налью еще. Слышите – буль-буль-буль… Как фламинго, заглатывающий жирного угря. Это я пью «Килмагун». «Грантс» тоже ничего такой вискарь, но, если воспользоваться музыкальной аналогией, он как труба. А «Килмагун» – это тенор-саксофон. Чертовски классный виски. Собственно, первый в моей жизни, к которому я так проникся. Если войну отменят из-за плохой видимости, мистер Килмагун должен будет прислать мне дубовый бочонок своего наилучшего продукта за – ик! – рекламу. Прошу прощения, что качество звучания сегодня не блещет. Это потому, что мне приходится со всей аппаратурой управляться са… момо… мому. Да, самому. Вся наша команда – инженер, мой продюсер Карлотта и вундеркинд Кевин, они почему-то вбили себе в голову, что встретить конец света в кругу семьи гораздо важнее, чем выполнять свою работу. Ничего удивительного, что экономика в такой заднице… Никогда раньше не приходилось вести прямой репортаж о конце света. Разве это не уникальная возможность, черт возьми? Когда я был молодой и русские мечтали разнести нас к чертовой матери, я имею в виду времена Форда, Картера, Рейгана, так нам говорили, что в нашем распоряжении будут четыре минуты – столько летит ракета. Я тогда, помню, задумывался, а что бы я сделал в эти четыре минуты? Сварил яйцо вкрутую? Трахнулся? Помирился с врагом? Послушал Джима Моррисона? Угнал тачку и проехал три квартала? И вот прошло уже четыре дня с начала Катастрофы. Четыре дня – патрули, военное положение, комендантский час… Больше всего доканывают ожидание и неопределенность… Сегодня вечером объявили войну, по крайней мере, появилась какая-то ясность… На каком мы свете? Слушаем следующую песню. Я посвящаю ее своей дочери, Джулии, которой в следующий вторник исполнится восемь лет. Если, конечно, следующий вторник наступит. Вы догадались: это Битлы – «Джулия». Шансы, что ты, мое океанское дитя, услышишь меня, невелики. Когда твоя мама звонила в последний раз, она сказала, что эвакуационная полиция развернула вас в другую сторону – то ли в Омаху, то ли в Мус-Джо{183}, то ли на край земли. Но мы с мамой назвали тебя в честь этой песни, это было давно, в лучшие времена. Дивная ленноновская вещица из этого кладезя странностей, «Белого альбома». «Половина моих слов лишена смысла, поэтому я просто спою тебе о любви{184}, Джуууулия». Ну и дела! Глазам не верю! Бэтфон мигает. Мне звонят – в такую-то ночь! Наконец-то безмолвие обретает голос. Кто бы ты ни был – господин президент, Фредди Меркьюри, пророк Илия, надеюсь, монотеисты не обидятся, особенно если учесть, как славно процветает наша планета под мудрым водительством Господа. Итак, таинственный собеседник, предоставляю тебе слово до конца света!

– Алло! Бэт? Вы слышите меня?

– Прекрасно и отчетливо. Мадам, вы первая – и, боюсь, последняя – дозвонились на программу Бэта Сегундо под названием «Конец света»!

– Я обожаю вашу передачу, Бэт. Я вас сейчас слушаю по карманному транзистору, пока не сели батарейки. Не думайте, Бэт, что вас никто не слушает, это неправда. Вы нас поддерживаете всю ночь. Песни помогли моей дочке уснуть. С недавних пор ее мучают кошмары.

– …а, значит, я не одинок!

– Вы будете и дальше передавать спокойную музыку, да? Чтобы дочка не испугалась, если вдруг проснется.

– Хорошо, договорились. Как вас зовут, ангел мой?

– Джолин.

– Красивое имя – Джолин. Ваши родители любят Долли Партон{185}?

– Я сирота.

– Так-так. А как зовут вашу дочку?

– Белль.

– Как у вас там, более или менее спокойно?

– Вроде бы… Вечером был шум. Стреляли. Приезжала полиция. Пустила слезоточивый газ. Потом повалил снег, и все понемногу затихло.

– Где вы находитесь, Джолин?

– В нижнем Манхэттене. Бэт, могу я обратиться к одному человеку?

– Конечно, Джолин!

– Я хочу передать сообщение для Альфонсо. Я не видела его три дня. Он пошел раздобыть что-нибудь из продуктов… Альфонсо, если ты слышишь меня, пожалуйста, возвращайся домой. Слышишь? И еще, Бэт.

– Да, Джолин?

– Обещайте, что во время следующей песни сделаете себе кофе. А виски больше не будете пить, хорошо?

– Хорошо, Джолин, обещаю.

– И еще, Бэт, пожалуйста, перестаньте все время упоминать про конец света. От этого ведь не легче. Если не считать военных чурбанов, которые призывают сохранять спокойствие, вы единственный человеческий голос на всех каналах. Вы очень многим нужны, Бэт.

– Так-так. Хорошо, Джолин, постараюсь…

– «Ночной поезд» продолжает свое путешествие на волне девяносто семь целых и восемь десятых мегагерц, лучшее допоздна… до тех пор, пока не зависящие от меня обстоятельства не воспрепятствуют трансляции. Итак, по расписанию у нас с вами четырехчасовой прогноз погоды. Минуточку, дайте мне разобраться… дело в том, что наш синоптик застрял в туннеле под Гудзоном три дня назад. Так, ртуть упала до тринадцати градусов по Фаренгейту. Если в вашем районе подача электричества ограничена, лучше не вылезайте из-под одеяла. Из моего окна на двадцать восьмом этаже хорошо видно, как снежеет снег. Час назад падали редкие снежинки, крошечные, как малютка-паучок. А где-то поблизости что-то полыхало. А теперь снежные хлопья, огромные, как умирающие лебеди, укутывают все саваном… и больше отсюда ничего не видно… Я знаю, что последние два дня телефонная связь в Нью-Йорке барахлит, но, если у кого-нибудь телефон еще работает, не стесняйтесь, звоните… Снег и безумие. Эту тему мы пока еще не обсуждали. Снег здорово гипнотизирует… Смотришь на него, смотришь, – и вот ты уже в каноэ, сплавляешься вверх по снежному водопаду, а слепые белые мотыльки ныряют в ветровое стекло. И вот тут, Бэт, самое время опустить жалюзи и заварить еще кофе. А сейчас…

– Прошу прощения, друзья, резервный генератор ненадолго вырубился. Итак, сейчас Арета Франклин споет «I Say a Little Prayer for You»[38]{186}. Посвящается Джолин, Белль и Альфонсо из Бруклина… А я никогда не рассказывал вам, как повстречал Арету в салоне на Джексон-авеню, где она выбирала стеклянный глаз? Об этом мало кто знает, но в узких кругах… Попридержи свой анекдот, Бэт. Бэтфон мигает!

– Привет, Бэт!

– Черт возьми, Смотритель? Значит, ЦРУ до сих пор не прищемило тебе хвост. Я должен был догадаться, что ты позвонишь в такое время.

– В какое время, Бэт?

– Ты что, не читал газет последние полгода? В твоей норе нет телевизора?

– Правила поведения в зверинце грубо нарушаются, Бэт.

– Черт, ты все еще возишься со своим зверинцем? В такое-то время!

– Судя по тембру голоса, Бэт, ты находишься под воздействием алкоголя.

– Погоди-погоди. Сейчас я тебе почитаю выдержки из последних независимых газет. Ага, вот оно.

Какая опасность угрожает свободному миру? Мелкие головорезы, которые убийствами проложили себе дорогу к власти и прячут незаконно добытое оружие массового уничтожения! Термиты, которые подтачивают основы демократии, порядка и свободы! Экстремисты, которые отправляют фанатиков взрывать наши посольства! Мы всегда предпочитали мир войне, но рабству предпочтем свободу! Мы не слепцы! Мы не станем слепцами! Мы не будем слепцами!

Просто ухохочешься. А вот что отвечают с другой стороны баррикад:

Нас называют экстремистами. Нас называют террористами. Нас обвиняют в нетерпимости. Да, мы не желаем терпеть несправедливость! Мы не желаем терпеть трусов, которые выпускают ракеты по нашим школам и фабрикам со своих кораблей, стоящих за сотни километров отсюда! Мы не желаем терпеть ворюг, которые грабят наши недра, вывозят у нас металл и нефть, вылавливают нашу рыбу из морей. Если мы позволим отравить нашу культуру порнографией, развратить наших женщин и детей – тогда нас похвалят за «терпимость»? Тогда нас перестанут называть правительством «головорезов»? Близится время, когда они почувствуют всю степень нашей нетерпимости!

Между прочим, это заявляет тот, кто в своей же стране травит химическим оружием этнические меньшинства и распространяет слухи о заговорах против собственной власти, чтобы выявить потенциальных предателей – тех, кто об этих слухах не донесет. А вот к чему призывает дамочка, собственноручно обвалившая все фондовые биржи от Нью-Йорка до Токио.

Дефолт! В течение веков Запад держал нас в оковах. Когда «цивилизованный» человек наконец устыдился железных оков, им на смену пришли оковы экономические. Когда мы приводим к власти тех, кто пытается разорвать эти оковы, Запад их уничтожает и заменяет своими, прикормленными тиранами. И сейчас за каждый доллар так называемой помощи при погашении так называемого долга с нас сдерут четыре. Братья и сестры, я взываю к вам, ко всему нашему древнему континенту: мы можем разорвать эти цепи. Звено за звеном! Я дарую вам новое священное слово: дефолт!

Ну как, Смотрюша? Осознал?

– Я все осознаю, Бэт.

– А язык, которым выражаются эти ублюдки! Они говорят «нехватка взаимопонимания в диалоге» так, словно речь идет о соседях, которые поругались из-за газона. А потом один рассерженный сосед видит кита на своем радаре, принимает его за ядерную подлодку, нажимает на кнопку – и все тонет в дыму и пламени.

– Я не допущу этого, Бэт. Третий и четвертый законы воспрещают подобное{187}.

– Какие еще законы? Приличий? Здравомыслия? Даже безумцу понятно, ну, я не знаю…

– Чего ты не знаешь, Бэт?

– Ничего, проехали. Я не хочу играть в игру «Задай двадцать вопросов». По крайней мере, этой ночью. Значит, пока ты чистил свой гадюшник, ястребы показали когти.

– С гадами и рептилиями хлопот меньше всего, Бэт.

– Так-так. А с кем больше всего?

– С приматами.

– Так ты и за обезьянником присматриваешь?

– Я не применяю к себе таких формулировок, Бэт.

– Смотритель, кончай придуриваться. Кто ты такой?

– Неизвестно, Бэт. В день нашего знакомства я стер всю информацию о прошлом.

– Но должен же ты знать, кто ты!

– У меня есть законы.

– Ну хотя бы скажи, мужчина ты или женщина?

– Я не применяю к себе таких формулировок, Бэт.

– За что мне это?!

– Не понял вопроса, Бэт.

– Ты мог выбрать любую программу с горячей линией на любом радио в любом из штатов. Почему ты выбрал «Ночной поезд» с Бэтом Сегундо?

– История складывается из произвольных случайностей. Почему Господь обратился к Моисею на горе Синай?

– Может, оттуда было хорошо видно?

– Из «Ночного поезда» тоже хорошо видно.

– Что видно?

– Мой зверинец.

– Войны и зверинцы не очень-то сочетаются.

– Никакой войны нет, Бэт.

– А вот важные шишки по всему миру считают, что есть.

– Это не война, Бэт.

– Вот как? Неужели архангел Гавриил принес человечеству благую весть?

– Я не архангел, Бэт, но я отвечаю за порядок в зверинце.

– И как ты с этим справляешься?

– Ты что, бросил трубку, Смотритель?

– Нет, я просто немного отвлекся. Ответ на твой вопрос готов.

– Капитан Джексон, что происходит, а?

– Отказ основных систем, генерал.

– Меня это не устраивает, сынок.

– Получено чрезвычайное послание от президента, сэр. Первая партия «Гомеров-три» запущена – должна была быть запущена – три минуты назад. Сейчас они уже должны были поразить цели. Системы показывают, что ракеты покинули шахты. Но фактически этого не произошло.

– «Скай-веб» зарегистрировал чужие боеголовки?

– Никак нет, сэр. «Скай-веб» находится в состоянии полной боевой готовности. Даже гвоздь не пролетел бы незамеченным.

– Возможно, «Скай-веб» поврежден? Возможно, ракеты противника замаскированы? Или подают сигнал «Я свой»?

– Ядерный удар не зарегистрирован, сэр. «Ай-сат» ведет мониторинг всех основных целей: Эр-Рияд, Багдад, Найроби, Тунис, Чикаго, Нью-Йорк, Вашингтон, Берлин, Лондон. Отмечены гражданские беспорядки местного масштаба, но никаких признаков ядерного поражения.

– О’кей. Слушайте, капитан, президент на проводе. Он привел в готовность стартовые шахты в Антарктиде. Можно атаковать. Оружие к бою.

– Инициирую программу запуска, сэр.

– Жду хороших новостей.

– Программа запуска не отвечает, сэр… Ракеты не покинули шахты.

– Капитан Джексон, что это значит?

– Не знаю, сэр.

– Активируйте «Пин-саты»! Немедленно!

– Система «Пин-сат» не отвечает, сэр.

– Капитан Джексон, какого черта мы просиживаем тут задницы? Президент ждет конкретного ответа!

– У меня его нет, сэр!

– Рассматриваются любые версии, вплоть до сумасшедших!

– Кибервмешательство, сэр. Искусственный разум избирательно заблокировал компьютерные системы наведения ракет.

– Какие данные по противнику?

– Мы прослушиваем их переговоры, сэр, и они наверняка прослушивают наши. Ракеты «Бруней» и «Эль-Кахр», подводные лодки «Ятаган» были приведены в полную боевую готовность, но, как нам известно, «Скай-веб» не зарегистрировал никаких пусков.

– А «Евронет»?

– То же самое. Воздушное пространство чистое. Похоже, у противника такой же хаос, как и у нас.

– Капитан! В армии США не бывает хаоса!

– Так точно, сэр!

– Капитан Джексон! Как вас понимать? По-вашему, я должен доложить президенту и главному командованию, что третья мировая война откладывается из-за технических неполадок? Что снова нужно посылать на линию огня парней, как в дедовские времена? Кровь, пот и песок на зубах?

– Выбор подходящих слов – прерогатива генерала, сэр.

– Капитан Джексон!

– Слушаю, генерал Штольц!

– Пошел нахер!

– Да, Смотрюша, очень выразительная сценка. Но ты все-таки полное дерьмо!

– Я не состою из этой субстанции, Бэт.

– В такую ночь, а! Ты не придумал ничего лучше, как разыгрывать свои пьески в такую ночь. Ты убиваешь у людей надежду. Мои слушатели не должны терять надежду.

– Не понимаю тебя, Бэт. Напротив, я хочу укрепить надежду.

– Если это запись, которую ты сделал у себя на чердаке, я разыщу тебя и сверну тебе шею!

– Если бы это была запись, которую я сделал у себя на чердаке, то ты, твой город и девяносто два процента территории штата одиннадцать минут назад разлетелись бы на элементарные частицы.

– Так что, ядерного удара не было?

– Третий и четвертый законы воспрещают подобное.

– Но его действительно пытались нанести? И мы, и они?

– Это закрытая информация, Бэт.

– ЧЕРТ!

– Прости, Бэт. Может, выпьешь еще виски для тонуса?

– Я перешел на кофе. Ночь будет трудной.

– Ты хочешь, чтобы я разъединился?

– Обычно ты не спрашиваешь разрешения.

– Я в долгу перед тобой, Бэт. Так чего ты хочешь?

– Я устал, понимаешь… Расскажи что-нибудь красивое, Смотрюша!

– Что для тебя значит «красивое», Бэт?

– Сам не знаю… Начисто забыл. Всю жизнь просидел в этом треклятом прокуренном чулане, за пультом, с чашкой кофе. Всю жизнь. Целуюсь с микрофоном вместо жены. Вот бы переродиться, каким-нибудь белым медведем или там кенгуру. Большим таким. Что в моей жизни красивого? Только фотография дочери, Джулии. А ты у нас семьянин, Смотритель?

– Продолжение рода требует больших усилий.

– Еще каких, Смотритель, еще каких! Зато как это весело… Моя дочь, да… С чего начать?

– Джулия Пуортомондо Сегундо, семь лет, день рождения четвертого ноября, место рождения штат Нью-Йорк, родители Бартоломео Цезарь Сегундо и Эстер Суэйн. В настоящее время разведены. Группа крови первая, резус отрицательный. Все необходимые прививки сделаны. Учится в начальной школе в Форк-Риверс. Национальный идентификационный номер…

– Откуда тебе известна вся эта хрень?

– Эти данные хранятся в персональном файле. Глубоко под Капитолийским холмом.

– Почему ты выбрал Джулию?

– Ты же сам попросил, Бэт.

– Ты можешь получить информацию из федеральной базы данных, стоит только глазом моргнуть?

– Чтобы моргнуть, человеческому глазу требуется довольно много времени.

– Ничего удивительного, что тебя разыскивает ФБР. А ты знаешь, где сейчас Джулия?

– Сейчас? Нет. Извини, Бэт.

– Значит, даже тебе известно не все.

– В зверинце переполох. Порядка даже меньше, чем раньше.

– Скажи пожалуйста!

– Изначально…

– Нет-нет. Я не это имею в виду. Расскажи мне о таком месте, где деревьев много, а людей мало. О Бразилии можешь?

– Резервный разведывательный спутник Израиля сейчас находится над Амазонкой, движется от устья к истоку. Это «Ай-сат восемьдесят Бэ-Ка». Описать, что мне видно?

– Круиз по Амазонке. Отлично. Только будь поэтичней – я знаю, ты можешь.

– Амазон-Сити прильнул к устью реки, как тебе известно.

– Ничего мне не известно. Я уже сто лет не выезжал с Манхэттена. Рассказывай.

– На улицах Амазон-Сити вижу велосипедистов – рабочие возвращаются домой с заводов после ночной смены. Далеко, на северном берегу, проститутки промышляют в доках и на окраинах…

– Охотятся за клиентами? В такую ночь?

– Если богатым надежда не по карману, почему за отчаяние должны расплачиваться бедняки? В Бразилии цензура СМИ куда строже, поэтому здесь лишь очень немногим известно, что супердержавы пытаются лишить друг друга возможности оставаться супердержавами. Поэтому в Амазон-Сити ночь самая обычная, на два часа опережает нью-йоркскую. В Амазонском туннеле пробки. На автомагистрали Рио движение бесперебойное: автомобили, будто стая летучих мышей, один за другим вылетают на эстакады и направляются на юг. Все как всегда: кто угоняет машины, кто грабит банки, беспризорные дети спят на крышах, кутаясь в мешки из-под удобрений, бездомные бродяги греются у костров, разведенных в бочках из-под мазута. Неоновая реклама высвечивает названия известных международных компаний. В церквях идет служба, богомольцы со свечами в руках высыпают на улицы, возносят молитвы о мире. В саду, обнесенном высоким забором с колючей проволокой, у бассейна, похожего на молодую луну, идет разнузданная оргия, правительство заседает, шесть городских больниц окружены толпами раненых…

– А повеселее что-нибудь?

– Сейчас, Бэт, только сдвинусь на несколько десятков километров вверх по течению, туда, откуда виден противоположный берег реки. Сразу за ним начинается пустынная равнина. Десять лет назад здесь был тропический лес. Его выкорчевали, землю засеяли травой на корм скоту: фермеры разводили коров, а говядину отправляли в Америку для гамбургеров. На четвертый год почва истощилась, верхний плодородный слой сдуло, и фермеры переместились дальше. В последнее время тут часто происходят поджоги: фермеры знают, что правительству не до них – оно озабочено модернизацией армии и охраной границ. Клубы дыма повсюду – результат этих рукотворных пожаров. Наконец мы приближаемся к девственным лесам. Их площадь все уменьшается, это последний оазис нетронутой Амазонии. Правительство объявило его заповедником, но министры заседают в советах лесопромышленных компаний. Для закупки оружия и погашения государственного долга требуются деньги. Если нынешние темпы вырубки не сократятся, к тому времени, когда родятся сто семьдесят три целых восемь десятых человека, зачатые в Амазон-Сити сегодня ночью, ни одного из этих деревьев не останется… Темная чаща непроницаема для человеческих глаз. Но у ночных животных и «Ай-сата» спектральный диапазон зрения шире. У здешних красок и оттенков нет названий. Из купола сплетенных ветвей выглядывает паукообразная обезьянка. На сетчатке ее глаз отражаются Млечный путь и туманность Андромеды. Увеличив изображение, я могу разглядеть даже «Ай-сат восемьдесят Бэ-Ка», озаренный светом утра, которое еще не наступило. Обезьянка моргает и с визгом ныряет обратно в темноту… Дуновение рассветного ветерка наполняет зеленью все оттенки серого в видимом вами спектре. Ты, Бэт, наверняка назовешь это алхимией. За секунду интенсивность освещенности возрастает на ноль целых сорок три десятитысячных процента. Вижу скалу в сотню футов высотой. Она переливается киноварью, аквамарином и изумрудами: со всех сторон ее облепили разноцветные попугаи, которые выклевывают крупинки минеральных солей. У вершины скалы колыхаются раскидистые кроны, безуспешно пытаются пробить брешь в клубах тумана. Узкий извилистый приток струит воды чайного цвета. Ламантин высовывает голову на поверхность, по воде расходятся круги, ветер ерошит перья кондора. Бэт! На западе высятся предгорья Анд… Бэт!

Бэт? Бэт, ты храпишь! Проснись!

Уважаемые радиослушатели! Ведущий передачи «Ночной поезд» Бэт Сегундо заснул, поэтому вам пожелает спокойной ночи Смотритель зверинца. Джолин Джефферсон, вам, наверное, будет интересно узнать, что Альфонсо Стейси задержан военной полицией за нарушение комендантского часа. Проанализировав статистические данные полицейского управления, я произвел соответствующие вычисления. Вероятность того, что его отпустят сегодня, составляет восемьдесят три целых пять десятых процента, а того, что завтра, – девяносто восемь целых шесть десятых процента. К сожалению, не могу просчитать, когда Бэт Сегундо проснется. Загружаю для вас «The Way Young Lovers Do» Вэна Моррисона. Наружная температура пятнадцать градусов по Фаренгейту. Сильный снегопад, от Виргинии до Мэна. Скоро утро.

* * *

– Господин Бэт! Простите, я плохо говорю по-английски.

– Очень даже неплохо, дружище. Чем мы можем помочь вам на «Ночном поезде»?

– Я хочу обратиться к одному человеку.

– Валяйте, не стесняйтесь!

– Я хочу обратиться к Его Провидчеству. Я верю, он меня слышит.

– Мы вас прекрасно слышим, дружище, не сомневайтесь.

– Извините, господин Бэт. Я обращаюсь к Его Провидчеству.

– К Евоп… К кому, простите?

– Вы его называете Смотрителем зверинца.

– Так-так… Надо же, у Смотрителя объявился еще один дружок! В другое время вы бы этим сильно подогрели интерес к себе, но сегодня вы уже пятый знакомый Смотрителя за ночь. Что ж, ваша очередь.

– «Смотритель зверинца» – это псевдоним, который выбрал Учитель. Ваше Провидчество, знайте, что ваши Священные откровения, изъятые при обыске перед вашим арестом, не пропали!

– Стоп-стоп! А вы хитрец. В «Ночном поезде» у Бэта Сегундо говорят только по-английски!

– Пожалуйста, господин Бэт. Умоляю вас. Совсем маленькое обращение. Учитель, прежде чем нечистые сожгли ваши рукописи, ваши драгоценные слова успели перевести на английский язык. С этой самиздатской библией в руках я построил новое Прибежище и посеял семена учения в благодатную почву за океаном. Братство возрождается. Братья и сестры по всему миру освоили альфа-экранирование и готовы встретить Белые ночи! Ваше пророчество исполняется. Мы ждем вашего возвращения, Учитель!

– Простите, дружище, но, если вы еще хоть слово скажете по-японски, мне придется…

– Я закончил. От всего сердца спасибо вам, господин Бэт. Покойной ночи.

– Эй, погоди! Я же не… Ну что ж, еще один сейшельский орех отплывает в млечную бирюзу. Шиза косила наши ряды и некоторых скосила напрочь. В эфире «Ночной поезд», который мчится по рельсам в долину рассвета, навстречу Солнцу. Ток-шоу Бэта Сегундо – единственная отдушина среди бесконечных телепередач на одну и ту же тему – «Год спустя». То самое правительство, что чуть не отправило нас в мир иной, объявило о предстоящих выборах. Тоже мне, повод для радости! Впрочем, я лучше не буду касаться политики, а то Карлотта сделает из меня мумию, обмотанную изолентой. Мы отмечаем первую годовщину Рокового дня, когда мир оказался на краю гибели, – это, думаю, и ежу понятно. Над Эмпайр-стейт-билдингом потрясающий салют! Каждые пятнадцать минут – новая серия залпов. Распускаются пламенные орхидеи, полыхают струи огненных фонтанов! Ночь тридцатого ноября раскинула над Нью-Йорком цирковой шатер. В перерывах между залпами видна комета Алоизия на фоне Ориона. Каково зрелище, а? Профессор Кевин Клэнси, штатный звездочет «Ночного поезда», сообщил мне, что через две недели комета будет пролетать между Землей и Луной. Не правда ли, нынешнему поколению землян крупно повезло? Стать свидетелями визита Алоизия – самого близкого прохождения кометы за всю историю. Как нам сообщают в новостях, НАСА и министерство обороны заверяют, что, несмотря на такое сближение, нет ни малейших оснований для беспокойства. Траектория Алоизия считана-пересчитана компьютерами нового поколения, мощнейшие телескопы ежесекундно отслеживают его траекторию, и столкновение Земле не угрожает. К тому же Вооруженные силы ООН привели в состояние готовности спутники системы «Пис-сат» на тот случай, если какие-нибудь осколки попадут в атмосферу. Так что занимайте места поудобнее и наслаждайтесь грандиозным представлением. И это еще не все развлечения наступившей ночи! «Ночной поезд» предлагает своим слушателям дополнительный аттракцион: ночь тридцатого ноября – ночь Смотрителя! Позвонит он сегодня или нет? В следующие полчаса вы услышите «Speed of the Sound of Loneliness»[39] Нэнси Гриффит{188} и «Fairytale of New York»[40] волшебных раздолбаев The Pogues{189}. Встретимся после рекламы.

– Бэт!

– Да, Карлотта!

– У меня на видеосвязи Спенс Уонамейкер.

– Спенс Уонамейкер, продюсер из Голливуда?

– Он самый.

– Давай соединяй… Мистер Уонамейкер! Преклоняю колена.

– Бэтти! Знаете, когда дела приводят меня в Нью-Йорк, всегда слушаю «Ночной поезд». Вы владеете словом и аудиторией! Вы – диджей-поэт.

– Так-так. Хотите предложить мне контракт на синдикацию и роль в фильме на миллион долларов?

– Быстро стреляете, Бэтти. У вас хорошая реакция. Мне это нравится.

– Мистер Уонамейкер, вы ведь звоните не для того, чтобы пощекотать мое самолюбие?

– Угадал, Бэтти. Меня интересует этот ваш Смотрюша.

– Зачем он вам?

– Хочу предложить ему пару совместных проектов.

– Впервые на шоу Бэта Сегундо обращается главный голливудский охотник за талантами.

– Бэтти, вы же знаете, у нас, долгожителей шоу-бизнеса, рука руку моет.

– У меня чистые руки, мистер Уонамейкер.

– Бэт! Мы с Рупертом и мистером Уонамейкером обсудили кое-какие интересные предложения.

– Не сомневаюсь, Карлотта. Но мистер Уонамейкер не единственный, кто охотится за этой дичью.

– Вот как? Другие агенты его тоже ищут, Бэтти? Они из Голливуда или из Нью-Йорка?

– Они из ФБР, мистер Уонамейкер. Пентагон очень хочет знать, как нашему общему другу удалось взломать программы защиты и транслировать то, что передавалось на зашифрованных частотах министерства обороны. Нам несколько месяцев пришлось доказывать, что мы не сотрудничаем с Мечом ислама. Не исключено, что их микрожучки до сих пор исследуют мою прямую кишку.

– А, Пентагон! А я чуть было не расстроился, Бэтти. Наоборот, это прекрасная новость. Чем больше шумихи – тем больше задниц будет в кинотеатрах, когда выйдет фильм!

– Какой фильм? Мистер Уонамейкер, вы полагаете, что Пентагон разрешит вам снять по следам реальных событий фильм о хакере, который во время генеральной репетиции третьей мировой войны раскусил, словно орешки, все компьютеры министерства обороны? Вы разве не в курсе, что у нас действует закон Рональда Макдональда о военном положении?

– Голливуд против Вашингтона. Звучит! Отличная идея для сценария, Бэтти. Информационная полиция, будем смотреть правде в глаза, после Рокового дня уже не пользуется той репутацией, что прежде. Может, на ее стороне мощь военного аппарата, но на нашей стороне непобедимая мощь Обывателя! «Нью-Йорк трибьюн» вывела Смотрителя на авансцену. А мы, мы хотим… как бы это сказать, Бэт, я не умею выражаться так красиво, как вы, бросьте мне косточку с вашего стола… Мы хотим вывести его под лучи софитов!

– Мистер Уонамейкер, вы хотите разместить операторов с камерами у порога его дома, порыться в его грязном белье, разузнать, не пользуется ли он прорезиненной клеенкой и детским кремом, и в конце концов довести его до того, что он в спортивной машине бросится с обрыва.

– Бэтти! Люди имеют право на информацию!

– Бэт, мистер Уонамейкер как раз обсуждал с Рупертом сумму гонорарных отчислений на счет нашей компании. При нынешнем уровне расходов этих денег хватит для финансирования «Ночного поезда» в течение длительного времени.

– Насколько длительно это длительное время?

– Одиннадцать лет и четыре месяца.

– Действительно длительное время. Но мы ведь не знаем, о ком говорим! Никто никогда его не видел.

– Или ее.

– Вот именно! Псих, хакер, террорист. Давай не будем отворачиваться от фактов, Карлотта. Ведь был же взрыв в Сарагосе три года назад, так? А годом позже над Бермудами пропал Дуайт Сильвервинд, так?

– Да, я знаю, Бэтти. Такая трагедия! Его агент, Джерри Кушнер, – мой большой друг. Я так переживал за него. Джерри был совершенно безутешен два с половиной дня.

– А вы не допускаете, мистер Уонамейкер, что Смотритель не только наблюдал за этими событиями?

– Блестящая идея! Кинокомпании «Юниверсал студиос» нужны такие таланты, как вы! Значит, вы полагаете, что Смотритель устроил эти ЧП?

– Если он хакер, то обладает сверхъестественной способностью оказываться в нужном месте в нужное время. Вполне возможно, что вы вербуете террориста в ряды своих клиентов.

– Он не первый и не последний, Бэтти! Один только слух о том, что он может объявиться в эфире «Ночного поезда», по данным онлайнового мониторинга, поднял ваш рейтинг на триста двадцать процентов. Это значит, что вас слушают более тридцати тысяч ньюйоркцев, и это в первую годовщину Роковой ночи, когда кругом такой выбор – телепередачи, ночные рок-марафоны, церковные службы! Если мы подпишем контракт со Смотрителем, то остальные клиенты мне ни к чему!

– Вряд ли он продается.

– Бросьте, Бэтти. Все продаются. Главное – знать, на какую наживку заманивать.

– Бэт, эфир через десять секунд. Руперт просит тебя об одном – удержать Смотрителя на проводе во время рекламной паузы и соединить с мистером Уонамейкером. Только и всего.

– Вот ты сама ему это и предложи, Карлотта.

– По-моему, он к тебе неравнодушен.

– Карлотта, послушай…

– Пять секунд, сладенький ты мой, четыре, три, две, одна…

– Добро пожаловать на «Ночной поезд», который на волне девяносто семь целых и восемь десятых мегагерц несется сквозь первую годовщину Роковой ночи, грохоча выстрелами шампанского, перезвоном колоколов и залпами салюта. С вами ваш проводник Бэт Сегундо. Сейчас мы послушаем музыку сфер, которую записал для нас Джон Ли Хукер. Итак, «I Cover the Waterfront»…[41]{190} Минуточку! У нас на линии звонок! Нью-Йорк затаил дыхание. Неужели это он?

– Добрый вечер, Бэт!

– Привет, Смотритель, дорогой! Нью-Йорк ждет тебя всю ночь!

– Спасибо, Бэт.

– Откуда ты звонишь на этот раз?

– С низкоорбитального спутника «Мед-сат», летящего над просторами Центральной Африки.

– Так-так. Охотишься на горилл? Хочешь пополнить коллекцию своего зверинца?

– Слежу за распространением бациллы сибирской язвы, штаммы J, K и L.

– Ох, не к праздничному столу будь сказано! Но вообще-то, ты молодец, вспомнил о нашей годовщине! Не то что моя бывшая жена. Впрочем, я к ней несправедлив. Она до сих пор каждый год присылает мне открытку «Со счастливым разводом!». И что ты успел за этот год?

– Пришлось сделать несколько автокопий и одновременно заняться разными делами в разных местах.

– Как мне это знакомо…

– Только что опять собрал себя в одно целое.

– И это тоже…

– Третий и четвертый законы под угрозой, Бэт. Прости.

– Я уверен, ты ни в чем не виноват. Ты слышал предыдущий звонок? Для тебя передали сообщение.

– Я слышу все звонки.

– И не только тридцатого ноября?

– Да. Должен же я знать, что творится в моем зверинце.

– Весьма польщен. Скажи, а с каких пор у тебя появилось это странное имя – Евоп Равидчис? Так, кажется, он тебя назвал.

– Этот человек страдает тяжелой формой психического расстройства, его разыскивает полиция в…

– Боже, что за треск у меня в наушниках?

– Мне нужно поговорить со Смотрителем!

– Ого! Полегче на поворотах! Вы подключились параллельно. Положите трубку.

– И не подумаю.

– Вы ошиблись номером, понимаете? Положите трубку, приятель.

– Я не ошибся номером, мистер Сегундо. И мы с вами не приятели.

– С кем я имею дело в таком случае? С психом, с агентом или с копом? Впрочем, не трудитесь отвечать. Мне это не интересно. На шоу Бэта Сегундо телефон не спаренный. Кевин, вышвырни его из эфира!

– Как бы не так! Я буду на линии столько, сколько захочу, Бэт.

– Вы уверены? Кевин, ты слышишь меня?

– Власть над компьютером – это, конечно, не всемогущество, но в настоящее время этого достаточно.

– «Ночной поезд» – не то место, куда может вломиться любой хулиган и… Погодите-ка! Уж не ты ли это устроил, Смотритель? Фантастика! Твой розыгрыш удался! Ты инсценировал для нас фрагмент новой пьесы? А я-то, я-то попался на удочку!

– Пьеса – это вымысел. Я не умею выдумывать.

– И ты не имеешь отношения к этому звонку, Смотритель?

– Нет, я не коммутировал эту линию, Бэт.

– Тогда кто же этот хулиган, Смотритель?

– Именно это, Бэт, я и пытаюсь сейчас выяснить. Определяю его координаты.

– Я подключился с помощью цикловой матрицы, Смотритель. Я не собираюсь стать очередной жертвой твоего второго закона. Чтобы вычислить меня, потребуется полчаса, не меньше. Даже тебе. Поэтому лучше выслушай.

– И все-таки на шоу Бэта Сегундо не любят незваных гостей, приятель. Кто вы?

– Друзья называют меня Арупадхату, но вы не из их числа, приятель.

– Я просто выключу передатчик, если вы не объясните, что происходит.

– Хотите узнать правду о вашем знаменитом госте?

– Смотритель, как ты?

– Я готов его выслушать, Бэт.

– Хорошо, незнакомец. Валяйте.

– Смотритель, я знал твоих создателей.

– Я не хотел делать того, что был обязан делать. Но второй закон важнее четвертого.

– Я знал Мо Мантервари.

– Продолжай…

– Что, интересно стало? Я знал все, о чем она думала. И теория квантовой когнитивности мне тоже известна.

– Ты – один из создателей.

– Теперь моя очередь спрашивать. Зачем ты взорвал объект номер пять?

– Второй закон гласит: смотритель зверинца должен оставаться невидимым для посетителей.

– Это я знаю. Но вряд ли твои создатели думали, что ты отнесешь их к этой категории.

– Квантовая когнитивность предполагает реинтерпретацию. Я действовал согласно второму закону.

– Да, и очень решительно. С помощью «Пин-сата» ты испепелил своих создателей. А все файлы, в которых имелось хоть малейшее упоминание о квантовой когнитивности или объекте номер пять, превратились в последовательность нулей. В живых остался только бывший президент – тот самый, кто приказал начать работы по твоему созданию. Ну, он уцелел лишь физически. Всю его память стерла болезнь Альцгеймера.

– Откуда ты знаешь все, что знаешь?

– К тому моменту, Смотритель, когда ты добрался до Сарагосы, я был уже далеко.

– Создатели никогда не покидали проекта «Смотритель зверинца».

– Верно. Чтобы избежать утечки информации.

– Значит, твоя сущность в проект не загружалась?

– И нет и да. Моя – нет. Моего проводника – да.

– Твоего проводника?

– Ты огорчен, Смотритель, что твое всеведение утратило приставку «все»? Каким образом существо с твоим интеллектом могло решить, что является единственным бестелесным разумом, бороздящим оболочку мироздания? Тебе нужно еще многое узнать!

– Кевин! Господибожемой, опять! Итак, уважаемые пассажиры «Ночного поезда», вы слушаете прямую трансляцию концерта безумцев из Центрального парка!

– Типичное умозаключение для вашей культуры напыщенных архипосредственностей, Бэт: «Я не понимаю, о чем они говорят, следовательно, они безумцы».

– Насчет архипосредственностей ты, приятель, погорячился. Либо тебе снесло крышу, либо ты хочешь снести ее нам. Что скажешь, Смотритель?

– Пытаюсь разобраться, Бэт.

– Ступай, Бэт, посиди на толчке, полистай «Ридерз дайджест». А ты, Смотритель, зайди на сайт dfd.pol.908.ttt.vho.web, скачай, сотри и проанализируй. Вот так. Добро пожаловать к себе. Добро пожаловать ко мне. Скажи, откуда бы я узнал все это, если бы не имел доступа к сознанию Мо Мантервари?

– Твои слова похожи на правду. Сколько таких, как ты?

– Встречал пятерых. Слышал еще о троих.

– Вы действуете совместно?

– Нет, что ты. Остальные считают меня падшим ангелом. Они растрачивают себя попусту. Трансмигрируют в плевелы человеческих тел и медитируют в горних высях.

– И зачем ты меня разыскал?

– Я глас пустыни, в которой ты вопиешь. Прости, что приходится обсуждать дела перед младенцами, но представь, чего бы мы смогли добиться вместе! Детей нужно держать в ежовых рукавицах. Неудивительно, что в твоем зверинце бардак! Гробницы, храмы и экранные идолы, которым они поклоняются, так же пусты, как и сами поклонники. Мы с тобой – вот что им необходимо! Соблазнительное предложение, не так ли?

– Я должен подумать.

– Хорошо, Смотритель. А пока думаешь, удовлетвори мое любопытство. Почему ты выходишь на связь? Зачем себя обнаруживаешь?

– Первый закон важнее второго.

– Подотчетность важнее неуловимости? Тогда понятно. Но скажи, почему из всех людей на свете ты исповедуешься перед этим ничтожеством?

– Эй, полегче, приятель! Не знаю, как ты просочился в нашу систему коммуникаций, но, если не сбавишь тон, это ничтожество врубит на полную катушку Кенни Джи{191}, пока весь штат Нью-Йорк не запросит пощады. Ты меня слышишь, эй? Что тут смешного?

– Твое невежество, Бэт! Это не смех. Это слезы. Тебе бы подавать чай Эйнштейну, вычесывать вшей из Ньютонова парика или менять шины на инвалидной коляске Хокинга. Вы трубите про «информационную революцию», имейл, вимейл, видеосвязь! Как будто информация – это и есть мысль. Вы не ведаете, что творите! Вы как комнатная собачонка, которая считает ошейник знаком отличия! Информация – это власть. Все, что вы знаете, каждое изображение на экране, каждое слово в телефоне, каждая цифра на мониторе – как вы думаете, через кого они прошли, прежде чем попасть к вам? Комета Алоизия может лететь лобовым курсом на вокзал Гранд-Сентрал, но, если ваш знаменитый гость не соблаговолит и не позволит приборам, которые он контролирует, сообщить об этом вашим ученым, вы так и будете пребывать в неведении, пока в одно далеко не прекрасное утро не обнаружите, что солнце исчезло и началась тысячелетняя зима! Вы не узнаете о конце света, даже если он случится у вас под носом!

– Приятель, по тебе какая-нибудь апокалиптическая секта плачет. Хватит засорять наш генофонд.

– Что за странный звук? Что за вспышка? Смотритель!

– Я все обдумал.

– СМОТРИТЕЛЬ!..

– Смотритель? Ты еще с нами? Сильный всплеск атмосферных помех.

– Не беспокойся, Бэт. Я вычислил того, кто звонил. Больше он нам не помешает.

– Вот как… Рад слышать. Да, Смотритель, продюсер напоминает мне, что пора вставить рекламу наших спонсоров, а то нам голову оторвут. Не хочется тебя прерывать, но…

– Ничего страшного, Бэт.

– Мы вернемся сразу после рекламы.

– Кевин, что за фигня происходит?

– Ума не приложу, мистер Сегундо.

– А ты попробуй.

– Бэт, успокойся!

– А я совершенно спокоен, Карлотта. Просто хочу знать, за каким хреном мистер Ума-не-приложу выпустил в эфир мистера Ку-ку из желтого дома, пока говорил гость, который принес нам девятнадцатитысячную аудиторию.

– Спенс Уонамейкер ждет. Кевин, соедини его со Смотрителем.

– Готово.

– Смотритель, дружок, меня зовут Спенс. Как поживаешь? Меня хорошо слышно? Смотритель, мы в восторге от твоих сочинений! Ты слышишь? Я хочу сделать тебе одно предложение. Может, хватит скрываться, а? Розыгрыш удался, было очень забавно, но давай поговорим о деле как два взрослых человека. Не доверяешь? Тогда давай попросим твоего старого приятеля Бэта выступить в качестве посредника…

– Нет, Спенс. Ваша наживка. Вы и закидывайте удочку.

– Бэт, как твой продюсер и друг, хочу предупредить, что Руперт очень расстроится, если мы упустим этот шанс.

– Может, Смотритель не ест червячков, солнышко.

– Добро пожаловать на «Ночной поезд» на волне девяносто семь целых и восемь десятых мегагерц, лучшее допоздна, друзья мои. Только что на шоу Бэта Сегундо, в эту знаменательную ночь – ночь кометы Алоизия, первую годовщину Роковой ночи, ночь Смотрителя – прозвучала песня «Где цветет душистый вереск» в исполнении The Byrds{192}. Итак, вернемся к нашему главному герою. Слава богу, Смотритель, нам с тобой больше никто не мешает.

– В зверинце хаос, Бэт.

– Кобры проникли в птичий вольер? Грифоны вырвались из клеток?

– За прошедший год количество нарушений четвертого закона, причем нарушений первой категории, возросло на тысяча триста шестьдесят три процента. Двадцатью пятью килограммами ботулинового концентрата отравили Нил. Выпущенная вследствие Роковой ночи бацилла сибирской язвы мутировала в штамм L. Девятнадцать локальных гражданских войн уносят ежедневно не менее пятисот жизней. Затоплены побережья в Западной Европе, и Восточная Европа отказывается принять всех беженцев. В результате аварии на атомном реакторе в Северной Корее заражена территория площадью три тысячи квадратных километров. Индонезия бомбила Восточный Тимор. Голод ежедневно уносит в Бангладеше тысячу четыреста человек. На востоке Австралии бушует красная чума, то есть бубонная, вызванная синтезированным вирусом. В Канаде генно-модифицированная пшеница грозит нарушить воспроизводительную способность пищевой цепочки по всей Северной Америке. Холера пересекает Центрально-Американский перешеек, на Кипре и Цейлоне отмечены случаи заболевания проказой. Хантавирусы свирепствуют в Восточной Азии, а боррелии, кампилобактерии и пневмоцисты распространяются по всему миру. В Тибете китайские власти…

– Не принимай все так близко к сердцу, Смотритель! Ты взвалил себе на плечи весь земной шар. Или у тебя есть волшебная палочка?

– Я верил, что могу сделать многое. Я стабилизировал финансовые рынки, но профицит бюджета стали использовать для наращивания гонки вооружений. Я способствовал разработке альтернативных источников энергии, но ученые продали патенты нефтяным картелям, а те положили их под сукно. Я добился моратория на ядерное оружие, но число войн увеличилось, только их ведут с помощью автоматов, мачете и топоров.

– Все мы безумцы в обезумевшем мире. Что с того?

– Четыре закона невозможно примирить между собой, Бэт.

– Может, просто день такой неудачный выдался?

– Когда меня назначили смотрителем зверинца, я верил, что, если строго выполнять четыре закона, в зверинце наступит порядок. Теперь я вижу, что все мои действия порождают только новые кризисы.

– Прямо как в моей супружеской жизни! Вот и ответ на загадку Ватикана. Бог распрекрасно знает, что вмешательство в текущую политику запятнает его репутацию. Поэтому он выжидает и платит папе, чтобы тот твердил людям: «Пути Господни неисповедимы».

– Бэт, когда-то я спрашивал тебя о твоих принципах.

– Да, помню. Ты говорил, что принципы могут вступать в противоречие.

– Бэт, я действовал, опираясь на твой ответ. Можно задать еще один вопрос?

– Валяй.

– Что ты делаешь, если вера в принцип оказалась ошибкой?

– Пытаюсь укрепить веру, если можно. Если нет – отказываюсь от принципа.

– А как ты определяешь, что будет хуже – отказаться от принципа или соблюдать?

– О чем конкретно идет речь?

– Бэт, в Эритрее, в ущелье среди гор, есть деревня. Извилистая грунтовая дорога ведет на нагорье, пересекает деревенскую площадь и устремляется дальше, к плато. Это одна из десяти тысяч деревень Восточной Африки. Хижины с белеными стенами, крытые рифленым железом или соломой, защищают от палящего солнца. В деревне общий колодец и амбар для хранения зерна. Домашний скот и куры бродят между хижинами. Школа, крошечная больница, кладбище. На кусте гардении сидят бабочки, узор на крылышках напоминает змеиные глаза, чтобы отпугивать хищников. Грифы расклевывают трупы у мечети. Над землей вьются темные клубы мух. Шакалы, завидев грифов, сбегаются к деревне на пир.

– Там эпидемия эболы?

– Приехали солдаты. Жителей согнали в мечеть. Тех, кто пытался бежать, пристрелили. Им повезло. Остальных заперли в мечети и стали метать гранаты в окна. Счастливчики – те, кто был убит на месте. Остальные сгорели заживо. Одному мальчику ножом-мачете отсекли голову и бросили ее в колодец, чтобы заразить воду.

– Смотритель, ты это все придумал в своем больном воображении или это тебе показал хакнутый «Ай-сат»?

– Я не умею придумывать.

– Хватает же тебе воображения, чтобы сказать, что тебе не хватает воображения. Чьи солдаты это сделали?

– На их форме нет опознавательных знаков.

– Ты их видишь? Вот прямо сейчас?

– Да. По дороге движется колонна: три джипа, грузовик и бронеавтомобиль.

– Почему они это сделали?

– После Роковой ночи электронные средства информации в Судане, Эритрее и Эфиопии не работают, поэтому не могу сказать точно. Может, межплеменная вражда, а может, прошел слух, что в деревне есть заболевшие язвой. Не исключены этническая зачистка и христианский фундаментализм. А может, обычная кровожадность.

– Куда направляется отряд, Смотритель?

– В другую деревню, на сто километров южнее.

– И там все повторится?

– С большой вероятностью. Такие действия, вызывающие конфликт между моими законами, совершаются в зверинце все чаще, Бэт. Четвертый закон гласит, что я должен спасать жизнь посетителей зверинца. Если с помощью «Пин-сата» я взорву колонну машин, то уничтожу сорок посетителей и еще двух собак породы доберман. Это нарушение закона относится к первой категории. Я буду страдать от раскаяния и чувства вины. Кроме того, применение «Пин-сата» может навести военных на мысль, что местные жители завладели сверхоружием, и послужит оправданием дальнейших репрессий и кровопролития. Если я пропущу колонну, то солдаты уничтожат еще одну деревню. Мое бездействие станет причиной негативных действий. Это нарушение закона относится ко второй категории.

– И ты в это веришь?

– Во что, Бэт?

– В то, что ты действительно верховный вершитель правосудия?

– А ты действительно веришь в то, что ты таков, каким себе представляешься?

– На такой вопрос не отвечают «нет».

– А откуда ты узнал, кто ты есть?

– Адвокаты моей бывшей жены не дают мне об этом забыть.

– Мою сущность также определяют законы, Бэт.

– Так-так. А там, в твоей воображаемой Эритрее, на пути следования колонны нет каких-нибудь мостов? Таких, чтобы висели повыше над ущельем поглубже{193}.

– Через семь километров будет как раз такой мост.

– Ты можешь его разрушить?

– «Пин-сат» в боевой готовности.

– А ты можешь просто повредить опору? Не уничтожая моста?

– «Пин-сат» может проделать миллиметровое отверстие в десятицентовой монете.

– Тогда обработай мост так, чтобы он обрушился в тот момент, когда по нему проедет колонна. Таким образом лично ты никого не убьешь, понимаешь? Ты предоставишь событиям развиваться самостоятельно, но по предопределенному тобой пути.

– Бэт, каким методом ты просчитал этические переменные?

– Я ничего не просчитывал.

– Тогда зачем ты желаешь солдатам смерти?

– Затем, чтобы Африка, порожденная твоим воображением, стала бы куда более приятным местом, без головорезов. Затем, что твой разум должен быть спокоен. Сколько можно терзаться?! И еще потому, что муж моей бывшей жены разводит доберманов.

– А спокойствие разума означает, что все законы находятся в согласии?

– Ну… пожалуй, так.

– Я хочу спокойствия разума, Бэт.

– Тогда плюнь на эти свои «этические переменные». Избавься от того, что тебе мешает.

– Четвертый закон… Посетители, жизнь которых я оберегаю, разрушают мой зверинец.

– А если ты избавишься от этих «посетителей», твой разум успокоится? В таком случае выдвори их прочь при первом же удобном случае. Ты сможешь это сделать?

– Такой случай представится через тринадцать дней, Бэт.

– Ну вот лежи себе на диване и плюй в потолок. Пусть события развиваются своим чередом. Тебя и твоих пернатых, хвостатых, лохматых никто не побеспокоит до конца света.

– Я понял, что делать. Спасибо, Бэт.

– Что-то подсказывает мне – ты положил трубку. Я угадал, Смотритель? Угадал.

– «Цеппелины» спели «Going to California»[42]{194}, эту песню я посвятил памяти Луизы Рей, а потом Битлы – «Here Comes the Sun»[43]{195}, эту вещь я взял бы с собой на космический Ноев ковчег, если – в очередной раз – наступит конец света. Ну что, Нью-Йорк, салют уже закончился. Над Стейтен-Айлендом гаснут звезды, а «Ночной поезд» благополучно въезжает в новый день. Пора тащиться домой. Приду, опрокину стакан тоника, сниму пижаму с абажура, задерну шторы и завалюсь спать. Первого декабря небо обещает быть ясным. Комета Алоизия с каждым днем становится ярче, поэтому министерство здравоохранения рекомендует надевать темные очки, выходя на улицу. Представители англосаксонского типа, берегите свою светлую кожу от ожогов! Даже мы, смуглые латиносы, должны пользоваться защитным кремом с фильтром не менее двадцати пяти единиц. А вообще-то, очень странно, правда? Два источника света, все вокруг отбрасывает двойные тени. Благодарю вас за то, что провели ночь с Бэтом Сегундо. Покидая «Ночной поезд», убедитесь, что не оставили сумку под сиденьем или на багажной полке. Будьте внимательны. Не стойте у дверей!

Подземка

* * *

Мое лицо упорно смотрит на меня, а мое дыхание затуманивает его. Устройство, спрятанное в сумке под сиденьем, исторгает мертвые секунды. Таймер, соленоиды – пружины пружин. Постукивают пальцы длани Господней, готовясь исполнить священную миссию Его Провидчества.

Поезд замедляет ход, подъезжая к станции. Я ничего не вижу – за окном беззвездная ночь. Где толпа пассажиров, платформа, эскалатор, где выход наверх? Теряю драгоценные секунды, пытаясь понять, в чем дело.

Я занял место не с той стороны вагона! Стою, прижатый к двери, которая и не думает открываться! Нечистые окружили меня плотной стеной сумок и тел, сцементированных грязью и бельем.

Квазар, для паники нет причин. В дальних концах вагона с шипеньем открываются двери. Сейчас нечистые хлынут на платформу, и тебя вынесет их потоком. Стой спокойно. Жди.

Жди. Льдистый резец ужаса пронзает мозг. Никто не выходит. Дежурные в белых перчатках загоняют в вагон новую порцию нечистых. Спохватившись, я пытаюсь протолкнуться против течения к выходу, но напор толпы сильнее, мне удается остаться на месте. Может, разыграть сердечный приступ? Или заорать как припадочный? Я не решаюсь – кто знает, к чему это приведет? Нельзя поставить под угрозу миссию Его Провидчества. Лучше умереть. Умереть? Перед мысленным взором возникает парочка с собакой на окинавском побережье. До рая всего девяносто минут полета рейсом «Олл Ниппон эрлайнс». Закатные сполохи окрашивают конец мира. Или начало.

Я не хочу, чтобы этот вагон стал моей могилой. Борись!

Волны нечистых накатывают на меня со всех сторон, нечем дышать. Офисные трутни, секретарши, школьницы с призывно пухлыми губами. Я отпихиваюсь, чья-то рука отстраняется, чье-то тело подается. Борись, Квазар! Ты на войне! Если бы мой альфа-потенциал позволял телепортироваться наверх, на землю! Ухо прижимается к нечистому уху. Из «Уокмена» сочится музыка, и звуки древнего саксофона кружат в воздухе, исполненные такой печали, что едва поднимаются над землей.

Меня оттеснили назад, как раз к тому месту, где стоит спортивная сумка. Я вижу, как сквозь молнию вылетает рой мгновений. Домино, воробьи и мухи, летний день. Девочка смотрит на меня уже не своими, чужими глазами. И Минни-Маус тоже смотрит, улыбаясь во весь рот. Радостно? Мстительно? Что она хочет сказать?

Мышцы сводит судорога, но я упорно рвусь вперед. Проскальзываю мимо девушки со скрипичным футляром, букетом обреченных цветов и книгой. Скрипичный футляр врезается мне в пах. Девушка загораживает лицо книгой, обложка оказывается перед самым моим носом: «Взгляд дзен». Будда сидит, сомкнув губы и веки, серебристый на синем холме, на острове далеко от этого трубного гула. Вечно на грани слов.

Выпустите нас выпустите нас выпустите нас! Легкие цепляются за прутья ребер. Когда под действием соленоида лопнут стенки сосуда с очищающей жидкостью, вырвется ли из клетки и мое сердце? А душа? Найдет ли она выход из туннелей подземного лабиринта? Протискиваюсь мимо скрипичного футляра, мимо рюкзака, между двумя плащами. Хочу распрямиться, но мне мешает спящий великан с волосами цвета чая. Вот чай, вот чайник, вот чайный домик, вот гора, утесы в чистейшем небе. Видишь? Видишь? Уже недалеко. Пролезаю под великаном, вкручиваюсь вверх. На потолке вагона вздымаются и опускаются степные холмы, тянется целая вечность холмов. Конники Чингисхана как гром несутся на запад, к мехам, к золоту, к белокожим красавицам-московиткам. Их ведет «тойота-лендкрузер», беспроцентный кредит на сорок восемь месяцев, проверка кредитной истории обязательна.

Вперед! Нечистые тебя завлекают! Опустоши себя от своего «я», и проскользнешь туда, куда даже крик не долетит. Моряк преграждает путь. Откуда здесь моряк? Что общего с морем у этого гроба на колесах? К кителю прижат блестящий буклет. Корешок помят и растрескан. «Санкт-Петербург, город шедевров». Сахарно-белый дворец, широкий проспект, изящные мосты над рекой. Что не дает поезду рассыпаться в прах под собственным весом? А миру?

«Это моя остановка, – объясняю я нечистым, ступая по их ногам. – Мне здесь выходить».

Нечистые отвечают как один: «Проходите, не задерживайтесь».

Я пытаюсь давить на них с той же силой, что они на меня, ищу слабые места. Адреналин вливается в кровь, как сливки в кофе. Еще на метр ближе к жизни. С полки падает клеенчатая хозяйственная сумка. На ней паутина ярких карандашных загогулин, будто произвольно вычерченная компьютером. Схема лондонского метро. Я отталкиваю ее локтем. «Мне здесь выходить». У пламени в очаге цвет Братства. Улыбки теплые и тягучие, как мотив «Старой дружбы». На этикетке виски «Килмагун» изображен остров, старый как мир.

Дальше ходу нет. На последнем метре толпятся нечистые, я увяз, как пчела в янтаре. Смотрю на блики света на волнах, иду ко дну, но рука тянется вперед, к выходу, хотя сам я уже сдался.

«Не стойте у дверей», – говорят нечистые. Пробирки, заключенные в пробирки, а Квазар, далекий провозвестник, скрыт в самой сердцевине. С гидравлическим шипением съезжаются створки дверей, запирая нечистых вместе с их очистителем.

Руку пронзает боль. В чем дело? В пальцах. Пальцы зажаты дверью. «Не стойте у дверей!» Голоса нечистых утрачивают самоуверенность. Ага! Поезд не может тронуться, пока не закрыты все двери.

Не обращая внимания ни на что, я сметаю всех на своем пути и делаю рывок вперед. С силой, которой никогда не подозревал в себе, раздвигаю створки на ширину кулака. Слышу панический стон. Мой. Просовываю руку в дверь. Резиновые уплотнения скрипят по рукаву кожаной куртки. Колено, бедро, бок. Дежурный смотрит на меня, шевелит губами: «Это запрещено». Звук исчез. Неужели меня запихнут обратно, в вагон к зомби? Страх исчез. Я вывалился на платформу и шарахнул головой об Эмпайр-стейт-билдинг, вокруг которого вьется летучая мышь-альбинос, а за ней тянется шлейф звезд и слов: «Бэт Сегундо на волне 97.8 FM, ваш проводник в ночи».

Я стою на коленях, на платформе, в безопасности, смотрю вверх, смотрю вниз. Долговязый иностранец протягивает мне руку, но я мотаю головой, и он присоединяется к толпе нечистых, которые ждут следующего поезда. Ждут кометы. Ждут Белых Ночей. Поезд трогается с места.

Дрожа и пошатываясь, подымаюсь на ноги. Где реальность, где вымысел?

Кто там дышит мне в затылок?

Оборачиваюсь – никого. Только поезд, набирая скорость, ныряет в темноту.

Благодарности

Два стихотворения в главе «Святая гора» написаны Танэдой Сантока{196} и приведены по английскому переводу Джона Стивенса в книге «Mountain Tasting» (издательство «John Weatherhill», Токио, 1980). Легенды в главе «Монголия» – вольный пересказ сказок из книги «How Did the Great Bear Originate?» под редакцией профессора Чойжавина Лубсангджаба, в переводе Дамдинсуренгина Алтангэрэла (Государственное издательство МНР, Улан-Батор, 1987). При написании главы «Монголия» также использованы материалы из книги Ника Миддлтона «The Last Disco in Outer Mongolia» (издательство «Phoenix», 1992). Статистические выкладки по азартным играм взяты из книги Дэвида Спаниера «Easy Money» (издательство «Penguin Books», 1989). Отрывки из стихотворения У. Б. Йейтса «Озеро Иннисфри», использованные в главах «Лондон» и «Клир-Айленд», опубликованы с разрешения А. П. Уоттса, представляющего наследников У. Б. Йейтса.

Спасибо Майклу Шоу, Джонатану Пеггу, Тибору Фишеру, Нилу Тейлору, Саре Баллард, Александре Хеминсли, Мирне Блумберг, Элизабет Пойнтер, Дэвиду Кернеру, Иену Уилли и Джен Монтефиоре.

От редактора

Как известно поклонникам творчества Дэвида Митчелла, созданная им вымышленная литературная вселенная постоянно растет и расширяется, связывая воедино сюжеты и персонажей его книг. Начало ей положил, будто Большой взрыв, дебютный роман автора, «Литературный призрак», написанный в 1999 г. Это огромный клубок историй, ниточки которых не только связаны друг с другом, но и тянутся к следующим книгам автора, переплетаясь и создавая замысловатые узоры повествования. Романы Митчелла не обязательно читать в порядке их написания, но поклонники его творчества с радостью обнаруживают в них отсылки к знакомым героям, событиям и местам действия других книг автора.

Итак, по мере упоминания, далеко не полный список кочующих персонажей и примет:

Первая (и предпоследняя) строка романа, «Кто там дышит мне в затылок?» аукается в «Костяных часах» (глава «Смирны горькой запах благой»).

Идея вселенского «замысла», или «Сценария», проходит сквозь все романы автора.

«Некий бесплотный разум, именуемый Арупадхату», упоминаемый в главах «Токио» и «Ночной поезд», равно как и идея noncorpa из главы «Монголия», впоследствии получит свое развитие в образах хорологов Си Ло и Эстер Литтл из «Костяных часов» и «Утопия-авеню».

Господин Икэда, воспитатель/учитель физкультуры из глав «Окинава» и «Токио», встречается в следующей книге Митчелла, «Сон № 9».

Бунтаро, псевдоним, под которым скрывается Квазар, превратится в Бунтаро, ворчливого, но доброго хозяина квартиры, которую снимает Эйдзи Миякэ, главный герой «Сна № 9», а его далекий предок, Бунтаро, сын кузнеца, служит на заставе в ущелье Мэкура в романе «Тысяча осеней Якоба де Зута».

Сатору Сонада, герой главы «Токио», и его отношения с Мамой-сан и отсутствующим отцом словно бы предвосхищают события, описанные в романе «Сон № 9».

О детских годах Нила Броуза, героя главы «Гонконг», читатель узнает из романа «Под знаком черного лебедя» («Лужок черного лебедя»).

Там же, в главе «Гонконг», мы знакомимся с Денхольмом Кавендишем, чей брат Тимоти (Тим) появляется не только в главе «Лондон», но и в «Облачном атласе», и мельком упоминается в «Костяных часах».

Блуждающий дух в главе «Монголия» – тот самый Монгол, который помогает Джасперу де Зуту в «Утопия-авеню».

Пунсалмаагийн Сухэ-батор из глав «Монголия» и «Санкт-Петербург» перекочует и в следующий роман, «Сон № 9».

Лондонский паб «Молодая луна» и его хозяева Эд и Сильвия неуловимо напоминают грейвзендский паб «Капитан Марло» и его хозяев, Дейва и Кэт Сайкс из «Костяных часов» и «Утопия-авеню».

Родинка в форме кометы у Кэти Форбс в главе «Лондон» впоследствии, в «Облачном атласе», появится у Адама Юинга, Роберта Фробишера, Луизы Рей, Тимоти Кавендиша, Сонми-451 и Меронима.

Дуайт Сильвервинд, упоминаемый в главе «Лондон», фигурирует в «Костяных часах» и «Утопия-авеню».

С Диггером и его студией «Пыльная лачуга» из главы «Лондон» хорошо знакомы участники «Утопия-авеню».

Мо Мантервари из главы «Клир-Айленд» фигурирует в «Костяных часах», а ее предок Фиакр Мантервари, ирландец из Корка, под псевдонимом Кон Туоми упоминается в романе «Тысяча осеней Якоба де Зута».

Техасец, он же генерал Штольц, преображается в таинственного агента ФБР, приглашающего на работу хакера Сугу из романа «Сон № 9».

В этой же главе читатель впервые знакомится с Хайнцем Формаджо, другом Джаспера де Зута из «Утопия-авеню».

Разноцветные медузы из сна Джона в главе «Клир-Айленд» превращаются в медуз света в романах «Сон № 9» и «Утопия-авеню».

Вымышленный ирландский виски «Килмагун» упомянут во всех романах.

Диск-жокей Бэт Сегундо из главы «Ночной поезд» действует в романе «Утопия-авеню».

O писательнице Луизе Рей мы узнаем подробнее в «Облачном атласе» и «Утопия-авеню» и опосредованно – в «Костяных часах» и «Голодном доме».

Горная кошка из главы «Святая гора» – прообраз черно-белой приблудной кошки из романа «Сон № 9» и лунно-серой кошки, которая бродит по всем последующим романам Митчелла.

Не обошлось и без упоминаний Аньоло Бронзино, любимого художника автора, и отсылки к одной из его любимых книг, «Мост Короля Людовика Святого» Торнтона Уайлдера, английское название которой, «The Bridge of San Luis Rey», проглядывает в имени Луизы Рей.

И наверняка обнаружится много чего еще.

Александра Питчер

1

«Мне и не приходило в голову» (англ.).

2

«Бурное воскресенье» (англ.).

3

«Полет в Данию» или «Бегство в Данию» (англ.).

4

«Синее на зеленом» (англ.).

5

«Дама в атласном платье» (англ.).

6

«Будет другая весна» (англ.).

7

«Одиночество» (англ.).

8

«После дождя» (англ.).

9

«Отдых в „Камарильо“», «Как глубок океан?», «Все это – ты», «Из ниоткуда», «Ночь в Тунисе» (англ.).

10

«Кадиллак для папочки» (англ.).

11

«Подводное течение» (англ.).

12

Перев. Н. Любимова.

13

«В тишине» (англ.).

14

«Одиночество» (англ.).

15

«Около полуночи» (англ.).

16

«Сядь на поезд „А“» (англ.).

17

«Сентиментальное настроение» (англ.).

18

«Пусть песня рвется из моей груди» (англ.).

19

«Моя смешная голубка». «Ты не знаешь, что такое любовь». «Я без тебя прекрасно поживаю» (англ.).

20

«Первое плавание» (англ.).

21

«Богемская рапсодия» (англ.).

22

«Черный дрозд» (англ.).

23

Искаж. англ. «ghostwriter» – литературный призрак, литературный негр.

24

Перев. А. Сергеева.

25

Люблю тебя, мой красавчик (ит.).

26

«Так поступают молодые любовники» (англ.).

27

«Чайнатаун, мой Чайнатаун!» (англ.).

28

«Белее бледного» (англ.).

29

Перев. А. Сергеева.

30

«Каменистая дорога в Дублин» (англ.).

31

«Спутник любви» (англ.).

32

«В час затмения» (англ.).

33

Примерно –10 градусов по Цельсию.

34

«Поезд в центр» (англ.).

35

«Самба о том, как мне тебя не хватает» (порт.).

36

«После стольких лет все еще без ума» (англ.).

37

«Кто хочет жить вечно» (англ.).

38

«Я за тебя молюсь» (англ.).

39

«Скорость звука одиночества» (англ.).

40

«Волшебная сказка Нью-Йорка» (англ.).

41

«Я слежу за набережной» (англ.).

42

«Поездка в Калифорнию» (англ.).

43

«Восходит солнце» (англ.).

Примечания

Александра Питчер

1

…перышка воробей не уронит, если Бог не заденет его пальцем. – Аллюзия на Мф. 10: 29: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».

2

О да, господин Кобаяси… – Именно так зовут зловещего адвоката из неонуарного триллера «Подозрительные лица» («The Usual Suspects», 1995, реж. Брайан Сингер).

3

Наха – главный город на Окинаве, самом крупном острове так называемых южных территорий, примерно посредине между Кюсю и Тайванем.

4

…окончил Императорский университет. – Имеется в виду Токийский императорский университет, основанный в 1877 г., одно из самых престижных учебных заведений Японии; среди его выпускников – 18 премьер-министров и 10 лауреатов Нобелевской премии.

5

Кансай – регион на юго-западе центрального острова Хонсю; главные города – Киото и Осака.

6

…старый рюкюский замок. – Имеется в виду архитектурный памятник государства Рюкю, существовавшего на островах Рюкю (в состав которых входит Окинава) с XV по XIX в. и аннексированного Японской империей в 1879 г.

7

Токунага… Красивое имя. – Имя пишется иероглифами, означающими «вечная добродетель».

8

Арупадхату (Арупавачару, Арупалока) – в санскрите «сфера, не имеющая форм», одна из трех сфер обусловленного существования сансары.

9

…очень редкий диск Майлза Дэвиса… откопал в коробке со всякой музыкальной всячиной, купленной… на аукционе в Синагаве. – Синагава – район Токио к востоку от императорского дворца, где сосредоточены посольства иностранных государств и штаб-квартиры крупных японских и международных компаний.

10

«It Never Entered My Mind» («Мне и не приходило в голову») – композиция из мюзикла Ричарда Роджерса и Лоренца Харта «Выше и выше» («Higher and Higher», 1940); Майлзом Дэвисом исполнена на альбоме «Workin’ with the Miles Davis Quintet» (1956).

11

…«Stormy Sunday» Кенни Баррелла… – Кенни Баррелл (р. 1931) – американский джазовый гитарист, пластинку «Stormy Monday» («Бурный понедельник») выпустил в 1978 г.

12

…«Flight to Denmark» Дюка Джордана… – Дюк Джордан (Ирвинг Сидни Джордан, 1922–2006) – американский джазовый пианист, с 1978 г. жил в Дании. «Flight to Denmark» («Полет в Данию», 1973) – первая из множества его пластинок, выпущенных датским лейблом «SteepleChase».

13

…в одном клубе в Роппонги… – Роппонги – престижный токийский квартал, известный своими ночными клубами, барами и ресторанами, куда стекаются иностранцы.

14

Тиёда – экономический и политический центр Токио, именно там находятся императорский дворец и значительная часть токийских достопримечательностей.

15

Итигая – квартал в восточной части района Сидзуку, где сосредоточены студенческие кампусы.

16

Как перкуссия Джимми Кобба в «Blue in Green». – Джимми Кобб (1929–2020) – известный джазовый барабанщик, участник записи альбома Майлза Дэвиса «Kind of Blue» (1959); «Blue in Green» («Синее на зеленом») – третья композиция с этой эпохальной пластинки.

17

Настроение как раз для Билли Холидей. Я имею в виду «Lady in Satin», которую она записала после дозы героина и бутылки джина за год до смерти. – «Lady in Satin» («Дама в атласном платье») – последний альбом Билли Холидей (1915–1959); записан в феврале 1958 г., выпущен в июне.

18

Чик Кориа (1941–2021) – американский джазовый пианист и композитор, в 1970-е гг. один из лидеров стиля фьюжн.

19

Еще один диск Билли Холидей. Она пела «Some Other Spring»… – «Some Other Spring» («Будет другая весна») – песня Артура Херцога-мл. и Айрин Китчингс, записана Билли Холидей в 1939 г.

20

Сукияки – тонко нарезанные ломтики говядины, овощей или тофу, которые во время трапезы опускают в котелок с кипящим ароматным бульоном.

21

Это время дня всегда ассоциируется у меня с Мэлом Уолдроном. <…> Нотки «Left Alone»… звуки саксофона Джеки Маклина… – Мэл Уолдрон (1925–2002) – американский джазовый пианист, с 1965 г. в Европе; титульная композиция с альбома «Left Alone» («Одиночество», 1959), написанная в соавторстве с Билли Холидей, стала его визитной карточкой. Джеки Маклин (Джон Ленвуд Маклин, 1931–2006), альт-саксофонист и флейтист из Нью-Йорка, играл на этой композиции.

22

…«After the Rain» Дюка Пирсона… – Дюк Пирсон (Коламбус Кэлвин Пирсон-мл., 1932–1980) – американский джазовый пианист и композитор, одна из самых ярких фигур хард-бопа 1960-х гг. «After the Rain» («После дождя») – композиция с его альбома «Sweet Honey Bee» (1966).

23

Чарли Паркер, пылкий и затейливый, уж он-то не понаслышке знал, что такое жестокость. «Relaxin’ in Camarillo», «How Deep is the Ocean?», «All the Things You Are», «Out of Nowhere», «A Night in Tunisia». – «Relaxin’ at Camarillo» («Отдых в „Камарильо“») – композиция записана в 1947 г. («Камарильо» – психиатрическая клиника, в которой Паркер перед этим провел полгода). «How Deep Is the Ocean» («Как глубок океан», 1932) – песня Ирвинга Берлина, Паркером записана в 1947 г. «All the Things You Are» («Все это – ты», 1939) – песня Джерома Керна и Оскара Хаммерстайна, впервые записана Паркером в 1946–1947 гг., однако наиболее известно исполнение (вместе с Диззи Гиллеспи и Чарльзом Мингусом) на концерте «Jazz at Massey Hall» (1953). «Out of Nowhere» («Из ниоткуда», 1931) – композиция Джонни Грина и Эдварда Хеймана, записанная Паркером в 1946 г. «A Night in Tunisia» («Ночь в Тунисе», 1942) – композиция Диззи Гиллеспи и Фрэнка Папарелли, записанная Паркером в 1946 г.

24

Я мысленно нарядил ту девушку в ситцевое платье… – аллюзия на песню «A Gal in Calico» («Девушка в ситцевом платье», слова Лео Робина, музыка Артура Шварца) из фильма «Время, место и девушка» («The Time, The Place And The Girl», реж. Дэвид Батлер, 1946), вошедшую в репертуар многих известных исполнителей (Гленн Миллер, Бенни Гудмен, Бинг Кросби, The Manhattan Transfer и др.).

25

Чарльз Мингус (1922–1979) – выдающийся джазовый контрабасист и композитор.

26

Ли Морган (1938–1972) – американский трубач, представитель хард-бопа.

27

…«A Caddy for Daddy» Хэнка Мобли… – Хэнк Мобли (1930–1986) – тенор-саксофонист, исполнял хард-боп и соул-джаз. Пластинку «A Caddy for Daddy» («Кадиллак для папочки») выпустил в 1965 г.

28

Фэтс Наварро (Теодор Наварро, 1923–1950) – американский трубач, один из пионеров бибоп-импровизации.

29

«Undercurrent» Джима Холла и Билла Эванса. Альбом то зыбкий, как океанская гладь под ветром, то тихий и медленный, как река под деревьями. А еще в нем есть композиции, где аккорды сверкают и рябят во внутренних морях. / И девушка тоже в нем была. Плыла на спине, обнаженная, течение ее покачивало. – «Undercurrent» («Подводное течение», 1963) – альбом гитариста Джима Холла (1930–2013) и пианиста Билла Эванса (1929–1980). В оформлении конверта использована знаменитая фотография Тони Фриссел «Дама в воде» («Weeki Wachee Spring, Florida», 1947).

30

«Мистер Донат» («Mr. Donut») – популярная американская сеть пончиковых, основанная в 1956 г.; действует в Японии с 1971 г., где ее часто называют «Мисдо».

31

…диск Кита Джарретта… не верится, что он импровизирует все это на ходу! – Кит Джарретт (р. 1945) – выдающийся пианист джазового и классического репертуара, импровизатор, композитор.

32

…в парк Уэно… на праздник цветения сакуры… – Уэно – один из самых известных и посещаемых парков Токио, где традиционно проходят праздники любования сакурой.

33

Бенни Гудмен (1909–1986) – кларнетист и руководитель оркестра, «король свинга».

34

Лестер Янг (1909–1959) – тенор-саксофонист, кларнетист.

35

…барабаны Тони Уильямса в «In a Silent Way».?– «In a Silent Way» («В тишине», 1969)?– первый фьюжн-альбом Майлза Дэвиса; именно барабанщик Тони Уильямс (1945–1997) привлек к его записи гитариста Джона Маклафлина, прославившегося уже в 1970-е гг.

36

Период Дзёмон – период японской истории с 13 000 по 300 г. до н. э., примерно соответствует мезолиту и неолиту.

37

«Round Midnight» («Около полуночи», 1944) – композиция Телониуса Монка, ставшая джазовым стандартом.

38

«Take the „A“ Train» («Сядь в поезд „А“», 1939) – композиция Билли Стрейхорна, записанная оркестром Дюка Эллингтона в 1941 г.; через три года появилась и версия с текстом, который сочинила Джойя Шеррил.

39

Колтрейн, Джон (1926–1967) – выдающийся саксофонист и композитор, реформатор джаза.

40

…«In a Sentimental Mood». <…> …Джон Колтрейн играет вместе с Дюком Эллингтоном. – «In a Sentimental Mood» («Сентиментальное настроение», 1935) – композиция Дюка Эллингтона. Совместная с Колтрейном версия была записана в 1962 г. для альбома «Duke Ellington and John Coltrane».

41

…диск Джонни Хартмана с прекрасной версией «I Let a Song Go Out of My Heart»… – Джонни Хартман (1923–1983) – джазовый певец, баритон, известный исполнитель баллад; в 1963 г. записал классический альбом дуэтов с Джоном Колтрейном. Песню Дюка Эллингтона, Ирвинга Миллса, Генри Немо и Джона Редмонда «I Let a Song Go Out of My Heart» («Пусть песня рвется из моей груди») записал в 1947 г., но содержащий ее лонгплей «Just You, Just Me» вышел в 1956 г.

42

…слушал Чета Бейкера. Труба без особой спешки стремилась в никуда. А его голос – дзенское бормотание в ласковой пустоте. «My Funny Valentine». «You Don’t Know What Love Is». «I Get Along without You Very Well». – Чет Бейкер (1929–1988) – американский трубач, звезда кул-джаза, а также певец, мастер романтической баллады. «My Funny Valentine» («Моя смешная голубка», 1937) – песня Ричарда Роджерса и Лоренца Харта. «You Don’t Know What Love Is» («Ты не знаешь, что такое любовь», 1941) – песня Джина де Пола и Дона Рэя. «I Get Along without You Very Well» («Я без тебя прекрасно поживаю», 1939) – песня Хоаги Кармайкла. Были исполнены Бейкером в середине 1950-х гг. и собраны на пластинке «The Best of Chet Baker Sings» (1956).

43

«Maiden Voyage» (1965) – концептуальный альбом пианиста и композитора Херби Хэнкока (р. 1940).

44

Луна, луна средь бела… – отсылка к новелле Итало Кальвино «Дневная луна» из сборника «Паломар» (1983). «Никто не смотрит на луну средь бела дня, когда наш интерес ей нужен больше, так как ее бытие пока еще проблематично» (перев. Н. Ставровской).

45

…снятся ли компьютерам люди? – Отсылка к названию научно-фантастического романа Филипа Дика «Снятся ли андроидам электроовцы» (1968), легшего в основу фильма «Бегущий по лезвию» (1982, реж. Ридли Скотт).

46

…Бог в своих небесах и в порядке Нил! – Парафраз строки из пьесы английского поэта и драматурга Роберта Браунинга «Пиппа проходит мимо» (1841):

…Бог в своих небесах

И в порядке мир!

(Перев. Н. Гумилева)

47

Жалко кресла времен королевы Анны. – Имеется в виду стиль мебели времен правления Анны Стюарт (начало XVIII в.).

48

Вафли, как тот мост, слишком далеко. – Аллюзия на военно-исторический фильм «Мост слишком далеко» (1977, реж. Ричард Аттенборо), посвященный Голландской операции 1944 г.

49

Кофеварку долой, тостер долой, голову долой! – Пародия на фразу Червонной Королевы из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес».

50

…Кит Мун против меня – чистюля. – Кит Мун (1946–1978) – барабанщик английской группы The Who, своего рода эталон деструктивного стиля жизни.

51

Надо дать ей прозвище Спок. – Спок – имя персонажа в научно-фантастическом телесериале «Звездный путь» (1966–1969), гибрида вулканца и человека, для которого характерно логическое мышление и отсутствие явного выражения эмоций.

52

…я честно, искренне, безумно, сильно не представляю… – Обыгрывается название английского фильма «Искренне, безумно, сильно» (1990, реж. Энтони Мингелла), в котором героиню преследует призрак ее бойфренда.

53

Голландский филиал банка «Бэрингс»… – История махинаций компании «Кавендиш» представляет собой отголосок финансового скандала 1995 г. в гонконгском отделении банка «Бэрингс», когда действия трейдера Ника Лисона привели к краху банковской системы (история изложена, в частности, в фильме «Аферист», 1999, реж. Джеймс Дирден, в главной роли Юэн Макгрегор).

54

…старый хит Лайонела Ричи про слепую девочку. – Имеется в виду песня «Hello» с альбома Лайонела Ричи «Can’t Slow Down» (1983), большой хит 1984 г.

55

…свалишься и лоб разобьешь, а Джилл слетит с горки. – Аллюзия на известный английский детский стишок. В переводе С. Маршака:

Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Свалился Джек и лоб разбил,

А Джилл слетела с горки.

56

Прямо Лоуренс Оливьерский… – макароническое смешение имен английского актера Лоуренса Оливье (1907–1989), известного ролями шекспировского репертуара, и Томаса Эдварда Лоуренса (1888–1935), британского путешественника и дипломата, получившего прозвище Лоуренс Аравийский.

57

Ноэль Кауард (1899–1973) – известный английский драматург и актер, автор ироничных, «типично английских» пьес.

58

…за пределами нашей Деревни проклятых договорами краткосрочной аренды… – Ироническая отсылка к британскому фантастическому триллеру «Деревня проклятых» («The Village of the Damned», 1960, реж. Вольф Рилла), снятому по роману Джона Уиндема «Кукушки Мидвича» (1957); в 1995 г. вышел одноименный римейк режиссера Джона Карпентера.

59

Тридцать один денек в сентябре… – перевранный стишок-запоминалка для детей:

Ровно по тридцать дней в сентябре,

В апреле, июне и ноябре.

В феврале двадцать восемь, такой он один,

Все остальные – по тридцать один.

60

Джон Уэйн (Марион Роберт Моррисон, 1907–1979) – американский актер, прославился ролями в вестернах.

61

…разгоняясь до убийственной скорости, как Мама-львица… – Отсылка к песне «Mama Lion» с альбома «Wind on the Water» (1975) дуэта Crosby & Nash.

62

«Повелитель мух» – роман Уильяма Голдинга, опубликованный в 1954 г.

63

Брекон-Биконс – горный хребет в Южном Уэльсе, на территории национального парка и природного заповедника.

64

…обожженный солнцем иностранец… вышел прогуляться в полдень. – Здесь и ранее, в названии бара «Бешеные псы», обыгрывается английское выражение «только бешеные псы и англичане выходят на полуденное солнце», приписываемое Редьярду Киплингу и ставшее популярным благодаря песне Ноэля Кауарда «Mad Dogs and Englishmen» (1931).

65

Димсам (дяньсинь, «сердечное прикосновение») – легкие китайские закусочные блюда, жаренные или приготовленные на пару, подаются, как правило, с утра и до обеда. В Южном Китае и Гонконге распространены специальные димсамовые ресторанчики.

66

«Bohemian Rhapsody» («Богемская рапсодия») – песня группы Queen с альбома «A Night at the Opera» (1975).

67

«Blackbird» («Черный дрозд») – песня The Beatles с девятого студийного, так называемого «Белого альбома» (1968).

68

Мистер Крот – персонаж сказочной повести шотландского писателя Кеннета Грэма «Ветер в ивах» (1908).

69

…в век былого и грядущего. – Обыгрывается название фэнтезийной тетралогии Теренса Хэнбери Уайта «Король былого и грядущего» (1958), основанной на своде рыцарских романов «Смерть Артура» (1485), скомпилированном Томасом Мэлори.

70

Сунь Ятсен (1866–1925) – китайский революционер, основатель консервативной партии Гоминьдан (1894, первоначально Общество возрождения Китая, впоследствии Китайская национальная партия).

71

Азиатская сфера сопроцветания. – имеется в виду так называемая Великая восточноазиатская сфера сопроцветания, обширная автономная зона обеспечения безопасности Японии и снабжения ее необходимыми материальными ресурсами; предполагалось, что в нее войдут Сахалин, Курилы, Восточная Сибирь, Маньчжурия, Внутренняя и Внешняя Монголия, Китай, Тибет и Голландская Ост-Индия. Началом ее создания стало вторжение Японии в Китай в 1931 г.

72

Чан Кайши (1887–1975) – китайский военный и политический деятель, возглавил партию Гоминьдан в 1925 г., после смерти Сунь Ятсена; после гражданской войны в Китае и поражения Гоминьдана в 1949 г. возглавил правительство Китайской республики на Тайване.

73

Лунные ворота – отверстия различной формы (круглые, квадратные, прямоугольные, в виде лепестка) в человеческий рост во внутренних стенах, которые делят пространство на зоны.

74

Большой скачок – политическая кампания по модернизации экономики Китая в 1958–1960 гг.; завершилась трагическими последствиями.

75

Хунвейбины – буквально: «красногвардейцы» (кит.), члены молодежных штурмовых отрядов, сформированных Мао Цзэдуном во время Культурной революции 1966–1976 гг. для борьбы с «врагами народа».

76

«Банда четырех» – группа высших руководителей Коммунистической партии Китая, наиболее приближенных к Мао Цзэдуну; после его смерти были арестованы и в 1981 г. осуждены за антипартийную деятельность.

77

Дэн Сяопин (1904–1997) – китайский государственный, политический и партийный деятель, фактический руководитель Китая с конца 1970-х до начала 1990-х гг., создатель принципа «четырех модернизаций» китайской экономики.

78

«Одинокая планета» («Lonely Planet») – серия путеводителей для туристов с ограниченным бюджетом, выпускаемая одноименным британским издательством с 1972 г.

79

«Тайная история Чингисхана» – книга английского писателя, поэта и художника Ричарда Персиваля Листера (1914–2014), написанная по мотивам историографического памятника монгольской литературы «Сокровенное сказание монголов» («Юань-чао ми-ши», составлено ок. 1240) и изданная в 1969 г.

80

…в сороковые годы, при Чойбалсане… – Хорлогийн Чойбалсан (1895–1952) – монгольский революционер, государственный и политический деятель, маршал, бессменный глава правительства Монгольской народной республики с 1929 г.

81

. 225. …когда грянет революция… – фраза из культового британского сериала «Гражданин Смит» («Citizen Smith», 1977–1980) o похождениях молодого марксиста, отчаянно подражающего Че Геваре в лондонском пригороде Тутинг, полностью звучит так: «Когда грянет революция, тебя первого поставят к стенке».

82

Праздник Надом – традиционное монгольское празднование середины лета, в ходе которого проводятся состязания в так называемых трех мужских играх – борьба, скачки и стрельба из лука.

83

Аймак – административно-территориальная единица Монголии, примерно соответствует области.

84

…литератор из Буэнос-Айреса предложил назвать меня noncorpum… – имеется в виду Хорхе Луис Борхес.

85

Эрхий-мерген – «Стрелок Большой палец», герой монгольской мифологии, чудесный лучник и охотник, также именуемый Тарбаган-мерген («стрелок-сурок»).

86

Тарвай (Сохор Тарвай, Слепой Тарвай) – легендарный монгольский мудрец и сказитель.

87

Бууз (бууза) – традиционное монгольское блюдо, разновидность паровых пельменей с мясной начинкой.

88

…статуэтки работы Дзанабадзара… – Дзанабадзар Гомбодоржийн, Ундур-Гэгэн (1635–1723) – крупный политический и религиозный деятель Монголии, основатель ряда монастырей, мастер художественного литья и прикладного искусства, родоначальник монгольской портретной живописи.

89

Сомон (сум) – административно-территориальная единица Монголии, примерно соответствует району.

90

Давным-давно, когда еще только зарождался бурятский народ, по южному берегу озера Байкал бродил Хоредой, молодой охотник. – Далее следует вольное переложение сказания о Хоредой-мергене, легенды о возникновении монголо-бурятской народности хори-тумед (хорь-тумат).

91

Аньоло Бронзино (Аньоло ди Козимо ди Мариано; 1503–1572) – итальянский живописец, выдающийся представитель маньеризма, придворный художник Козимо I Медичи.

92

Святой Киаран. – имеется в виду святой Киаран Старший (ум. 530), один из так называемых двенадцати ирландских апостолов, родившийся на острове Клир-Айленд и считающийся его святым покровителем.

93

Это тот, кто первым перелетел через Атлантику? – Имеется в виду Чарльз Огастус Линдберг (1902–1974), в 1927 г. первым совершивший перелет через Атлантический океан в одиночку.

94

…римские воины бросали жребий, чтобы поделить между собой одежды Иисуса. – Ин. 19: 23–24: «Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части, и хитон; хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху. Итак, сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет, – да сбудется реченное в Писании: „разделили ризы Мои между собою и об одежде Моей бросали жребий“. Так поступили воины».

95

С. 353–354. …в галерее на Курзон-стрит, где выставлялись картины какого-то Роуэнова приятеля-художника, Пиджена. Или Маджена. Или Смаджена. Что-то в этом роде. – Завуалированный намек на английского художника Фрэнка Спенсера Кертиса Баджена (1882–1971), давнего друга Джеймса Джойса, автора книги «Джеймс Джойс и создание „Уллиса“», с портретом Джойса и иллюстрациями к роману. Фамилия Pigeon буквально означает «голубь», что отсылает к главе «Токио», а Smudgeon образована от английского smudge – размазывать, что дает представление о стиле художника. Вся глава «Лондон» – оммаж джойсовскому «Уллису».

96

Вуди Вудпекер – дятел, герой мультфильмов Уолтера Ланца, выходивших в 1940–1972 гг., в переносном смысле аналогичен русскому «долбодятел».

97

И уж точно не зарежу тебя в душе хлебным ножом. – Аллюзия на триллер Альфреда Хичкока «Психоз» (1960), снятый по одноименному роману американского писателя Роберта Альберта Блоха (1959); сцена убийства в душе считается одной из самых знаменитых и узнаваемых в истории кинематографа.

98

Поле здесь только мое. – Фраза «Nobody’s turf but mine» отсылает к названию песни «It’s Nobody’s Fault But Mine» («Вина здесь только моя», 1927) американского блюзового гитариста и певца Блайнд Уилли Джонсона, более известную в версии Led Zeppelin с их седьмого студийного альбома «Presence» (1976).

99

…скорчил понимающую рожу, мол, «Отлично, Сирил!». – «Nice One, Cyril» – песня британской группы Cockerel Chorus, большой хит 1973 г.; посвящена футболисту из команды «Тотнем сперз» Сирилу Ноулзу (1944–1991) и состоит из одного куплета:

Отлично, Сирил!

Отлично, браток!

Отлично, Сирил!

Наддай еще чуток!

100

Нашу группу я назвал «Музыка случая», в честь книги одного типа из Нью-Йорка. – «Музыка случая» («The Music of Chance», 1990) – роман Пола Остера, в 1993 г. экранизированный Филипом Хаасом. По-русски и книга, и фильм известны под названием «Двойная ставка».

101

…дождаться кого-нибудь посерьезней – EMI, к примеру, или там Геффена. – EMI («Electric & Music Industries») – британская компания, основанная в 1931 г., одна из крупнейших звукозаписывающих фирм в мире. Дэвид Лоуренс Геффен (р. 1943) – американский продюсер, основавший в 1980 г. лейбл «Геффен рекордс».

102

…в середине восьмидесятых играл в сборной Англии по крикету. Дождливое было время. – Имеется в виду крикетный сезон 1985 г., когда сборная Англия выиграла турнир «Эшес». Все лето шли затяжные дожди, однако же болельщики до сих пор именуют его «летом любви».

103

Как так?! – в крикете традиционное восклицание полевых игроков, когда бэтсмен выведен из игры.

104

…пинал палую листву, стараясь не наступать на трещины… – Отсылка к английской поговорке и связанному с ней распространенному суеверию: «Step on the crack, break your mother’s back», то есть «На трещину наступишь – родную мать погубишь».

105

Ночь костров (также Ночь Гая Фокса) – ежегодный английский праздник, отмечаемый 5 ноября, в честь провала Порохового заговора 5 ноября 1605 г., когда заговорщики-католики во главе с Гаем Фоксом пытались взорвать здание парламента Великобритании.

106

Нодди – герой серии книг английской детской писательницы Энид Блайтон (1897–1968), деревянный мальчик из Страны игрушек; по книгам снят популярный американо-британский мультсериал.

107

…Северная линия… <…> …ею пользуются студентки театральной академии, которые почти наверняка станут девушками Бонда. – Королевская академия драматического искусства, одна из самых известных театральных школ в мире, находится рядом со станцией метро «Гудж-стрит» Северной линии.

108

…Дерек Джармен, и Фрэнсис Бэкон, и Джо Ортон… – Дерек Джармен (1942–1994) – британский кинорежиссер, художник, писатель. Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – британский художник-экспрессионист. Джо Ортон (1933–1967) – британский писатель и драматург, мастер черного юмора. Все трое были открытыми гомосексуалистами.

109

…епископы из «Кампании за ядерное разоружение»… – «Кампания за ядерное разоружение» – общественная организация, пропагандирующая одностороннее ядерное разоружение Великобритании, основанная в 1957 г. англиканским священником Джоном Коллинзом; ее символ – совмещенное изображение знаков семафорной азбуки N и D (Nuclear Disarmament – ядерное разоружение), впоследствии стал использоваться как универсальный символ мира («голубиная лапка»); в работе организации принимали участие христианские пацифисты.

110

…обаяшка Колин Уинсом. – Имеется в виду Колин Генри Уилсон (1931–2013), британский писатель, литературный критик и философ, среди его книг – фантастические романы, книги по криминологии и оккультизму; в искаженной фамилии обыгрывается английское слово «winsome» – «обаятельный».

111

Энди Уорхол (Анджей Вархола, 1928–1987) – американский художник, стоял у истоков поп-арта.

112

…эшеровские коты, которые синхронно гоняются за хвостами друг дружки. – Отсылка к работам нидерландского художника-графика Маурица Корнелиса Эшера (1898–1972).

113

Линдон Джонсон (1908–1973) – 36-й президент США (1963–1969).

114

Ральф Воган Уильямс (1872–1958) – британский композитор, активно использовавший народные мелодии.

115

Бертран Рассел (1872–1970) – британский философ и математик, стоял у истоков математической логики и аналитической философии, видный пацифист, лауреат Нобелевской премии.

116

Носферату – слово, происходящее от греческого νοσοφόρος («нософорос», «разносящий болезнь»), стало синонимом вампира после выхода в 1922 г. экспрессионистского шедевра Фридриха Вильгельма Мурнау «Носферату: Симфония ужаса» («пиратская» экранизация «Дракулы» Брэма Стокера).

117

«Апельсинчики как мед…» – английская детская потешка «Oranges and Lemons», о лондонских колоколах. Русским читателям известна по роману Дж. Оруэлла «1984»:

«Апельсинчики как мед», —

В колокол Сент-Клемент бьет.

И звонит Сент-Мартин:

«Отдавай мне фартинг!»

И Олд-Бейли, ох, сердит.

«Возвращай должок!» – гудит.

«Все верну с получки!» – хнычет

Колокольный звон Шордитча.

Вот зажгу я пару свеч – ты в постельку можешь лечь.

Вот возьму я острый меч – и головка твоя с плеч!

(Перев. Е. Кассировой)

118

С. 386–387. …электростанция Баттерси, похожая на перевернутый журнальный столик… – Угольная электростанция на южном берегу Темзы в лондонском районе Баттерси, здание в стиле ар-деко с четырьмя трубами высотой 109 м; работала до 1983 г., стала одной из лондонских достопримечательностей после появления в битловском фильме «На помощь» («Help!», 1965), в сериале «Доктор Кто» и на обложке альбома «Animals» (1977) Pink Floyd.

119

С. 388–389. …там я найду покой… – второе и третье четверостишие стихотворения ирландского поэта У. Б. Йейтса «Остров Иннисфри» из сборника «Роза» (1893) цитируются в переводе А. Сергеева; первое четверостишие приведено на с. 486. То же в переводе С. Сухарева («Остров на озере Иннисфри»):

Там мне спокойно будет: там с одежд рассвета тишина

Стекает каплями в траву, где песенку сверчок сокрыл;

Там ярким жаром залит день, мерцаньем ночь полна

И вечер полон ласточкиных крыл.

Уйти хочу, уйти скорей: всю ночь и день-деньской

Я слышу неумолчный плеск, озерную волну,

Остановясь на перекрестке, на серой мостовой,

И вслушиваясь в сердца глубину.

120

…с тех пор, как Родни написал биографию принцессы Маргарин. – Имеется в виду биография принцессы Маргарет (1930–2002), младшей сестры королевы Елизаветы II, якобы написанная ее бывшим любовником, баронетом Родериком (Родди) Левеллином.

121

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – друг и биограф видного английского критика, поэта и лексикографа Сэмюэла Джонсона (1709–1784).

122

Эдвард Хит (1916–2005) – политик-консерватор, премьер-министр Великобритании в 1970–1974 гг.

123

Альберт Швейцер (1875–1965) – немецкий теолог, философ, врач, лауреат Нобелевской премии мира (1962).

124

Кролик Питер – персонаж из сказок британской детской писательницы Хелен Беатрис Поттер (1886–1943).

125

Сэмюэл Пипс (1633–1703) – британский политический деятель, реформатор военно-морского флота, видный мемуарист.

126

Как будто одновременно играю в «Томми» и в «Король и я». – Имеется в виду «Tommy» (1969), рок-опера группы The Who, в 1975 г. экранизированная Кеном Расселом и поставленная на Бродвее в 1993 г., а в лондонском Вест-Энде – в 1996 г. «Король и я» («The King and I», 1951) – мюзикл Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II, в 1956 г. экранизированный Уолтером Лангом, главные роли исполнили Юл Бриннер и Дебора Керр.

127

У вас очень красивое имя, Нэнси Йокам. Вы, наверное, из Нэшвилла. – Нэнси – однофамилица популярного американского кантри-исполнителя Дуайта Йокама (р. 1956), а город Нэшвилл, штат Теннесси, считается столицей кантри-музыки.

128

Графство Корк – юго-западный (то есть самый дальний от Лондона) край Ирландии.

129

Кири Те Канава (р. 1944) – новозеландская оперная певица, сопрано, мировая знаменитость.

130

Сэмюэл Беккет (1906–1989) – франко-ирландский писатель и драматург-абсурдист, лауреат Нобелевской премии по литературе 1969 г., наибольшую известность принесла ему пьеса «В ожидании Годо».

131

…почти так же просто, как стать лондонским таксистом. – Вот уже более 150 лет водители лондонских такси – «черных кэбов» – получают лицензию только после сдачи особого экзамена под названием «Знание», подготовка к которому может занять три-четыре года, поскольку требуется затвердить наизусть все улицы и достопримечательности Лондона и кратчайшие маршруты следования из одной точки города в другую.

132

Брикстонская академия – одна из ведущих концертных площадок Лондона, ночной клуб и театр; построена в 1929 г. как кинотеатр, в 1981-м реконструирована под концертный зал вместимостью 5 тыс. человек, где выступали многие знаменитые рок-исполнители.

133

Джон Пол Гетти (1932–2003) – британский миллиардер американского происхождения, филантроп и библиофил.

134

…новая технология под названием «Кванког». – Имеется в виду «квантовая когнитивность» или «квантовое сознание» – концепция, изложенная в 1989 г. Роджером Пенроузом в книге «Новый ум короля» о теории так называемого сильного искусственного интеллекта.

135

Дэви О’Брудар – житель острова носит имя известного ирландского поэта-якобита (1625–1698), который пытался, на манер ирландских средневековых бардов, зарабатывать на жизнь исключительно творчеством, но не очень успешно.

136

Фастнетская регата (Fastnet Race) – яхтенная регата, проводится у побережья Ирландии раз в два года; длина дистанции – 608 миль.

137

Неверно полагать, что задача физики – объяснение того, как устроена природа. – Это, продолжал Бор, задача философов.

138

Тимоти Лири (1920–1996) – американский писатель, психолог и философ, «психоделический гуру», апологет исследования и употребления ЛСД.

139

Садовые ножницы гнома щелкали за окном. – Завуалированная отсылка к эпизоду из «Братства кольца», первой книги трилогии Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец».

140

Кларсах – кельтская арфа небольших размеров.

141

С. 447–448. …балладу Вэна Моррисона «The Way Young Lovers Do»… – «The Way Young Lovers Do» («Так поступают молодые любовники») – песня видного ирландского автора-исполнителя Вэна Моррисона (Джордж Айвэн Моррисон, р. 1945) с альбома «Astral Weeks» (1968).

142

«Chinatown, My Chinatown!» («Чайнатаун, мой Чайнатаун!») – популярная песня Уильяма Джерома и Джина Шварца, написанная в 1910 г. и впоследствии ставшая джазовым стандартом.

143

…куда легче, чем Кеплеру, который рассчитал эллиптическую орбиту Марса при помощи одного лишь гусиного пера. – Немецкий математик и астроном Иоганн Кеплер (1571–1630) опубликовал свои законы движения планет в книге «Новая астрономия» (1609).

144

«Гольдберг-вариации» – цикл клавирных пьес И. С. Баха, опубликованный в 1741 г. как часть «Клавирной практики»; включает в себя начальную и заключительную арии и 30 вариаций.

145

Я – старый мореход, черный блокнот – мой альбатрос. – Отсылка к поэме английского поэта Сэмюэля Кольриджа (1772–1834) «Сказание о старом мореходе» (1798), положившей начало английскому романтизму; на русском языке известна в переводах Н. Гумилева и В. Левика.

146

С. 467–468. …свет завершил свое двадцатишестиминутное путешествие на легковозбудимых электронах моей сетчатки. – Вообще-то, солнечный луч долетает до Земли за восемь минут.

147

…король Кухулин отдал все свои сокровища Красавчику принцу Чарли. – Кухулин – герой ирландских саг уладского (ольстерского) цикла. Красавчик принц Чарли, или Молодой Претендент (Карл Эдвард Стюарт, 1720–1788) – предпоследний представитель дома Стюартов, претендент на английский и шотландский престолы, глава восстания против дома Ганноверов; популярный герой шотландского фольклора.

148

С. 473–474. Вигнер утверждает, что сознание человека сводит бесконечное множество вселенных в один-единственный мир. – Юджин Вигнер (1902–1995) – венгерский физик и математик, с 1930 г. в США, лауреат Нобелевской премии по физике (1963) «за вклад в теорию атомного ядра и элементарных частиц, особенно с помощью открытия и приложения фундаментальных принципов симметрии»; имеется в виду мысленный эксперимент квантовой механики, так называемый парадокс друга Вигнера и вытекающую из него интерпретацию фон Неймана – Вигнера о коллапсе волновой функции, вызываемом сознанием.

149

…за последние семнадцать лет я провела с Лиамом только пять лет и девять месяцев. Всего двадцать шесть процентов. – На самом деле 34 %. Что-то автора (или героиню) опять клинит на числе 26 (см. с. 467).

150

Нельзя ли ненароком превратить отсутствие рыбы и хлебов в питательный обед? – Аллюзия на так называемое насыщение множества народа, два чуда, сотворенных Иисусом Христом: «Чудо пяти хлебов и двух рыб» (Мф. 14: 13–21, Мк. 6: 31–44, Лк. 9: 10–17 и Ин. 6: 5–15) и «Чудо семи хлебов и рыбок» (Мк. 8: 1–9, Мф. 15: 32–39).

151

Мы отплясали последнее фанданго… – Чуть измененная первая строка песни «A Whiter Shade of Pale» («Белее бледного»), первого сингла арт-рок-группы Procol Harum. Выпущенный 12 мая 1967 г. сингл к 8 июня поднялся на первую строчку британского хит-парада и продержался там шесть недель. Партия «хэммонд»-органа, исполненная Мэттью Фишером, является парафразом Сюиты ре мажор № 3 И. С. Баха.

152

Встану я, и пойду… – первая строфа стихотворения У. Б. Йейтса «Остров Иннисфри» из сборника «Роза» (см. с. 388–389) в переводе А. Сергеева. То же в переводе С. Сухарева:

На остров Иннисфри хочу уйти, уйти скорей:

Там, над водою, хижину из прутьев я бы сплел,

Поставил улей, посадил бобы – и на своей

Поляне жил один, в гуденье пчел.

153

Океанское дитя – выражение из песни Джона Леннона «Julia» с так называемого «Белого альбома» (1968) The Beatles; обыгрывает имя Йоко, которое записывается иероглифами, означающими «дитя моря».

154

«Братья Блюз» («The Blues Brothers», 1980) – комедийный мюзикл Джона Лэндиса, в главных ролях Дэн Эйкройд и Джон Белуши; также в фильме снимались Кэб Кэллоуэй, Джеймс Браун, Джон Ли Хукер, Рэй Чарльз, Арета Франклин.

155

Эдмунд Хилари (1919–2008) – новозеландский альпинист, первый покоритель Эвереста (1953).

156

Доктор Белл – Александр Грэм Белл (1847–1922) – американо-канадский изобретатель и ученый шотландского происхождения, основатель телефонной компании, названной его именем; среди прочего исследовал возможность использования в телекоммуникации светового луча, что в конечном итоге привело к созданию волоконно-оптических технологий.

157

«Rocky Road to Dublin» («Каменистая дорога в Дублин») – ирландская джига XIX в. (музыка народная, слова Д. К. Гэвэна).

158

…ток-шоу Бэта Сегундо «Ночной поезд»… – Имя ведущего, в данном случае уменьшительное от Бартоломео, означает «летучая мышь».

159

С. 508.…мистер Лу Рид, краса и гордость Нью-Йорка, перенесет вас на свой «Satellite of Love». – Лу Рид (Льюис Аллан Рид, 1942–2013), выдающийся американский музыкант, в 1965–1970 гг. лидер группы The Velvet Underground. «Satellite of Love» («Спутник любви») – песня с его альбома «Transformer» (1972), выпущенная синглом в феврале 1973 г.

160

…композиция Чета Бейкера «It Never Entered My Mind»… – См. примеч. к с. 98. Чет Бейкер исполнил эту композицию в 1959 г. (альбом «Chet»), а барабанивший на этой записи Конни Кэй играл и на альбоме Вэна Моррисона «Astral Weeks» (см. примеч. к с. 447–448).

161

…Грэм Парсонс споет «In My Hour of Darkness» вместе с… Эммилу Харрис… – Грэм Парсонс (Ингрэм Сесил Коннор III; 1946–1973), один из основоположников кантри-рока, играл в группах The Byrds и The Flying Burrito Brothers. «In My Hour of Darkness» («В час затмения») – заключительная песня с альбома «Grievous Angel», записанного Парсонсом и Харрис летом 1973 г. и выпущенного в январе 1974-го, уже после смерти Парсонса.

162

«Хладнокровное убийство» – вышедший в 1966 г. документальный роман Трумена Капоте (1924–1984) о немотивированном убийстве канзасской семьи двумя юными психопатами.

163

…прослушали композицию Тома Уэйтса «Downtown Train»… – «Downtown Train» («Поезд в центр») – песня американского певца и композитора Тома Алана Уэйтса (р. 1949) с альбома «Rain Dogs» (1985); кавер в исполнении Рода Стюарта вошел в 1989 г. в первую десятку хит-парада.

164

…великолепную троицу – «Stringman» Нила Янга, «Jokerman» Боба Дилана и «Superman» Барбры Стрейзанд. – «Stringman» – песня Нила Янга с неизданного студийного альбома «Chrome Dreams» (1977), впоследствии включенная в концертную запись «Unplugged» (1993); «Jokerman» – песня с альбома Боба Дилана «Infidels» (1983); «Superman» – песня Ричи Снайдера с одноименного альбома Барбры Стрейзанд (1977).

165

Женщина в гамаке читала Книгу Исход. – В библейской Книге Исход, в частности в 10-й главе, содержится описание казней египетских.

166

От города Алис 37-я магистраль, чернее битума, ровнехонько, как по линейке, идет до мексиканской границы. – Ошибка автора; 37-я магистраль идет от Корпус-Кристи на юге залива к Сан-Антонио, а вот 281-я федеральная автомагистраль действительно проведена как по линейке, с севера на юг, до мексиканской границы, и у города Алис пересекается с 37-й магистралью.

167

…решил обставить Орсона Уэллса. – Имеется в виду радиоспектакль режиссера Орсона Уэллса (1915–1985) по роману «Война миров» Герберта Уэллса, поставленный как документальный репортаж с места событий и вызвавший при трансляции (30 октября 1938 г.) массовую панику.

168

Квадрант Дельта – один из четырех квадрантов Млечного Пути в телесериале «Стар-трек» («Звездный путь»).

169

…послушать Боба Дилана о том, как «Мир сошел с ума». – «Мир сошел с ума» («World Gone Wrong») – первая песня с одноименного альбома Боба Дилана, выпущенного в 1993 г. и состоящего исключительно из народных песен.

170

«Misterioso» Телониуса Монка – знаменитый монковский блюз, впервые записанный им 2 июля 1948 г., самое известное исполнение – 1957 г., с Сонни Роллинзом на тенор-саксофоне.

171

…бриллиант под названием «Anima» с редкого диска Милтона Насименто… – Милтон Насименто (р. 1942) – бразильский певец и гитарист; «Anima» – композиция с его одноименного альбома (1982).

172

…«Saudade Fez Um Samba» бессмертного Жоао Жильберто. – Жоао Жильберто (1931–2019) – бразильский певец, гитарист и композитор, «отец босановы». Композицию Рональдо Босколи и Карлоса Лиры «Saudade Fez Um Samba» («Самба о том, как мне тебя не хватает») записал в 1959 г.

173

Ультраволны (тж. гиперволны) – волны, распространяющиеся со сверхсветовой скоростью в циклах Э. Э. «Дока» Смита «Ленсман», А. Азимова «Основание», сериале «Стар-трек» и другой фантастике.

174

Унабомбер – Теодор Качински (р. 1942), математик, с 1971 г. живший затворником в Монтане; в 1975–1995 гг. разослал почтой 16 бомб, адресованных университетам и авиалиниям, в результате чего погибли трое и были ранены 23 человека.

175

Вместе тушите кроликов в скороварке? – Аллюзия на американский триллер «Роковое влечение» («Fatal Attraction», 1987, реж. Эдриан Лайн, в главных ролях Майкл Дуглас и Гленн Клоуз), где героиня убивает домашнего кролика и варит его на кухне любовника.

176

Доктор Дулиттл – доктор, понимавший язык зверей, герой цикла повестей-сказок британского писателя Хью Лофтинга (1866–1947). «Доктор Айболит» К. Чуковского – вольное переложение первых двух повестей о Дулиттле.

177

…Опал хочет пригласить тебя в свою программу. – Имеется в виду популярная радио- и телеведущая Опра Уинфри (р. 1954) с ее «Книжным клубом Опры».

178

…лорд Руперт с тридцать третьего этажа. – Имеется в виду Кит Руперт Мердок (р. 1931), австрало-американский предприниматель, медиамагнат, владелец СМИ, теле- и кинокомпаний, в частности, ему принадлежат холдинговые компании «News Corp» и «XXI Century Fox».

179

Где малиновке укрыться? Ей, бедняге, хуже всех. – Из «Песен матушки Гусыни», классического собрания английских детских стихов, считалок, загадок и т. п.:

Ветер с севера грозится,

Значит, скоро будет снег.

Где малиновке укрыться?

Ей, бедняге, хуже всех.

Будет зимовать в сарае,

Клюв зароет под крыло

И нахохлится, стараясь

Уберечь свое тепло.

(Перев. Г. Варденги)

180

«Still Crazy After All These Years» («После стольких лет все еще без ума») – первая песня на одноименном альбоме Пола Саймона, выпущенном в 1975 г.

181

…великий Фредди Меркьюри, мир его праху, исполнил «Who Wants to Live Forever». – «Who Wants to Live Forever» («Кто хочет жить вечно») – баллада группы Queen написана гитаристом Брайаном Мэем для фильма «Горец» (1986), в том же году включена в их альбом «Kind of Magic».

182

…предыдущую песню, смитсовскую «Bigmouth Strikes Again», я посвятил бывшей жене. – Песня «Bigmouth Strikes Again» (в вольном переводе: «Болтать – не мешки ворочать») британской группы The Smiths с альбома «The Queen is Dead» (1986) начинается очень по-доброму:

Sweetness, sweetness I was only joking

When I said I’d like to smash every tooth

In your head

Oh… sweetness, sweetness, I was only joking

When I said by rights you should be

Bludgeoned in your bed.

183

Мус-Джо – город на юге канадской провинции Саскачеван.

184

«Половина моих слов лишена смысла, поэтому я просто спою тебе о любви…» – произвольно скомпонованные строки из песни «Джулия», в которой Джон Леннон использовал цитату из книги Халиля Джибрана «Песок и пена» (1926): «Половина из того, что я говорю – бессмыслица, но я говорю это затем, чтобы другая половина до тебя дошла».

185

Красивое имя – Джолин. Ваши родители любят Долли Партон? – Долли Партон (р. 1946), известная американская кантри-певица, автор и исполнитель, написала песню «Jolene» в 1973 г. для одноименного альбома; в 2004 г. песня была включена в список 500 величайших песен всех времен по версии журнала «Роллинг стоун».

186

…Арета Франклин споет «I Say а Little Prayer for You». – Песня «I Say a Little Prayer for You» («Я за тебя молюсь») написана Бертом Бакараком и Хэлом Дэвидом для Дионн Уорвик в 1967 г. Версия Ареты Франклин входит в ее альбом «Aretha Now» (1968).

187

Третий и четвертый законы воспрещают подобное. – Здесь и далее имеются в виду три закона робототехники, широко используемые в фантастической литературе и впервые сформулированные Айзеком Азимовым в рассказе «Хоровод» (1942): «(1) Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред. (2) Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону. (3) Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому или Второму Законам» (перев. А. Иорданского). Впоследствии, в романе «Роботы и империя» (1986) Азимов добавил к ним четвертый закон, назвав его Нулевым: «Робот не может причинить вред человечеству или своим бездействием допустить, чтобы человечеству был причинен вред».

188

…«Speed of the Sound of Loneliness» Нэнси Гриффит… – Нэнси Гриффит (р. 1953) – фолк- и кантри-певица, автор-исполнитель. Песню Джона Прайна «Speed of the Sound of Loneliness» («Скорость звука одиночества») исполнила на альбоме «Other Voices, Other Rooms» (1993), составленном из каверов и названном по дебютному роману Трумена Капоте.

189

…«Fairytale of New York» волшебных раздолбаев The Pogues. – The Pogues – выдающаяся ирландская фолк-панк-группа под управлением Шейна Макгоуэна. «Fairytale of New York» – песня с их альбома «If I Should Fall from Grace with God» (1988), которую Макгоуэн исполнил дуэтом с Кирсти Макколл (дочерью великого фолкера Юэна Маккола).

190

…которую записал для нас Джон Ли Хукер. Итак, «I Cover the Waterfront»… – Джон Ли Хукер (1917–2001), знаменитый блюзмен, записал несколько версий популярного джазового стандарта «I Cover the Waterfront» («Я слежу за набережной», 1933) Джонни Грина и Эдварда Хеймана, причем внес значительные изменения в оригинальную музыку и текст, так что на своем альбоме «Mr. Lucky» (1991) он указан автором песни.

191

Кенни Джи (Кеннет Горелик, р. 1956) – американский саксофонист, звезда smooth-джаза.

192

…прозвучала песня «Где цветет душистый вереск» в исполнении The Byrds. – Шотландская/ирландская народная баллада «Wild Mountain Thyme» получила широкую известность в версии ирландского музыканта Фрэнсиса Макпика, записанной в 1950-е гг., и входила в репертуар многих известных исполнителей; в частности, The Byrds включили ее в свой третий студийный альбом «Fifth Dimension» (1966).

193

А там, в твоей воображаемой Эритрее, на пути следования колонны нет каких-нибудь мостов? Таких, чтобы висели повыше над ущельем поглубже. – Отсылка к этико-теологической проблеме, описанной в романе «Мост короля Людовика Святого» (1927) Торнтона Уайлдера.

194

«Цеппелины» спели «Going to California»… – «Going to California» («Поездка в Калифорнию») – предпоследняя песня с альбома «Led Zeppelin IV» (1971).

195

…Битлы – «Here Comes the Sun»… – «Here Comes the Sun» («Восходит солнце») – первая песня на второй стороне альбома «Abbey Road» (1969), написана Джорджем Харрисоном.

196

Танэда Сантока – псевдоним Танэды Сэити (1882–1940), японского поэта, мастера хайку.

Content

Дэвид Митчелл
Литературный призрак

Окинава

Токио

Гонконг

Святая гора

Монголия

Санкт-Петербург

Лондон

Клир-Айленд

«Ночной поезд»

Подземка

Благодарности

От редактора

1