Марина Аэзида

Хасинто

Часть первая

Глава 1

Хасинто запрокинул голову и в очередной раз уставился на беременное грозой небо. Изжелта-синие тучи складывались в образ громадного чудовища, как-то раз виденного на старой гравюре. Казалось, оно вот-вот придавит и буковую рощу на горизонте, и далекую горную цепь, и высокий холм, опоясанный крепостной стеной.

Воздух, пропитанный терпкостью трав, липнул к телу, заставив Хасинто взмокнуть от пота. По спине, груди, вискам и шее стекали раздражающие кожу струйки. Потели даже ладони, их то и дело приходилось вытирать об одежду.

Всадникам из его свиты ехать по жаре тоже было тяжко. Наверняка и весельчак Мигель, и вечно хмурый Чебито, и старый Фернандо мечтали о дожде так же сильно, как Хасинто. Сейчас даже противная морось порадовала бы, но лучше — хороший свежий ливень.

А если небо обрушится на замок и утопит его вместе с владельцем — будет и вовсе славно.

Хасинто пришпорил Валеросо и усмехнулся бестолковым мыслям. Ведь ясно, что небеса по хотению людей на землю не падают — только по воле Божьей. Ливни же замку не навредят, да и грешно желать смерти брату по вере, тем более что за стенами скрывается не только проклятый Иньиго Рамирес, но и Марита…

Марита… Стоило о ней вспомнить, как сердце зашлось в рваном ритме, будто не сердце вовсе — кастаньеты. Кровь и так чуть не вскипала от зноя, а тут и вовсе пламени ада уподобилась. Вот-вот испепелит!

Марита… Черные кудри, белое лицо, восхитительно-алые губы и крошечная родинка на левой щеке… Глаза синие-синие, как небо ранней осенью.

Марита… Как часто она приходила в нечистых снах! Обычно на рассвете, незадолго до утренней молитвы. Ласково смотрела, медленно-медленно проводила языком по своим губам, а затем ее рука скользила вниз — по нежной шее, между грудей, по животу и, скомкав тонкую ткань ночной сорочки, замирала между ног.

В такие мгновения Хасинто всякий раз просыпался, изливая семя. Щеки горели, а на лбу выступали капельки пота. Хотелось тотчас забыть искушение — несомненно, посланное отцом всей лжи, — до того стыдно было! Но и сладко тоже было…

Он наскоро вытирался грубым шерстяным одеялом, натягивал широкие штаны-брэ и менял камизу[1] — чтобы святые отцы ничего не заметили.

В своем грехе исповедовался не раз и, следуя наказу падре, каждый вечер не единожды читал Pater noster[2] и Confiteor Deo omnipotenti[3].

Спустя полгода Хасинто почти отчаялся, но тут сны наконец ушли. Греховные желания сменились чистыми. Захотелось служить Марите, совершать ради нее подвиги, как герои из легенд, а когда его посвятят в рыцари, жениться.

Да только он опоздал. Она вышла замуж за другого. Вместо того, чтобы стать сеньорой де Варгас, превратилась в сеньору де Лара.

О том, что Марита этому рада, Хасинто даже думать не хотел. Наверное, она просто покорилась воле отца, как надлежит хорошей дочери. Согласия женщин в таких вопросах не спрашивают, а для идальго Санчеса де Рохес неслыханная удача — породниться с рико омбре[4]. Вот он и отдал ему Мариту, тут дивиться нечему. Но почему де Лара пошел на неравный брак? Загадка. Может, из-за похоти? Не сумел соблазнить деву и решил заполучить ее, обвенчавшись. Теперь бедная Марита принадлежит старику.

Хасинто, впрочем, не знал точно, сколько сеньору лет. Вроде около сорока, а то и больше. Наверняка обрюзгший толстяк, чьи славные дни остались далеко в прошлом.

Иньиго Рамирес, конечно, не подозревал, что Хасинто его терпеть не может, и пожелал видеть своим оруженосцем. Вообще-то служить рико омбре, а после принять от него рыцарское посвящение — большая честь. Не каждый ее достоин, не каждому она выпадает, нужно бы гордиться, радоваться… Хасинто гордился, а вот радоваться не получалось. Но благополучие рода и долг важнее чувств.

Поэтому он и едет в чужие владения, к чужому человеку. Хотя сейчас, раздраженный, утомленный духотой, он не мог ненавидеть де Лару по-настоящему. Да и просто что-то чувствовать было сложно. Мысли ползли с неохотой, еле-еле, злость беспомощным моллюском всплывала из глубин души — и тут же снова растворялась. Чуть дольше держались думы о Марите — беспокойные, будоражащие. Как она поведет себя, увидев Хасинто? А каково будет встречаться с ней взглядами? Отразятся ли на ее лице печаль и тоска о потерянной любви?

Усталый рассудок порождал глупые мечтания: вот он, верный оруженосец, выносит смертельно раненого сеньора из битвы. А тот, умирая, просит его позаботиться о жене…

Или вот: не в силах противиться любви, Хасинто и Марита идут на грех и сбегают. Ее муж бросается в погоню, но, видя силу их чувств, не решается мстить, а говорит что-то вроде: «Не я, но Бог станет вам судией». И уезжает.

Конечно, эти измышления — несуразица, нелепица. Так всегда бывает — представляешь одно, а на деле выходит иначе. Скорее всего, сейчас тоже так получится, но мечтать приятно. Уж точно приятнее, чем злиться. Тем более такой ленивой, вялой от жары злостью.

Последнюю четверть пути Хасинто провел в тягучей полудреме, свесив голову на грудь. Изредка приоткрывал глаза, пытаясь смотреть на дорогу, но тяжелые, непослушные веки тотчас снова опускались.

Очнулся он неожиданно. Вздрогнул, выпрямился и, крепче сжав поводья, заозирался. Никакой опасности. Да и не должно ее быть: не просто же так его сопровождают трое кабальерос.

Плечи расслабились и поникли. Впору снова уснуть, да не следует: конец пути близко. Хорош он будет, если с заспанным видом к сеньору явится.

Наружная стена выросла резко, вдруг: только что находилась в отдалении — и вот уже возвышается, нависает. Словно нет ничего, кроме нее. Угрюмая, мощная, с ощеренной пастью ворот, она сливалась с сизым небом и походила на дракона, охранявшего сокровище — спящего, но готового испепелить того, кто потревожит.

Хасинто зажмурился на несколько мгновений, передернул плечами и сглотнул собравшуюся слюну. Опомнившись, устыдился. Ведь всем известно, что драконов не существует, их еще в древности истребили рыцари-драконоборцы. А если бы даже существовали, бояться все равно постыдно. Пусть он в последние два года почти не покидал монастырь, а во все предыдущие — родовой замок, это не оправдание. Будущий рыцарь должен быть храбр сердцем и благороден душой. Единственный страх, ему дозволенный — страх перед Господом.

Хасинто мотнул головой, отгоняя наваждение, и, приосанившись, прогудел в рог. Таков обычай, хотя дозорные с башен, без сомнения, уже издали заметили отряд из четырех всадников.

Дождавшись ответного зова, Хасинто двинулся по широкому мосту, перекинутому через ров. До ворот доехать не успел: путь преградили четверо копейщиков.

— Приветствую, кабальеро, — вперед выдвинулся верзила с широченными плечами и скошенной влево челюстью. — Позвольте спросить, кто вы и с чем пожаловали?

— Я Хасинто Гарсиас де Варгас, вассал дона Иньиго, сеньора де Лара. Он ждет меня.

О том, что он будущий эскудеро[5] ненавистного Иньиго, Хасинто умолчал. Об этом и думать-то было неприятно, не то что говорить.

Как же он удивился и разозлился, услышав:

— Хасинто Варгас? Оруженосец? Знаем, как же. Дон Иньиго вас ждал, это верно.

— Так я могу пройти? — спросил Хасинто, пряча досаду.

— Конечно, ваша милость, — стражник добродушно осклабился. — Родриго вас проводит.

Он махнул рукой на пучеглазого юношу с редкой бородкой, а Хасинто внимательнее осмотрел стражников. У каждого из них имелся хоть какой-то, да изъян. У одного челюсть сломана, у второго вот-вот глаза из глазниц вывалятся. У третьего рожа обезображена оспинами, а у четвертого на лице и вовсе живого места нет: за багровыми рубцами даже черт не угадать. Возможно, это случайность. А может, Иньиго Рамирес намеренно держит в замке лишь уродливых мужчин. Понятно: к чему искушать красавицу-жену? Зато это давало надежду! Или…

Хасинто пронзило неприятное предчувствие: вдруг, увидев будущего оруженосца — молодого, высокого, без изъянов, — сеньор не примет клятву и отошлет его обратно? Такой великий позор даже представить страшно.

— Ваша милость, так вы въезжаете? — переспросил стражник.

— Да, — опомнился Хасинто.

Следом за Родриго он и его рыцари миновали ворота и оказались в первом дворе. Кроме гарнизонных жилищ здесь же находились мельница, колодец и большой хлев, из которого доносилось коровье мычание. Под лохматыми каштанами гуси пощипывали травку. А вот людей было мало — наверное, попрятались, опасаясь грядущего дождя.

На полпути Родриго остановился и повернулся к Хасинто.

— Ваши спутники могут разместиться здесь. — Он указал на один из длинных домов. — Приветим, как надо, постелью и едой не обидим, о лошадях тоже позаботимся. У нас, знаете, и на этом дворе конюшня есть, — в голосе стражника прозвучала гордость.

— Благодарю. — Хасинто кивнул и перевел взгляд на Мигеля. — Отдохните как следует, наберитесь сил, а там и обратно езжайте.

— Да, сеньор.

Мигель улыбнулся во весь рот и спрыгнул с лошади. Спешились и остальные, а у Хасинто сердце сжалось. Еще нескоро он увидит своих людей. Теперь ему самому предстоит служить, причем тому, кому служить не хочется. Словно уловив его настроение, Миго попытался приободрить:

— Удача любит смелость и доблесть, а вы и тем, и другим не обделены. Вот она на вас свой взор и обратила, сделала оруженосцем рико омбре. Благослови вас Бог.

Хасинто кисло улыбнулся, махнул на прощание рукой и, не оборачиваясь, двинулся за провожатым к внутренней стене. Там прозвучали те же вопросы, те же ответы, что и снаружи, потом стражники открыли ворота.

— Дальше провожать не надо, — обратился Хасинто к Родриго. — Сам дорогу найду.

Не хватало еще, чтобы при встрече с доном стражник воскликнул что-нибудь вроде: «Сеньор, ваш оруженосец пожаловал!»

Правда, куда идти, он не знал, но надеялся, что быстро поймет. Когда же оказался на замковом дворе и спешился, то растерялся. Донжон-то вот, впереди — длинный, высокий, с двумя зубчатыми башнями. А где вход в него, неясно. К тому же сначала нужно Валеросо в конюшню устроить. Слуг, которые могли отвести туда коня, как назло поблизости не оказалось — не кричать же через все подворье, подзывая тех, кто копошился поодаль. Просить же помощи у стражников после того, как сам от нее отказался, глупо.

Он свернул направо в надежде, что среди торчащих там амбаров, сараев и прочих дворовых построек отыщется конюшня. Валеросо заартачился: подался назад и взвился на дыбы так, что поводья больно врезались в ладонь и едва не выскользнули из нее.

— З-зараза! — выругался Хасинто, пытаясь справиться с жеребцом.

Тот же, громыхнув копытами о камень мостовой, истошно заржал. Словно вторя этим звукам, молния рассекла небо и зарокотал гром. Выходит, Валеросо просто почуял близость грозы, потому испугался.

— И ты считаешь себя боевым конем? — с усмешкой спросил Хасинто.

Встрепенулся ветер, прохлада окатила лицо. Для измученного жарой просто дар Божий! Втягивать влажный холодный воздух ноздрями, ртом и как будто даже кожей — ни с чем не сравнимое наслаждение. Наверное, рыцари посреди пустыни чувствовали то же, набредая на оазис.

Ветер рванул. Еще и еще раз. Но теперь принес не свежесть, а колючую удушливую пыль.

Нужно скорее найти конюшню.

Хасинто с удвоенной силой потянул Валеросо за собой. Тот, будь славен, больше не сопротивлялся. Правда, не успели они с конем сделать нескольких шагов, как грянул ливень. Ледяной, больно бьющий по телу косыми струями. Крупная градина угодила прямо в темечко.

— Mierda![6] — ругнулся Хасинто.

Очертания дворовых построек размылись в белесой пелене дождя, идти пришлось почти зажмурившись. Подумать только: не так давно он чуть ли не мечтал о ливне. Небеса же решили подшутить и разверзлись именно сейчас, когда это не только ни к чему, но и не вовремя. Наказание Господне! Явиться к Иньиго Рамиресу мокрой курицей с монастырского подворья — хуже не придумать. Бежать в укрытие еще ужаснее — этак он покажет себя изнеженным юнцом. К тому же поздно: дождь уже волосинки сухой не оставил.

За каменным, похожим на кузницу строением заржала лошадь, и Хасинто, вскрикнув от радости, бросился на звук.

И впрямь конюшня! А возле нее человек в простой одежде, посмеиваясь, пытается завести внутрь перепуганную, бьющую копытами кобылицу. Наверное, младший конюх.

Хасинто приблизился.

— Эй! — окликнул он мужчину и тот обернулся. — Отведи моего коня в стойло!

Конюх склонил голову набок, слегка нахмурился, будто недоумевая, а затем усмехнулся.

— Конечно… олько угом…. эт… …сиху.

— Что?! — спросил Хасинто: за грохотом дождя разобрать слова сложно.

Мужчина кивнул на лошадь, все еще неспокойную, и, перекрикивая шум ливня, повторил:

— Да! Но сначала. Эту. Бесиху. Угомоню!

Хасинто не хотел ждать. В конце концов, он и сам может завести Валеросо в конюшню. Не стоять же здесь, не мокнуть лишь потому, что одна из кобыл де Лары взбесилась. К тому же холодно — зубы хоть едва заметно, а постукивают.

Он обогнул незадачливого конюха, открыл двери конюшни и вошел. Тут же обдало влажным теплом, а в нос ударили запахи свежего сена и навоза. В конюшне родного замка стояли такие же. Совсем не те, что в огромном монастырском хлеву, где лошади и коровы, козы и свиньи мирно соседствовали друг с другом.

Как только глаза привыкли к свету единственной масляной лампы, подвешенной на вбитом в стену крюке, Хасинто отвел жеребца в одно из пустующих стойл. Больше ничего не успел сделать: скрипнула и хлопнула дверь, глухо застучали копыта, зашелестели шаги — явился конюх со своей «бесихой». Не обращая внимания на Хасинто, он расседлал ее и принялся чистить. Можно было окликнуть мужчину, но тот как раз оглянулся и бросил через плечо:

— Что привело вас в земли Лара?

— Мне нужен твой сеньор, — Хасинто думал сказать это властным тоном, а получилось, что протараторил. Вот проклятье!

— Мой? Так это вам в Леон надо.

Мужчина наконец закончил с кобылой, завел ее в стойло, а вернувшись, встал в двух шагах от Хасинто.

— В столицу вам нужно, — повторил он.

В его взгляде не иначе как усмешка сверкнула. Впору бы возмутиться, но лучше выяснить как можно больше.

— То есть как? Когда же он вернется?

— А куда ему возвращаться? — Незнакомец широко улыбнулся. — Мой сеньор и так в своих владениях.

Язык чесался осадить дерзкого конюха, вот только прежней уверенности в том, что перед ним конюх, не было: в поведении мужчины чувствовался какой-то подвох. Пришлось напомнить себе, что терпение и скромность — добродетели.

— Я Хасинто Гарсиас де Варгас, вассал сеньора де Лара, — в этот раз голос получился таким, каким надо: твердым, но доброжелательным. — Дон Иньиго меня ждет.

— Верно. Я и есть дон Иньиго, и я вас ждал. Правда, немного позже. Дней этак через пять.

Хасинто торопливо поклонился, приветствуя сеньора, а потом его бросило в жар. Пожалуй, так жарко не было, даже когда он ехал под душным предгрозовым небом. И почему он из-за любой ерунды краснеет? Подумаешь — сеньора не узнал! Он и не мог: слишком давно его видел, в детстве. Приехал раньше времени? Да после того, как услышал, чьим оруженосцем станет, просто невозможно было оставаться в родном замке. Мучиться бессильной злобой, сплетенной с гордостью и робкой надеждой заполучить чужую жену. Потому отправился в путь уже на третий день после возвращения из монастыря. Матушка, конечно, возражала: хотела подольше побыть с сыном, говорила, что соскучилась. Хасинто не послушал, и она смирилась. Нежная, добрая, милосердная матушка всегда со всем смирялась. Несомненно, ей уготовано место на небесах. В отличие от него, пренебрегшего материнской просьбой и тем самым презрев сыновний долг…

Сожаления быстро промелькнули в голове и улетучились. Куда больше его сейчас занимал де Лара — если это правда он. Нарисованный в мыслях облик никак не вязался с настоящим. Вместо тучного рыцаря в богатых одеждах и с выпирающим брюхом — осанистый, вовсе не старый мужчина. Под прилипшей к телу туникой угадываются мышцы, о каких Хасинто остается только мечтать. Лицо скуластое, нос с горбинкой, в черных волосах серебрятся только две седые прядки. Что хуже всего, они его даже не портят! Но, может, при свете дня седины окажется больше, чем при отсветах тусклой лампы?

И все же: если это правда Иньиго Рамирес, то почему на нем некрашеная камиза, поношенные бурые шоссы[7], домашняя шапка да поцарапанные сапоги, подобающие разве что прислуге? Оружия на поясе нет… Так может, это все-таки конюх, решивший изобразить господина?

Сеньор-конюх, судя по всему, заметил сомнения Хасинто и опустил взгляд на свои ноги.

— Ах, это… — пробормотал он и вскинул голову. — Ясно, почему вы приняли меня за… кого-то другого. Надеюсь, вы простите, что я сразу не представился. Еще я мог бы извиниться за свой вид… если бы мне было за него стыдно — Он улыбнулся. — А вот я узнал вас почти сразу. Хоть вы сильно изменились, зато стали диво как похожи на своего отца, царствие ему небесное. Вам говорили об этом?

— Только матушка, — буркнул Хасинто.

Если сеньор не врет, утверждая, что сразу узнал будущего оруженосца, то к чему была его игра? Наверное, он просто глумился, проклятый Иньиго! Как бы то ни было, а нужно что-то сказать, ибо де Лара смотрит выжидающе.

— Я приехал, потому что…

— Знаю, не объясняйте. Вы здесь, потому что я позвал.

Его снисходительный тон раздражал и унижал! Таким голосом говорят с неразумными детьми. Таким голосом говорила матушка, когда Хасинто умудрялся измазать праздничную одежду.

Де Лара продолжил:

— Церемония пройдет через день, в часовне. Сейчас же вы мой гость, и я предлагаю вам отдохнуть и поужинать. Должно быть, вы устали с дороги и проголодались.

— Я не голоден. И не устал.

— Хорошо. Ваша выдержка пригодится вам в походах. Но сейчас она не повод оставаться в конюшне, верно? О своем красавце не беспокойтесь. — Он кивнул на Валеросо. — Конюх отправился за другими лошадьми, но скоро вернется и обо всем позаботится.

Возразить было нечего да и не нужно. Хасинто взвалил на плечи вещевые мешки и первым вышел под поутихший дождь. До главной башни добирались в молчании, и это радовало: о чем говорить и как отвечать сеньору, если тот задаст вопрос, Хасинто все равно не знал.

К жилым помещениям вела узкая винтовая лестница — почти такая же, как в родном замке. Да и остальное не особенно отличалось. Все те же длинные коридоры. Пол, устеленный где соломой, а где свежей травой. Те же снующие у стен крысы и свисающие с потолка летучие мыши — разбегаются и разлетаются, стоит посветить факелом.

Де Лара — сам, вот странность! — привел его в маленькую, но вполне приличную комнату, опять же похожую на ту, где Хасинто жил до монастыря. А по сравнению с кельей, которую он делил с другими воспитанникоми, она вовсе выглядела хоромами. Одна стена была закрыта гобеленом с изображением рыцаря, повергающего язычника, возле нее стояла кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, у изголовья висело огромное деревянное распятие. Рядом с жаровней у противоположной стены темнела широкая длинная скамья, прикрытая бурой овчиной. К мутному окну жались подставка для чтения и узкий столик, на котором лежали часослов и еще одна книга: обитая зеленым шелком, с изображением дамы и рыцаря.

Овидий «Наука любви».

О, это интересно! Неосознанным движением Хасинто дотронулся до прохладного гладкого переплета, затем провел пальцами по тисненому на обложке рисунку. От этого занятия отвлек сеньор. Он подошел к столу и взял именно эту книгу. Раскрыв ее на середине, нахмурился и пробормотал:

— Вижу, она вас заинтересовала…

Хасинто сжался в ожидании упрека или насмешки. Вдруг дону не понравилось, что он первым делом не к Библии прикоснулся. Или, может, он считает, что прежде чем читать о любви, нужно сначала стать рыцарем, а рукопись сюда положил, чтобы его проверить.

— Я принес их сюда, — сказал сеньор, — ибо слышал от вашей матушки, что вы читать способны. Это… почти восхищает. И как вы разбираетесь в этих… червячках?

— В монастыре научили, — ответил Хасинто и тут заметил, что дон Иньиго держит книгу вверх ногами.

Из груди едва не вырвался вздох облегчения, а Иньиго Рамирес показался чуть менее ненавистным, чем прежде. Вроде все должно было случиться наоборот: неприязнь дополнилась бы осознанием, что хоть в чем-то он лучше сеньора. Но ничего такого не произошло. Неужели он падок на лесть, и его подкупили слова о восхищении?

— Если вы уже осмотрели комнату, — снова заговорил де Лара, — то переоденьтесь в сухое. Я жду вас в пиршественной зале. Гильермо покажет, где она. Только не задерживайтесь.

Он развернулся и ушел, неслышно закрыв за собой дверь. Хасинто же застыл в недоумении. Почему де Лара не отправил его поесть на кухню, а пригласил разделить ужин с ним? Хочет получше изучить соперника? Похоже на то…

Хасинто бросился к кожаному вещевому мешку: раз сеньор сказал не задерживаться, то он не станет. Пусть дон Иньиго видит: его оруженосец не капризная дева, часами выбирающая наряд.

Он быстро сменил камизу, брэ, чулки — и тут задумался, не в силах выбрать, что надеть еще. Длинное, почти до щиколоток блио из пурпурного шелка, у горловины украшенное гранатами и тесьмой, излишне пышное. В такое наряжаются на празднества, торжества. Чего доброго сеньор подумает, будто Хасинто хочет произвести впечатление.

Зеленая котта, наоборот, чересчур невзрачна. Да еще и подол молью побит: Хасинто позабыл сказать старой Бените, чтобы залатала. А вдруг к ужину выйдет Марита? Нельзя показаться перед ней небрежно одетым. Взгляд дамы всегда заметит и дырочку на подоле, и то, что шерсть старая.

Может, подойдет синее блио? Из тонкой верблюжьей шерсти, отделанное шелком и неброской вышивкой. Скромное, но добротное. Такое и подобает идальго, явившемуся к дому сеньора.

Хасинто схватил платье, потеребил в руках, все еще сомневаясь, и, наконец, надел. Стряхнул несколько волосков, прицепившихся к ткани — пусть черное на синем почти незаметно, но все-таки лучше, если их не будет. Теперь осталось только обуться, подпоясаться — и он готов. Узнать бы еще, где искать неведомого Гильермо…

Впрочем, искать никого не пришлось: слуга поджидал под дверью. Хасинто едва в него не врезался. Крепкий старик осклабился, обнажив три зуба и воспаленные десны.

— Здоровья вам и благ всяческих, — прошамкал он. — Дон Иньиго велел к ужину вас сопроводить. Ну так если вы готовые, так Гильермо к вашим услугам.

— Благодарю.

Хасинто следом за стариком спустился по лестнице, а потом завернул к пиршественной зале. Оказавшись на пороге, Гильермо поклонился и ушел, а Хасинто замер, не осмеливаясь войти. Когда же все-таки вошел, то первым делом отметил, что Мариты нет. За длинным темным столом, тянущимся между колоннами, сидел только дон Иньиго, теперь одетый в вышитую по горловине камизу и зеленое шелковое блио. За спиной сеньора, чуть поодаль, застыл юноша, на вид ровесник Хасинто. Похоже, кто-то из пажей: платье небедное, но меча на поясе нет. У огромного камина грелись две черные гончие, посматривая на хозяина голодно-выжидающими глазами.

Блюда уже были расставлены, и запахи сырной похлебки, свежих лепешек и жареного мяса били в ноздри. В животе громко заурчало. Оставалось надеяться, что Иньиго Рамирес этого не услышал.

Де Лара приглашающим жестом указал на место по правую руку от себя.

— Присаживайтесь, разделите со мной трапезу — Он улыбнулся.

Хасинто в этой улыбке почудилась насмешка. Стереть бы ее с ненавистного лица!

Он подошел к столу и опустился на указанное место. Аромат жареного мяса — судя по всему, оленины, — сильнее защекотал ноздри. Захотелось тотчас наброситься на еду, но это было бы непристойно.

Дон Иньиго размашисто перекрестился.

— Благослови, Господи, нас и эти дары, которые мы вкушаем по твоим щедротам, и научи нас делиться хлебом и радостью.

Хасинто тоже осенил себя крестом и вторил:

— Благослови!

Можно было есть. Он так и сделал бы, находись в одиночестве. Но сейчас следовало дождаться, когда приступит к еде сеньор, а тот, как назло, не спешил.

— Я рад привечать сына Гарсии Варгаса в моем замке, — заговорил он. — Простите, что повторяюсь, но вы и впрямь очень напоминаете своего батюшку. Право, мне сложно называть его только вассалом, он столь многому меня научил… Был мне другом, наставником, почти отцом. Потому и на вас я смотрю как… — он усмехнулся и покачал головой, — почти как на младшего брата, а не оруженосца.

Вот еще! Неужели он думает, будто Хасинто в это поверит?!

Иньиго Рамирес помолчал и добавил:

— Кстати, помимо вас у меня их еще двое.

— Кого? — ляпнул Хасинто.

— Оруженосцев. Позже вы с ними познакомитесь.

Его кольнуло нечто похожее на ревность. Хотя, пожалуй, это не ревность вовсе, а гордыня. По наивности он полагал, будто ему и только ему оказана честь быть оруженосцем де Лары. Ерунда какая! Известно же, что у рикос омбрес бывает и пять, и десять эскудерос.

— А кто они? — он не удержался от ревнивого вопроса, но задал его небрежным тоном, выдавая за праздное любопытство.

— Как кто? Мои. Оруженосцы. Я же сказал: вы еще познакомитесь. — Де Лара поморщился, а Хасинто не понял: то ли сеньор недоволен его любопытством, то ли своими оруженосцами.

Дон Иньиго наконец зачерпнул похлебку и поднес ложку ко рту. Тогда и Хасинто приступил к трапезе, но с первым блюдом управился так быстро, что едва почувствовал его вкус, нисколько не наелся и теперь с легким недоумением взирал на пустую миску. Надо же, он и не подозревал, что настолько голоден! Зато сеньор, кажется, догадывался об этом, потому что бросил насмешливо-понимающий взгляд. Спустя несколько мгновений доел тоже, потянулся к оленине и, помогая себе ножом, оторвал от нее большой кусок на кости. Хасинто с радостью последовал его примеру. Поджаренная до цвета меди корочка вкусно хрустела на зубах, восхитительно-нежное мясо обволакивало небо и таяло на языке, даруя чудесное предвкушение сытости — то самое, которое лучше самой сытости.

Иньиго Рамирес швырнул псам обглоданную кость. Одна из гончих — та, что побольше и посильнее, — тут же прижала ее лапами к полу, принялась грызть. Вторая еле слышно заскулила. Впрочем, своей части пира ей не пришлось долго ждать: Хасинто как раз прожевал последний кусок и в свою очередь бросил кость собакам.

— Это Пака и Лопе. — Дон Иньиго кивнул на гончих. — Они брат с сестрой. Мои любимцы.

— Наверняка хороши в охоте?

— Великолепны!

Де Лара подал знак пажу, чтобы налил вина. Наполняя кубки, юноша смерил Хасинто таким неприветливым и злым взглядом, что аж кусок в горле застрял. Почему незнакомец смотрит, как на врага? Может, услышал о нем от сеньора что-то дурное? Наверняка. Проклятый Иньиго Рамирес только притворяется дружелюбным, юноша же еще не научился лгать, вот и выдал своего господина. Да чтоб ему пусто было, этому де Ларе!

Сеньор поднял кубок и сделал несколько быстрых глотков.

— Как поживает ваша матушка? В последний раз я видел ее довольно давно.

Какое ему дело?! Оставил бы в покое со своими расспросами!

— Хорошо, сеньор. Она много читает, молится, а еще вышивает чудесные гобелены. По саду часто гуляет. По-прежнему скорбит по отцу — так и не сняла траур, — но принимает свое горе со смирением. — Вроде он сказал именно то, что нужно, то, что де Лара хотел услышать.

Хасинто отхлебнул вина, весьма сладкого и терпкого, и теплая волна прокатилась от горла к животу. Дон Иньиго все не унимался:

— А братец как? Уже подрос, наверное? Вовсю ездит верхом, охотится и играет в рыцарей?

Хасинто не удержался от улыбки, вспомнив кучерявого Санчито. Когда вернулся из монастыря, мальчишка бросился навстречу не с объятиями, а с деревянным мечом и криком: «Сдавайся, сарацин!» Улыбнувшись еще шире, Хасинто глотнул вина и ответил:

— Он славный, наш мальчик, веселый и смелый. Как-то раз на дурно выезженную лошадь взобрался, та его, понятно, сбросила. А Санчито даже не заплакал. Кровь утер и давай требовать, чтобы его опять на ту же кобылу усадили. А еще…

Хасинто осекся, недовольный своей говорливостью — почти мальчишеской. Не стоило забывать, что он за столом не просто сеньора, а соперника в любви. Нечего откровенничать.

— Ну так что еще?

— Нет, ничего… Я уже сам забыл, простите.

— Не страшно.

Паж снова наполнил кубки. Иньиго Рамирес одобрительно кивнул и велел:

— Пусть несут следующее блюдо. — Затем, повернувшись к Хасинто, спросил: — Все ли ладно у вашей сестрицы? Мне довелось быть гостем на их венчании с идальго де Руэда, а потом и на крестинах их девочки. Тогда донья Пилар выглядела довольной.

Любопытно: Хасинто тоже был и на венчании, и на крестинах, но дона Иньиго не запомнил. При том, что ему не могли не указать на рико омбре, тем более на того, чьим вассалом был род Варгас. Ну, ладно на свадьбе… Его в ту пору, как и Санчито, больше интересовали игры в рыцарей, чем сами рыцари. Но потом, на крестинах, через целых пять лет? Ведь его тогда подвели к сеньору и представили — сейчас Хасинто это вспомнил. Удивительно! Он был достаточно взрослым, чтобы запечатлеть лицо Иньиго Рамиреса в памяти — но забыл. Наверное, из-за Мариты. На том празднестве он видел лишь ее… Все его внимание, все думы, мечты, восхищение посвящались ей одной. А что если де Лара заметил Мариту тогда же?

— Мой сеньор, а вам представили Марию Табиту де Рохес в тот же день, на крестинах? Тогда вы познакомились с ней… с сеньорой… де Лара… с вашей женой… сеньорой нашей… — Хасинто задал неприличный вопрос и сам это понял. Увы, с запозданием: вино затуманило голову. Теперь он не знал, как выкрутиться. Потемневшее хмурое лицо сеньора не добавляло уверенности. — Я хотел сказать… спросить…

— Так как поживает ваша сестрица? — прервал его дон Иньиго. Выглядел он раздосадованным, но Хасинто рад был перевести речь на другое.

— Я давно ее не видел, мой сеньор…

Он чуть не добавил «и не хочу видеть», но спохватился. О холодной, чопорной, набожной как монахиня Пилар у Хасинто остались не лучшие воспоминания. Когда старшая сестра замечала его шалости, то поджимала губы, цедила что-нибудь нравоучительное — из молитвенника, вестимо, — а потом бежала жаловаться родителям. Когда же отец умер, Пилар надоумила матушку отправить Хасинто в монастырь. В ту пору она восхищалась каким-то епископом-воителем, вот и мечтала, что брат изберет ту же стезю. А матушка взяла и согласилась! Из лучших побуждений, конечно, потому что хотела дождаться, когда де Лара соблаговолит взять ее старшего сына в услужение. Тьфу! Обидно.

Не то чтобы Хасинто не нравилось в монастыре — в конце концов, святые отцы выучили его читать и писать. Вот только рыцарю это ни к чему. Его путь — война. Правда, кабальеро Антонио, живущий при монастыре, обучал знатных воспитанников биться на копьях и мечах, но лишь в свободное от книжных занятий время. А его, этого времени, было не так-то много.

— Неужели вы совсем ничего о сестрице не знаете? — спросил сеньор, выдернув Хасинто из мыслей.

— Что?.. А, да… Знаю, что здоровы все: и Мария Пилар, и муж ее Альфредо Бермудес, и маленькая Кончита.

Сеньор, похоже, даже не услышал ответа. Молчал, глядя куда-то вдаль. Хасинто же кольнуло любопытство.

— Дон Иньиго, а с матушкой моей вы на венчании Пилар познакомились? Или раньше?

Вошли слуги, внесли и поставили на стол новое блюдо — на этот раз перепелов. Казалось бы, теперь ответа не дождаться — сеньор просто забудет вопрос, а Хасинто не отважится переспросить. Однако де Лара ответил:

— Раньше, намного раньше. Это случилось через несколько лет после того, как сюзерена нашего Альфонсо[8] венчали императорской короной. В тот год он призвал нас к мечу, и мы отправились на сарацинов… — Де Лара опять уставился вдаль, но взгляд не выглядел отсутствующим. Вроде сеньору нравилось вспоминать и рассказывать. — Ваш отец сражался рядом со мной, потом мы вместе возвращались. Да только пока добрались до родных краев — зима грянула. И, скажу я вам, страшной она выдалась, зима эта. Дожди шли днем и ночью, дороги — не дороги, а болота. Кони, и те по колено вязли. Я загостился у вашего отца: его владения были ближе моих — тогда и познакомился с вашей матушкой. А через несколько лет и с вами. — Улыбнувшись, он пояснил: — Ну, вы еще карапузом были. Я вас вот на этой ноге качал. — Де Лара вытянул правую ногу, два раза поднял ее и опустил. — Вы, наверное, думали, будто она конь. — Он рассмеялся. — Но, конечно, этого не помните. Однако ваш батюшка уже тогда очень вами гордился, я это видел. Повезло вам с ним, а мне с наставником… Славный рыцарь. Не только храбрый и могучий, но и добрый, справедливый, щедрый. До сих пор по нему скучаю…

Хасинто промолчал. А что сказать, если у него и у сеньора разные воспоминания о Гарсии Варгасе? Он помнил вечно хмурого, строгого мужчину, которого боялся, любил и всегда старался заслужить его одобрение. Правда, на похвалу отец был скуп, да и байками о воинской жизни не баловал, хотя нередко сражался то с сарацинами, то с мятежными вассалами, причем часто под стягом того же де Лары.

Хасинто всегда с нетерпением ждал его возвращений с войны. Ждал с надеждой, что отец наконец заметит, сколь многому научился сын — и всякий раз обманывался в ожиданиях. Может, Варгас-старший и замечал успехи Хасинто, только никак этого не показывал. Нельзя сказать, что отец не выполнял свой долг, нет. Он учил ездить верхом, обращаться с оружием, носить доспехи, охотиться, а еще по нескольку дней жить почти без еды. И ведь хорошо учил! Но не хвалил никогда. Даже ни разу за плечо одобрительно не потрепал, не улыбнулся ободряюще. А Хасинто все равно хотел видеть этого угрюмого мужчину как можно чаще. Пусть перед ним он робел, но ему же и радовался.

Отец… Смуглый, с густо-черными волосами, бровями, бородой. У Хасинто кожа и волосы того же цвета, что у него, и глаза такие же — серые в зеленую крапинку. Отец как-то рассказывал, что такой цвет иногда появляется в их роду из-за того, что далекий предок Варгосов взял в жены золотоволосую голубоглазую красавицу-принцессу с далеких северных островов. Правда это или нет, на самом деле не знали ни отец, ни даже дед, погибший еще до рождения Хасинто.

— А мой отец? С ним вы давно познакомились? — унять любопытство так и не удалось.

— В походе к Нуэво-Балуарте. Я тогда почти мальчишкой был, недавно в рыцари посвященным. Сначала мы поссорились, а потом… Он убедил меня, что я ошибаюсь — и простил мою ошибку. Потом мы подружились…

Узнать бы, что это за ошибка такая! Увы, спрашивать еще и об этом дерзость, недопустимая для эскудеро, пусть даже будущего.

Иньиго Рамирес помолчал и продолжил:

— Его смерть — настоящее горе… Такое неожиданное. Рана-то была неопасна, просто загноилась. А вокруг — пустошь, вода почти закончилась, еще и жара… Он у меня на руках умер. Последние его слова были о семье: он просил позаботиться о вдове и сиротах.

Ну конечно, вот отчего де Лара хоть и тянул до последнего, а все-таки его призвал! Просто выхода не было: опекать семью погибшего вассала — долг любого сеньора, тем более, если вассал приходился еще и другом. Теперь Иньиго Рамиресу приходится изображать дружелюбие, хотя на самом деле будущий оруженосец ему неприятен. Наверняка из-за Мариты. Может, де Лара как-то узнал об их любви, может, возлюбленная плакала, выходя замуж, и он вынудил ее открыть причину? Это объясняет, почему он прячет жену, даже не говорит о ней.

Ненавистный! Дон Иньиго отнял не только Мариту, но и отца. Для дона Иньиго Варгас-старший оказался добрым и милостивым наставником, каким никогда не был для родного сына. Дон Иньиго принял его последний вздох, услышал последние слова. Дон Иньиго схоронил его, а Хасинто даже не знал, где могила: прах отца остался на чужбине, лишь меч и щит вернулись в родные земли. Их привезли рыцари, что воевали с ним вместе — так матушка сказала. Сам Хасинто этого не видел — он тогда был на охоте вместе с одним из наставников и рыцарями. Когда получил горестную весть, то сразу помчался домой, но успел только к заупокойной службе.

— Я тоже по нему скучаю… — пробормотал Хасинто, глядя на опустевший кубок, на гранях которого причудливо играли отблески пламени, сплетались и расплетались тени.

Глава 2

Хасинто проснулся под колокольный звон, возвещающий о молитве девятого часа[9]. Распахнул глаза и не понял, где находится. Голова болела. Наверное, после вина…

Вина? Какого вина?..

Как ошпаренный, он вскочил с кровати.

Ну надо же так осрамиться: не услышать ни гудка рассветного рога, ни колоколов, созывающих к обедне! Mierda! Как можно в первый же день показывать себя балованным мальчишкой, просыпающимся заполдень!

Одежда неопрятной кучей валялась на полу рядом с недоразобранным вещевым мешком. Хасинто бросился к ней и, торопясь, натянул на себя первое, что попалось под руку. Сразу же ринулся к двери, уже хотел открыть ее и — замер. Ну, выйдет он в коридор, а дальше куда идти? Что сказать, когда де Лара спросит, почему он не явился ни к утренней службе, ни позже? А вдруг рядом с Иньиго Рамиресом будет Марита? Опозориться перед ней хотелось еще меньше, чем перед сеньором.

Надо что-нибудь придумать. Врать, конечно, негоже, но что делать, если другого выхода нет. Можно сказать, что утро он провел за чтением Псалтыря и священных писаний. Нет… в это вряд ли поверят, хотя виду не подадут. Сказаться больным еще хуже, это все равно что признать себя слабаком.

Хасинто так ничего и не придумал, но, уповая на милость Божью, все-таки собрался с духом и вышел в коридор. К счастью, пустой. А может, к сожалению. Будь здесь прислуга, он бы выяснил, где искать сеньора, а сейчас с трудом вспомнил даже, где расположена лестница. Хорошо, что вообще вспомнил.

Спустившись на второй этаж, Хасинто наткнулся на служанку. Она, подобрав юбку, убирала старую солому с пола и забрасывала его свежей. Заслышав шаги, девиц обернулась, вскрикнула и одернула платье. Правда, Хасинто уже заметил ее обтянутые чулками тонкие щиколотки и крепкие икры. Успел даже представить, как выглядит то, что находится выше.

— В-ваша милость, — промямлила служанка, глядя на него испуганными черными глазами. Потом, словно опомнившись, склонила голову, присела в поклоне и добавила: — Чем могу услужить?

О, Хасинто сказал бы, чем она может услужить, но сдержался. Похоть — это дьявольское семя, нельзя давать ему пищи, дабы оно не проросло во грех. Любовь же духовная бессмертна и угодна Богу. Такую он питает к Марите.

— Где я могу найти сеньора? — спросил Хасинто.

— Извинять прошу, ваша милость… Не знаю, где господин… Но после обедни он на дворе порою… часто бывает. Всяческим оружием занимается…

Уточнять, что она подразумевала под «оружием занимается», Хасинто не стал. Тут одно из двух: либо сеньор в оружейне, либо упражняется.

Стараясь не смотреть на служанку и не вспоминать ее ноги, он двинулся дальше по коридору, а потом вниз по лестнице. По дороге никого больше не встретил: видимо, большинство слуг на дворе заняты. Хорошо, что у ведущей наружу двери стояли стражники, им наверняка лучше, чем той девице, известно, где сейчас дон Иньиго.

— Да будет ваш день добрым, кабальерос, — обратился к ним Хасинто. — Где я могу увидеть сеньора?

— И ваш день благословен будь, — откликнулся тот, что помоложе. — А дон Иньиго на дворе. Как обычно.

Седой же пояснил:

— Как выйдите, так поверните направо да пройдите малость. Там воинская площадка. Сразу ее узнаете, она плетенью огорожена. А к плетню любимая сеньорова кобылица привязана, желтая такая. Это если он на ней, на Эстрелле — кобылице то есть, — не ускакал куда… Но тут уж мы не знаем.

— Спасибо вам.

Больше не задерживаясь, Хасинто вышел из замка.

Снаружи вовсю палило солнце, но воздух оставался влажным и пах землей, травой, конским навозом. Тут и там виднелись мутные лужицы и непросохшая грязь. Чтобы не вляпаться в нее, Хасинто старался идти только по каменной дороге. Хотя рано или поздно с нее придется сойти: она, огибая дворовые постройки, тянется к воротам и вряд ли заворачивает к тренировочной площадке.

На подворье, в отличие от сонного замка, жизнь кипела. Из кузни и оружейни доносились удары молота и грохот желез, у псарни крутились собаки, удерживаемые за поводки высоким кучерявым малым. Хасинто украдкой покосился на него, пытаясь рассмотреть внимательнее: кто знает, вдруг этот юноша — один из оруженосцев дона Иньиго. Незнакомец, видимо, заметил его взгляд.

— Доброго дня, кабальеро, — улыбнувшись, сказал он.

— И вам того же.

— Диего Нуньес де Вела, — представился юноша.

Значит, он не просто прислужник, иначе не стал бы называть свое имя, пока не спросят.

— Хасинто Гарсиас де Варгас.

— О! Рад знакомству, ваша милость. Дон Иньиго говорил, что вы приедете.

Не зная, что на это сказать, Хасинто протянул неопределенное:

— Да-а… я приехал.

— Славно! — бросил Диего. — А то надоело почти в одиночку с этими волчищами возиться, — он кивнул на гончих, хохотнул и добавил: — Плодятся, как мыши в амбаре, что б их!

Хасинто, вторя новому знакомцу, тоже засмеялся. Диего ему понравился. Тем более что тот, похоже, и впрямь оруженосец, раз с сеньорскими собаками возится. Неплохо бы с ним поладить.

— Вы извините, — сказал Диего. — Пойду я. Нужно их поднатаскать.

— Да-да, конечно. Доброй охоты.

Несколько мгновений Хасинто смотрел вслед Диего и гончим, затем двинулся дальше, но, дойдя до конюшни, остановился. Ведь вчера он не проследил, хорошо ли конюх устроил Валеросо. Проведать жеребца сейчас? Нет, лучше после того, как найдет сеньора. Хасинто и так до стыдного поздно проснулся, де Лара наверняка понял это, когда не увидел его ни утром, ни днем. Потому задерживаться еще дольше не стоит.

Воинскую площадку он нашел без труда. К ней вел деревянный настил, так что даже месить сапогами грязь не пришлось. Как и говорил стражник, к плетню была привязана кобыла. Хасинто заметил ее издали, затем услышал лязг железа и увидел сеньора. Тот, облаченный в длинную кольчугу, бился на мечах с каким-то рыцарем. Хасинто приблизился и, встав у ограждения, принялся наблюдать за поединком.

Де Лара двигался ловко, словно не чувствуя тяжести кольчуги, удары его были сильны. А ведь это даже не настоящий бой! Хасинто скрипнул зубами от злости. Да уж, зря он мечтал, что Иньиго Рамирес — стареющий и слабеющий рыцарь. Как ни тяжко сознавать, но такого Марита вполне могла предпочесть ему, тем более что много времени прошло. Далеко не каждый муж способен почти три года хранить в своем сердце любовь к избраннице, а привязанности дам и вовсе быстротечны. Что если Марита любит своего супруга? Нет, не может быть… Этого просто не должно быть!

Де Лара одолел рыцаря, повалил на землю, приставил к его груди меч. Тут же убрал и протянул сопернику руку, помогая подняться, затем обнял его и расцеловал в обе щеки.

Наконец взгляд сеньора упал на Хасинто. Подойдя к ограде, дон Иньиго облокотился о нее и сказал:

— Вы, гляжу, проснулись.

Это насмешка, не иначе.

— Прошу п-простить… что так поздно!

Проклятье! Ну почему, разговаривая с сеньором, он мямлит и заикается?

— Не страшно, — отмахнулся де Лара. — Я бы на вашем месте вообще спал до самого вечера.

Хасинто подождал, пока незнакомый рыцарь пройдет мимо и удалится, затем переспросил:

— На моем месте?

— Ну да. Вас измотала дорога, а я не учел вашу юность. Неудивительно, что вас вчера так… разморило.

О чем это он? Хасинто попытался вспомнить, что вчера было, но воспоминания обрывались на разговоре об отце. А дальше?.. Он не знал, что было дальше. Не помнил даже, как добрался до кровати, как разделся… А разделся ли? Или его раздели слуги, и до опочивальни довели они же? Похоже, он напился. Немыслимый позор!

К щекам прихлынула кровь. Наверняка он сейчас краснее заката, а сеньор, конечно, это видит и злорадствует.

— Вы уже оттрапезничали? — спросил он.

При мысли о еде Хасинто затошнило, но показывать этого он не хотел.

— Да, — уголок губ слегка дернулся, но, может, Иньиго Рамирес этого не заметил.

Интересно, когда сеньору надоест притворяться? Когда он покажет свое истинное отношение к Хасинто?

— Я собираюсь проехаться по окрестностям. Желаете присоединиться? Неподалеку, среди скал, есть на диво красивое озеро. Думаю, оно вам понравится. Что скажете? Вас подождать?

— Да.

— Вы не очень-то многословны… — усмехнувшись, проронил де Лара.

— Простите…

— Да хватит извиняться, я ведь ни в чем не обвиняю, — дон Иньиго сдвинул брови. — Напротив: думаю, что сдержанность — одно из рыцарских достоинств. Как видите, я им, увы, не обладаю, — лицо его разгладилось, а губы растянулись в улыбке.

Хасинто заставил себя улыбнуться в ответ, хотя ему было совсем не весело. Мысли вращались вокруг вчерашнего вечера и Мариты. Что он вчера натворил и насколько сильно осрамился? Где сейчас возлюбленная, как скоро он ее увидит и увидит ли вообще?

— Тогда я жду вас здесь, — бросил де Лара. — Берите своего красавца и поехали.

Хасинто развернулся, собираясь уйти, но сеньор его окликнул:

— Хотя подождите. Сначала помогите снять кольчугу.

Пришлось вернулся. Хасинто ухватился за край доспеха, нагретого солнцем и разгоряченным телом, потянул его на себя. Иньиго Рамирес нагнулся, высвобождая руки и голову. Распрямившись же, взъерошил свои и без того растрепанные волосы, помахал на себя рукой. На Хасинто повеяло запахом свежего пота, и неудивительно: на котте де Лары явственно темнело огромное мокрое пятно. Наверняка и на спине такое же, и подмышками.

Повесив кольчугу на перекладину, Хасинто спросил:

— Так я могу идти за Валеросо?

— Валеросо? Так вот как зовут вашего коня… Хорошее имя[10], — протянул сеньор и, словно опомнившись, добавил: — Да, конечно, ступайте. Жду вас здесь.

Озеро посреди каменной долины и правда радовало взгляд. Голубые скалы, кое-где подернутые зеленью кустов и травы, нависали над яркой синевой, сейчас неподвижной. Солнечные лучи золотили ее поверхность, а облака отражались так ясно, что казалось, будто под ногами не вода — небеса раскинулись. Наверное, праведники в раю нечто подобное видят.

А еще здесь было тихо той чудесной тишиной, когда хочется усесться на землю, смотреть вдаль и ни о чем не думать. Лишь глухой перестук лошадиных копыт разрезал прозрачную тишь.

— Как красиво! — выдохнул Хасинто и вздрогнул, услышав собственный голос, неожиданно громкий.

— Да… Иногда мне кажется, что так выглядит рай…

Надо же, дон Иньиго словно его мысли подслушал!

Де Лара подвел кобылу к берегу, сам присел рядом и, опустив руку в озеро, глянул на Хасинто.

— Вода здесь диво как хороша. Теплая, спокойная. Вас учили плавать?

— Да. Отец учил.

Вообще-то Хасинто боялся воды, как, впрочем, многие воины. Просто некоторые преодолевали свой страх, и он был одним из таких. Этим впору гордиться.

— Тогда советую вам как-нибудь прийти сюда, потренироваться.

Хасинто промолчал. Не говорить же, что в воде ему не нравится. Умение плавать — одно из рыцарских доблестей, а любое умение нужно тренировать хотя бы изредка.

Он отпустил жеребца — тот сразу двинулся к воде и, пристроившись рядом с Эстреллой, принялся пить. Хасинто же встал поодаль от сеньора, за его спиной. Восхищаться красотами долины уже наскучило, и душу снова оплели тревожные сомнения.

Он хмурился, кусал губы в попытках вспомнить, что вчера случилось. Бесполезно. В голову ничего не приходило, и его разрывали два противоречивых желания: выяснить у сеньора подробности — и не выяснять их. Никогда. Ни за что. А то стыда не оберешься. Да и ни к чему доставлять Иньиго Рамиресу такое удовольствие.

С другой стороны, разве рыцарь не должен смотреть в лицо своим страхам и отвечать за свои дела? А значит, все-таки нужно собраться с духом и спросить. И, если что, повиниться. Главное, решить когда: сейчас или на обратном пути. Пожалуй, лучше сразу, пока не передумал, пока малодушие не взяло верх. Только бы не лепетать, словно дитя, а говорить с достоинством, спокойно и неторопливо, как подобает инфансону.

Пока Хасинто решался, сеньор, кажется, забыл, что не один. Стоял вполоборота у самой кромки воды и глядел на скалы.

— Дон Иньиго… — протянул Хасинто. — Позвольте сказать… спросить…

Mierda! Он все же произнес это тихим, робким, даже молящим голосом. К счастью, сеньор вроде не услышал — даже головы не повернул.

— Дон Иньиго! Дозвольте мне сказать, — вот, теперь то, что надо.

Де Лара обернулся, рассеянно потер подбородок. Наконец ответил:

— Да, я слушаю, говорите.

— Мой дон, я, увы, не знаю… не помню, что вчера натворил. Но смиренно прошу простить мое… поведение.

На лице сеньора одновременно отразились растерянность и странная веселость.

— А что такого вы натворили, мой друг? Ну, задремали, когда я о последнем походе на мавров рассказывал. Увлекся, признаюсь, на вас и не смотрел. Это потом уж заметил, что ваша голова на столе покоится. Я и до этого, конечно, догадывался, что хуглар, странствующий певец, из меня никудышный, — он усмехнулся. — Вы убедили меня в этом окончательно.

У Хасинто на душе полегчало. Выходит, он всего лишь уснул, а не предался греху пьянства. Правда, и это не очень хорошо — он показал себя неучтивым.

— Прошу извинить… я не хотел…

— Прекратите, Гарсиас! — прикрикнул сеньор. — Я уже говорил: неудивительно, что вас разморило. А в том, что я рассказчик дурной, вашей вины тем более нет.

Он смотрел на Хасинто, почти не моргая. Этот требовательный, словно ждущий чего-то взгляд оказалось непросто выдержать. Так и подмывало отвести глаза или уставиться под ноги. Все же он выдержал. Будто в награду, сеньор первым отвернулся и махнул рукой на скалы.

— Посмотрите туда! Видите? Темное пятно — там, у самой вершины?

Иньиго Рамирес вытянул указательный палец и очертил неясный силуэт. Что нужно увидеть, Хасинто не понял. Пятно как пятно — то ли бурое, то ли серое. Какого ответа ждет сеньор, неизвестно.

— Встаньте со мною рядом, — повелел тот, и Хасинто послушался. — Теперь следите за пальцем.

Он снова обвел некие очертания. Потом снова и снова.

Хасинто прищурился и наконец неясное пятно сложилось в узнаваемый образ.

— На корову похоже…

— Не на корову, нет, — возразил де Лара. — На быка. Он появился, когда перед большой корридой у меня гостил ваш отец. Мы оба собирались поехать на нее, сразить своих быков. А тут пятно это… Словно знак… Хотя, может, оно и до этого было, просто я не замечал. А ваш отец заметил и назвал toro de piedra.

Так вот зачем де Лара так упорно показывал эти очертания — чтобы снова заговорить о своем друге. Хотя пятно это — размытое, едва узнаваемое, — походило как на быка, так и на корову, а то и за барана могло сойти. Но спорить не хотелось.

— Бык. Да, вижу.

Сеньор улыбнулся, опустил руку, а Хасинто спросил:

— Дон Иньиго, а вы и отец в тот раз сразили своих быков? Ну, там, на корриде?

Де Лара сказал совсем не то, что Хасинто ожидал услышать:

— Однако, Гарсиас, интересно вы беседы ведете. Одни вопросы, а о себе почти ничего.

Так и есть. Не откровенничать же с укравшим сокровище. Правда, он для Хасинто еще и сеньор, лгать ему бесчестно, потому приходится отмалчиваться.

— Просто я мало чего видел… Не о монастыре же говорить…

— А почему нет? Вот я всяческим книжным премудростям не обучен, а вы читать умеете. А может, даже писать?

— Да… но о чем тут рассказывать? Это… скучно. Прошу извинить. Просто я…

— Да хватит оправдываться! Почему вы меня боитесь?

Боится? Неправда! Всего лишь опасается и не верит в его показную открытость и лживое добродушие. А еще ревнует Мариту. И давно умершего отца ревнует тоже, но не хочет, чтобы де Лара это заметил.

— Сеньор… Я могу рассказать, если желаете.

— Нет, — он отмахнулся. — Только если желаете вы. Вот если бы я приказал вам, как сеньор вассалу — это одно. Но пока я ничего не требовал. Захотите — сами заговорите. Ну а насчет вашего вопроса… Гарсия одолел своего быка, а я своего… не совсем.

— Как это?..

— А так. Мой конь споткнулся, упал на колени, копье в землю ушло. Бык же, не будь дурнем, на меня бросился. Следы от его рогов до сих пор здесь. — Он провел рукой по груди. — И навсегда останутся. Из седла я, понятно, вылетел. Благо, успел прийти в себя и вернуться в него, иначе бык меня растоптал бы. Хорошо, что конь мой сумел подняться и унес от этого демона. В общем, Гарсиас, я спасся бегством.

Все-таки странный человек. Хасинто никогда не признался бы в таком позоре своему эскудеро.

После недолгого молчания Иньиго Рамирес продолжил:

— Но, понимаете, то была моя первая коррида… Я был молод и не слишком умен. Мне казалось: лучше умереть, чем смириться с тем, что по юности я считал немыслимым унижением. А еще эта толпа на трибунах… Потому я не позволил увести ни себя, ни быка, снова против него вышел, даже о ранах забыл. Вроде я их и не чувствовал. Стыд оказался сильнее…

Теперь ясно, отчего де Лара все-таки рассказал о той корриде. Решил похвастать. Конечно, не каждый отважится выйти против быка после того, как еле спасся.

— Быка я все-таки убил. Толпа ликовала, я гордился. До тех пор, пока ваш отец не отчитал меня. Наедине, разумеется.

— За что отчитал?!

— Не понимаете? Я тоже не сразу понял…

Хасинто надеялся, что сеньор продолжит, но тот, глянув на возлегшее на гребень горы солнце, подозвал кобылу. Не касаясь стремян, взлетел в седло.

— Поехали. Задержались мы тут, а нужно еще в одном месте побывать. Тут недалеко, но если хотим успеть к вечерне, все равно нужно поторопиться.

* * *

Еще одним местом оказалась бегетрия[11] в дюжину домов. Крестьяне в конце прошлого — весеннего — месяца избрали своим сеньором Иньиго Рамиреса из рода де Лара и принесли вассальную присягу. Он же теперь хотел самолично глянуть, что за земли оказались под его покровительством. По крайней мере, так дон сказал Хасинто.

В саму деревню заезжать не стали, а, взобравшись на холм, осмотрели хижины и поля сверху. Солнце еще не закатилось, в его рыжих лучах краснели фигурки волов и крестьян, алело истерзанное плугом поле.

Странно, что его вспахивают только сейчас, когда уже лето. Может, до этого люди чего-то опасались, поэтому земля пустовала? Наверное, сейчас она страдает от плуга, но пройдет немного времени, и на ней жизнь заколосится. Так всегда бывает… Всё рождается в муках — и благодаря мукам.

Интересно: зерну больно, когда его оболочку прорезает юный, но острый и жестокий росток?

— Больно ли зерну?..

— Чего? — переспросил Иньиго Рамирес.

Это что же, Хасинто задал вопрос вслух? Ерунда какая! Теперь де Лара подумает, будто его эскудеро безумен. Сказать «я ничего не говорил» или «вы не так услышали» — не выйдет, сеньор не поверит. Значит, остается повторить глупый вопрос.

— Да так, вздор… Подумал: а зерну не больно прорастать? Как вам кажется?

Сдвинув брови, де Лара долго смотрел на Хасинто.

— Забавные у вас мысли, Гарсиас… — наконец протянул он и пожал плечами. — Не знаю, никогда о таком не задумывался. Да и зачем? Зерно нас кормит, таков его удел по божественному промыслу. А души, которая бы скорбела, у него все равно нет.

Верно… Все есть Божий промысел. Ведь человеки тоже не так просто рождаются, живут, умирают в страданиях, а из-за грехопадения первых людей. Но ещё страдания — это испытание духа и веры. Тех, кто их претерпит и не возропщет, ждет Царствие Небесное.

А насчет зерна все же любопытно…

Хасинто закусил губу и помотал головой, чтобы из нее выветрились глупые мысли. Исчезать они, правда, не спешили. Благо, сеньор помог.

— Поедемте обратно. Иначе к закату не успеем.

Он развернул кобылу и двинулся к подножию холма. Хасинто направил Валеросо следом. Сначала копыта глухо застучали по земле, а потом звонко — по камню.

Кратчайший путь к замку пролегал мимо уже знакомого озера. Только теперь его гладь походила не на чертоги небесные, а на адово пекло. Вместо подернутой золотом сини — густо-кровавая мгла, а вокруг — каменные огненные великаны. Нависают, наступают. Вот-вот сдавят, переломают кости и зашвырнут в глубины преисподней. Тишина тоже другая: не мирная, как днем, а жуткая, грозящая. Только лошадиные копыта стучат, стучат, рискуя пробудить зло.

Хасинто поежился и догнал сеньора. Все же лучше ехать рядом, чем в десятке шагов. Правда, стоило приблизиться, как де Лара остановился. Развернул Эстреллу к озеру и сказал:

— Люблю это место…

Да что тут любить? Нет, днем-то понятно. Но сейчас, на закате?! Это же недра адовы!

— Частенько я здесь бываю, — продолжил сеньор вместо того, чтобы скорее уехать из проклятой долины. — Случается даже, что ночую…

— Ночуете?! Это же страшно! — выпалил Хасинто, не подумав. Как бы Иньиго Рамирес не принял его за труса. Нужно придумать объяснение своим словам. — Ну… опасно, если в одиночку. А вдруг разбойники? Как бы могуч рыцарь ни был, но если отребья много…

— А что им здесь делать? Разбойникам? Они ближе к городам и торговым путям жмутся. К тому же заставы кругом… Вас мои люди не остановили только потому, что вы по главной дороге подъехали, она и с башен просматривается. Поверьте: днем здесь безопасно, а ночью разве что волки угрожают. Это вам не паломничество к святым местам и не путь в одиночку по незнакомым землям… Вот тогда со многими опасностями можно столкнуться.

Он пришпорил кобылу, направляя ее к выезду из долины. Очень не вовремя. Хасинто уже забыл об адовом озере, о чудовищных скалах. Любопытство оказалось сильнее страха, и вопрос сам слетел с языка:

— Вы совершали паломничество?

— Да, — дон Иньиго оглянулся на Хасинто и снова перевел взгляд на дорогу. — Совсем недавно. Этой весной.

— А куда?

— В Саньтьяго-де-Компостела[12].

Вот бы узнать побольше об этом паломничестве… Интересно, почему де Лара решил в него отправиться и что видел на своем пути. Как выглядит святой город, какие там живут люди? А брал ли он с собой Мариту?

Не стоит задавать столько вопросов. Тем более нельзя спрашивать о Марите. Но если не сейчас, то когда? В конце концов, сегодня он еще гость, а завтра станет оруженосцем — тенью сеньора.

— Наверное, донья Мария Табита тоже была с вами? Это еще большей доблести требует — отвечать не только за свою жизнь и честь, но и за жизнь и честь дамы.

Хасинто показалось, или де Лара сильнее сжал бока своей кобылы?

— Вы уже второй раз о Табите спрашиваете. Почему? — процедил он.

Что ответить? А отвечать что-то надо… И лучше правду.

— Кабальеро Перо Санчес де Рохес принес моему отцу оммаж за себя и свой род.

— Знаю.

— Ну… они иногда у нас гостили. А Марита… то есть донья Мария Табита… Когда мы с ней были детьми, то дружили. Ну, мы были маленькие совсем…

Не правда и не ложь. Они познакомились, когда были детьми, но потом…

— Ясно, — бросил дон Иньиго и наконец. — Нет, Табите не довелось побывать в Сантьяго-де-Компостела.

Она не Табита! Она Ма-ри-та! — хотелось вскричать. Конечно, Хасинто сдержался.

Вообще-то странно: сеньор открыто поведал о не очень успешной корриде. И о какой-то ошибке, на которую указал отец Хасинто. И о том, как ему нравится озеро. И что хуглар из него никудышный. И о бегетрии. Упомянул о паломничестве. Все это за полдня.

О Марите же по-прежнему говорить избегал. Хотелось верить, что из ревности, да не выходило. Мысли, владеющие Хасинто совсем недавно, сейчас казались смешными, самонадеянными, стыдными. Ну правда: кто он, а кто дон Иньиго? Хасинто пока ни одного подвига не свершил, ни в одной битве не сразился, даже в рыцари еще не посвящен. Ни в турнирах не участвовал, ни в корриде. Ее он вообще только единожды видел, и то в детстве: отец как-то раз взял с собой. Могучие рыцари, повергающие свирепых быков, в памяти запечатлелись ярко и надолго. Хасинто потом не один год играл не только в рыцарей креста, но и в тореодоров, а несчастному старому борову Чуче доставалась роль быка.

Да что вообще он видел? Монастырь да замок с окрестностями. Ну, изредка еще замки соседей.

Другое дело Иньиго Рамирес де Лара. Рико омбре, рыцарь. Он славился на турнирах, побеждал на корридах, воевал с неверными. Он знает, что такое настоящий бой. О, Хасинто видел гербовый щит в пиршественной зале — башня, а над ней три звезды. Значит, целых три ночных победоносных сражения. А его род настолько могуществен, что несколько десятилетий назад спорил за власть с самим королем! Правда, проиграл, и некоторые из де Лара лишились земель и ушли в изгнание. Но ненадолго: даже государю приходилось считаться с их силой и богатством.

А еще у Иньиго Рамиреса есть она — Марита! Как после всего этого хорошо к нему относиться? Как справиться с завистью, ревностью? Остается радоваться хотя бы тому, что он сделается эскудеро такого большого сеньора. Всему у него научится и станет лучшим оруженосцем, чтобы как можно скорее принять рыцарское посвящение. А Марита… что ж, она навсегда останется его единственной чистой любовью. Он будет поклоняться ей издали и совершать подвиги в ее честь! А потом… Потом, когда сеньор умрет — конечно же раньше, чем Хасинто, — то Марита останется вдовой и…

Ужасные, недостойные христианина мысли! Господь всеблагой и всемилостивый, избавь от лукавого!

— Приехали, — резкий голос сеньора рассек тишину, и Хасинто очнулся от горько-сладких дум.

Впереди темнели стена и ворота, а стражники уже опустили мост. Пока Хасинто и дон Иньиго по нему проезжали, угас, подмигнув на прощание, последний солнечный луч. Вслед за этим до ушей донесся перезвон колоколов, созывающий к вечерне.

— Успели, — сказал де Лара и улыбнулся.

* * *

Как же здесь темно. Только несколько свечей и лампада отбрасывают тусклые блики на фигуру святого отца и на статую Девы Марии с младенцем-Христом в руках. Лиц прихожан не видно. Господские места и вовсе погружены во мрак. Не понять, кто там находится. Четыре силуэта, но отсюда не разглядеть, где мужские, а где женские. Там ли, среди них ли Марита?

Domine quis habitabit in tabernaculo tuo… [13]

Рядом с Хасинто сидит Диего. Спросить его, здесь ли донья? Нет. Оруженосец неверно поймет такой вопрос. То есть наоборот: поймет правильно, а это ни к чему.

Нужно выйти из церкви раньше сеньора и его домочадцев, а потом задержаться у дверей. Тогда он точно увидит Мариту. А она увидит его.

Qui ingreditur sine macula et operatur iustitiam…[14]

Женщины ветренее мужчин, и все-таки она не могла забыть Хасинто, не могла забыть их любовь! И первую встречу…

В саду цвел боярышник — прямо как в одной красивой рассветной песне, — а они с Маритой наперегонки мчались к ручью. По сколько же лет им тогда было? Ему вроде не меньше девяти. А ей на год с лишним больше. Когда их только познакомили, Хасинто даже говорить с Маритой не хотел. Думал, что все девчонки похожи на сестру — скучные вредные ябеды. Но нет… Марита оказалась совсем другой! Сама схватила его за руку, как только отошли подальше от родителей, и принялась носиться по саду, увлекая Хасинто за собой. В расшитых туфельках перебежала ручей. Приподняв юбку, уселась на плетень вокруг алых маргариток, заботливо взращенных по приказу матушки — сеньоры де Варгас. Потом сплела из этих маргариток венок (на следующий день Хасинто взял вину на себя), возложила на свою голову и, вздернув подбородок, сказала:

— Я королева красоты. Ради меня вы одолели дракона, мой верный рыцарь, и вызволили меня из плена. Моя благосклонность навсегда с вами. Преклоните колено!

Хасинто преклонил. Затем поцеловал ее руку: такая нежная кожа — и грязь под ногтями, которой никогда не было у Пилар.

Марита тоже заметила. Нахмурилась, внимательнее посмотрела на свои пальцы и выпалила:

— Теперь матушка заставит меня виниться. А еще молиться, вышивать и снова молиться!

О том, что сеньора де Рохес строга, Хасинто знал. Чем-то она напоминала ему старшую сестрицу. Удивительно, что Марита оказалась не похожа ни на одну, ни на другую.

Pater noster qui in celis es, sanctificetur nomen tuum…[15]

Тогда, в детстве, они просто дружили. Пока Марита из девчонки не превратилась в прекрасную деву. Она больше не бегала, не пачкала одежду и руки, не срывала цветов в чужом саду — но при этом оставалась прежней. Мимолетный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Беглая, но такая манящая улыбка…

Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo.[16]

Как-то раз, когда семейство Рохес снова гостило у Варгасов, Марита после вечерни улизнула из-под присмотра нянек… Хасинто встретился с ней в саду, за желтеющими зарослями боярышника. Там он вырвал у нее поцелуй — единственный, зато такой сладкий. Марита ответила на него, но сама же испугалась. Вскрикнула, прижав ко рту ладошку, и убежала.

Весь следующий день Марита избегала смотреть на Хасинто открыто. А когда думала, будто он ее не видит, бросала взгляды украдкой. Тогда его кровь ускоряла бег, по телу растекалась пьянящая, дурманящая волна. Голова кружилась. Казалось, вот-вот ноги оторвутся от земли, и он взлетит.

Ite missa est. Deo gratias.[17]

Вечерня закончилась. Надо же, он и не заметил. Прихожане потянулись за благословением к падре, а Хасинто, изо всех сил стараясь не бежать, двинулся к выходу. Оказавшись снаружи, притаился и застыл в тени стен, куда не долетал свет висящих над дверями ламп.

Время тянулось долго, как тонкая льняная нить, сходящая с прялки старухи-Бениты. В животе крутило то ли от голода, то ли от волнения. А скорее всего, и от того, и от другого.

Наконец, спустя, наверное, вечность, у выхода появился сеньор. Хасинто резко выпрямился и напрягся так сильно, будто в спине вместо позвоночника был железный прут. Выходить из укрытия, однако, не спешил. Наблюдал, как Иньиго Рамирес, сойдя с короткой лестницы, подает руку высокой тучной даме. Потом еще одной — пониже ростом и постройнее, но не Марите, нет.

Затем появились Диего и лысый мужчина. Лицо последнего искажал бугрящийся шрам — змеясь от правого виска, пересекал нос, губы и обрывался где-то на левой части шеи.

Судя по тому, что этот муж шел рядом со знакомцем Хасинто и следом за сеньором — он и есть второй оруженосец.

Любимая не показалась. Что с ней? Где она?

Голову пронзила догадка, все объясняющая: Марита на сносях, вот и не явилась к вечерне.

Все равно, если не спросить, Хасинто еще долго не узнает, так ли это. Но как спросить?

Придумать он не успел: троица господ уже отдалялась от часовни. Троица? Он же видел четыре силуэта! Точно четыре! Значит, последний принадлежал Марите. Тогда почему она не вышла вместе с остальными?

Мысли, сомнения — все выветрилось из головы. Осталось только одно желание: узнать, где она. Узнать, чего бы это ни стоило.

Хасинто бросился наперерез сеньору, но застыл, наткнувшись на его недоумевающий взгляд. Вопрос так и не слетел с языка. Дон Иньиго сам заговорил:

— О, Гарсиас! Я вас, признаюсь, потерял. — Он повернулся к спутницам и, указав на Хасинто, сказал: — Донны, перед вами Хасинто Гарсиас де Варгас, мой будущий оруженосец.

— Сын того самого Гарсии? — спросила та, что постарше.

Сеньор кивнул и обратился уже к Хасинто:

— Познакомьтесь. Моя тетушка — донья Беренгария. И моя двоюродная сестрица — донья Бланка.

Хасинто поклонился женщинам, выдавив из себя приветствие:

— Знакомство с вами, донны, для меня большая честь, великая радость.

Они что-то ответили, но Хасинто едва расслышал. Все внимание было приковано к сеньору, к его лицу. Понять бы, насколько он сейчас благодушен, можно ли дерзнуть и все-таки задать наглый, неприличный вопрос.

Словно о чем-то догадавшись, де Лара протянул:

— Тетушка, сестрица, прошу меня извинить. Я задержусь ненадолго. Диего и Гонсало вас проводят.

Он обернулся, подозвал оруженосцев, и женщины ушли в их сопровождении.

Рука дона Иньиго легла на плечо Хасинто, и он вздрогнул. Сеньор, видимо, это почувствовал и нахмурился. Впрочем, ничего не сказал, а повел Хасинто прочь от дороги. Когда они отдалились шагов на двадцать, де Лара развернул его к себе и спросил:

— Ну, что случилось?

— Н-нет, ничего такого…

— Не лгите. На вас лица нет. В чем дело?

Так: сейчас или никогда! Преодолеть страх, пережить ярость де Лары. Он готов на это, потому что неизвестность куда хуже. Хасинто задержал дыхание, будто перед броском в холодную воду, и выпалил:

— На вечерне я не видел вашей жены, доньи Марии Табиты. Здорова ли она? Все ли у нее хорошо?

Последовавшее молчание оглушило. Смотреть на сеньора Хасинто не осмелился и опустил голову. Зато почувствовал его тяжелый, давящий взгляд. Это было невыносимо. Лучше бы Иньиго Рамирес накричал, ударил. Или просто развернулся и ушел. А он молчал и как будто не шевелился.

Наконец раздался тяжелый вздох, а следом слова:

— А я-то гадал, почему так вам не нравлюсь. Вроде ничего плохого не делал… Теперь ясно: это из-за моей жены.

— Простите, я…

— Да, теперь вам есть за что извиняться, — усмехнулся де Лара. — Хотя знаете: юноша, влюбленный в жену своего сеньора — это достойно баллады.

Он издевается! Впрочем, стоит признать, Хасинто это заслужил. Хорошо, что в темноте не видно, как запылали. Еще бы дрожь в голосе унять, когда оправдываться станет.

— Нет… что вы… просто в детстве…

— Я помню. Дружили. Только сейчас вы не ребенок. И спрашиваете о ней не по детской памяти.

Конечно, Иньиго Рамирес не мог не догадаться о его чувствах. Любой бы догадался. Какой же Хасинто глупец! Все испортил! О Марите так ничего и не узнал, да еще дона разозлил. Наверное, он теперь отошлет его обратно. Может, прямо сейчас. Каково это — с позором вернуться в родовой замок?

Хасинто приготовился к худшему, а голос сеньора, теперь усталый и безразличный, прозвучал снова:

— Она за часовней. Туда ступайте.

— Что вы, дон Иньиго, я не смею…

— Вы уже посмели, когда задали наглый вопрос. Имейте же смелость не отступать. Идите. Это приказ. Пусть он станет вам наукой.

Хасинто ничего не оставалось, как подчиниться. Он сглотнул слюну, поклонился и, почти не чувствуя ног, двинулся к ограждению за часовней.

— Там темно, — бросил де Лара ему в спину. — Лампу возьмите. Ту, что у входа в часовню висит. Я разрешаю.

Хасинто снова послушался. Подойдя к дверям, привстал на цыпочки и снял с крюка светильник. Оглянулся на сеньора, но издали едва различил его силуэт.

Кованое витое ограждение, оплетенное вьюном, словно змеями. Узкий проход, а за ним — густой мрак. В мутно-желтом сиянии лампы крутится мошкара. Серый мотылек бьется о защищающую огонь слюду — тук-тук-шорх. Стрекочут кузнечики, до ноздрей долетает еле уловимый цветочный аромат.

По спине Хасинто пробежала и схлынула студеная зыбь. Потом еще и еще раз. Но дрожал он не от страха — от нетерпения и возбуждения. Скоро, совсем скоро он увидит возлюбленную! Нужно только сделать шаг, следующий — пройти за ограду. Сейчас даже злость сеньора безразлична, неважна и его возможная месть. Только Марита имеет ценность!

Хасинто бросился во тьму. Споткнувшись обо что-то, едва не выронил светильник. Тут же снова поднял его над головой и — обомлел.

Это же кладбище! Родовое кладбище де Лара, сеньоров де Кабрелес! Конечно, а что еще могло находиться за часовней? Дурень, какой он дурень! Как можно было не догадаться, куда его отправил Иньиго Рамирес?!

Хасинто глубоко и медленно задышал, пытаясь преодолеть готовую накатить панику. Подумаешь, кладбище! Главное, он видел в ложе четвертый силуэт, наверняка принадлежащий Марите. Помнится, в церкви Хасинто подумал, что она на сносях. Но кто знает, вдруг она недавно родила, а ребенок умер? Ничего удивительного, если горюющая мать проводит дни и ночи у могилы, заодно это объясняет, почему дон Иньиго избегает о ней говорить: может, ему совестно, что он весел, занят обычными делами, а не страдает по своему дитю вместе с женой. Ведь умри сама Марита, сеньору незачем было бы это скрывать.

Он кое-как успокоил себя этими мыслями. Смотря под ноги, чтобы снова не споткнуться, двинулся между редких могил, обрамленных ползучими кустарниками. Скоро оказался у заднего оконца церкви; оттуда сочился свет, перекрещиваясь и сливаясь с подрагивающим лучом лампы. На другом конце кладбища, словно отвечая ему, подмигивал еще один огонек. Нужно идти к нему: может, это светильник Мариты.

Десяток шагов и — точно! — уже различима хрупкая женская фигура со склоненной головой.

— Марита… — шепнул Хасинто. Она не услышала, он позвал громче: — Марита!

Тут же осекся. Надо же, на радостях он не подумал ни об осторожности, ни о чести возлюбленной. Ведь она здесь не одна, наверное, а в сопровождении рыцаря, приставленного супругом, или прислужницы.

— Донья Табита, вы здесь? Меня прислал к вам дон Иньиго.

В ответ тишина. Неужели любимая так погружена в горе, что не слышит?

Хасинто подошел ближе.

— Донья Мария Та… — начал он решительным голосом, а закончил слабым: — Царица небесная…

Ибо перед ним была она — дева Мария, королева небес. Изящные складки одеяния, склоненная голова под покрывалом и застывшая улыбка на каменном лике. Статуя. На постаменте перед ней стояла угасающая лампада, а по обе стороны тянулись надгробия. Маленькие и большие, украшенные херувимами обелиски и простые каменные кресты.

…где-то среди них моя Марита…

Подумал так — и сам испугался.

Нет! Этого быть не может!

На лбу выступила испарина. Губы дрожали, пальцы дрожали, светильник в руках ходуном ходил.

Нет-нет-нет, только не она! Только не Марита! Боже всемилостивый, не допусти!

Господь допустил.

…на все воля его…

Пятая могила слева. Неистово благоухают живые розы, а по краям надгробия вьются высеченные из камня — мертвые. Свиваются в петли, сплетаются в узлы. В середине плиты сверкает, обжигая глаза: донья Мария Табита Перес де Лара, сеньора де Кабрелес. Чуть ниже эпитафия «Да вознесет Господь в Царствие небесное».

Язык онемел и не двигается, горло перехватило — ни звука. Грудь вздымается и опускается быстро и часто, а воздуха не хватает. Задохнуться бы, лечь подле могилы, умереть у ног Мариты.

Хасинто опустился на колени, оледеневшими пальцами дотронулся до шершавой поверхности камня. Она холоднее рук, она дышит смертью, вытягивает из души надежду и саму жизнь. Стекающие по щекам слезы, напротив, горячие-горячие, обжигают, словно огонь.

Марита… сокровище… ангел…

Ну почему?!

Иньиго, негодяй Иньиго улыбался, болтал, нисколько не печалясь о ней! Может, уже следующую девицу присматривает, чтобы надеть ей на руку обручальный браслет?! Может, уже присмотрел?! Проклятый!

Жгучая скорбь по Марите срослась со столь же жгучей ненавистью к ее мужу — не различить, где одно, а где другое. Хотелось то стонать и умирать, то кричать от ярости и громить все вокруг.

Зачем жить? Ради чего, кого теперь жить? Нет, он никогда не заведет семью! Он сохранит верность Марите. Станет послушником рыцарского ордена: тамплиеров или госпитальеров. Уйдет к ним и будет сражаться с неверными. Но даже это никогда не заглушит горя.

Марита! Мертва!

Ее нет. Никогда не будет.

Теперь жизнь его что скитание по выжженной пустыне.

Хасинто не знал, сколько времени просидел у могилы. Может быть, несколько минут, растянувшихся в часы. А может, и правда часы. Наконец поднялся, покачиваясь. С трудом переставляя ноги, наугад поплелся к выходу. Светильник давно выпал из ослабевшей руки, покатился по земле и угас. Лишь желтое окно часовни до поры указывало путь. Потом пришлось идти вдоль стены, наощупь.

Вот и ограда, а в ней проход. Дальше — жизнь. Чуждая, холодная, далекая, как острые звезды над головой.

Хасинто казалось, что сил хватит лишь на то, чтобы добраться до опочивальни, а там упасть хоть на кровать, хоть на пол, и лежать до скончания времен.

Он ошибался. Силы проснулись, стоило неподалеку от часовни увидеть сеньора. Мерзавец стоял, глядя то ли на небо, то ли на крышу Божьего дома. Свет от единственной висящей у входа лампы кощунственно венчал его голову нимбом.

Из груди Хасинто с хрипом вырвался воздух. Де Лара вздрогнул и обернулся.

— А, вы вернулись.

Разум покинул Хасинто.

— Вы… вы… Она мертва! — он подлетел к сеньору. — Вы скрыли! Не сказали! А ведь я спрашивал! Вы не уберегли ее! Вы даже не скорбите! Как?! Почему?! Это… это бесчестно!

— Не забывайтесь, Гарсиас!

— Вы не уберегли, вы…

Его прервала оплеуха — унизительная и… отрезвляющая.

Хасинто покачнулся, прижал руку к пылающей щеке. Возле уха пульсировала боль. Левое веко задергалось, ресницы часто-часто заморгали. Он открывал и закрывал рот, громко дыша.

— Я жду, — процедил дон Иньиго.

Чего он ждет, Хасинто понял сразу: извинений. В груди червячком шевельнулась совесть, ведь сеньор сейчас проявил снисхождение, а мог разъяриться, оскорбиться по-настоящему. Для семейства де Варгас это было бы чревато неприятностями — вплоть до утраты части земель и потери покровительства. За себя не страшно, но есть еще матушка и Санчито. Да как он вообще осмелился нанести оскорбление рико омбре? Совесть уже не просто шевелилась, а бушевала, перерождаясь во стыд. Хасинто склонил голову и рухнул на колени — не опустился, а именно рухнул.

— Мой сеньор! Смею ли молить о прощении? Я оскорбил вас… Вел себя, как безумный. И все же позвольте надеяться на ваше милосердие! Скажите, могу ли я хоть как-то искупить вину?

Де Лара долго молчал, а когда заговорил, то голос прозвучал глухо и будто издалека:

— Хорошо, что вам хватило ума осознать вину. И скажите спасибо, что еще не стали моим оруженосцем. Только поэтому — и в память о вашем отце, — я прощу. Но еще одна подобная выходка, и ни ваша юность, ни ваша дурость, ни то, что вы сын Гарсии, оправданиями не станут.

— Да, дон Иньиго, — прохрипел Хасинто. — Я понял.

Он наконец осмелился вскинуть на сеньора взгляд. Де Лара, прищурившись, тоже посмотрел ему в глаза, затем протянул руку для поцелуя, и Хасинто поцеловал.

— Можете встать.

— Так вы… прощаете меня?

— Да. Я же сказал.

— И не отошлете? — Он наконец поднялся на ноги. — И по-прежнему готовы видеть меня своим… эскудеро?

— Гарсиас, если я кого-то прощаю, то полностью. Запомните это.

Глава 3

Рассвет лениво вползал в окно, расчерчивая серыми полосами стол и лежащие на нем книги, а в глубине комнаты все еще топталась больная ночь. Бессонная — Хасинто ни на миг не сомкнул глаз. То носился от стены к стене, от окна к двери, то, преклонив колени перед крестом, шептал молитвы. Под утро просто лежал, глядя в никуда.

Веки опухли от слез, воспалились и, наверное, покраснели. Глаза разъедало, будто в них песок насыпали. Но разве муки тела сильнее боли души? Нет! Лучше бы он страдал от ран, от лихорадки — от чего угодно! — лишь бы Марита была жива.

Прогудел рассветный рог.

Надо встать. Переодеться. Выйти из комнаты. Найти сеньора.

Такие простые действия, а кажутся чуть ли не подвигами…

Надо. Заставить. Себя.

Да, он утратил любимую, но не может лишиться еще и чести. Раз де Лара сказал, что утром этого дня ждет клятву эскудеро — нужно ее дать.

Хасинто приподнялся и сел на кровати. Встать, правда, не удалось, настолько непослушным было тело. Зато стоило разразиться колокольному звону, громко-пронзительному, и некая сила словно подняла, вздернула Хасинто на ноги. В глазах потемнело, он закачался, но быстро пришел в себя. Через несколько минут, облачившись в простую камизу, вышел из опочивальни, а потом из замка.

Хасинто не обнаружил сеньора ни у часовни, ни в ней. Когда же после утрени разошлись прихожане, остался сидеть на скамье, глядя на деву Марию. Казалось, она вместе с ним скорбит по Марии другой — Марии Табите.

За спиной вздохнула и застонала дверь, потом захлопнулась. Хасинто не оглянулся, даже услышав гулкие, отзывающиеся эхом шаги. Лишь когда тяжелая рука легла на плечо, вздрогнул и повернул голову. Дон Иньиго. А рядом с ним Диего стоит, улыбается.

Хасинто поднялся со скамьи и, встав напротив сеньора, поклонился. Тот задержал взгляд на его лице. Наверняка обратил внимание и на опухшие веки, и на искусанные губы.

— Доброе утро, — протянул де Лара. — Мне сказали, что вы здесь.

— Я счастлив вас видеть, дон Иньиго.

Какой же осипший у него голос! Вот и от Диего это не ускользнуло: оруженосец наконец перестал лыбиться, склонил голову набок, а между его бровей пролегла складка. Зато сеньор остался невозмутимым.

— Я и мои кабальерос собрались на охоту. Несколько неожиданно, понимаю. Хотел спросить, желаете ли поучаствовать? Вот только одеты вы не как для охоты, а как для… — он замолчал и многозначительно приподнял брови.

— Мой сеньор… Я так одет, ибо… вы говорили, что этим утром… Вот я и подумал…

— Желаете принести клятву? Вы все-таки решили сделать это сегодня?

Вестимо, это намек на его вчерашнее неподобающее поведение. Понятно, что теперь сеньор вряд ли хочет, чтобы Хасинто так скоро стал эскудеро.

— Дон Иньиго, я бы рад, но ни в коем случае не смею отвлекать вас от охоты. Не хочу вас задерживать. П-пр… — он осекся. Помнится, сеньора раздражали постоянные извинения.

— Диего, найди и приведи сюда трех рыцарей, — де Лара обращался к оруженосцу, но смотрел по-прежнему на Хасинто. — Выбери тех, кто породовитее, будь так любезен. И еще зайди в оружейню, возьми… Ладно, ты и так все знаешь. — Он махнул рукой. — Ступай же!

Юноша не заставил повторять дважды и тут же двинулся к выходу. Как только дверь за ним затворилась, дон Иньиго спросил:

— Вы правда уверены, что хотите принести клятву? Если нет, я не стану заставлять.

— Я уверен. Если позволите…

— Позволю. Или, думаете, я просто так отправил Диего за свидетелями?

В душе всколыхнулась благодарность. Ведь сеньор мог отказать, мог даже поиздеваться или с унизительной заботой поспрашивать о самочувствии. Но не стал этого делать. Напротив, он словно не замечал, как слаб сейчас Хасинто и как несчастен.

— Благодарю, мой сеньор! Хотя и жаль, что я вас задерживаю.

— Много времени это не займет, — хмыкнул Иньиго Рамирес. — Это вам не рыцарское посвящение.

Он отошел и сел на скамью по правую сторону от алтаря. Хасинто остался стоять, не смея отвлекать сеньора: неважно, от чего — мыслей или молитвы.

Дверь в часовню раскрылась через несколько минут, и на пороге появились три воина. Омыв пальцы в чаше со святой водой, они сотворили крестное знамение и прошли дальше.

Один из них держал в руках кроме шапки еще и пояс с мечом. Это для него, для Хасинто! По телу пробежала дрожь, горло сдавило от волнения.

Дон Иньиго поднялся навстречу своим людям, кивнул в знак приветствия, и они, ответив легким поклоном, приблизились.

— Сей отрок, — де Лара указал на Хасинто, — станет моим оруженосцем. Прошу вас быть свидетелями.

— Конечно, сеньор, — пробасил седовласый муж, насупив густые, как мох, брови.

— Тогда приступим.

Со стороны алтаря послышались шаги, и де Лара повернулся на звук.

— Приветствую, падре! Вы очень вовремя.

Из сакристии и впрямь выходил святой отец. Сейчас, в почти пустой церкви, он показался Хасинто куда менее внушительным, чем во время службы. Невысокий, худощавый, даже хрупкий: кажется, тронь его, и переломится, как сухой стебель.

— Услышал ваш голос, дон Иньиго, и вышел. На душе моей всегда становится легко и благодатно, когда вижу вас в Божьем доме.

Изящный наклон головы, полуулыбка на тонких губах. Падре, несомненно, из благородного рода.

— Мне тоже радостно здесь находиться, — откликнулся сеньор и, кивнув на Хасинто, сказал: — Я решил сделать этого юношу эскудеро. Благословите, прошу вас.

Он шагнул вперед, склонил голову. Святой отец осенил его крестом и прошелестел:

— Да снизойдет на тебя Божья благодать, сын мой.

Дон Иньиго встал к падре вполоборота, а тот отступил на несколько шагов назад. Седой рыцарь вручил святому отцу меч.

Сейчас все случится! Осталось совсем немного — и Хасинто сделается оруженосцем!

Судорожно сглотнув, он трясущимися пальцами расстегнул и сбросил свой пояс. Тот, серебристо звякнув, змеей изогнулся на полу. Рядом упала шапка, до этого удерживаемая в руках.

Едва чувствуя ноги, Хасинто подошел к сеньору и опустился перед ним на колено.

Так, теперь слова. Лишь бы ничего не перепутать.

— Дон Иньиго, молю о чести стать вашим оруженосцем. Дозвольте принести клятву верности.

Вдруг де Лара откажет? Вдруг вчера и сегодня он намеренно обнадежил, чтобы сейчас унизить, покарать? Что Хасинто знает о доне Иньиго? Ни-че-го. Возможно, сеньор злопамятный и мстительный…

— Дозволяю, — ответил де Лара.

Его низкий голос взметнулся к сводам часовни, отразился от стен и опустился на Хасинто благословением. Опасаясь поверить в удачу, он едва удержался от того, чтобы сейчас же протараторить нужные слова. Но, сделав глубокий вдох, все-таки заговорил спокойно и размеренно:

— Мой сеньор, клянусь быть достойным носить ваше оружие. Клянусь защищать вас в бою и в миру пусть даже ценою собственной жизни. Клянусь быть верным, чего бы мне это ни стоило. Клянусь не лгать, не наносить вам оскорблений и не предавать. Да будет честь моя тому порукой!

— Да будет так. Я принимаю этого отрока в оруженосцы и беру под свое покровительство.

Дон Иньиго протянул руку, Хасинто принял ее в свою и коснулся губами.

Пальцы у сеньора шершавые и горячие… А вчера были прохладные…

Де Лара выставил в сторону открытую ладонь, в нее тут же легли пояс и меч, поданные падре.

— Встаньте.

Хасинто поднялся и замер, боясь лишний раз вздохнуть, пока сеньор его опоясывает.

— Служите верно, — молвил Иньиго Рамирес. — Пусть этот меч защищает Господа, меня и вас.

— Благословляю, сын мой. — Святой отец перекрестил Хасинто. — Служите верно.

— Служите верно! — вторили кабальерос.

Всё. Свершилось. Ощущение такое странное: будто всего миг пролетел и в то же время сутки, недели промчались.

Теперь жизнь его на два, три года, а может, и больше, неразрывно связана с сеньором.

Стоило выйти из часовни, как обжигающе-яркое солнце резануло Хасинто по глазам. Он зажмурился и не сразу увидел стоящих чуть поодаль Диего и Гонсало. Юноша радостно улыбался, на перечеркнутом шрамом лице второго оруженосца, напротив, отражалась лишь скука.

— Гонсало, Диего, — заговорил сеньор, — познакомьтесь с моим новым эскудеро, если еще не успели. Что же касается вас… — он перевел взгляд на Хасинто. — Я приглашал вас на охоту, но это было до присяги. Сейчас важнее, чтобы вы осмотрели замковое хозяйство и поняли, что от вас требуется. Диего все покажет и объяснит. И не огорчайтесь: это не последняя охота. Сейчас со мной отправится Гонсало, но в другой раз возьму кого-то из вас. — Сеньор повернулся к рыцарям. — Поторопимся. Думаю, остальные кабальерос, да и ловчие тоже, нас заждались.

Едва де Лара и его люди отдалились, Диего вздохнул и протянул обреченно:

— Возьмет кого-то из нас, да нескоро…

— Почему? — вообще-то Хасинто не очень интересовал ответ, но из вежливости спросить стоило.

— Не знаю… Может, вам больше посчастливится… А меня дон Иньиго не так уж часто звал на охоту, по крайней мере на опасного зверя. И когда я пажом был, и сейчас… В бой вообще всего один раз брал, причем сражаться не дозволил: велел позади воинства с запасными конями стоять. Самой битвы я толком и не видел… Так и хожу за лошадьми да псами, ну и тренируюсь, понятно. Для остального у нашего сеньора Гонсало есть.

Похоже, юноша ревновал и завидовал — это проскальзывало не только в словах, но и в тоне.

В другое время Хасинто расспросил бы Диего, не упустил возможности выяснить о сеньоре что-то новое. Но не сейчас: волнение схлынуло, на смену ему пришли опустошенность, безразличие, усталость.

Зато Диего, видимо, хотелось выговориться:

— Это, конечно, понятно. Гонсало дону Иньиго уже лет десять служит, не меньше. Это такие, как мы с вами: несколько лет — и в рыцари.

Отмалчиваться и дальше неправильно, придется все-таки задать вопрос.

— А Гонсало нет?

— Ну, он же то ли из консехо[18], то ли из бегетрии. Может, когда-нибудь сеньор и посвятит его в рыцари, кто знает? Но сами понимаете: кабальеро можно стать, а идальго нужно родиться.

— И как простолюдин сделался оруженосцем рико омбре?

— О! Это интересная история! — Диего взмахнул руками, с воодушевлением произнес: — Однажды… — и умолк, выжидающе поглядывая на Хасинто.

Наверное, хотел, чтобы он сам спросил. А ему ничего не хотелось. Разве что спать или плакать. Но если нельзя сделать ни первого, ни второго, то лучше притвориться, будто разговор ему любопытен. Может, он хоть немного взбодрит.

— И что за история? Расскажите.

Диего снова оживился.

— Однажды наш сеньор гостил неподалеку от Овьедо, у какого-то своего вассала. Ну и в город, понятно, время от времени выезжал. Гонсало прослышал об этом, а он давно мечтал стать эскудеро, причем не у кого-то из идальгос, а, представляете, у рикос омбрес! Вот и повадился ходить к дону Иньиго: то в городе подловит, то на выезде из замка. Просил, значит, чтобы сеньор наш взял его в оруженосцы, а тот, конечно, отказывал. Ну а зачем ему простолюдин, если дети идальгос почтут за честь ему служить? Но Гонсало все равно ходил и ходил, и просил. Как-то раз сеньору это надоело, так он его хлыстом и отходил. Ну, да вы видели, — Диего наискось провел рукой по лицу — от виска до шеи.

— Так это дон Иньиго его так?

— Истинно! Причем не только по лицу, а вообще. Но после этого — представляете! — Гонсало снова явился. Отлежался сколько-то дней — и явился. А ведь жизнью рисковал! Сеньор и убить его мог… Но Гонсало все равно… — в голосе Диего прозвучали уважение, даже восхищение. Неудивительно. Хасинто, пусть и был измотан до равнодушия, а тоже оценил отчаянную храбрость простолюдина. — Вот после этого дон Иньиго и принял его клятву, — закончил юноша.

— Это весьма… благородно.

— Да, дон Иньиго такой. Нам с вами повезло, что мы его оруженосцы. — Диего потер одну ладонь о другую и принял серьезный вид. — Эх, заболтались мы, а ведь мне нужно все вам здесь показать. Идемте? Или… — он замялся. — Может, вы голодны? Наверное, вечером не до еды было, с утра тем более. Если что, не стесняйтесь, скажите, у нас весь день впереди.

В последний раз он и впрямь ел давно, а все-таки не голоден. Да и как можно думать о чреве, когда Марита мертва, а он стал оруженосцем, и его долг — служить, не взирая ни на что.

— Все хорошо. Я не голоден.

— Ну, как знаете. Просто мне показалось, что ночь у вас бессонной выдалась, я и подумал: может, после трапезы взбодритесь. А так я вас понимаю: я перед клятвой тоже почти не спал.

Ох, знал бы Диего, отчего Хасинто не спал на самом деле, и что клятва здесь ни при чем. Но юноше нельзя этого знать. И никому нельзя. Нужно быть немее могилы.

…той, в которой Марита покоится…

Проклятье! Хватит, хватит об этом думать! Иначе он не запомнит ничего, что Диего покажет.

— Я готов. Ведите, — сказал Хасинто и выдавил улыбку.

— Хорошо. Куда хотите пойти сначала? Конюшня, псарня? Или, может, в оружейню? Или к соколам?

— Все равно. Вам виднее.

— Хорошо. Тогда давайте сначала к птицам, тем более конюшню вы уже видели и псов-чертяк тоже.

Диего рассмеялся, а Хасинто еле стерпел, чтобы не зажать уши. Звуки — те, что громче обычной речи, — оглушали.

— Соколятня там. Идем.

Диего указал куда-то, но Хасинто не разглядел и просто поплелся за ним. Всю дорогу тот болтал, но смысл слов почти не доходил до сознания, а веселость юноши угнетала и раздражала. Вот бы он умолк! По крайней мере, пока не доведет до соколятни и не заговорит по делу. Тогда Хасинто будет слушать внимательно.

К большому деревянному строению, возвышающемуся на сваях, вела длинная лестница. Хасинто вслед за Диего поднялся по ней и оказался возле узкой двери. Она была еще и низкой. Пригнув головы, чтобы не удариться о притолоку, они вошли внутрь.

Слабо, но узнаваемо запахло птичьим пометом, под ногами зашуршал гравий. Вокруг звякали бубенчики, шелестели крылья. Как только глаза привыкли к сумраку, Хасинто осмотрел помещение. В противоположной стене виднелся зарешеченный проем, справа и слева от него сидели соколы, ястребы — одни в клетках, другие на жердях и поперечинах.

В самом просторном месте птичьего царства, привязанный длинной веревкой к перекладине, восседал король птиц орел. Огромный, черно-бурый, только на шее золотистые крапинки поблескивали, да на крыльях по белому пятну красовалось. На голову была надета рыжая кожаная шапочка, закрывающая глаза, а из-под нее выглядывал хищный крепкий клюв, будто сделанный из камня или стали. Если подобный по темечку либо виску ударит, так убить может.

— Какой красавец… — не удержался Хасинто. В соколятне родного замка таких великолепных птиц не водилось.

— Красавица, — поправил Диего. — Это она. Торменда зовут. Помню, когда ее только приручали…

— Так что здесь делать нужно? — Прерывать собеседника, конечно, невежливо, но иначе Диего так и будет болтать, не умолкая. Хасинто же не в том расположении духа, чтобы вести праздные беседы.

— Ну, здесь от нас с вами много не требуется… Птиц надо время от времени на охоту брать — иначе хватку потеряют, но это дело сокольничих. К нам они обращаются, только если сами не успевают, выносом тоже они занимаются. А нас обычно просят воду сменить, — он кивнул на прикопанные в пол кадки. — Или покормить кого. Но вы в первую пору все равно каждый день сюда заглядывайте. Ну, чтобы птицы вас запомнили, к руке вашей привыкли. Рукавицы, кстати, вот, — он указал на стену позади себя. Там и впрямь висели длинные, до локтя рукавицы из толстой кожи, а еще кожаные петли и шнуры. — Вы ведь умеете с птицами обходиться?

Подобный вопрос даже обиден.

— Конечно!

— Ага… Я в этом не сомневался, не думайте, так, на всякий случай спросил. А, и вот еще, забыл предупредить: главное, к Торменде не прикасайтесь. Она только к сеньору и главному сокольничему привычна, ни к кому больше дон Иньиго не хочет ее приучать, — Диего умолк и будто задумался. Наконец продолжил: — Ну… раз уж я начал, то договорю: у него еще любимая кобыла есть — Эстрелла. И парочка любимых гончих — Пака и Лопе. Так вот: ими он тоже сам занимается, либо это делают те, кому сеньор лично доверил. Так что любимцев его без разрешения не трогайте, иначе он рассердится.

— Спасибо, что сказали.

— Ну и любимый эскудеро у него тоже есть… — проворчал Диего и усмехнулся. — Ладно, теперь идем на псарню.

Псарня. Оружейня. Конюшня. Снова подворье.

Он изо всех сил старался слушать, отгоняя слабость и сонливость. Это даже получалось, хотя и с трудом. Быстрее бы ночь пришла! Тогда Хасинто наконец-то сможет поспать. И пусть ему приснится Марита… Пусть это будет больно, и все же…

— Ну вот. Вроде основное я показал, — Диего развел руки в стороны и вздохнул. — Теперь на кухню? Чего-нибудь поесть?

Нет. Не хочется. Странное чувство: в животе крутит, даже побаливае, но при этом мысли о еде отвратительны. Аж тошнит.

— Нет, пожалуй. Лучше скажите, что теперь мне нужно делать?

Диего хохотнул, бросил:

— До сих пор не голодны? — и добавил: — Понимаю. У меня в первый день так же было. Ну, вы тогда… С псами рано еще… Они должны, как и птицы, к вам привыкнуть. Так что сегодня я сам ими займусь. Только поем сначала. А вы лошадей погоняйте, некоторые застоялись. Спросите у конюхов, которые именно. А я пошел.

Хасинто долго и бездумно смотрел в спину юноши. Затем встряхнулся: мотнул головой, потер глаза, поводил плечами, чтобы взбодриться, и вернулся в конюшню.

Валеросо, как всегда, радостно заржал, учуяв хозяина, и Хасинто не выдержал: подошел к жеребцу, уткнулся лицом в теплую шею, втянул ноздрями родной, напоминающий о доме и монастыре запах. Прости, Валеросо… Не тебя сейчас нужно проездить, а чужих — господских — скакунов.

Как же хочется зарыться в его гриву и уснуть! Прям вот так — стоя.

Хасинто через силу оторвался от Валеросо и вышел из стойла. В левом от дверей углу сидел мальчонка лет десяти. Может, сын одного из младших конюхов или просто помощник. В конюшне Варгасов тоже околачивались такие вот мальчишки. Присматривали за лошадьми, убирали навоз, следили, чтобы огонь масляных ламп не попал на сено. Наверное, и этот тем же занимается.

— Которые застоялись? — спросил Хасинто.

— А! Покажу! Щас!

Мальчишка вскочил на ноги и метнулся вправо.

— Вот, Вьенто, — он указал на огненно-рыжего коня с длинной черной гривой. — И вот эта, — грязный палец с обкусанным ногтем тыкнул на кобылу в яблоках. — Беличча.

— Начну с Вьенто.

— Ага! Знаете, где гуляться?

— Вокруг замка и на воинской площадке?

— Ага! — обрадовался мальчишка. — А дерьмо, если на мостовую наложат, так я уберу, вы только скажите.

— Непременно.

Вьенто оказался покладистым. Проезжая его, Хасинто в очередной раз едва не задремал, зато с Беличчей пришлось помучиться, и тут уж стало не до сна. Норовистая кобыла не желала слушаться. Она словно проверяла, достаточно ли силен незнакомый ездок духом и телом, чтобы она его на себе возила. Ох, не ту лошадь сеньор бесихой обзывал! Эстрелла-то, наверняка, посговорчивее. А эта поганка то идти отказывалась, то на дыбы порывалась взвиться, то шею выворачивала, стараясь дотянуться до ног Хасинто зубами. Он же, как назло, именно сегодня был слаб — и духом, и телом. Но все-таки справился: где хлыстом, где окриком и шпорами.

Вернув поганку на конюшню, взял следующего коня, а после и о своем Валеросо позаботился: погонял его сначала, а затем и почистил.

День перевалил за полдень. Впору бы отдохнуть, но не тут-то было. Появился Диего.

— Идемте мечи-доспехи начищать?

— Да, хорошо, — вздохнул Хасинто.

Не так уж просто, оказывается, быть оруженосцем, и не так уж интересно. Только и делаешь, что трудишься, как крестьянин на полях. Хотя такая честь того стоит.

Вечер не наступил, даже не опустился — он приплелся, еле-еле шевеля тенями-лапами. Упаси Сант-Яго, если еще и тянуться будет так же долго, как день. Дожить бы до полуночи!

Его познабливало, веки закрывались сами собой. Ног он, кажется, вовсе не чувствовал, словно вместо них были деревянные подпорки, причем сделанные из гнилого дерева, вот-вот готового расщепиться на влажные волокна.

Диего же — проклятие небесное! — все не унимался. Они уже и оружие дона Иньиго начистили, и на псарне во второй раз побывали. Оруженосец знакомил Хасинто с гончими, попутно объясняя, какой нрав у той или другой псины.

До умопомрачения подмывало выругаться — длинно, заковыристо, от души. Конечно, он не стал этого делать — не такой уж глупец и невежа.

— Со всем управились, — сказал юноша. — В полночь еще нужно двор и замок обойти, проверить, чтобы все спокойно было. Нынче это я сделаю, завтра вы или Гонсало. А сейчас, пока не стемнело, давайте, что ли, на мечах побьемся?

Вот теперь сдерживаться стало куда сложнее. Схватить бы какой-нибудь булыжник и стукнуть им по этой кудлатой башке в синей шапке! Изо всех сил! Чтобы Диего оставил наконец в покое, а не предлагал воинские забавы, когда Хасинто едва на ногах держится!

Можно отказаться, сославшись на усталость. Тем более это правда. С другой стороны: стоит ли проявлять слабость перед новым знакомым? А вдруг тот воспримет это как трусость?

Хасинто пожал плечами и бросил:

— Ладно. Хотя сегодня я вряд ли достойный соперник…

Взяв тренировочные мечи, они двинулись к воинской площадке. Там встали друг напротив друга, готовые к поединку, и в эту миг загудели, перекликаясь, рога. Громыхнул, опускаясь, мост, потом еле слышно донесся собачий лай. Возвращение рыцарей с охоты спасло Хасинто от неминуемого и позорного проигрыша. Из груди вырвался вздох облегчения, но Диего, похоже, принял его за расстроенный.

— Да, жалко… — сказал он, закусил нижнюю губу, почесал затылок и вложил меч в ножны. — Рановато они. Видать, удачно поохотились. Ладно, что ж теперь… Идемте сеньора встречать.

С возвращением де Лары и кабальерос подворье оживилось, тихий вечер наполнился множеством звуков. Цокали копыта, ворчали собаки, бряцали шпоры, раздавались голоса и смех. Туши оленя и кабана, лисицы и всякой мелочи вроде зайцев и белок с глухим шлепком падали на камни. Тут же подбегали слуги и волокли все это в замок.

Конюхи уже уводили на конюшню скакунов, а псари — собак.

Среди мельтешения зверья и людей Хасинто не сразу заметил сеньора. Понял, в какую сторону смотреть, лишь когда Диего потянул за рукав.

Иньиго Рамирес стоял, положив правую ладонь на шею своей кобылы, а левой похлопывал по плечу какого-то рыцаря. Улыбался, что-то увлеченно говорил. Диего и Хасинто приблизились, и он повернулся к ним.

— А, вот и вы! Диего, возьми Эстреллу. — Он бросил юноше поводья. — А ты… вы, Хасинто, ступайте на кухню. Скажите там, пусть в пиршественную залу еду несут. Побольше и побыстрее. Нас много, и мы зверски голодны. Гонсало я на вечер освободил, Диего с конями, так что за столом сегодня прислуживаете вы и Ордоньо — это мой паж. Только будь добр, надень на себя еще что-нибудь.

Верно. Хасинто совсем забыл, что на нем одна камиза. Так и проходил в ней весь день, а Диего — что б ему пусто было! — ничего не сказал!

В пиршественной зале торжественные и заздравные речи сменялись веселой болтовней и байками. Рыцари перебивали друг друга, вспоминая сегодняшнюю охоту и прежние, рассказывали о сражениях, турнирах, корридах, славя себя и других. В иное время Хасинто слушал бы о приключениях, затаив дыхание, но сейчас от гвалта и громкого смеха болела голова и звенело в ушах. Ноги болели тоже: он уже час и даже больше стоял за спиной сеньора вместе с Ордоньо — тем пажом, которого видел позавчера. Рыжий как Иуда юноша поглядывал на Хасинто не просто с неприязнью — с ненавистью. Да что такого он ему сделал? Чем вызвана его злоба?

Ох, если бы все ограничилось только взглядами! Но нет. Ордоньо незаметно для остальных пытался то отпихнуть Хасинто, то будто бы случайно ударить локтем под ребра. Ответить бы наглому пажу, да где уж тут! Хасинто первый день оруженосец, да еще и обессилен. Глаза едва видят, ноги едва держат, а нужно следить, чтобы у сеньора под рукой всегда были лучшие блюда. Сгребать со стола обглоданные кости и бросать их собакам. Подливать вино в кубок. А конца трапезе все не предвидится. Слуги вносят и вносят новые яства. Кажется, на кухне даже умудрились зажарить пойманных сегодня зайцев. Когда успели?

Запахи сводили с ума, заставляя изголодавшийся желудок сжиматься. К горлу поднималась неприятная жгуче-кислая волна, голова начинала кружиться. Будто просто боли недостаточно!

Хасинто пытался отвлечься на разговоры, но до слуха долетали только обрывки:

— …Мартинес тогда огромный выкуп запросил…

— …и тут конь мой пал, но Сантьяго — здравия тебе, амиго! — взял меня на своего и…

— Славного борова мы тогда завалили. Клыки — во! Сам размером с быка! Вот честное слово!

Лишь слова дона Иньиго — он-то всего в шаге находился, — донеслись отчетливо:

— Один мой друг разъяснил, почему на корридах отчаянная храбрость — не храбрость, а глупость.

— Сеньор, излишняя смелость, может, и неумна, но… Помню, один идальго… зато потом долго о нем говорили… а хуглар даже…

— Немного чести — от быка смерть принять. Уж лучше — и полезнее, и славнее, — на поле боя. Еще лучше самому врага сразить. Но как это сделать, если на тот свет еще по юности отправишься? Из-за бычьих рогов или копыт…

«Один мой друг»… А ведь де Лара, наверняка, о его отце! Ну да, тогда, на озере, он говорил: тот отчитал за корриду. Теперь ясно, почему.

Дальше голоса дона Иньиго и его собеседника вновь растворились в окружающем шуме.

Хасинто наклонился, чтобы наполнить кубок сеньора, и в этот миг до неприличия громко заворчало, забулькало в животе. Хотелось верить, что де Лара не расслышал этого среди смеха и болтовни. Вот только он, похоже, прекрасно расслышал и скосил на Хасинто глаза. Хорошо хоть не обернулся и ничего не сказал. Зато мерзавец-Ордоньо издевательски скривил губы.

Тянулось, тянулось время — наконец дотянулось до вожделенного мига, когда Иньиго Рамирес поднялся из-за стола. Пожелал рыцарям славного пира, хорошей ночи и вышел из залы. Хасинто и Ордоньо отправились за ним.

Теперь оставалось добраться до опочивальни и уснуть.

— Найди Диего и вместе обойдите двор, — велел сеньор пажу. — А вы осветите мне путь.

Хасинто вынул из кольца в стене факел и, подняв его выше, встал в шаге от дона Иньиго.

Они дошли до середины лестницы, когда она вдруг расплылась и завертелась перед глазами. Руки, ноги стали неподъемными, а голова невесомой. Хасинто затягивало в какую-то черную тесную яму, а шатало так, будто он перепил вина. Еще немного — и с лестницы свалится… Он нащупал стену и привалился к ней боком — холод пробрал даже сквозь одежду, но не отрезвил.

Не упасть. Главное, не упасть… Сделать хотя бы шаг вперед. Нужно сказать сеньору, чтобы подождал…

Язык не ворочается, не слушается, будто чужой. Стена куда-то отползает… Нет… она просто становится вязкой и засасывает в себя… Надо удержаться на ногах. И еще факел! Нельзя его выронить! Но где он? Где факел?! А, у сеньора. Что? Почему у него?

Холодно. Как холодно. И темно…

Чья-то рука смыкается на предплечье… Горячая.

Похлопывание по щеке. Голос:

— Эй, что с тобой? Хасинто!

Окружающее приобрело четкость, словно он вынырнул из туманной мглы на свет. Одновременно накатил стыд.

— Дон Иньиго… Уже все хорошо… Хорошо. Простите.

Он попытался забрать факел, но сеньор не позволил. Отвел руку назад и встряхнул Хасинто за плечо.

— Гарсиас, вы не спали этой ночью, я заметил. Но думаю, дело не только в этом. Признавайтесь: когда вы ели в последний раз? И не смейте лгать!

Сказать правду? Это и нужно бы сделать, но тогда сеньор узнает, что Хасинто соврал вчерашним утром: сказал, что оттрапезничал, а на самом деле ел только в вечер приезда. С той поры два дня минуло… Хотелось бы уйти от ответа, но неясно, как.

— Сеньор, я был не слишком голоден.

— Ну да… — де Лара прижал его спиной к стене. — Стойте здесь. Не вздумайте уйти.

Он спустился на несколько ступенек, а потом до Хасинто донесся окрик:

— Ордоньо!

Быстрые гулкие шаги, звонкий голос:

— Слушаю, дон Иньиго.

Демоны ада! Как жаль, что распроклятый паж не успел уйти далеко!

— Отведи Хасинто на кухню, пусть чего-нибудь съест. А станет отказываться — накорми силой.

— Конечно, сеньор.

Унизительно до отвращения! Да только он не в том положении, чтобы возражать.

Когда Ордоньо приблизился, Хасинто отлепился от стены: не хватало еще, чтобы паж тащил до кухни, будто немощного.

Стоило отдалиться от Иньиго Рамиреса, и недруг с насмешкой бросил:

— Что это вы такой хилый? Тренируйтесь больше, а то оружие сеньора удержать не сможете.

— Умолкни!

Доведя Хасинто до кухни, паж противно ухмыльнулся.

— Дальше сами справитесь? Или мне правда накормить вас?

— Ступай прочь, — процедил Хасинто. — У тебя же еще остались дела? Вот и выполняй их.

— Как скажете, эскудеро, — пропел Ордоньо и, с издевкой поклонившись, ушел.

Ох, врезать бы ему по роже! Так, чтобы все зубы повыбить! Не сегодня, конечно. Сегодня он и зайца не пришибет, что уж говорить о своем ровеснике. Пока лучше выбросить его из головы.

Кухонная служанка Рената ласково улыбнулась, сверкнула черными как угли глазами и дала Хасинто бараньи ребрышки, все еще теплые, хамон и ржаную лепешку. Вкуса он даже не почувствовал, но чрево отозвалось: сперва болью и урчанием, а потом сытой тяжестью.

Когда он добрался до опочивальни, то стянул сапоги и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Тут же закачало на волнах, а потом погрузило во тьму, в которой не было сновидений.

* * *

Хасинто в седьмой раз поражал щит и в седьмой раз уворачивался от мешка с землей, кружащего вокруг столба после каждого удара. Хорошо, что сеньор начал тренировку именно с этого. Конные занятия с копьем или пикой Хасинто всегда удавались. Так пусть де Лара видит: новый эскудеро вовсе не такой слабак, каким мог показаться вчера. И пусть это видит гад-Ордоньо — он и еще два пажа стоят за оградой и наблюдают за тренировкой.

— Довольно! — сказал де Лара. — Молодец. Ни разу не промахнулся. Теперь посмотрю, как у вас с мечом. Диего, головы давай!

Юноша с готовностью подхватил необожженные грубо слепленные горшки и пристроил на столбы, торчащие по окружности площадки. Затем забрал у Хасинто копье и, ободряюще подмигнув, подал меч. И почему вчера дружелюбный Диего так раздражал? Хотя дивиться нечему. Просто сам Хасинто давеча был совсем не в духе, только и всего. Он, конечно, и сегодня далеко не счастлив, но хотя бы выспался.

Диего поправил парочку горшков и ушел за ограждение.

— Начинайте! — велел сеньор.

Лишь бы не опозориться. С мечом Хасинто управлялся чуть хуже, чем с копьем. Но что если бы это было настоящее сражение, и вместо глиняных голов перед ним находились вражьи? Сарацины не станут спрашивать, насколько хорош он в бою.

— Спасайтесь, мавры, — шепнул Хасинто. — Давай, Валеросо, не подведи.

Пришпорив коня, он бросился в битву.

Замах меча. Руку расслабить и — удар! Первый враг повержен. Пал с рассеченной башкой. Второй тоже. Третий — мимо. Вот пакость! Четвертый, пятый — есть! Шестой увернулся: сброшен со столба, разбит, но не мечом. Не считается.

Еще два промаха. Еще два попадания. Все. Головы закончились.

Неплохо, но можно и лучше.

— Неплохо, но можно лучше. — Надо же, сеньор слово в слово повторил его мысли! — Иногда вы слишком стараетесь посильнее ударить. Из-за этого плечо, рука напряжены, а бьете слабее. Горшки, конечно, разрубаете, но если перед вами будет воин в хорошем шлеме… Промахи, к слову, тоже из-за этого. Ладно, Гарсиас, слезай.

Хасинто спрыгнул с Валеросо и привязал его с другой стороны от плетня.

— Вот, возьми, — де Лара указал на лежащие у ограждения палки и плетеные щиты. — Диего, и ты.

— Дон Иньиго, а может, мы на мечах сразу? Друг с другом? — в голосе юноши проскользнули молящие нотки, а брови сложились домиком. — Мы можем…

— К столбам! — велел сеньор и оглянулся на пажей. — Вы, юноши, тоже.

Хасинто, Диего и остальные взяли щиты, палки, встали каждый напротив своего столба-врага. Конечно, поединок друг с другом был бы интересней. Хотя лучше уж тяжеленная палка в твердой руке, чем меч, выскальзывающий из пальцев, как вчера.

— К бою!

Хасинто вызвал в себе боевую ярость и напал на столб. Рубил его палкой. Отходил, закрываясь щитом, снова набрасывался. Так, словно это и впрямь враг. Если думать иначе, то пользы от упражнения будет мало.

Сеньор тренировал их с Диего почти каждое утро. Зачастую к занятиям присоединялись пажи. Смешливый Сантьяго и не по годам спокойный, рассудительный Фабрицио оказались замечательными юношами. Чего, конечно, нельзя сказать о нахальном Ордоньо. Когда сеньор ставил его против Хасинто, паж с таким зверским видом размахивал палкой, словно хотел не просто победить, а убить. Благо, ему редко удавалось первое и не удавалось второе.

По-прежнему неясно, за что Ордоньо так его ненавидит. А еще, кажется, считает, будто он недостоин быть эскудеро Иньиго Рамиреса. Глупец! Что бы он понимал! Да Хасинто будет лучшим оруженосцем! Приложит для этого все усилия. Он и сейчас тренируется чаще и дольше других. Он станет незаменимым! Приняв же рыцарское посвящение, постарается остаться рядом, сделаться близким вассалом Иньиго де Лара. Как отец. А потом… потом, покрыв себя славой, уйдет к рыцарям-храмовником. Чтобы они ему радовались, а не относились, как к обычному послушнику.

Пока это лишь мечты, но рано или поздно они станут явью.

Несколько раз сеньор вывозил его и Диего на озеро, где заставлял плавать. В том числе и в доспехах — старых, покрытых ржой. Дважды брал Хасинто на охоту. На второй раз даже позволил один на один сойтись с вепрем, задерживаемым собаками.

Тот день незабываем! Стоит о нем подумать, и воспоминания захлестывают с головой. Кажется, будто все было даже не вчера — сегодня.

Выходя с тяжелым копьем против разъяренного зверя, Хасинто не мог сдержать волнения, но при этом был очень осторожен. Следил, чтобы вепрь не бросился под ноги или не ринулся с другой стороны. Не позволив сбить себя и вспороть клыками, Хасинто вонзил в него копье. Оно вошло в звериную плоть с треском и чавканьем. Хлынула кровь, но кабан не умер: все еще напирал, сам себя насаживая на древко. Руки дрожали от напряжения. Казалось, еще чуть-чуть, и Хасинто опустит копье, не выдержит напора тяжеленной туши. Пусть это ничем не грозило — вепрь почти повержен, рыцари его добьют. Но лучше самому дождаться, когда зверь испустит дух. Из груди вырывались хрипы, в подреберье кололо, а кабан все не подыхал. Хасинто зарычал, сделал еще одно усилие и — насадил зверя по самую перекладину. Тот завалился набок. Повержен! Какое блаженство наконец-то опустить руки и выпустить копье! Еще большая радость — видеть одобрение рыцарей и сеньора. Дон Иньиго довольно засмеялся, хлопнул его по плечу и сказал: «Славная добыча, Чинто».

Де Лара в последнее время часто называл его сокращенным — домашним — именем, и Хасинто это нравилось. Тем более что за этот месяц он услышал от сеньора больше добрых слов, чем за всю жизнь — от отца. Правда, тот вообще никогда не хвалил. Ну, хоть не ругал сильно, бил редко — и то благо.

Диего обзавидовался, когда Хасинто рассказал об охоте.

— Мне сеньор никогда не разрешал в одиночку на кабана… — пожаловался юноша и сразу себя успокоил: — Разумеется, только потому, что я младше тебя. Только поэтому.

Что верно, то верно. Диего и впрямь на год младше. Еще и слабее, но об этом ему лучше не говорить. Зато приятель уже больше года в оруженосцах, а Хасинто поздновато стал эскудеро. Но ничего. Он будет сильным, доблестным и яростным в битвах. Он все сделает, чтобы стать рыцарем как можно скорее — раньше, чем Диего.

Как же хорошо, что сеньор принял клятву! Пусть радость омрачена скорбью по Марите, но… любимой уготовано место в раю. Значит, он грустит не о ней, а о себе: о том, что никогда ее не увидит. И о сеньоре, как ни странно, грустит тоже. Ведь дону Иньиго наверняка тяжело было смириться с утратой. Может быть, он даже винит себя в смерти жены. Еще бы: такой знатный рыцарь, рико омбре, и не уберег, потерял, прожив с ней всего два года.

Де Лара старался не показывать печали, но иногда были заметны и отсутствующий взгляд, и горестно поджатые губы, и углубившиеся морщины на лбу и переносице. При том, что сеньор вообще-то довольно сдержан. Хасинто ни разу не слышал, чтобы он на кого-то кричал или просто повышал голос.

Зато ударить мог и сильно.

Диего несколько дней проходил с разбитыми губами и носом. Хотя друг сам виноват. Это надо же было додуматься: попытаться укротить необъезженного коня! Не только без повеления, но даже без разрешения! Жеребец в итоге и ограждения снес, и кусты поломал, что возле часовни, служанку, на пути попавшуюся, с ног сбил. Хорошо хоть не затоптал. Так и носился, пока Хасинто, Ордоньо и конюхи кое-как не угомонили его, не стреножили.

Ох, с каким же видом Диего сползал с коня! Сам бледнющий, глаза как плошки, губы трясутся, зубы стучат. К тому же, на его беду, конец приключения застал сеньор.

— Диего, подойди, — процедил он.

Юноша не посмел ослушаться. Побледнел еще сильнее — Хасинто даже не думал, что такое возможно! — и приблизился.

Де Лара смотрел Диего в глаза до тех пор, пока тот не опустил голову — видимо, осознав вину всецело.

Конюхи уже увели истошно ржущего жеребца, прочих слуг было не видно и не слышно — наверное, сочли за лучшее убраться от хозяйских глаз подальше. Тут тишину и взрезали оплеухи — хлестко, звонко! Хасинто даже зажмурился, будто сам их получил. Открыв же глаза, глянул на приятеля. Тот стоял, прикрывая рукавом лицо, но кровь все равно просачивалась и яркими оспинами кропила серые камни.

— Ступай на конюшню, Диего, — проговорил сеньор на удивление спокойным, даже будничным тоном. — Перечисти всех лошадей, какие там есть, и задай им сена. Думаю, к вечерне управишься.

— Да, дон Иньиго, — прогнусавил юноша и, по-прежнему прижимая руку к лицу, поплелся прочь.

Стоило ему отдалиться, как Ордоньо подлетел к Хасинто и набросился с обвинениями. Говорил вполголоса, но так, чтобы сеньор услышал:

— Вот зачем вы его подзадоривали? Видите, к чему это привело?

— Чего? Я не понимаю…

— Еще как понимаете. Вы его подначивали, я слышал, — громким шепотом ответил Ордоньо.

Вот же хитрый сукин сын!

— Чинто, это правда? — спросил де Лара.

— Нет! Я вообще не понимаю, о чем он!

— Ну да, не знаете, — хмыкнул паж. — А разве не ваши слова: ой, Диего, тебе смелости не хватит коня объездить.

— Это неправда! Ложь! Сеньор, спросите у Диего! Я такого не говорил!

— Ну конечно, Диего не станет жаловаться и обвинять, — проворчал Ордоньо. — Он не такой. А вот ты трус! Имел бы смелость — признался, повинился!

Ну все! Держись, подонок!

Хасинто повернулся к пажу и, размахнувшись, врезал кулаком по роже. Ордоньо отлетел, потом зарычал и, сжав кулаки, бросился на него. Неизвестно, чем бы закончилась драка, не вмешайся де Лара. Он схватил Ордоньо за шкирку, а его оттолкнул.

— Вы! Оба! Ни с места!

Ослушаться сеньора не посмели ни Хасинто, ни паж-гаденыш. Стояли и шумно дышали, злобно косясь друг на друга.

Сукин сын Ордоньо! Оклеветал перед сеньором. Ясно, кому тот поверит: пажа знает давно, а его всего месяц. Тем более что уже на второй день знакомства Хасинто показал себя с дурной стороны.

На плечи навалилась тяжесть, в носу защипало от жалости к себе. Ведь он ни в чем не виноват, но пострадает из-за наветов. Теперь дон Иньиго посчитает его подстрекателем и трусом.

— Ордоньо, извинись перед перед моим эскудеро.

Что?! Хасинто ослышался? Или ему снится прекрасный сон?

— Почему я должен… — забормотал паж.

— Не расслышал? Извинись. Или мало досталось от него? — Иньиго Рамирес кивнул на Хасинто. — Могу добавить.

Ордоньо молчал, потупившись.

— Извиняйся же наконец, — повторил де Лара. — Не медли.

Паж повернулся к Хасинто и, тщательно избегая смотреть в глаза, выдавил:

— Прошу, извините.

Теперь сеньор перевел взгляд на Хасинто и приподнял брови. Ясно, чего ждет.

— Извиняю, — сквозь зубы ответил он.

Де Лара кивнул и сказал:

— Ордоньо, ступай к донье Беренгарии. Она собиралась на конную прогулку. Сопроводи.

— Да, сеньор, — упавшим голосом откликнулся паж.

— И на будущее: помни свое место. Еще одно оскорбление кого-то из оруженосцев — и я прикажу тебя высечь. Это ясно?

— Да, сеньор.

Он ушел, и де Лара подозвал Хасинто.

— Теперь признавайся, Гарсиас: он сказал правду?

— Нет, дон Иньиго! Нет! Я понимаю, вы можете мне не поверить. Но я поклясться готов! В часовне! Перед падре! Перед образами!

— Ладно-ладно, успокойтесь. Я вам верю. Верю, — он отвел взглял, затем пожал плечами и, будто извиняясь за пажа, произнес: — Ордоньо неплохой юноша. Только скромности ему не хватает, терпения. Пока этого не поймет, эскудеро не станет. Но… знаете, мне не понравилась ваша драка. Если бы я не разнял, вы могли проиграть. Это никуда не годится. Эскудеро должен быть сильнее пажа во всем и всегда. Не только сражаясь на мечах копьях или палках. Завтра. Да, завтра же я буду учить вас драться без оружия.

— О, спасибо! Спасибо, дон Иньиго!

И как он мог совсем недавно чуть ли не ненавидеть де Лару? Разве многие сеньоры обладают столькими добродетелями? Суровый и благородный, строгий и справедливый, сильный и честный. Несомненно, это удача — быть его оруженосцем.

— И еще, — продолжил де Лара. — Запомните: никогда и ничего не делайте без позволения, если на то нет нужды. Диего замечательный наездник… Я же не раз сетовал, что конь этот неукротим, как ураган — так и думаю его назвать, кстати. Вот Диего и вздумал угодить мне, а заодно покрыть себя славой. К чему это привело, сами видите, — он указал на искалеченные кусты, ограды и, нахмурившись, пробормотал: — Благо хоть сам мальчик цел остался… Не повторяй его ошибок.

На следующий день Хасинто не выдержал, рассказал другу о выходке Ордоньо и посетовал:

— В толк не возьму, чем я ему не угодил. Что ли рожа моя ему не нравится?

— Скорее твое положение при сеньоре. Он самый старший из пажей. Он даже старше меня. А все еще не эскудеро. Вот и злится. На меня тоже злился, но не так сильно. Клеветать по крайней мере не пробовал. Хотя это понятно… Мы с ним воспитывались вместе. А ты только приехал — и сразу оруженосец.

— Значит, в этом дело…

— Ага. Думаю, так. Но не волнуйся: позлится, привыкнет и перестанет.

— Хорошо бы. А на тебя-то вчера что нашло?

— Дурость, — он усмехнулся распухшими губами и с неохотой пояснил: — Дон Иньиго мне сказал как-то, что наездник я даже ему на зависть. И, мол, нужно меня отправить это… лошадей укрощать. Смеясь сказал. А я все равно… — он махнул рукой. — Да ладно, что теперь говорить!

Все же молодец Диего, что оправдываться не стал, а признал ошибку, как есть.

— Не огорчайся, — Хасинто ободряюще потрепал товарища по плечу. — Всякое бывает…

— Да я не огорчаюсь! Хорошо хоть зверюга этот меня зубищами за шоссы не потаскал. То-то бы позор был!

Охота на кабана, приключение Диего и ссора с Ордоньо оказались единственными памятными событиями за месяц. Остальные дни протекали размеренно: утреня, тренировки до полудня, работа, вечерня, прислуживание за трапезой.

А потом с сеньором случилось что-то непонятное. Таким Хасинто его еще не видел.

С утра он и Диего поджидали дона Иньиго неподалеку от замка: он говорил, что в этот день с ними позанимается. Когда де Лара показался, они шагнули ему навстречу, но сеньор грубо оттолкнул и его, и Диего.

— Прочь! — прорычал он и ушел куда-то в сторону часовни.

Когда де Лара отдалился, товарищ пробормотал:

— О нет… Только бы не как в прошлый раз…

— А что было в прошлый раз?

— Да то и было: сначала ходил мрачнее тучи, потом уехал. С Гонсало и некоторыми кабальерос. А вернулся еще мрачнее, даже в пиршественный зал не выходил. Да вообще никуда не выходил! Так и сидел в опочивальне. Только и приказывал, что еду принести или вино. И упаси Господь о чем-нибудь его спросить! Рычит! А если еще переспросить осмелишься, так вовсе… ну… это… — он указал на свое лицо.

— Но почему?

— А я знаю? Догадываюсь только… Наверное, все из-за той беды…

— Какой беды?

— Ох, не здесь, — вздохнул Диего. — Идем… не знаю… на площадку. Раз сеньор не в духе, сами потренируемся. Там и расскажу.

Глава 4

Они еще не дошли до площадки, а Хасинто уже не выдержал:

— Ну? Так что за беда?

— Любопытный ты, однако.

В черных глазах засверкал, заискрился смех. Ох, как не вовремя Диего решил поддразнить! Ведь под «бедой» могла подразумеваться смерть Мариты.

— Я думал побольше узнать о сеньоре, ибо мне еще не один год ему служить. Потому и спросил. Если ты счел это за праздное любопытство…

— Да ладно, не обижайся. Я пошутил. Ну так вот… Беда эта… Нет, давай все же не на ходу. Сначала дойдем, — он махнул рукой и умолк.

Жаль. Хасинто может сколько угодно изнывать от нетерпения, но нельзя снова торопить приятеля с ответом, иначе тот воспримет это, как недостойную навязчивость, и будет прав.

Лишь когда они оказались на месте, Диего повернулся лицом к Хасинто, прислонился к плетню и заговорил:

— Донью нашу, сеньору де Лара, убили. Где-то год назад. Вот в чем беда.

— К-как… убили…

В глазах помутилось, голова пошла кругом. Он даже покачнулся, словно Диего его толкнул. Убили… Как такое могло случиться? Кто осмелился покуситься на жизнь доньи? Здесь, во владениях рико омбре? Это невозможно, просто невозможно!

Малость придя в себя, Хасинто переспросил:

— Как такое могло случиться?

— А вот так! Сеньор тогда на войне был, а донья Мария в это время к отцу своему поехала. Чтобы показать ему внука… ну, сына дона Иньиго.

— У них что… дитё народилось?

— Ну да. А что тебя удивляет?

Что удивляет? Да все! Мариту убили. Ребенка, видать, тоже. Он много чего предполагал: и что при родах она умерла, или от болезни какой скончалась, или по случайности. Мало ли, конь взбесился и сбросил, или с лестницы упала. Но убили?! И вот еще что странно: матушка Хасинто не могла ну совсем ничего не ведать о случившемся. Так почему не рассказала, когда он из монастыря вернулся? Разве не должен был он заранее узнать о своем будущем господине все, что можно? А она взяла и смолчала… Неужто думала, будто он до сих пор дите неразумное, бесправное, которому и вовсе ни о чем знать не положено?!

Тут еще и Диего добавил:

— Наверное, твой замок далеко отсюда? Раз ты ничего этого не ведал…

— Я знал только, что донья… Мария умерла. — И то узнал не от матушки, а от сеньора! — Больше ничего… Ни про сына… Ни про то, как это случилось.

— Ясно. Ну так она к отцу своему отправилась. Проезжала близко к землям, которые бывшему вассалу дона Иньиго принадлежали. А он ее возьми и заметь! Вообще-то, как я понял, пленить хотел, выкуп запросить, заложницей сделать. Да чего-то не рассчитал. Она и погибла.

Марита… Как же ей, наверное, было страшно! Такая нежная, такая прекрасно-хрупкая… Марита, бедная Марита…

— Как… как ее убили?

— Ну откуда мне знать? Или, думаешь, сеньор все мне рассказывает? Вот что слышал — там и сям, краем уха, — тем и поделился.

— А сын? И его убили?

— А-а-а… вот в том и дело, что непонятно, — Диего помолчал и, прищурившись, заговорил снова: — Не нашли его. Ни тела, ни могилы. А почти всех рыцарей, что сеньору сопровождали, перебили. А того, который весть принес, еще до начала боя к замку за подмогой отправили. Преступники же — ну, вассал тот бывший и его люди, — ни в чем не признавались. Мол, дитя не видели, ничего о нем не знают. Потом, конечно, когда пытали их — не самого идальго, а его кабальерос-вилланос, — те вроде как сознались: некая служанка с дитем ускользнула. Но это не точно. Так, слухи… А как оно на самом деле было, не ведаю. Сам понимаешь: сеньор молчит, его рыцари тоже. Может, и сами не знают. Вот кому все известно, так это Гонсало, но этот помалкивает, потому что дон Иньиго, видать, так приказал…

— А куда сеньор ездил в тот раз? Ты сказал, что после несчастья он куда-то уехал…

Диего пожал плечами.

— Это мои догадки… Не более.

— И все же.

— Может, просто странствовал. А что? В балладах у всех странствующих рыцарей в прошлом какое-то горе было. А сеньор наш к тому же не первую утрату пережил. Тогда, давно, он ведь уже терял и жену, и сына с дочкой. Да чего говорить — сам понимаешь…

Нет, Хасинто не понимал. Он даже не знал об этом. Отец, матушка — ну почему они ничего не рассказывали?!

— Понимаю, — протянул он. — А в прошлый раз из-за чего все случилось?

— Оспа, — проронил Диего. — Она тут пол владений выкосила. Женщин, детей, стариков. Ну и крестьян, конечно. Дона и рыцарей минула: они тогда в походе были. А вернулись… — он понизил голос до полушепота, — к могилам.

Оспа… Хасинто содрогнулся, передернул плечами. От этой дьявольской напасти нет спасения. Его старший брат Марсело, с которым так и не довелось познакомиться, тоже от нее умер. Но зато у отца позднее появились он и Санчито. А каково сеньору — остаться совсем без наследников? Разве что бастрюки где-нибудь бегают… Сына же Мариты, ясное дело, уже не найти. Скорее всего, он вообще мертв, раз ни служанка не вернулась, ни выкупа за ребенка никто не запросил. Оно и понятно: женщине с младенцем далеко не уйти — или дикие звери сожрут, или недобрые люди, разбойники погубят.

Какой все-таки Хасинто дурень! Ничего не зная, винил Иньиго Рамиреса — пусть даже мысленно, — в гибели Мариты, в том, что он якобы не грустит о ней. А тут… такое.

Сеньор-то, положа руку на сердце, не так чтобы молод. Даже если снова женится, неизвестно, будут ли еще дети. А если будут, то вдруг девочка? Хотя это все же лучше, чем совсем никого.

— А что вассал? Ну, тот, бывший? Что с ним стало? — Вот бы Диего сказал, что он поплатился, что он мертв! Нет, не просто мертв, а что его убил де Лара!

— Не знаю наверняка, что с ним… Дон Иньиго вместе с идальго де Рохесом — отцом доньи Табиты, — ему мстить отправились. Всех земель тот предатель лишился, это точно. Сеньор их потом своим идальгос раздавал.

Вот так известие! Ну как, как матушка посмела умолчать?! Идальго Рохес ведь их, Варгасов, вассал! Конечно, Хасинто пока не управлял своими владениями, но все-таки! Он имел право, обязан был знать обо всем, что творится с его людьми!

Подавив злость на мать, Хасинто спросил:

— Так а что с самим этим? Он жив?

— Понятия не имею, — Диего развел руками.

— Гореть ему в аду!

— Я надеюсь, что он уже там горит! Ох, видел бы ты их вместе, Чинто! Это я о доне Иньиго и донье Марие Табите! Я вот застал… до беды этой. Он — такой… высокий, сильный. Ну, ты знаешь. А она с ним рядом такая… маленькая, прекрасная, как цветок, тоненькая, как веточка. А глаза! Синие-синие, как… как озеро в солнечный день. А улыбка у нее знаешь какая была? Такая, что кажется, будто из-за туч солнце выглянуло, осветило, согрело.

Его лицо приняло отстраненное, мечтательное выражение, а в воздетых к небу глазах горели восторг и обожание.

Вот ведь! Неужто приятель был влюблен в Мариту? Похоже на то. Разумеется, влюблен безнадежно, безответно, и все-таки: как он посмел?!

Диего продолжил:

— Знаешь… Однажды я наблюдал: сеньор из поездки вернулся. Хмурый, усталый. А она его встречать вышла. И только господин ее увидел, и ушла угрюмость, заулыбался он, лицо разгладилось! Вот так-то вот… А через месяц ее не стало. Дон Иньиго когда с войны приехал, так сразу в новый бой отправился: тому мерзавцу мстить. А потом, как вернулся, скрылся в опочивальне и много, много дней не показывался. Когда наконец вышел, то был почти таким, каким обычно, до этого. Улыбался даже, чего-то говорил. Я подумал: успокоился, значит. Но осенью опять что-то с ним стряслось. Помрачнел, злым стал, как бык на корриде. Чем дальше, тем злее. А начиналось все вот как сейчас… И снова уехал он куда-то. Вернулся еще смурее. А весной в Саньтьяго-де-Компостела паломником сходил — и стал спокойный, радостный даже. Я подумал: хорошо, утешился наконец. Ага! Не тут-то было! Вот, опять… сам видишь, — юноша сморщил лоб, почесал подбородок и с сомнением протянул: — Хотя, может, надумал я все? Мало ли… вдруг он только сегодня не в духе? Надеюсь на это…

Диего зря надеялся. Увы, первая его догадка оказалась верной. Не прошло и нескольких дней, как сеньор отбыл, взяв с собой Гонсало и десяток воинов. Все дни до отъезда не выходил к трапезе, не тренировал их с Диего, даже не разговаривал с ними. Только в последний день, когда они вышли к воротам его провожать, сказал, чтобы хорошо ходили за лошадьми и собаками.

— Дон Иньиго! — вырвалось у Хасинто. — Позвольте спросить, когда мы увидим вас снова? Далеко ли вы уезжаете, надолго?

Как он только набрался смелости — или глупости? — спрашивать. Диего ведь предупреждал: когда сеньор в таком состоянии, вопросов лучше не задавать.

Словно подтверждая это, де Лара смерил Хасинто тяжелым недобрым взглядом. Тем удивительнее, что все-таки ответил:

— В Толедо и дальше. Я не знаю, когда вы меня увидите. Может, никогда…

«В Толедо и дальше»… Куда дальше? В Аль-Андалус, земли измаильтян? Отрядом всего в дюжину всадников?

Уточнять Хасинто не дерзнул. Склонил голову и проговорил:

— Мы все с нетерпением будем ждать вашего возвращения.

— Ждите. Или не ждите. Мне все равно.

Для Хасинто и Диего с отъездом сеньора мало что изменилось. Все те же утренние тренировки. Только теперь они упражнялись то сами по себе, то под присмотром идальго Мартинеса. Потом, днем, как всегда возились на конюшне и псарне. Хасинто давно познакомился с собаками, у него даже любимец появился — большой, шустрый Салвахэ.

Все свободное время Диего и Хасинто проводили вместе. Бились на мечах и палках, болтали, делились воспоминаниями, играли в шахматы. В последнем умении приятель оказался искуснее, Хасинто ни разу не сумел его победить.

Домочадцев сеньора встречали редко. Зато Хасинто наконец узнал, кому принадлежал четвертый силуэт, виденный тогда в часовне. Оказывается, дяде дона Иньиго — мужу его тетушки, — немощному, потерявшему в бою ногу. Понятно, отчего он жил в замке племянника и большую часть времени проводил в обществе святых отцов, а не рыцарей.

Доньи Беренгария и Бланка тоже нечасто попадались на глаза — в основном лишь в храме. В другое время они, если выходили из замка, то гуляли по саду. Оруженосцам же там делать было нечего — их жизнь протекала на подворье и воинской площадке.

Тем удивительнее, что однажды после обедни донья Беренгария подозвала их. Она стояла неподалеку от часовни вместе с прислужником, чье лицо полностью скрывалось за огромным букетом роз.

— Диегито, — проворковала сеньора, — я хочу попросить вас о помощи. Пожалуйста, не откажите.

Понятно, что юноша не отказал бы, даже если хотел. Он сразу приблизился, а донья обратилась уже к Хасинто:

— Чинтито, и вы тоже. Прошу.

Надо же! Она помнит его имя! Конечно, их представляли друг другу, но это было так давно. С тех пор они и словом не перекинулись, обмениваясь лишь знаками приветствий.

Хасинто подошел и поклонился.

— Рад услужить вам, донья.

— О, благодарю. Вы с Диегито замечательные юноши! Мой Иньигито гордился бы такими сыновьями!

Интересно, сеньора всех называет ласкательными именами? Ладно, насчет них с Диего понятно — в конце концов, они для нее дети, мальчишки. А вот слышать «Иньигито» вместо «Иньиго» как-то странно.

Донья между тем закатила глаза к небу, вздохнула печально и, наконец, сказала, зачем их позвала:

— Возьмите у него цветочки, будьте так любезны, — она кивнула на прислужника. — И ступайте за мной.

Ее белое, будто присыпанное мукой лицо озарилось благодушной улыбкой, в уголках губ и глаз собрались тонкие морщинки, поползли к щекам и подбородку.

Хасинто никак не мог понять, нравится ему сеньора или нет. Вроде бы доброжелательна, благосклонна, разговаривает по-хорошему, но чересчур елейно. Из-за этого кажется, будто она не слишком искренна.

Диего взял половину букета, вторую забрал Хасинто и… лицо прислужника открылось. Ордоньо! Нет, только не он! С той памятной ссоры они с пажом избегали разговоров и даже встреч. Но теперь деваться некуда: у них общее поручение: помочь донье Беренгарии. Уколов друг друга взглядами, как шипами, они двинулись за сеньорой.

Донья привела на кладбище. С того вечера, как Хасинто узнал о смерти Мариты, он оказался здесь впервые. Не приходил, опасаясь вновь утонуть в горе. Трусливо, конечно, недостойно рыцаря, скорбящего о возлюбленной, но как побороть малодушие? От одного воспоминания об окруженном розами надгробии на глаза наворачивались слезы, а сердце сжималось, вот-вот готовое остановиться.

Теперь придется справиться с чувствами. Не убегать же.

Осеннее солнце грело, не обжигая, ласкало кожу. Но Хасинто все равно казалось, что могильным холодом веет. В груди екнуло — взгляд упал на надгробную плиту: Мария Табита Перес де Лара. Высеченные в камне буквы — четкие, резкие, — врезались в душу, раня и оставляя рубцы.

Перед глазами рисовались ужасающие, как страшный суд, картины. Гниющая плоть и белые кости под землей, оскал черепа, истлевший саван, копошащиеся черви… Неужели это его Марита?!

Голос доньи Беренгарии ударил в уши, словно звон набата, хотя говорила она вроде негромко.

— Ох, все они, дорогие мои, милые, здесь покоятся…

Она перекрестилась, глядя на статую Божьей матери, затем взяла у Диего часть цветов и возложила к одной из могил.

— Братик мой любимый, дон Рамиро… Да помилует тебя Господь, да примет в райские кущи…

Следующие букеты донья с теми же причитаниями положила на плиты своих родителей — деда и бабки дона Иньиго. Потом на могилы его первой жены и детей.

— Крохотулечки несчастные, — вздохнула она. — Ангелочки безгрешные. Вы уж помолитесь Господу, чтобы отец ваш домой невредимый вернулся.

Сеньора подошла к надгробию Мариты. Еще ничего сказала, а Ордоньо уже воскликнул с притворной тревогой:

— Хасинто, что с это с вами? На вас лица нет!

Отродье дьявола, будь он проклят!

— Все хорошо, — выдавил Хасинто.

Попытался изобразить улыбку, но, видать, неудачно. Донья Беренгария глянула на него и запричитала:

— И правда… Бедное дитя, Чинтито, вы совсем разволновались. Наверное, зря я вас сюда привела. Юные души… вы все такие неокрепшие, такие нежные, трепетные. Никогда не понимала: отчего вас так рано берут на войну?! Там же смерть, кровь, страдания. Бедный мой. Ну же, успокойся, сейчас мы отсюда уйдем.

Она ухватила Хасинто за щеки и потрепала. Отвратительно! Насмешливый взгляд Ордоньо и сочувственный — Диего, смутили еще больше.

— Все хорошо, — повторил Хасинто, отстраняясь.

— А еще такие трепетно-гордые, — проворковала донья. — Мальчики мои, в своей невинности вы прекрасны!

Говорила-то она про всех, а вот смотрела на Хасинто и пухлые пальцы тянула к нему же. Ухмылка на лице Ордоньо стала еще злораднее.

— Вы хотели возложить цветы, моя донья, — он умильно улыбнулся и протянул ей букет: благо, часть роз все еще держал в руках.

— Да-да, мой милый.

Напоследок она все провела пальцами по его щеке, потом наконец забрала цветы и повернулась к могиле.

— Мария Табита… Ох, бедный мой Иньигито так скорбел…

Она наклонилась и бросила букет на могилу. Разогнувшись же, схватилась за поясницу — наверное, возраст сказывался. Диего придержал женщину под локоть, чем вызвал ее благосклонный взгляд.

— Спасибо, родной. Я обопрусь о ваше плечо, не возражаете? Ох, я такой немощной становлюсь, когда мною печаль и страх овладевают.

— Страх? — вырвалось у Хасинто.

— Конечно, страх, дорогой мой Чинто. Боюсь я… Наш дон Иньиго все еще не вернулся… Кто знает… Ох, нет, даже думать об этом не хочу, — она зажмурилась, помотала головой, потом глубоко вздохнула и бросила: — Ладно, идемте.

А ведь и впрямь: сеньора нет почти два месяца. Всякое могло случиться. Он мог даже умереть. До сих пор такая мысль и в голову не приходила, да и сейчас едва укладывалась — немыслимо, невозможно, чтобы де Лара погиб! А что если все-таки…

Неясная тревога заполнила душу. Он даже обмер и — удивительно! — почувствовал себя осиротевшим. Прямо как в тот день, когда узнал о смерти отца. Но ведь дон Иньиго — не отец. Неужели, сам того не ведая, за месяц службы Хасинто так к нему так привязался?

— Диегито, проводишь меня до покоев?

Друг как-то вдруг побледнел и, сглотнув, выдавил:

— Конечно… — и повел сеньору прочь.

Хасинто с Ордоньо помедлили.

— Не повезло ему, — протянул паж. — Придется отговариваться. Причем так, чтобы она не обиделась.

— От чего… отговариваться?

Он не собирался обращаться к мерзавцу, но вопрос сам сорвался с губ.

— А вы не понимаете? Правда? — паж ухмыльнуся. — Вообще-то на его месте должны были оказаться вы.

— Это еще почему?

— А почему нет? — Ордоньо вперил в Хасинто насмешливо-злой взгляд. — Вам же не впервой вожделеть родных сеньора.

— Что?!

— То! Я все слышал! Тогда! Перед тем, как ты стал оруженосцем! — Ордоньо почти кричал. — Слышал! Все слышал! И оплеуху. И все остальное. Как ты упрашивал, — паж понизил голос и передразнил: — Ах, сеньор, вы же не отошлете меня, сделаете эскудеро.

Хасинто опешил, голова пошла кругом.

Он все знает! Знает о его позоре! Все слышал… слышал… Отрицать невозможно.

Значит, нужно хотя бы не показать, как растерян, унижен и разбит.

— И что? Хочешь пожаловаться сеньору? Он и так знает.

— Могу рассказать другим.

— А потом объяснишь дону Иньиго, откуда поползли сплетни? Или нет? Я-то в любом случае найду способ намекнуть, кто в них виновен.

— Сукин сын! — выкрикнул Ордоньо. — Ничтожество!

Нет уж, таких оскорблений Хасинто терпеть не станет!

Он всем телом навалился на пажа и прижал его к одной из могил — главное, не к Маритиной.

— Чего ты ко мне пристал?! Что я тебе сделал?! Завидуешь, да? Завидуешь, что я оруженосец, а ты нет?!

— Незаслуженно оруженосец! Кто ты?! Вот кто? Мальчишка из монастыря! И вместо того, чтобы на коленях благодарить сеньора за честь, осмелился его оскорбить! Он добрый, он простил! А теперь ты стараешься всех превзойти! Я ведь вижу! Тренируешься, как безумный, пытаешься услужить. И весь такой скромный… смиренный. Но я-то знаю! Не из верности все это! Из гордыни. Да! Пригрел наш дон Иньиго змею на груди!

Врезать бы ему, да руки ослабли. Дрожат. Дыхание неровное, прерывистое. Сложно спорить с… правдой? Наверное, он и впрямь помышляет о собственной славе, а не о добре для сеньора. Но тогда почему так за него волнуется?

— Чтоб тебя демоны сожрали! — прохрипел Хасинто.

Напоследок он ударил гада лопатками о надгробие и бросился к выходу с погоста.

* * *

При свете трех ламп Хасинто осторожно переворачивал хрустящие страницы рукописи, лежащей на подставке. Наконец-то нашлось время для чтения! Тем более из «Науки любви» он до этого слышал и читал лишь отрывки.

Как назло, именно сейчас, когда он увлекся книгой, затрубили рога, раздались крики, шум. Ну почему так не вовремя? Пойти, что ли, глянуть, что стряслось? Или постараться не обращать внимания? Нет, нельзя… Он же эскудеро. А вдруг что недоброе творится? Тогда его долг помочь рыцарям.

Где-то глубоко в душе толкнулась робкая, пугливая догадка: а может, дон Иньиго вернулся? Нет, лучше об этом не думать, даже не допускать такой мысли. Нет ничего неприятнее обманутых ожиданий.

Хасинто опоясался мечом и бросился за дверь.

На лестнице чуть не врезался в спину Диего. Приятель обернулся, его лицо было растерянным, если не сказать испуганным.

— Что случилось? — спросил Хасинто.

— А я знаю? Я вообще спал! Вот, услышал… проснулся… Идем. Там все и узнаем. Меч с тобой?

— Конечно.

Они след в след сбежали вниз и не вышли — вырвались! — из замка.

После лестницы и коридора, пусть слабо, а все-таки освещенных, глаза не сразу привыкли к ночи. Но вдали, у ворот, мерцали факельные огоньки. Мгновениями позже удалось различить человеческие и лошадиные силуэты. С той же стороны доносились голоса. Диего и Хасинто побежали на звуки и свет, тут-то до ушей и долетел тонкий, пронзительный выкрик сеньоры Беренгарии:

— Дон Иньиго! Слава Господу!

Сеньор вернулся?! Значит, робкая мысль оказалась правдой! От неожиданности Хасинто замер, повернулся к Диего и — столкнулся с ним взглядом. На лице юноши расплывалась улыбка, сначала несмелая, потом все более уверенная. Уголки губ Хасинто тоже дрогнули и поползли вверх. Кажется, он и Диего поняли друг друга без слов. Одновременно хохотнули тревожно-веселым смехом и понеслись дальше.

Радость схлынула, стоило услышать слова дона Иньиго, произнесенные усталым, раздраженным, как будто больным голосом:

— Вот наконец и эскудерос… Вы, однако, не торопились.

Хасинто и Диего снова переглянулись. Лицо юноши изрядно помрачнело, как, наверное, и его собственное.

— Так и будете любоваться друг другом? Или кто-то из вас все же соизволит забрать Эстреллу?

Диего метнулся к кобыле и повел ее на конюшню.

— Чинто, а ты на кухню. Живо! Пусть подают трапезу.

Хасинто вознамерился броситься к замку, а ноги не послушались.

Сеньор! Вернулся! Пусть грубый, непохожий на прежнего себя. Главное, живой!

— Чинто, ты что, заснул?

Нет. Он не заснул. После окрика сразу ринулся на кухню и передал повеление. Когда вернулся, дон Иньиго и воины уже входили в замок.

Какая тягостная трапеза! Хасинто ни разу не доводилось прислуживать посреди столь гнетущего безмолвия. Когда сеньор ел в узком кругу — с домочадцами или двумя-тремя рыцарями, — и то велись беседы. Сейчас же не раздавалось ни привычных баек, ни смеха, ни даже просто разговоров. Только и слышно, как жуют кабальерос, ходят слуги, принося и унося тарелки, гудит огонь в камине.

Хорошо хоть все это быстро закончилось. Дон Иньиго, наскоро уговорив копченую баранину и выпив кубок вина, поднялся, пожелал рыцарям хорошего вечера и покинул залу. Хасинто, привычно освещая дорогу факелом, сопроводил его до опочивальни. У входа сеньор бросил:

— Принесите кувшин вина, и можете быть свободны.

— Да, дон Иньиго, — сказал Хасинто в закрывшуюся перед носом дверь.

У ведущей к погребам лестницы расхаживал Диего, сцепив за спиной руки и смотря в пол. Стоило Хасинто приблизиться, как юноша встрепенулся и вскинул голову.

— Ну? Что? Как там сеньор? — не давая времени для ответа, приятель начал сокрушаться: — Так и знал, я так и знал, что он тебя сюда отправит! Неспроста поджидал. Вино велел принести, да? Ясно, вино, иначе зачем бы ты сюда пришел? Ох, плохо дело… — Диего покачал головой, повздыхал, а затем, словно смиряясь с неизбежным, махнул рукой. — Ладно, идем. Помогу выбрать, что нужно.

Освещая путь, они спустились к тяжелой, обитой железом двери. Старый тощий слуга, похрапывающий под ней, тут же проснулся и без лишних вопросов отпер замок. Лязгнул, отодвигаясь, засов, застенали петли, заметались летучие мыши, зашуршали крыльями. Чуть с ног не сбили, дьявольские отродья! Когда они разлетелись, Хасинто вслед за приятелем ступил внутрь.

Еще одна лестница, очень крутая и узкая, а потом, наконец, сам погреб. Здесь, как и во всех погребах, оказалось холодно и сыро. Густой, словно застывший воздух пах прелью, старым деревом и крысиным пометом. У стен лежали бочки, стояли ящики и узкогорлые кувшины. Почти все покрыты толстым слоем пыли, обвешаны паутиной.

Диего окинул все это быстрым взглядом, затем указал на большой пузатый сосуд.

— Вот этот бери. Лучше с запасом, чем если он посреди ночи кого-нибудь за еще одним отправит.

— А какое там вино? Сеньору оно нравится?

— Пф-ф! Поверь, сейчас ему все равно. По крайней мере, в оба предыдущих раза так было.

— Ладно.

Хасинто поднял тяжелый кувшин, поудобнее обхватил руками и прижал к груди.

— Да уж… Неужели все выпьет?

— Не думаю. Но говорю же: лучше с запасом.

Поднявшись из погреба, Хасинто спросил:

— А может, ты ему отнесешь? Тебе лучше известно, что и как.

Диего аж отпрянул, будто ему гадюку хотели всучить.

— Ну нет! Тебе велено — ты и неси, — чуть мягче он добавил: — Извини, но мне прежних разов хватило. Неизвестно, что ему взбредет в голову. Однажды заставил баллады петь. Ну как заставил… Попросил. Но разве ему откажешь? Сам понимаешь. Так и завывал я пол ночи. Все время, пока он пил. У меня даже голос охрип…

У входа в опочивальню сеньора Хасинто замер в нерешительности, а сердце в груди заскакало, подобно быку на корриде. Когда же он все-таки постучал, то позволения войти не услышал. Постучал снова, уже громче. Безмолвие.

Может, дон Иньиго уснул? Хорошо бы… И вполне понятно. Он измотан дорогой, да и полночь близится. Но что если не спит? Тогда получится, что Хасинто не выполнил приказ. Придется все-таки зайти без разрешения.

Задержав дыхание, он толкнул дверь.

Нет, сеньор не спал. Он сидел на полу, подстелив под себя медвежью шкуру и прислонившись спиной к кровати. Бьющееся в камине пламя высвечивало его профиль, и было видно: губы сеньора шевелятся. Он как будто шептал что-то, хоть и беззвучно. Впрочем, через несколько мгновений раздалось явственное:

— Мой мальчик… Всё зря.

Никогда прежде Иньиго Рамирес не называл его «мой мальчик»… Может, это он о своем пропавшем, а скорее погибшем сыне вспомнил?

— Дон Иньиго?

Молчание.

— Сеньор, вы просили вино.

— Что? — де Лара дернулся, повернул голову. — Ах, это вы… Да, ставьте сюда.

Он указал на место рядом с собой и вновь отвернулся, Хасинто опустил кувшин у его ног. Сейчас бы поклониться и выйти, но отчего-то не получается.

Он тупо смотрел, как сеньор выковыривает ножом пробку. Наполняет кубок, расплескав при этом немало вина. Пьет.

— Ты еще здесь? Плохо слышал: принеси вино — и свободен? Самое время уйти и быстро.

Конечно, Хасинто тут же убрался, но всё время, пока не уснул, мучился мыслями: что такое творится с сеньором, и почему даже Диего мало об этом знает, хотя уже долго в оруженосцах.

В несколько следующих дней дон Иньиго почти не выходил из покоев. Только просил принести еду или, что случалось чаще, вина. В остальном Диего и Хасинто выполняли те же обязанности, что в два месяца сеньорского отсутствия, и так же тренировались. Правда, всем упражнениям предпочитали поединки на мечах или копьях.

Очередное утро ничем не отличалось от предыдущих, кроме погоды: воздух стал зябче, небо затянули влажные облака. Оно и понятно — середина осени. Вот-вои дожди зарядят, и тренировки станут куда неприятнее. Но пока прохлада на руку, не так жарко биться, и солнце не ослепляет.

Сейчас они сражались на мечах и — о да! — Хасинто одолел Диего. Такое бывало хоть и часто, но не всегда, а потому победа радовала. Он издал ликующий возглас, у приятеля, напротив, вырвался разочарованный вздох. Одновременно до ушей донеслись слова:

— Неплохой бой, эскудерос.

Они повернулись на голос. Дон Иньиго!

Он что, наблюдал за поединком? Тогда вовсе замечательно, что Хасинто победил. А еще лучше, что сеньор наконец-то похож на того кабальеро, каким был до отъезда! Ну, веки, правда, припухшие, тени под глазами, кожа болезненно-серого оттенка. Ничего, это наверняка ненадолго. Зато он улыбается, выражение лица умиротворенное, от былой мрачности ни следа.

— Дон Иньиго! — просияв, воскликнул Диего.

Он подошел к сеньору и склонил голову. Хасинто последовал его примеру.

— Диего, Чинто, доброе утро, — улыбка де Лары стала шире. — Смотрю, вы оба лучше управляетесь с мечами, чем когда я уезжал. Значит, не бездельничали, пока меня не было. Похвально.

Он явно рад их видеть. Это приятно. Может, теперь все пойдет, как раньше?

— А вот и Гонсало!

Сеньор посмотрел поверх их голов, и Хасинто оглянулся. По дороге шел оруженосец, ведя за собой кобылицу.

— Я отправлял его за Эстреллой, — пояснил де Лара. — Мне тоже следует размяться.

Когда Гонсало приблизился, сеньор забрал у него лошадь и, вскочив в седло, несколько раз промчался по кругу. Не сбавляя бешеного галопа, схватил воткнутую в землю пику, нацелил на мишень. Ни разу не промахнулся и под удар мешка не попал. Де Лара великолепен!

Потом сеньор бился с каждым из них троих, а под конец велел ему и Диего нападать вдвоем. Победить себя все равно не позволил, но пару раз их мечи все-таки скользнули по его кольчуге. Судя по всему, дону Иньиго это понравилось. Не просто же так по окончании боя он одобрительно закивал.

* * *

Зима хмурилась, несла дожди и ночные заморозки. Зато один раз снег выпал, укрыл землю пронзительно-яркой, искрящейся белизной. К полудню растаял, оставив привычную бурую грязь. Все же Хасинто и Диего успели и снежками побросаться, и замок возвести: с башнями, крепостной стеной, рвами. Гонсало тоже помогал. Хохоча, лепил дворовые постройки. Эх, жаль, что под натиском дня крепость так быстро пала! Сначала оплыли башни, потом стены. К обедне все превратилась в серо-коричневый ком — не понять, то ли снег, то ли грязь.

Зима, скучная зима, когда кабальерос даже на охоту выезжают редко, длилась и длилась. Наконец перевалила за середину и поплелась к концу.

В это мертвое время сеньор, видать, тоже скучал. Часто проводил время с вассалами в пиршественной зале, играл с Диего в шахматы в своих покоях. С Хасинто тоже пробовал, но все время побеждал, поэтому, видимо, потерял интерес.

Нередко в сеньорскую опочивальню захаживала хорошенькая служанка Ньеве, а потом долго не выходила. Что там происходит, за закрытыми дверьми, догадаться было несложно. В голове рисовались волнующие картинки одна другой стыднее, а затем пронзала быстрая, как молния, мысль: Марита! Как мог де Лара забыть о ней? Как он смеет грешить с блудницей? Хасинто никогда так не сделает. Он навсегда сохранит верность избраннице!

В начале весны, после воскресной службы дон Иньиго пригласил его к себе. Любопытно: зачем он понадобился сеньору в такое позднее время? Ладно, чем гадать, лучше поскорее явиться и спросить.

Опочивальня сеньора была ярко освещена. Лампы — Хасинто насчитал шесть, — стояли на столе и висели над ним. Каминное пламя не просто горело, а яростно полыхало. Даже неизбывная в зимнее время промозглая сырость как будто слегка отступила.

Дон Иньиго, закутавшись в шерстяной плащ и привалившись к стене, сидел на широком табурете и смотрел на огонь. Медленно оторвал от него взгляд и перевел на Хасинто.

— Ты же читать умеешь.

Он спрашивает или утверждает? Хотя неважно.

— Да, сеньор.

— Тогда будь любезен, прочти, — он кивнул на лежащую на столе книгу. Странно, что Хасинто сразу не обратил на нее внимания. Видимо, потому что темно-серая обложка терялась на поверхности стола, сливаясь с ней. — Один добрый вассал подарил мне эту рукопись. Сказал, в ней про Эль Сида. Так прочтешь?

— Конечно, сеньор.

Как дон Иньиго мог сомневаться? Разумеется, Хасинто прочтет. Во-первых, интересно: до сих пор он лишь слышал песнь о Кампеодоре, но ни разу не читал, даже не знал, что его история записана. Во-вторых, приятно, что книжные знания наконец-то пригодились.

Он подошел к столу, открыл рукопись и начал читать. От пергамента слегка пахло чернилами, а в верхнем левом углу страниц вились яркие, пока не выцветшие узоры. Похоже, книга свежая, переписчик недавно закончил работу. Воистину добрый подарок преподнес тот вассал!

Хасинто с трепетом перелистнул очередную страницу.

«О Сид, в час добрый надевший шпагу!

Король запретил нам своим указом,

Строгим-престрогим, за крепкой печатью,

Давать вам приют под кровлею нашей,

Не то мы дома и добро утратим,

А к ним в придачу и оба глаза…»[19]

Такое ощущение, будто дон Иньиго даже не слушает: смотрит отстраненным взглядом в стену, рассеянным движением потирает ноготь на указательном пальце. Конечно, историю Руя Диаса все знают, причем во множестве вариаций. Может, поэтому сеньору не очень интересно. Но тогда мог бы попросить, и Хасинто прочел бы что-нибудь другое. Овидия, например.

— Чинто? Что-то не так? Ты вдруг замолчал.

Да, он и впрямь замолчал… Сам не заметил. Зато теперь понятно: сеньор все-таки слушает.

— Все хорошо, дон Иньиго. Извините, — пробормотал Хасинто и снова впился взглядом в строчки, стараясь произносить их с выражением.

Читал он долго. Может, уже полночь минула. В горле першило и немудрено.

Видели б вы, как там копьями колют,

Как щиты на куски разбивают с ходу,

Как с маху рубят прочные брони,

Как значки на копьях алеют от крови,

Как мчатся без всадников резвые кони!

Кличу «Аллах!» клич «Сант-Яго!» вторит.

Он кашлянул, и дон Иньиго указал на маленький кувшин на столе.

— Вот, глотни сидра.

Хасинто с удовольствием подчинился.

— Устал? — спросил сеньор.

— Нет. Ничуть, — соврал он.

— Ладно. Тогда, скажем, я устал. Можете идти. Оставьте все здесь. Завтра продолжим. И да — спасибо. Вы хорошо читаете, и голос у вас хороший.

— Благодарю, сеньор.

Хасинто припал к его руке, попрощался и вышел за дверь.

С того дня вечерние чтения повторялись еще три раза. До окончания песни о Сиде оставалось совсем немного. Но, может, потом де Лара попросит еще что-нибудь почитать? Хорошо бы! И сеньор доволен, и самому интересно. А то вечно либо времени на книги не хватало, либо слишком уставал, чтобы еще и в буквы вглядываться.

А Кампеадор все-таки восхищает! Хасинто с детства нравилось о нем слушать. Читать понравилось не менее. Вот таким, как Руй Диас, и должен быть истинный идальго! Он доблестен, честен, благороден и верен своему сеньору-королю! Но какое страшное, несправедливое оскорбление нанесли Сиду его мерзавцы-зятья! Это всякий раз возмущало Хасинто.

Густиос пред ним повергся во прах,

Устами припал к королевским стопам.

«Явите милость, владыка наш!

Сид ноги и руки целует вам.

Ему вы сеньор, а он ваш слуга.

С каррьонцами сами его дочерям

Вступить вы велели в почетный брак.

Вы слыхали про честь, что нам воздана.

Осрамили жестоко инфанты нас:

С Сидовых дочек одежду сорвав,

Обеих избили они без стыда,

Их бросили в Корпесе, в диких горах

На съедение птицам и хищным зверям».

Хорошо, что король и кортесы окажутся справедливы, и злодеи получат по заслугам! Хорошо, что у Кампеадора преданные и честные вассалы. Они без толики сомнений сошлись в поединке чести с врагами сеньора.

Бьет дон Мартин что есть силы наотмашь,

Рассек на инфанте шлем золоченый,

Завязки на нем порвал, как бечевки,

Забрало пробил до подкладки холщовой.

Шпага насквозь через холст проходит,

Волосы режет, касается кожи.

Резкий стук в дверь прервал его на одном из самых захватывающих моментов. Сеньор также досадливо поморщился, но войти позволил.

На пороге появился Гонсало.

— Дон Иньиго, прибыл посланец от идальго Алвареса. Он здесь, за дверью, — оруженосец махнул рукой себе за спину.

— Хорошо. Передай: я буду с ним говорить.

Кабальеро вошел в покои через несколько мгновений. Его одежда напоминала лохмотья: грязная, рваная, а на груди и левом рукаве большие красно-бурые пятна. Кровь. Его или чужая? Как бы там ни было, а вести он наверняка привез важные. Понять бы теперь, как следует поступить Хасинто: остаться здесь или уйти? Де Лара не велел ни того, ни другого — словно вовсе забыл о нем. А спрашивать поздно: сеньор уже поднялся и шагнул навстречу гостю. Тот преклонил колено и заговорил:

— Дон Иньиго, ваш верный вассал и мой сеньор идальго Бенито Алварес целует вам руки моими устами и умоляет о помощи…

Он облобызал руку де Лары и с его позволения встал.

— Как вас называть, кабальеро?

— Теофано.

— Говорите, Теофано. О чем просит мой добрый вассал?

— С Божьего соизволения мой сеньор до сих пор успешно управлял пограничными землями, что за Тахо. Но подобно саранче навалились неверные! Осадили Нуево-Балуарте!

— А что сарацинский идальго ибн Мансур? Он должен был помочь. Или предал наш договор?

— Нет, дон Иньиго. Он помогал, пока мог, но потом на его собственных границам враги объявились.

— Значит, помощь нужна немалая… Теофано, вы сейчас откушайте и отдохните, а с утра поезжайте к идальго Алваресу и передайте: я приду на выручку. Завтра же начнем готовиться к походу и, даст Бог, утром четвертого дня выступим.

Когда посланник удалился, сеньор прошелся по опочивальне, затем глянул на Хасинто и сказал:

— Вот так-то, эскудеро: нас ждет война. Поэтому хватит чтений, ступайте спать. Завтра подняться придется еще до зари.

— Хорошо, дон Иньиго! — выпалил он и спросил: — А меня вы с собой берете?

— И вас, и Диего с Гонсало.

Издать бы ликующий вопль, заскакать от радости по комнате! Жаль, нельзя. Остается только улыбаться во весь рот.

— Спасибо, сеньор!

Де Лара посмотрел на него как-то по-доброму и усмехнулся.

— Иди к себе, Чинто. Хорошей ночи. Главное, постарайся все же уснуть, а не мечтать о сражениях. И еще: встретишь Диего, ничего ему не говори. Пусть хотя бы один из вас выспится.

Сеньор как в воду глядел: Хасинто и впрямь полночи не смыкал глаз. Еще бы! Скоро, совсем скоро его первая битва. Он уже слышал конский топот, крики воинов и лязг мечей, видел себя, несущимся на Валеросо.

Вот он перехватывает предназначенный сеньору удар, пронзает врага копьем, а потом еще одного, и еще!

Наивные, самонадеянные мечтания, конечно. Скорее всего, ему, как и Диего в прошлый раз, придется стоять в тылу с конями. Но все равно это лучше, чем оставаться в замке, дожидаясь возвращения рыцарей.

Когда Хасинто наконец-то задремал, ему приснились рыцари, стяги, взятые крепости, плененные мавры и… мавритянки. А рядом с ним бился отец. И он был вовсе не таким угрюмым, каким помнился. Напротив: смотрел на него теплым взглядом и говорил: «Молодец, эскудеро».

Хасинто вскочил с кровати еще до гудка рассветного рога. Удивительно, но чувствовал он себя вполне отдохнувшим, даже бодрым, хотя поспать удалось совсем немного. Наверное, все дело в том, что война! А еще в том, что нужно успеть первым сообщить об этом Диего. Вчера дон Иньиго велел молчать, но сегодня-то можно! Как же хочется увидеть выражение лица приятеля, когда тот узнает, что сеньор берет в сражение всех троих оруженосцев!

Увы. Диего уже все узнал. На подворье сам бросился навстречу Хасинто и выпалил:

— Чинто! Война! И — представляешь? — нас всех берут!

Только и оставалось, что показать: он услышал об этом раньше.

— Да. Посланник при мне к дону являлся. Вчера вечером. Просто сеньор велел ничего тебе не говорить, чтобы ты выспался, а не грезил о сражениях.

Вот так-то! Пусть знает!

— А ты, значит, не грезил? — с хитрецой спросил Диего и прищурился. — Спокойно проспал всю ночь?

— Полночи не спал, — смеясь, признался Хасинто. — Так что тебе повезло больше.

День прошел в суете. Они быстро, но тщательно начищали мечи, копья, доспехи, готовили лошадей.

На внешнем дворе скопились телеги. В них воины укладывали запасное оружие и кольчуги, а слуги — снедь, что в пути не испортится: сало, вяленую свинину, сухари. В день выхода за телегами потянутся овцы, свиньи. Присоединятся и мужчины из челяди, а также некоторые крестьяне — составят пешее ополчение.

— А по дороге обозные девки пристанут, — судорожно сглотнув, сказал Диего и опечалился. — Жаль, не для нас… Мы еще не рыцари и своего добра у нас нет.

Обозные девки… Интересно, они молодые? Красивые? Хотя какая разница! Хасинто не надо их, ведьм этих! Разве можно думать о блудницах, когда в его жизни была Марита?! Вот сразу понятно: приятель не любил ее по-настоящему. Так, просто восхищался, как и положено восхищаться женой своего сеньора.

Гонцы к вассалам дона Иньиго отправились сразу, на заре. В том числе и во владения Хасинто. А это значит, что он увидит знакомые, родные лица. Мигель, Чебито, Фернандо… Они будут защищать его в битве, если ему доведется в нее вступить, сделают все, чтобы не допустить его смерти или пленения. А Хасинто сделает все, чтобы не допустить смерти или пленения своего сеньора.

Благодаря вассальным связям и взаимовыручке рыцари Леона и Кастильи непобедимы!

Глава 5

Дожди еще не прекратились, дороги не просохли, потому продвигались всадники медленно. Чавкали копыта, изо ртов коней и людей вырывался пар. Весна-то пришла, да теплеть еще не начало.

Обозы отставали: колеса телег вязли в земле, а в гористой местности, случалось, сходили с оси.

Ох как не вовремя напали враги на Бенито Алвареса! Вот бы хоть на полмесяца позже! Хотя им-то, врагам, хорошо: осадили крепость, встали лагерем — и не нужно тащиться по весеннему бездорожью.

Хасинто поежился, пытаясь согреться. Увы, бессмысленно. Хотя в сюрко[20] и в подбитом мехом плаще поверх кольчуги телу не было холодно, зато нос, щеки и пальцы ног изрядно мерзли. При взгляде на округу и вовсе казалось, будто не только люди — весь мир озяб: испятнанные тусклой зеленью горы и дымные тучи, изъеденная дождем земля и серые, похожие на голодных попрошаек вязы, буки, каштаны.

Вот бы в Леоне-Кастилии совсем не было зимы! Как в южном Аль-Андалусе. Говорят, в тех краях вообще холодов не бывает. Всегда плодоносят деревья, и на каждом поют райские птицы, цветы каждый день распускаются, зреют апельсины и другие, неведомые, плоды. Зверья и дичи немеренно, а золота так много, что самые бедные из мавров богаче рикос омбрес. Жаль, что все это досталось неверным, а христианские земли скудны и суровы. В этом испытание, посланное Господом, и наказание за грехи. Сначала нужно повергнуть измаильтян или обратить их в истинную веру, тогда благодатные края вернутся к христианам.

Ради этого все короли, да и рикос омбрес тоже, ходили и ходят войной на Аль-Андалус. Ну и еще, конечно, чтобы захватить побольше добра. Хотя… это одно и то же.

От мыслей отвлекли слова сеньора:

— Хорошо бы до замка де Вела добраться, пока не стемнело, иначе придется лагерем встать. Не хотелось бы.

Де Лара сказал это негромко, но Хасинто расслышал: он, как и Диего с Гонсало, ехал лишь в шаге от господина. А впереди и позади тянулась, будто змея, колонна рыцарей с хвостом-обозом.

Все-таки везет Диего! Они будут проезжать через владения его отца. Друг увидит родичей. Более того: его батюшка со своими людьми присоединится к войску, умножив и усилив его. А вот земли Хасинто находятся дальше и в стороне, его вассалы должны поджидать всадников у южного склона Пенья-Лабры — такое повеление сеньор отправил матушке Хасинто.

В замок де Вела все же успели засветло.

Перекличка рогов, грохот моста — и всадники потянулись за стены. Большинство воинов заночуют в гарнизонных жилищах, сараях, конюшне, а то и вовсе на земле. Лишь наиболее знатные смогут разместиться в самом замке. Скорее всего, и Диего — сыну, наследнику идальго Маркеса, — придется уступить свою опочивальню одному из идальгос.

За трапезой в этот раз прислуживали все три оруженосца. Понятно: рико омбре, сеньор, должен подчеркивать свое могущество и знатность, когда гостит у вассала.

А еда оказалась вкуснейшей! По крайней мере те куски телятины, что Хасинто ухватил со стола, и ядреный, пахучий овечий сыр. Благо, время на то, чтобы откушать, нашлось. Все-таки куда лучше не в одиночку за столом прислуживать: тогда можно и поесть, и в разговоры вникнуть.

Идальго Маркес — кучерявый, как Диего, только седой, — сразу Хасинто понравился. Весельчак и балагур, он сидел по правую от сеньора руку, потому его байки, зачастую приправленные богохульством, были отлично слышны. Иногда не удавалось сдержать смех. Идальгос же хохотали в голос, и дон Иньиго тоже. На губах Диего сияла гордая улыбка: ему явно нравилось всеобщее внимание к отцу.

Эх, обидно, что идальго Маркес отправит сражаться своих людей, но сам не пойдет — лоб перевязан, рука зажата между двумя дощечками и подвешена к груди. Как он пояснил: турнир неудачный.

Матушка Диего казалась полной противоположностью его отца. Сидела почти неподвижно, смотрела на рыцарей большими строгими глазами и скорбно поджимала губы. Когда беседы и смех на несколько мгновений смолкли, спросила:

— Дон Иньиго, как наш сын и наследник? Достойно ли служит? Не приносит ли вам огорчений?

Хасинто скорее почувствовал, чем увидел, как приятель сжался, будто в ожидании удара. Интересно: до этого похожий вопрос задавал идальго Маркес, но тогда Диего ничуть не волновался. Значит, он побаивается своей матушки. Неспроста, видать, рассказывая о родичах, упоминал о ней сухо и вскользь, а об отце говорил с охотой и воодушевлением.

— Прекрасная донья Раймунда, я нарадоваться не могу, что ваш сын — мой эскудеро. Храбрый, доблестный и верный, он обладает добродетелями, о коих иным кабальерос остается только мечтать. — Де Лара поднялся из-за стола, подошел к ней и поцеловал руку. — Но я не удивляюсь этому. У дамы, пленившей мое сердце, просто не могло быть иного сына.

Слышать от сеньора куртуазную речь оказалось непривычно. Вроде до этого он ни разу так не говорил, даже общаясь с доньями Беренгарией и Бланкой. С другой стороны, они — его родственницы, так что неудивительно.

— Благодарю вас, о рыцарь, — ответила донья Раймунда. — Похвала моего сеньора для меня дороже смарагдов.

— Я не могу называться сеньором прекрасной доньи, — дон Иньиго вновь поцеловал ее руку. — Я могу быть лишь ее верным паладином.

Он вернулся на место, и обоюдные любезности прекратились. Дальше разговор пошел о грядущей битве. Из груди Диего вырвался вздох облегчения, а плечи, до сих пор напряженные, расслабились.

Как же подмывало спросить друга, почему он так сильно тревожился! Увы, возможности не представилось: не только эскудерос, но и многие рыцари остались ночевать в пиршественной зале. Кто на скамьях, кто на полу, подстелив плащи. Любопытничать же при стольких людях непристойно.

На заре, когда все поднялись и продолжили путь, стало тем более не до расспросов.

Во время следующей ночевки — в этот раз на холме, — появились вассалы Хасинто. Двадцать всадников. Самые близкие — Мигель, Чебито, Фернандо — подошли к нему почти вплотную. Радостно, как радостно видеть знакомые с детства лица!

— Мой сеньор, для нас счастье снова вас лицезреть!

Миго преклонил колено, Чебито и Фернандо ограничились поклоном.

— Я очень по вам скучал! — ответил Хасинто.

Обняв и расцеловав их, он широко улыбнулся. Наконец-то не один!

На третий день пути весна наконец потеснила зиму. Сквозь истончившиеся облака все чаще проглядывало солнце и синее небо, дожди прекратились. Земля под копытами еще хлюпала, и грязные брызги по-прежнему пятнали низ одежды, зато воздух попрозрачнел, а склоны гор, местами покрытые вечнозелеными кустарниками, окрасились где в изумрудный, а где в лазурный цвета.

Туман теперь стелился лишь над низинами. Среди утонувших в молочной дымке полей бурыми островками мелькали спины овец. Фигуры пастухов сливались с лошадиными, напоминая сказочных кентавров.

Один из едущих впереди идальгос обернулся, многозначительно глянул на дона Иньиго. Тот кивнул. Пять рыцарей сразу повернули коней и бросились вниз по склону.

Видимо, стадо принадлежало одному из врагов сеньора. Что ж, запасы скота в походе никогда не лишние, тем более до Тахо еще далеко, а что ждет в Эстремадуре и вовсе неведомо. Вдруг воевать придется не один день?

До Хасинто еле слышно доносились крики, блеяние и лай. Пастухи и собаки пытались уберечь стадо, но им это не удалось. Рыцари быстро заставили овец развернуться и погнали в другую сторону. Лай умолк — наверное, псов поубивали. Вилланов вышибли из седел, а может — отсюда не разобрать, — тоже убили. А зачем они полезли в схватку? Будто не понимали, что это глупо и бессмысленно. Отступись они сразу, остались бы целы, может, даже коней сохранили бы. Сейчас же кабальерос прихватили и их — вместе со стадом загнали на холм, а там присоединили к обозу. Лошадки, конечно, оказались плохонькие, для войны не годились, зато можно было нагрузить их чем-нибудь, немного облегчив телеги. Что прислужники сразу и сделали.

Закончились горы, идти стало легче. Солнце все сильнее пригревало, и Хасинто отправил плащ в вещевой мешок. Зажужжали первые мухи, пока ленивые и неповоротливые. Скоро и прочий гнус проснется. Ну и ладно. Зато настало долгожданное тепло!

По дороге трижды встречались деревни. Две из них сеньор велел не трогать: они принадлежали его родичу. А в третьей жили мудрые соларьегос[21]: они заранее отправили навстречу войску посланника — договориться, чтобы рыцари прошли мимо селения. Ради этого вилланы отдали немало добра. Теперь им будет куда сложнее собрать оброк для своего господина — некоего идальго Густиоса, вассала одного из неприятелей де Лары. Зато они сами, их дома, поля и женщины остались целы.

Паленсию пришлось обойти стороной — никто не пустил бы в город такое множество рыцарей. Но оттуда вслед за обозом потянулись девки. Хасинто никогда прежде не видел продажных блудниц и теперь то и дело на них косился. Такие разные! Молодые и не очень, одни хорошенькие, а у других лицо в оспинах и зубов не хватает. Интересно, неужели и на таких кто-то позарится? Хотя… рыцарей много, а девок нет. К тому же старые и некрасивые наверняка берут меньше, а то и вовсе отдаются за еду. Гадость какая!

На следующий день впереди показался Вальядолид. Возле него всадники переправились через Дуэро, и двинулись дальше — к Сьерра де Гредос. Обозные девки потянулись обратно к городам: переход через горы для них слишком тяжел, неминуемо отстанут.

— Хребет преодолеем — а дальше куда?

Диего спрашивал у Гонсало, но ответил дон Иньиго:

— Дальше в Толедо.

Зачем в Толедо, если Эстремадура лежит западнее? Конечно, хочется увидеть великий город — южный оплот истинной веры, — но это удлинит путь.

Невысказанные сомнения Хасинто разрешил сеньор:

— Не уверен, что вода в Тахо уже спала, можем хорошей переправы не найти. Лучше уж по мосту на тот берег переберемся.

Толедо! Раскинувшийся на холме, он виднелся издалека и поражал своим величием. Могучие стены казались несокрушимыми и, наверное, такими и были, крепостные башни высились над ними, словно грозные рыцари-исполины. Никогда еще Хасинто не видел такого большого и укрепленного города! Правда, он вообще лишь два раза бывал в городах, и то в детстве. К тому же они больше походили на деревни, разве что стеной обнесены — вот и все отличие.

Хотя, может, и Толедо внутри напоминает деревню?

Нет, не хочется в это верить! Таких стен достойны лишь столь же восхитительные дома и кастильо.

После коротких переговоров кабальерос вошли в ворота, и Хасинто открыл рот от изумления. Да, он не ошибся: город ничем не походил на виденные до сих пор поселения. В нем все казалось сплошной крепостью! Даже отдельные кварталы были огорожены, и вдоль бегущих вверх улиц и переулков высились глухие стены — серые и цвета охры.

А людей-то сколько! Они толкались в узких извилистых проходах, переговаривались, гомонили. Впрочем, рыцарям дорогу уступали: вестимо, чтобы под копыта не угодить.

— Не город, а котел адовый, — проворчал Гонсало.

— Вы здесь бывали прежде?

Ясно, конечно, что бывал, но почему бы не спросить? Может, он расскажет что-нибудь интересное. Не Диего же допытывать, который, как и Хасинто, впервые тут оказался. Озирается, головой вертит.

— Доводилось и не раз, — ответил Гонсало. — С этой стороны смотреть особо не на что, зато по ту сторону богатых домов… Вот уж где рай на земле! Тихо и сады, а кое-где и музыканты играют. Ну, летом и осенью. Сейчас не знаю. Весной я тут впервые.

Хотелось бы посмотреть на эти сады. Вот бы ему тоже еще хоть раз довелось побывать в Толедо!

Крутой подъем сменился пологой улицей, а затем спуском. Значит, они прошли половину города, а то и больше.

Хасинто оглянулся. Хвост войска терялся где-то далеко, за поворотами, а по бокам от колонны небольшими и редкими группами шли горожане, вооруженные кто топором, кто луком. Решили присоединиться к походу, надеясь на поживу. Что ж, лишними не будут.

С каждым шагом южная стена становилась все выше, все внушительнее. Вот уже и ворота показались, а потом и мост. Правда, западный — плавучий. Хасинто не отказался бы увидеть легендарный восточный, возведенный еще римлянами. Но увы — он и остальные кабальерос здесь не для того, чтобы на город глазеть. Торопиться нужно. Мало ли, что за это время случилось с вассалом дона Иньиго. Вдруг его уже одолели, пленили, захватили замок? Похоже, сеньора беспокоили те же мысли. Он пробормотал:

— Надеюсь, Алварес еще держится. Если нет… Все равно нельзя отдавать те земли.

— Вы же не думаете, что он сдался? — спросил Гонсало. — У него добрая крепость.

— Да, амиго, ее взять непросто. Если внутри достаточно еды и воды. А вдруг нет?

— Ерунда! Воды хватит, не пустыня же. Колодцы, ручьи опять же. А снедь… И ее хватит. Пусть и впроголодь, а все же… Иначе что это за сеньор, если запасы не рассчитывает? Алварес же достойный идальго. Зря вы, дон Иньиго, растревожились.

— Верно, амиго, — усмехнувшись, бросил де Лара.

Теперь ясно, отчего Диего ревновал сеньора к Гонсало. Хасинто тоже заревновал. Он бы никогда не осмелился так запросто говорить с доном Иньиго, тем более перечить. Простолюдин же, который, возможно, никогда не примет рыцарское посвящение, болтал с ним чуть ли не как с равным, а де Лара называл его «амиго». Вот их с Диего он друзьями ни разу не звал…

С одной стороны, понятно: Гонсало рядом с сеньором уже лет десять, да и по возрасту ему ближе, с другой — обидно. Ну почему кабальеро-виллано значит больше, чем наследники инфансонов?!

Завистливые мысли улетучились, стоило ступить на мост. Под ним синела позолоченная солнцем Тахо, на другом берегу возвышались холмы, переходящие в горы, за спиной же, если обернуться, нависали грозные башни-стражники, закрывали небо. Впереди сияние, позади — тени. Красиво!

Почти день всадники двигались вдоль реки, прежде чем достигли Эстремадуры. Куда поведет де Лара дальше, Хасинто понятия не имел. Да и откуда ему знать, в какой части обширной Эстремадуры находится Нуево-Балуарте?

Выслав вперед разведчиков, сеньор повернул к югу.

Уже в сумерках войско пересекло равнину и взошло на холм. С него хорошо просматривалась противолежащая возвышенность, увенчанная замком и окольцованная стенами. У ее подножия в ползущей над землей дымке виднелись размытые пятна вражеских костров.

Осаждавшие, конечно, не могли не заметить подступившее войско. Что же мавры предпримут? Подождут до утра или сейчас же двинутся в бой? Нет… вряд ли сейчас. В потемках бросаться на холм слишком глупо.

— Добрались, — протянул дон Иньиго.

Он велел разбить лагерь, а сам подозвал своего ближайшего вассала — идальго Васкеса. Что они обсуждали, Хасинто не слышал: вместе с Диего и Гонсало он принялся устанавливать сеньорский шатер. А там и сумерки сменились темнотой. Интересно, де Лара решит напасть на неприятеля ночью или подождет до рассвета? Возможно, именно об этом он сейчас и совещается с Васкесом.

Впрочем, они уже договорились: идальго отошел, а дон Иньиго наконец отдал приказ:

— Поднимаемся до солнца. Ударим с первым лучом. Всем, кроме дозорных — спать!

Вот и замечательно. Все равно Хасинто не представлял, как это — воевать во мраке. Другое дело при свете дня. Тем более утром солнце будет светить им в спину, а сарацинам — в лицо.

* * *

Первый бой… Сердце колотится так сильно, что его стук отдается в висках. Дыхание тяжелое и частое, кончики пальцев немеют от волнения. Как же страшно! Но не трусливым обездвиживающим страхом, а будоражащим. Так и хочется, выставив копье, помчаться вперед, сломать вражеский строй, сокрушить неверных! Только вот беда: из-за спин рыцарей противников не углядеть. На заре Хасинто видел, как враги выстраивались в боевой порядок, но что творилось в их рядах сейчас, было неясно.

Друг предупреждал, что оруженосцев — кроме Гонсало, — в сражение вряд ли возьмут. Хасинто все равно надеялся, но Диего оказался прав: пришлось идти позади с запасными конями и оружием. Их с приятелем задача внимательно следить за сеньором. Только если что-то пойдет не так, они включатся в бой. Им нужно будет пробиться к господину и передать другого коня, если Эстрелла падет, другое копье — если это сломается, другой меч — если Труено выбьют из рук.

Хасинто владели противоречивые желания. Он мечтал поучаствовать в битве, но не хотел, чтобы сеньор лишился лошади или оружия.

Протрубили рога. Грянул крик: Сант-Яго! — и конница понеслась вниз по склону. Развевались вымпелы на копьях, как тысячи сердец грохотали копыта, с корнем вырывая траву. Брызгами разлетались комья земли, а в воздух поднималась влажная пыль, забивалась в ноздри и лезла в глаза.

Кажется, весь мир загудел, застонал, когда два воинства схлестнулись. Залязгало железо. Стук копыт и яростные крики слились воедино.

Кто кого теснит, разобрать, увы, не получалось, да и сеньора в гуще схватки было не различить. Лишь когда рыцари начнут биться небольшими отрядами или один на один, его удастся увидеть и узнать: по вымпелу на копье, доспехам, щиту.

Непонятно, сколько прошло времени, прежде чем строй распался. Для Хасинто мгновения иногда растягивались — и движения воинов казались слегка замедленными, — а иногда, напротив, минуты пускались в галоп, и он не мог уследить, что вообще происходит на поле боя.

Конные бились с конными, попутно круша пеших, имеющих неосторожность попасться на пути. Лучники оказались умнее и под копыта не лезли — некоторых легковооруженных всадников, а также коней даже убили.

Но хватит глазеть по сторонам! Для Хасинто главное смотреть на сеньора, видеть только его и всегда находиться неподалеку.

Де Лара и шестеро кабальерос теснили группу сарацинов. Дон Иньиго сбросил одного копьем. Пронзил или нет, отсюда не видать. Ну и ладно. Все равно спешенный рыцарь — воин лишь наполовину. Еще один мавр пал: де Лара убил его лошадь, и она придавила своего наездника.

А вот и Гонсало поразил противника — рассек мечом шею. Быстро и красиво.

Другие воины тоже не отставали, хотя теперь их вместе с эскудеро оставалось четверо: двое спешены или мертвы. Но сарацинов еще меньше — всего трое. Еще чуть-чуть, и рыцари их одолеют, затем бросятся на помощь другим. Скорей бы!

Дьявол! Неверные успели раньше! Аж семь всадников бросились на выручку своим. Против десятка врагов сеньору не устоять…

Хасинто быстрым взглядом окинул битву: все воины еще заняты своими противниками, только оруженосцы — такие, как он и Диего, — стоят позади, наблюдая за своими сеньорами. Рыцари же, поглощенные боем, не замечают, что дону Иньиго грозит опасность.

Хасинто не может просто так стоять и смотреть, как де Лара с четырьмя всадниками воюет против сарацинов, коих в два раза больше! Пусть Эстрелла не пала, копье не сломалось, меч и щит целы, и все-таки… Он спать ночами не сможет, если сеньора убьют или, что вероятнее, пленят! Какой же он эскудеро, если останется жив и свободен, когда господин будет мертв или в плену? Такого позора он себе никогда не простит!

Хасинто повернул голову и столкнулся взглядами с Диего. В черных как маслины глазах друга сверкала решимость. Похоже, им владели те же мысли, что и Хасинто. Слов не понадобилось. Они едва заметно кивнули друг другу, оставили запасных коней на милость Господа и, пришпорив собственных, понеслись на помощь сеньору.

Лишь бы успеть, пока не случилось непоправимое!

Ветер бил в глаза так, что они слезились. Крики рыцарей становились все громче и, несмотря на шлем, иногда в общем гаме различались отдельные возгласы.

— Malparido!

— Кастилья!

— Аллаху акбар!

— Гори в аду!

Они с Диего оказались в гуще схватки. Чтобы прорваться к сеньору, нужно было справиться с тремя сарацинами, что неслись навстречу, преграждая путь. Проклятье! А их только двое!

Двое? Нет! К ним с Диего пристраивались другие рыцари: тоже заметили, что требуется помощь. Слава Сант-Яго!

Принять удар меча на щит. Уклониться от копья. Самому ударить! Язычник тоже уклонился, гори он в пекле! Какой-то лучник выпустил в Хасинто стрелу, она скользнула по кольчуге, з-зараза! Хоть на миг, но отвлекла.

Круговерть, такая круговерть — ничего не понять. Мысли не успевают за телом. Рука наносит удары, рука поднимает щит, а ноги и язык приказывают Валеросо. Осознание же приходит лишь через мгновения.

Кто-то сбоку занес над Хасинто меч. Нет спасения, ведь напротив другой противник — с копьем. С двумя не сладить. Но хотя бы одного дьявола нужно повергнуть, прежде чем пасть самому!

— Умри! — зарычал он.

Приняв вражеское копье на щит, резко увел его в сторону, одновременно выбросил вперед свое. Из проткнутой шеи сарацина багровым водопадом хлынула кровь, тело вылетело из седла и, перекувырнувшись, шлепнулось на землю. Но почему сам Хасинто до сих пор жив? Где другой мавр, с мечом?

Хасинто развернулся. Как раз чтобы увидеть: Чебито спешил второго врага. Чебито! Конечно, вассал по воспитанию, служивший еще отцу, не мог бросить его в беде!

Наконец удалось пробиться к дону Иньиго. Они успели. Де Лара, хвала создателю, был жив и, кажется, не ранен.

Хасинто, не раздумывая, бросился на сарацина — одного из тех, кто угрожал сеньору и его воинам. То же сделали другие рыцари и Диего.

Сверкали на солнце рдяные от крови лезвия мечей и наконечники копий, блестели шлемы, развевались плюмажи и вымпелы. Мелькали лица, плясали кони, иногда пытаясь укусить противников или ударить копытами их лошадей.

На Хасинто ринулся очередной враг — высокий, широкоплечий и явно бывалый. Его удары едва удавалось отражать, самому же не довелось нанести ни одного: защититься бы успеть, и то ладно.

Правую руку, плечо, половину спины пронзила острая как игла боль, пальцы онемели, сами собой разжались, не в силах удержать копье. В голове зазвенело, заскрежетало, будто внутри черепа железо билось о железо, перед глазами все поплыло и размазалось, смешалось в пестрый клубок. Седло ушло куда-то вбок, Хасинто же заскользил вниз, и вниз, и вниз… Миг — и он столкнулся с чем-то широким и как металл жестким. Это земля.

В плече хрустнуло. Правый бок взрезала, обожгла такая боль, словно в кожу и даже в кости вонзились раскаленные прутья. Из горла вырвался хрип.

Воздух… где воздух? Невозможно… Дышать невозможно… Вот так и приходит погибель… Сейчас его добьет кто-нибудь… Спешенный, лежащий на земле кабальеро — слишком простая добыча…

Воздух в легкие все-таки ворвался, но лучше от этого не стало. Он казался таким обжигающе-ядовитым, что Хасинто заорал. Не только от муки, но и от беспомощности, от понимания, что гибель близка.

Лишь бы сознание не потерять! Встретить костлявую лицом к лицу и с оружием в руках. Нельзя сдаваться. Нельзя умирать такой жалкой смертью — от рук черни или под копытами лошадей. Пусть щит и копье он потерял, но меч по-прежнему с ним — ножны неприятно врезаются в бедро.

Оттолкнувшись левой ладонью от земли, Хасинто поморщился, застонал и, неудачно сжав зубы, прокусил язык. Во рту появился железистый солоноватый привкус, зато подняться на ноги получилось. Он сплюнул кровь и оглянулся, ища Валеросо. Коня не было. Это понятно: посреди боя у жеребца не получилось бы стоять неподвижно, дожидаясь, пока хозяин придет в себя.

Хасинто выхватил меч из ножен.

Какое все-таки благо, что и отец, и сеньор учили его биться левой рукой тоже! Она подчинялась куда хуже правой, но это хоть что-то! Главное, он превозмог боль и теперь умрет в бою, а не покорно валяясь на земле.

Покачиваясь, Хасинто сделал шаг. Вокруг кипела битва, но отсюда, снизу, не удавалось разобрать, кто побеждает.

Нужно скорее выбрать противника, хватит медлить. Нужно убить его коня.

Хасинто бросился к ближайшему сарацину, сейчас занятому схваткой с другим рыцарем. Уже приготовился вспороть тугой живот каурой кобыле, но тут перед глазами возникла ладонь в перчатке. Он не думал — рука сама вернула меч в ножны и вцепилась в руку спасителя.

Рывок. Оттолкнуться от земли и прыгнуть. Вправо и вверх.

Несколько мгновений, и он снова — хвала всем святым! — верхом. Пусть не на своем коне, пусть позади спасителя. Позади Гонсало. Это ничего. Жеребец у оруженосца могучий, выносливый, ему хоть и тяжело, а двоих не столь уж крупных всадников он должен выдержать. А для спасителя Хасинто не станет обузой. Главное, не упасть снова: больная рука едва слушается, держаться ею за Гонсало сложно.

Обнажив клинок, он принялся отражать удары, предназначенные оруженосцу, лошади и ему самому. Правда, это довелось сделать лишь несколько раз. Сражение затихало: осажденные наконец вырвались из крепости и помогли. Соединившись, воины Леона и Кастильи быстро разгромили мавров, ведь теперь христиан стало куда больше, чем неверных. Хотя хуглары, наверное, споют по-другому…

Даже не верилось, что битва заканчивалась. Хасинто озирался в поиске противников, но их почти не осталось. Рыцари уже начали спешиваться, стягивать шлемы и кольчужные капюшоны, прикладываться к поясным флягам и вязать пленных.

— Слезайте, — бросил Гонсало.

Хасинто сполз с лошади, скрипя зубами от боли. За ним спрыгнул и спаситель.

— Что это с вами? — спросил он.

— Ничего страшного. Руку слегка повредил. Пройдет.

По крайней мере, хотелось в это верить. Лишь бы не перелом: кости не всегда срастаются как надо. Это ушиб можно залечить, а вывих — вправить.

— Хорошо, что сами живы, — хмыкнул Гонсало, снимая шлем и подшлемник.

Хасинто думал сделать то же самое, но правая рука отказывалась подниматься, а управиться только левой было непросто.

— Я помогу, — сказал Гонсало и стащил с его головы шлем.

— Спасибо. И за то, что спасли, тоже спасибо. Благослови вас Бог.

— Вы дороги сеньору, а у меня была возможность помочь. Жаль, другому не получилось. — Он почесал блестящую от пота макушку и, нахмурившись, повторил: — Жаль, но там это было не в моих силах. И хоть он не особенно ко мне благоволил, а я все-таки… не знаю… попривык к нему, что ли? Привязался по-своему. Даже странно… Ведь сколько таких эскудерос на моей памяти было?! Ну, таких, с благородной кровью. Одни уже рыцари, другие — покойники.

Хасинто едва вникал в слова Гонсало. Сейчас, когда битва закончилась, ярость и страх утихли, дыхание выровнялось, зато боль стала нестерпимой. Руку тянуло вниз так сильно, будто вот-вот вывернет из сустава, будто она весит, как десяток кольчуг. Он попытался прижать ее к груди и едва не взвыл. Нет уж, пусть лучше висит, нужно пореже ее беспокоить. А еще найти себе важное, очень важное занятие, чтобы отвлечься. Например, помочь тем воинам, кто ранен сильнее, чем Хасинто. Или, может, сеньор даст какое-то поручение. Неважно. Лишь бы забыть о собственных муках. Ведь умудрился же он несмотря на них участвовать в бою.

Гонсало вздохнул и пробормотал:

— Да… Я буду скучать по Диего.

Хасинто будто чем-то тяжелым ударили. Колени задрожали, голова закружилась, левое веко задергалось.

— Что?.. Диего?.. — Вот и ослабла боль в руке. Но какой ценой?! Да лучше бы он катался по земле, вопил и плакал! — Что с ним?.. Где он?! Где Диего?!

— Где-то… — протянул Гонсало. — Как и многие. Где-то здесь, на поле. Сарацинский дьявол пробил его кольчугу, проткнул живот, Диего с лошади упал. Тогда я и видел его в последний раз.

Нет… Только не это. Друг погиб… Почему?! Ну почему Господь это допустил?! Не слишком ли многих он забрал к себе за неполные два года? Отец, Марита, теперь Диего… Нельзя роптать, но удержаться невозможно.

— Я тоже упал с Валеросо… Но я же не умер…

— Ну так и живот вам не проткнули. Вам повезло. Диего повезло меньше.

Хасинто и сам все понимал, но так и подмывало воскликнуть: а вдруг он всего лишь ранен?! Не хотелось прислушиваться к жестокому разуму, говорящему: после такой раны не только не выживают — от нее умирают долго и в страданиях.

— Почему… Ну почему такое случилось?!

— Всевышний его знает… — Гонсало пожал плечами. — Да, Диего жаль, но главное, что дон Иньиго жив. — Он огляделся и спросил: — Раз уж вы ранены, то, может, постоите пока здесь, присмотрите за Милитанто? А я пойду, узнаю у сеньора, какая помощь нужна.

В груди загорелась злость. Миг — и стала такой жгучей, что, казалось, сожжет самого Хасинто.

— Я не собираюсь тут стоять, — процедил он. — Сами следите за своим Милитанто. А мне нужно Диего найти. Но вам не понять. Вы… — он запнулся и с презрением бросил: — Вы другой!

Гонсало отпрянул, вскинул брови вроде как в удивлении, а шрам на его лице покраснел и изогнулся. Словно полураздавленный дождевой червь! Хасинто не стал дожидаться, пока этот простолюдин, этот кабальеро-виллано опомнится и что-то ответит — сразу бросился прочь.

Позже, когда метался по полю, разыскивая друга, из глубин души с робким укором выглянула совесть. Она говорила: ты нагрубил своему спасителю и едва не оскорбил его. Разве на языке не вертелось уничижительное «виллан»?

Совесть, правда, быстро спряталась, обожженная гневом. Гонсало сам виноват! Эти его слова: Диего жаль, но главное, что дон Иньиго жив! Разве можно такое говорить? Да, благо, что с сеньором все хорошо, но это прозвучало как: жаль, что де Лара копье сломал, зато сам цел.

В нос били запахи крови, железа и размазанной по земле травы, солнце слепило глаза и освещало изломанные трупы. Столько мертвых! С посиневшими лицами, с раздавленными руками и ногами, с рассеченными головами. Многие кони бродили без всадников… Интересно, где Валеросо, жив ли? Он выяснит это позже. Сейчас важнее найти Диего. Вообще-то он должен быть недалеко, ведь они сражались в одном отряде. Хасинто всматривался в каждого лежащего воина, будь то убитый или раненый. Со всех сторон на кастильском и сарацинском доносились стоны и крики, проклятия и молитвы.

— Скажи матушке, что я…

— Йашраб…[22]

— Добей меня… амиго… прошу…

— Верую в Бога единого, отца всемогущего…

— Чинто…

Ему послышалось?

— Чинто! Хотя бы вы целы, слава Создателю!

Теперь он узнал голос де Лары и обернулся. В нескольких шагах прямо на земле сидел сеньор. Простоволосый. Шлем и подшлемник валялись рядом, рука лежала на голове Диего. Кудри друга теперь лишь слегка вились и, влажные, липли к шее, щекам, лбу и подбородку… Будто склизкие водоросли, запутавшись в которых Хасинто однажды едва не утонул.

Дон Иньиго осторожно, прядь за прядью, убирал их с вспотевшего лица юноши. На губах Диего пузырилась кровавая пена, из горла вырывался свист. Из-под разодранной кольчуги виднелась ярко-алая расщелина, и ее никто не пытался перевязать, не пытался остановить кровь. Не было смысла. Это лишь отсрочило бы гибель и сделало еще мучительнее.

Страшнее всего оказалось видеть широко распахнутые глаза, в которых страдание сплавлялось с… удивлением? Словно он не верил, что умирает. Хасинто тоже не верил, не хотел верить!

Диего! Пожалуйста! Выживи!

Шагнув к другу, он рухнул на колени и вскричал:

— Диего!

— Тише, — прошептал де Лара и повторил: — Тише. Не мучай его.

Хасинто отвел взгляд. Слишком невыносимо смотреть и — молчать. В двух шагах, склонив головы, стояли вассалы идальго Маркеса. А им-то каково сознавать, что не уберегли единственного сына своего сеньора?

Де Лара выпрямил спину и повернулся направо. Почувствовав его движение, Хасинто посмотрел туда же, куда он. Приближался незнакомый падре в сопровождении Гонсало.

— Наконец-то. Я боялся, он не успеет… — пробормотал сеньор и обратился к святому отцу: — Это мой эскудеро. Отпустите ему грехи, прошу…

Падре едва заметно кивнул и сел по другую сторону от Диего. Одной рукой сжал его руку, а пальцем другой начертал крест на лбу.

— Отпускаю тебе грехи, сын мой. Покойся с миром, — он что-то неразборчиво забормотал на латыни, потом отчетливее произнес: — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.[23]

В душе Хасинто стремительно образовывалась пустота. Диего был единственным другом во владениях де Лары, единственным, кто стал близок. Но скоро он уйдет. И никто не облегчит его муки. Если бы умирала лошадь, сеньор избавил бы ее от страданий, добив. Но человека нельзя. Остается смотреть, как он скребет пальцами землю, морщит лицо, шевелит окровавленными губами, пытаясь что-то сказать. А слышны только клокотание воздуха в горле и хрипы, хрипы… Пройдя через муки, Диего очистится, ему будет уготовано место в Царствии небесном, но как же больно все это видеть тем, кто пока на земле!

Падре читал молитву:

— Credo in unum Deum, patrem omni potentem…[24]

Хасинто плакал.

Диего тяжело и часто дышал.

Потом враз затих. Грудь больше не вздымалась, тело обмякло. Но морщинка на лбу не разгладилась, и глаза остались открытыми. Только теперь в них не было ничего. Ни-че-го. Смерть унесла душу.

Падре провел ладонью по его векам, закрывая.

— Pax tecum…[25]

— Амиго… — прошептал Хасинто.

Сеньор сжал его правое плечо. Тут и вспомнилось, что оно больное. Хасинто шумно втянул воздух и не удержался от стона. Де Лара тут же отдернул руку.

— Вы ранены? — спросил он, внимательно его оглядывая.

— Пустяки…

По сравнению со смертью Диего все пустяки!

— Попрощайтесь с другом, — сказал дон Иньиго. — А потом… Впрочем, вы сейчас мало чем поможете. Рука у вас… хорошего мало. — Он сокрушенно покачал головой. — Отдохни пока, а позже лекарь тобой займется.

При слове «лекарь» Хасинто поежился. Он их с детства боялся, с того дня, когда его покусала собака, и замковый врачеватель прижигал раны раскаленым докрасна железом. Шрамы от ожогов и по сию пору пусть слабо, но были заметны на левой икре и под коленом. А еще однажды его одолела желудочная горячка, и целитель заставлял пить горькие вяжущие настои. От них рвало целыми днями до боли в груди и горле, к тому же мучили неясные страшные мороки.

От де Лары, похоже, не ускользнули его сомнения.

— Не волнуйся, Чинто, это хороший лекарь. Он из мавров, учился в Аль-Андалусе.

Еще лучше! Если уж христианский врачеватель причинял такую боль, то чего ждать от измаильтянина? Хотя… о чем он вообще думает, когда друг мертв?!

Сеньор поцеловал Диего в лоб, затем поднялся и ушел вместе с падре. Один из вассалов идальго Маркеса тоже коснулся губами лба юноши и удалился, а второй — седой и морщинистый Манрике, — остался. По его щекам катились, не останавливаясь, слезы. Неудивительно: Диего вырос у него на глазах, потому эта смерть для старого кабальеро тяжелая потеря.

Наконец, спустя минут десять, Манрике вздохнул, утер лицо тыльной стороной ладони, пригладил волосы Диего и, целуя его, что-то прошептал. Затем, по-прежнему шмыгая носом, встал и пошел прочь. Хасинто остался с другом один на один.

{Я думал, мы вместе будем болтать о битве… Думал, будем спорить, кто убил больше мавров, хвастаться… А оно вон как вышло…}

Его лицо совсем белое. Кровь, размазанная по подбородку, алеет, словно на снегу.

Поцеловать, как и все, лоб. Попрощаться… Скоро Диего зароют в землю, и никогда больше Хасинто его не увидит.

На губах соль… Непонятно, от слез, или от невысохшего пота с лица друга.

— Прощай, амиго. Покойся с миром.

Сидеть здесь и дальше невыносимо. Боль душевная спорит с болью телесной, и обе одинаково сильны. Нужно что-то делать. Нужно чем-то себя занять.

Валеросо! Он все еще не знает, где Валеросо!

С одной рукой Хасинто не поможет воинам снимать доспехи с врагов, забирать их оружие, не поможет и рыть могилы, и перетаскивать раненых, зато своего коня он найдет. В конце концов, это, кажется, единственный друг, который у него остался. Хотя нет — есть еще Мигель, Чебито и Фернандо, но они скоро окажутся далеко — уедут в родовой замок Варгасов. Он же отправится в замок сеньора.

Толком ничего не различая, Хасинто поплелся прочь.

Кто-то уже копал могилы. Кажется, ополченцы и жители крепости. Неужели и друга похоронят здесь, на поле боя? Нет… Вот двое рыцарей подняли его и перетащили на одну из полегчавших к концу похода телег. Это правильно. Он знатный эскудеро, и погиб, защищая сеньора. Он достоин погребения внутри крепости, на давно освященной земле, где-нибудь возле церкви.

Кто-то собирал добычу. Кто-то помогал раненым. Кто-то — вестимо, падре — читал молитвы. А Хасинто все шел и шел, глядя в никуда. Нужно собраться, иначе как найти Валеросо?

Он долго бродил кругами, а потом за спиной раздалось холодное:

— Это ваш. Заберите.

Он оглянулся. Позади стоял Гонсало, держал Валеросо под уздцы.

— Спасибо, — пробормотал Хасинто, перехватывая поводья. Тут и вспомнил: вечный эскудеро его спас, но что получил вместо благодарности? — Гонсало, простите меня. Ну, за то, что наговорил. Вы уберегли от смерти, а я… Не знаю, что такое нашло. Я не хотел. Простите.

— Понимаю, — протянул Гонсало. — Друзей тяжело терять, и гнев сорвать хочется. Я понимаю.

Он ушел, а Хасинто, вцепившись пальцами в конскую гриву, уткнулся в нее. Сеньор сказал — отдохните. Вот он и отдохнет. Постарается ни о чем не думать, прижавшись правым боком к теплому конскому животу. Кажется, рука и плечо так болят меньше, а довольное фырканье жеребца успокаивает.

Сколько времени прошло, Хасинто не знал. Он словно выпал из привычного мира, погрузившись в иной, в котором существовали только смерть и терзания. А ведь воины Леона-Кастильи одержали победу! Но радости от этого не было и, наверное, не будет…

Хасинто очнулся, когда подошел Мигель и осторожно коснулся его запястья.

— Сеньор, дон Иньиго желает вас видеть. Он ждет в крепости.

— Да? Тогда отведите меня к нему, будьте добры. Я не знаю дороги.

— Конечно.

Миго забрал у него поводья и, время от времени оборачиваясь, повел к стенам, в которых зияли распахнутые ворота.

Путь не запомнился: ни по двору, ни по лестницам замка. Все расплывалось, как в предутренней сумеречной дымке, а голова гудела, будто из руки боль добралась и до нее.

Лишь когда Мигель довел до входа в предоставленную дону Иньиго опочивальню, Хасинто пришел в себя и ударил по деревянной двери тяжелым кованым кольцом. Услышав позволение войти, открыл ее и ступил внутрь.

— Чинто! — воскликнул сеньор. — Идите сюда!

Де Лара и впрямь его ждал. Миго, откланявшись, удалился, а Хасинто закрыл за собой дверь и замер на пороге.

— Вот лекарь, о котором я говорил. Ибн Якуб, — дон Иньиго указал на молодого крепкого мужчину. — Покажите ему руку.

Вообще-то очень не хотелось это делать. Лекарь-мавр! Хотя, стоило признать, внешне он не отличался от христиан. Хасинто видел его в походе, но даже не догадывался, что тот — измаильтянин. Такая же, как у всех, одежда. А еще светлое лицо и голубые глаза. Лишь брови очень густые и темные, но это и среди своих нередко встречается. Да что говорить — у самого Хасинто такие же.

Не осмеливаясь перечить, но приготовившись к худшему, он приблизился к врачевателю. Тот с помощью сеньора принялся стягивать с него кольчугу — это оказалось настоящей пыткой. Рука не слушалась, мавру еле-еле удалось найти такое положение, чтобы вытащить ее из рукава. Все это время Хасинто стонал, а иногда кричал: хотел сдержаться, но не получалось. Из глаз против воли катились слезы.

Наконец — прошла, наверное, вечность! — кольчуга с грохотом упала на пол.

Сарацин надавил на опухшее плечо, затем его пальцы побежали вниз, к запястью. Хасинто стискивал зубы, со свистом вдыхая и выдыхая воздух, лекарь же удовлетворенно качал головой.

— Ну что? — спросил де Лара.

— Ничего страшного. Почти. Кость не сломана, а вывих надо вправить. Тогда все будет хорошо.

— Ну так вправляй.

Врачеватель порылся в сумке и достал плотно скрученную в валик кожу.

— Зажмите это зубами, — велел он Хасинто, затем поставил его на колени, ухватился за предплечье, другую руку просунул под мышку и предупредил: — Сейчас будет очень больно. Но все же постарайтесь не двигаться.

Mierda! Разве может быть больнее, чем когда с него кольчугу стаскивали?!

Как оказалось, может. Сарацин сначала потянул, а потом дернул его руку так, будто хотел окончательно вывернуть из сустава или оторвать.

Хасинто рычал, хрипел, вонзаясь зубами в валик: еще немного, и сломает их.

По жилам вместо крови будто раскаленная сталь бежала. Его прошибал пот и одновременно била дрожь.

Раздался хруст.

Это кость! Проклятый мавр сломал ее!

Железная хватка наконец ослабла, затем лекарь разжал пальцы, и рука Хасинто упала, с глухим шлепком ударившись о бедро.

— Сейчас станет чуть-чуть легче, — проронил неверный.

Легче и впрямь стало, хоть и ненамного. Правая часть тела горела, под кожей плясали десятки, сотни иголок, а боль пульсировала, то накатываясь, то отступая.

Ибн Якуб поднял Хасинто на ноги, согнул его руку и, плотно обмотав льняной тканью, подвесил к груди.

— Спасибо, — сеньор подошел к врачевателю и коснулся пальцами его плеча. — Помоги теперь и другим, кому еще не успел. Ты знаешь, я отблагодарю как должно.

— Рад услужить. А ваш эскудеро пусть вот это выпьет. — Он подхватил с пола пузатую льняную сумку, пошарил в ней и достал крошечную склянку. — Половину перед сном — и сон будет крепким и сладким, как мед. Половину на заре — и боль уйдет, как ночь.

Если это снадобье и впрямь настолько чудесно, что и спать после него хорошо, и животом страдать не придется, и боль исчезнет — тогда Хасинто готов признать: сарацинские лекари хороши.

Де Лара взял у ибн Якуба склянку, тот же, прижав ладони к груди, попятился и скрылся за дверью.

Хасинто тупо стоял, баюкая руку и не зная, даже не думая, что делать дальше и куда идти. Дон Иньиго все решил за него.

— Вам и правда лучше поспать. Но в замке, увы, места немного, а на подворье сейчас суета, сумятица. Как и на конюшне… Спите здесь.

— Но Диего… проводить…

— Похороны, заупокойная — всё завтра. Сегодня еще слишком многое нужно сделать для живых. — Сеньор протянул склянку, и Хасинто, как было сказано, отпил половину. — Теперь спите. Там.

Де Лара кивнул на стену напротив кровати. Возле нее, поверх соломы, лежали шкуры. Будто заранее приготовленные.

Хасинто послушался и сел на них. Нужно было лечь, как велел дон Иньиго — а он уткнулся лицом в колени и неслышно разрыдался. Вернее, это ему казалось, что неслышно. Но сеньор заметил. На голову опустилась тяжелая ладонь, несколько раз провела от лба до затылка. Словно де Лара пытался утешить, словно его волновали чувства эскудеро. А может, и впрямь волновали?

— Хасинто, тебе еще не раз придется терять друзей. И каждый раз это больно. Увы, война — это не только подвиги и победы…

Захотелось прильнуть к груди дона Иньиго и плакать, плакать. И чтобы он гладил, гладил, гладил по волосам. Пусть сеньор не останавливается! Пусть говорит и говорит. Лишь бы как можно дольше чувствовать тепло его руки на своей голове…

— Доброго сна, Чинто.

Де Лара в последний раз встрепал его волосы и вышел из опочивальни.

Глава 6

Перекликаясь, звенели и рыдали колокола. Их плач сливался с молитвами и женскими стенаниями, пролетал над крепостью, поднимался в высь и таял.

По синеве небес ползли розовые, будто пропитанные кровью облака. Стены храма отбрасывали на погост длинные тени, черня и без того черные могильные холмы. Сколько же их выросло за утро? Дюжина? Две? Больше?

В землю церковного кладбища легли знатные воины и те, кто жил в крепости. Здесь же упокоился и Диего…

Хасинто и Гонсало шли за сеньором от могилы к могиле. Де Лара останавливался почти у каждой, коротко переговариваясь с родичами и знакомыми погибших.

Слава Матери Божьей, что ближайшие вассалы Хасинто живы! Фернандо ранен в бедро, но вроде ничего серьезного. Только это не умаляет горя по Диего…

До сих пор Хасинто видел смерть близких либо когда они уже были мертвы, либо когда их земной срок подходил к концу, и они умирали в своей постели, в окружении домочадцев. Никто из родичей и друзей ни разу не погибал так внезапно и у него на глазах. Наверное, потому и представлялось все по-другому: как в преданиях, когда поверженный воин долго говорит, прежде чем отойти в мир иной — берет с друга клятву, проклинает врага или, наоборот, прощает его. А у бедного Диего даже исповедаться не получилось… Какие уж тут возвышенные речи? На них, наверное, только герои прошлого и были способны. Увы, нынешняя жизнь не такая, как во времена легендарных рыцарей, в ней многое иначе. Этого невозможно не знать. Вот только знать и верить — далеко не одно и то же.

Но вчера Хасинто стал воином, значит, пора выбросить из головы мечтания и смотреть на всё ясным взглядом. Не роптать на бытие, каким бы неприглядным оно ни казалось, а принимать его, по мере сил стараясь сделать лучше.

Следом за сеньором он дошел до могилы друга. Возле нее уже стояли седой Манрике и еще двое рыцарей.

Из рыхлой насыпи торчал крест, пока еще светлый, почти белый. Хасинто коснулся его губами, слегка оцарапавшись о занозистую поверхность. От креста веяло свежестью древесины и терпкостью смолы, а от земли — весенней прелью. Такие живые запахи, а на самом деле — дыхание смерти.

— Я знаю, — пробормотал де Лара, — Диего обижался на меня… За то, что я редко брал его на опасного зверя и в сражения. Я хотел его сохранить, уберечь. Дать время, чтобы возмужал. Увы, не все во власти человеков. В моей памяти он будет жив до конца моих дней. Он доблестно сражался и достойно погиб. Как рыцарь. Хоть и не успел принять посвящение.

— Он станет рыцарем в воинстве Божьем, — выдавил Манрике. — Для моих сеньоров это большая гордость — и великое горе.

— Особенно для доньи Раймунды… — де Лара удрученно покачал головой. — Она очень его любила.

В памяти Хасинто всплыло испуганное лицо Диего. Тогда, в замке де Вела, друг сильно тревожился из-за расспросов матери: наверняка боялся ее гнева. Не очень-то похоже, что она его любила. Но сеньору виднее… Может, она просто скрывала свою любовь.

— А вы, я слышал, дружили с нашим Диего? — Манрике посмотрел на Хасинто.

— Да.

— Значит, ваша печаль тоже сильна…

Промолчать бы, но вежливость требует говорить и как можно красивее.

— Горе не излить в слезах и не выразить словами. Даже река времени его не унесет.

— Понимаю… Время не всесильно. Так и есть…

Манрике вздохнул, перекрестился и, кивнув на прощание, ушел.

Дон Иньиго тоже двинулся прочь — к очередной могиле. А потом к следующей. Хасинто и Гонсало по-прежнему следовали за ним. После четвертой сеньор увел их с погоста.

— Вот и все, эскудерос. Наши воины упокоились с миром, будем надеяться. Царствие им небесное. А нас ждут дела земные. Гонсало, ступай к воротам и помоги с пленными. Завтра с утра их погоним. Ни к чему кормить и поить лишний день.

— К ибн Мансуру?

— К нему. Надеюсь, он выкупит всех. А потом пусть сам решает, что с ними делать: перепродать или вернуть родичам. Конечно, за простых воинов он много не заплатит… И пусть. Зато мороки меньше. Главное, знатные мавры у нас.

— Хорошо. Мне сопровождать пленников?

— Как всегда.

— Слушаюсь, сеньор.

Гонсало быстрым шагом двинулся к южным воротам. Де Лара тоже развернулся, явно собираясь уйти. Пришлось его окликнуть:

— Дон Иньиго, а мне что делать?

— Ну а что ты можешь сделать? — оглянувшись, бросил сеньор. — С твоей-то рукой? Ступай в мою опочивальню и поспи.

Да он и так спал со вчерашнего дня до сегодняшнего утра! Как же противно чувствовать себя лишним!

Наверное, мысли отразились на лице, потому что де Лара пожал плечами и сказал:

— Хотя ты, должно быть, выспался. Ну тогда проведай своего Валеросо. Или еще что… Спроси в замке какую-нибудь книгу, почитай. Или помолись о павших. Сам решай.

Читать о войнах и подвигах прошлого немыслимо, когда война нынешняя до сих пор перед глазами. Помолиться, конечно, можно. Но что такое его воззвания к Господу, когда святые отцы и так будут весь день служить мессу? Их молитвы куда лучше дойдут до Всевышнего.

Получается, что все — и падре, и рыцари будут заняты стоящим делом, а он — бездельничать. Нельзя этого допустить. Нужно обязательно найти себе занятие. Лишь бы не думать об окровавленных людях, их стонах и воплях. Не помнить о Диего, скребущем пальцами землю. Не вспоминать, как всего за день до смерти друг предвкушал битву и радовался ей. Как радовался и сам Хасинто… Увы, война оказалась совсем не такой, как им обоим грезилось.

— Сеньор, может, я хоть чем-то могу быть полезен?

— Чинто, я понимаю твое желание. Но у меня правда нет для поручений. Если хочешь, поищи Бенито Алвареса. Он здесь всем заправляет. Возможно, найдет для тебя что-нибудь. Скажи, что я отправил тебя в его распоряжение.

— Так и сделаю. А где он сейчас?

— Понятия не имею. Я же сказал: поищи. Знаешь, как он выглядит?

— Нет. Но все равно найду.

— Не сомневаюсь. Заодно и познакомитесь.

Де Лара ушел, а Хасинто около минуты стоял на месте.

Неясно, в какой стороне искать Алвареса. Впрочем, куда ни пойди, а все равно получится, что наугад. Так есть ли разница? К тому же всегда можно поспрашивать встречных.

Он повернул на восток — направо от погоста. Тут впервые и обратил внимание, как внутренний двор Нуево-Балуарте отличается от дворов крепостей, в которых доводилось бывать до сих пор.

Десятки деревьев тянулись к небу — каштаны, дубы, оливы. На всех колыхалась, перешептываясь, молодая листва — летом она будет настоящим спасением от зноя. Вдоль каменных дорог бежали можжевеловые заросли и торчали витые белые столбики, кое-где обкрошившиеся. На глаза попадались мраморные чаши, украшенные мудреными узорами, лазурью, позолотой. Большинство пустовали, их покрывал сухой сизый налет. Но из двух все-таки струилась, сверкая на солнце, звонкая вода, стекала в укрепленные галькой канавки и неслась дальше — к цистерне. Не удержавшись, Хасинто приблизился и заглянул в нее. На дне блестела жижа болотного цвета, в которой чистые струйки растворялись без остатка. Стенки, когда-то, видимо, полностью белые, скрывались под слоем грязно-зеленой слизи.

Не иначе, Нуево-Балуарте перешел к идальго Алваресу от мавров. Твердыни, возведенные христианами, куда более строги. В них нет ни витых столбиков, ни узорчатых чаш, ни цистерн, ведь главное — это крепкие стены и добротные постройки, а не внешняя краса. Сарацины же чересчур ею озабочены, забывая о скромности и воздержанности. Их и чистота души, пожалуй, не волнует — только богатство. Одно слово — язычники.

Хасинто в презрении дернул губами и двинулся дальше.

По дороге встречал людей, но все куда-то спешили. Отвлекать их, задерживать, казалось неправильным, и он проходил мимо. Хорошо, что наконец наткнулся на пятерых праздно беседующих воинов. Судя по смеху, они обсуждали что-то веселое.

Более всех выделялся лысый чернобородый муж в богатой одежде. Он стоял напротив остальных, выставив вперед копье с красующимся на нем вымпелом. Ярко-вишневым — это цвет Алвареса и его людей. Может, Хасинто нашел того, кого искал? Неспроста же рыцари так внимательно слушали этого идальго. Сам же он выглядел таким важным, гордым, что и впрямь мог оказаться Бенито Алваресом.

Хасинто подошел ближе, и до него донесся обрывок беседы:

— На это копье я двоих за раз насадил!

— А обратно как вытащили? Копье-то?

— Силы у меня для этого довольно, видит Бог! Иначе как бы сумел одним ударом меча две измаильтянских головы снести?

— И как?

— А вот так! Размахнулся и — р-раз!

Воины заметили Хасинто и повернулись к нему. Чернобородый рыцарь — Алварес? — спросил:

— Юноша, кто вы и что вам нужно?

— Я эскудеро дона Иньиго, сеньора де Лара. Ищу идальго Бенито Алвареса.

Чернобородый сразу сник и как будто смутился. Значит, он не Алварес, и хорошо. Не хотелось бы подчиняться этакому хвастуну. Зато стоящий рядом молодой русоволосый воин тронул Хасинто за плечо и сказал:

— Я знаю, где мой сеньор. Отведу вас.

— Буду вам благодарен, кабальеро…

— Доминго Диес. А вы?

— Хасинто Гарсиас.

— Рад знакомству. Идемте же.

Доминго увлек его прочь. Как только они отдалились от остальных рыцарей, Хасинто протянул:

— Признаюсь, сначала я подумал, что чернобородый воин, которого вы все слушали, и есть идальго Алварес.

— Ну что вы! Это Перо Санчес. Простой кабальеро. Любитель сочинять небылицы. Забавно их послушать, интересно. Опять же, есть над чем посмеяться. Хотя воин он и впрямь недурной, спору нет.

Доминго повел на запад — в противоположную сторону от той, куда Хасинто шел до этого. Мимо церкви и погоста, мимо конюшни, амбаров, хибар челяди — и до ворот. Неподалеку от них сновали люди — человек шесть или семь. Что они делают, удалось разобрать только подойдя ближе. Воины раскидывали добычу: клинки к клинкам, копья к копьям, доспехи к доспехам. Наверное, скоро начнется дележ.

— Сеньор Алварес! — воскликнул Доминго.

На зов обернулся мужчина в красных котте и шапке, из-под которой на плечи падали каштановые волосы.

Ничего себе! До этого Алварес представлялся возраста дона Иньиго, а то и старше. А оказалось, что он взрослее Хасинто самое большее лет на пять, а скорее вообще на три-четыре года. И взгляд молодой — острый, дерзкий, веселый. Пусть сейчас идальго даже не улыбался, но из-за ямочек на щеках и тонких морщинок возле глаз казалось, будто вот-вот рассмеется. Алварес же, напротив, нахмурился и, склонив голову набок, спросил:

— Доминго, что-то случилось? Кто это с вами?

— Сеньор, это Хасинто Гарсиас, оруженосец сеньора Иньиго Рамиреса.

— То-то я смотрю, лицо знакомое, — вот теперь Алварес улыбнулся. — Подойдите же, — он приглашающе махнул рукой.

Они приблизились, и Хасинто произнес:

— Приветствую вас, доблестный идальго.

— Рад встрече. Наш сеньор передал мне какое-то поручение?

— Да. То есть нет… Не совсем.

Алварес поднял брови.

— Дон Иньиго отправил меня в ваше распоряжение, — пояснил Хасинто. — Чем мне заняться?

Только бы идальго не сказал: ничем. Только бы не отправил отдыхать! Ну подумаешь — плечо. Оно болит не так уж сильно! Сарацинское снадобье оказалось благословением, как бы кощунственно это ни звучало. Однако Алварес все-таки скользнул взглядом по перевязанной руке, и на его лице отразилось сомнение.

Проклятое плечо! Из-за него на Хасинто все смотрят, как на калеку! Сбросить бы повязку! Но нельзя. Иначе оно будет медленнее заживать. Тогда он еще надолго останется лишним.

— Хорошо, — идальго кивнул. — Я знаю, чем вас занять..

Хвала Всевышнему! И Алваресу тоже. Должно быть, молодой рыцарь понимает, каково это: чувствовать себя немощным, когда ты юн и в общем здоров.

— Помогите с добычей, — велел Алварес. — Нужно класть кольчуги к кольчугам… Ладно, сами разберетесь.

— Да.

— Вот и хорошо. С этим и одной рукой управитесь. — Он перевел взгляд на Доминго. — Амиго, а ты и остальные уже разобрались с вражьми лошадьми? Места в конюшне и под навесами хватило?

— Для хороших коней да. А плохоньких… некоторых ополченцам раздали. Других на мясо пустим. А пока они стреноженные на заднем дворе стоят.

— Значит, все сделали.

— Ага. Давно уже.

— Давно? И чем же потом занимались?

Доминго замялся.

— Честно говоря… ничем, — его щеки слегка порозовели. — Санчес опять подвигами хвастал, — губы Доминго скривились в ехидной усмешке. — Ну а мы слушали. Извините. Не могли удержаться.

— Ясно. Что ж, возьмите Санчеса и других бездельников. Идите на поле. Наверняка там осталось какое-то оружие. Или еще что. И не вздумайте возвращаться ни с чем.

Доминго ушел, Алварес же с непониманием и легким недовольством посмотрел на Хасинто. Наверное, подумал: почему эскудеро, спрашивающий, чем заняться, до сих пор стоит без дела? И верно: ни к чему ждать, пока идальго скажет что-то вроде «идите, выполняйте».

Хасинто бросился к перебирающим добычу воинам. Тут и кольнуло странное чувство: подчиняться Алваресу неприятно. Сначала он не сообразил, почему, а затем дошло: этот идальго слишком молод. Познакомься Хасинто с ним года на два-три позже, когда сам бы стал рыцарем — и они говорили бы на равных. А может, даже подружились. Сейчас же для Алвареса он лишь юноша-эскудеро, которого можно не принимать всерьез.

Ничего… Он не намерен оставаться оруженосцем слишком долго. Все сделает, совершит любые подвиги, чтобы доказать…

Что доказать? Как Диего доказал?

Ужасная горькая мысль! Нет, все будет не так, как с Диего! Хасинто станет рыцарем в земном мире, а не в Божьем. Но сейчас лучше не думать об этом. Пусть в голове останется поручение и только оно.

Давай же! Раскидывай трофеи! Копья к копьям, доспехи к доспехам… И ни о чем кроме этого думать не смей!

К полудню гора добычи истаяла, распавшись на отдельные кучи. Теперь, надо полагать, начнется дележ. Дон Иньиго уже явился и на пару с Алваресом готовился распределять трофеи. Пришли и рыцари. О Хасинто сразу все забыли. Неудивительно: его помощь больше не требовалась, а оруженосцам доли не полагалось. Они находились на полном содержании у своих сеньоров.

Пойти, что ли, и впрямь помолиться, почитать или проведать Валеросо? Только нужно спросить дозволения. Знать бы еще, у кого. Хотелось бы у дона Иньиго, но тот наверняка отошлет к идальго Алваресу. Проклятье! Может, просто уйти, никому не докладывая? Его сейчас все равно никто не замечает.

Хасинто уже развернулся и даже сделал несколько шагов к замку, но тут затрубили рога, а у ворот началась какая-то шумиха. Он остановился и посмотрел в ту сторону.

В крепость входили три мавра, сопровождаемые гарнизонными воинами. Лошадей вели за собой. Один был в шелковых одеждах и в повязанном на голову синем платке, закрывающем лоб и нижнюю часть лица так, что видны только глаза. Двое других — в шлемах и кольчугах, выглядели привычнее. Видимо, это посланник с охраной. Быстро же неверные узнали о поражении своего войска, если даже гонца успели прислать! Наверное, хотят выкупить кого-то из знатных пленников.

Бенито Алварес шагнул навстречу измаильтянам.

— Приветствую, кабальерос. С чем пожаловали?

— Пусть день ваш озаряет солнце, — тот, что в платке, выступил вперед, показал запечатанный кожаный футляр и сказал на странной смеси кастильского и латыни: — Я привез послание моего господина Яхьи ибн Мехмета ибн Саида.

Алварес потянулся к свитку, но сарацин отдернул руку.

— Весть эта для амира Иго, да будут дни его долгими. Ты ли это, воитель?

Бенито оглянулся на сеньора, и тот выступил вперед.

— Я амир Иньиго.

— Прими же, достославный амир, послание от Яхьи ибн Мехмета ибн Саида, да сохранит его Аллах, — мавр вложил футляр в открытую ладонь де Лары. — Мой господин велел сказать: оно очень важное.

— Важное так важное. Тебе велели дождаться ответа?

— Да.

— Я постараюсь его не задерживать. А пока тебя и твоих спутников приютят здесь. — Де Лара глянул на вассала. — Амиго, позаботитесь о гостях?

— Конечно. Мои люди все сделают. Желаете, чтобы я прочел послание? Или отправить за падре?

— Не стоит… И у вас, и у святых отцов сейчас есть более важные дела. Мой эскудеро прочтет.

Ого! Такого доверия Хасинто не ожидал. Оно оказалось приятным до безумия. Благо, что он не успел уйти. Вряд ли его исчезновение понравилось бы сеньору. Тогда де Лара наверняка подыскал бы другого чтеца. А значит, Хасинто не удостоился бы чести узнать, о чем же там, в письме, говорится.

Он быстрым шагом приблизился к дону Иньиго.

— Хорошо, что вы здесь, — бросил де Лара, затем обратился к Алваресу: — Я вас пока оставлю. Не сомневаюсь в вашей справедливости. Уверен, вы по чести разделите добычу. Чинто, идите за мной.

Сеньор привел его в свои покои. Сам прошел вглубь комнаты и, усевшись на скамью возле жаровни, сорвал печать и уже хотел достать свиток. Хасинто не дал ему этого сделать.

— Нет! Позвольте мне!

Он бросился вперед и — откуда только взялись смелость и сила? — выхватил у дона Иньиго послание. Тот вскочил со скамьи, уставился на Хасинто ошарашенным взглядом.

— Совсем сдурели? Что с вами такое?

Ничего. Просто он читал в одной хронике, как королю подсунули ядовитые рукавицы. Значит, и пергамент можно пропитать ядом. Вдруг сарацины это и сделали? Неспроста же настаивали, чтобы свиток взял именно «амир Иго».

— Вдруг… вдруг оно отравлено?

Брови сеньора поползли вверх, на лице отразились недоверие, изумление, а во взгляде сверкнула непонятная веселость.

— Что за чушь? — Он шагнул к Хасинто и вытянул правую руку. — Давай сюда.

Хасинто однако не спешил.

— Всем известно, что мавры занимаются чернокнижием. Они знают много ядов и…

— …И они не настолько глупы, чтобы травить меня здесь и сейчас. Пленникам в этом случае не поздоровится. И вообще: нет таких сильных ядов, чтобы убивали через прикосновение. Не глупи. Давай свиток!

— Как скажете, сеньор. — Может, его опасения и впрямь сущая глупость…Теперь за них даже слегка неудобно. И все-таки: осторожность, пусть излишняя, лучше беспечности. — Но вы ведь все равно прочесть не сумеете. Позвольте, я все-таки сам достану свиток.

— Яда не боишься? — фыркнул де Лара.

— Вы сказали, его там нет.

— Сказал. Но ты же не поверил, — хмыкнув, он покачал головой. Затем махнул рукой и бросил: — Ладно, доставай.

Хасинто протянул пальцы к пергаменту.

— Даже перчатки не наденешь? — ухмыльнулся де Лара. — Решили геройски погибнуть? Тогда я попрошу какого-нибудь хуглара сложить песню о твоей доблести.

Дьявол! Зачем он издевается? Хасинто уже догадался, что опасения надуманные. Ему и так неловко, хотя ничего плохого он не сделал. Напротив: пытался уберечь сеньора Пусть от несуществующей угрозы, но ведь сам-то он в нее верил! Вот и старался спасти дона Иньиго пусть даже ценой собственной жизни. Разве над этим смеются?

Но де Лара посмеялся, и теперь Хасинто казался себе полным глупцом. Щеки пылали, а поднять на сеньора взгляд он вовсе не решался. В груди ворочались, переплетаясь, обида, стыд и… злость. Да, злость! Если Иньиго Рамиреса его поступок так позабавил, то он никогда больше не станет рисковать собой ради него!

На мгновение захотелось, чтобы послание и впрямь оказалось отравленным. Вот тогда де Лара поймет и оценит!

В голове промелькнула картинка: Хасинто мечется на кровати и стонет. Его губы посинели, а на лице выступил кровавый пот. Сеньор же сидит возле ложа и, уронив голову на руки, сокрушается, винит себя, плачет…

Бред! Довольно грезить!

Хасинто достал послание и, смотря себе под ноги, отошел к столу. Придавив футляром верх письма, развернул его, а нижний край прижал большим пальцем. Какой-то странный пергамент: очень тонкий — кажется, будто вот-вот порвется.

— Мне читать? — Как же холодно прозвучал голос!

— Да. Хотя нет… Подождите.

Зашуршала солома, зашелестели шаги за спиной. Теплое дыхание защекотало шею: дон Иньиго подошел совсем близко.

— Чинто, спасибо.

Хасинто вскинул голову, но не обернулся.

— Что?..

— Я сказал: спасибо. Ты пытался меня защитить, я понимаю. Прошу, забудь насмешки. Просто я не ожидал от такого порыва и, признаюсь, растерялся. Не знал, что сказать, как сказать… Не держи зла. Поверь, я очень ценю твою преданность.

А ведь сеньор почти извиняется…

Теперь уже Хасинто не знал, что сказать. Все равно словами не выразить, как полегчало на сердце и потеплело в душе. Истончились, растаяли и обида, и злость, и стыд.

— Это же мой долг… — он все же оглянулся. — Несмотря ни на что ограждать вас от опасностей.

— Верно. Но это не значит, что при малейшей угрозе нужно жертвовать собой. Благо, я и сам могу себя защитить. Вы мне не щит и не оружие, а мой эскудеро. Сын моего наставника, друга и вассала. Я обещал воспитать и сохранить его детей. Как должен был воспитать и сохранить Диего… Увы, его не сумел. Так пусть хотя бы ты возмужаешь и станешь рыцарем. Тогда сам будешь отвечать и за свою жизнь, и за свою смерть.

— Мой сеньор, — Хасинто посмотрел ему в глаза, — ваши слова, как благословение! Но… я правда готов за вас умереть, если придется.

— Замолчи! Один уже умер… Хватит. — Де Лара поморщился. — Прочти лучше измаильтянское послание.

Хасинто опустил взгляд на пергамент.

Амир Иниго, наделенный величием, да будут дни твои долгими и озаренными счастьем и благочестием. До слуха моего доходили горестные вести, и слезы катились по моим щекам. Узнал я, какие поиски омрачают дни славного амира. Ныне же я ведаю, где искать то, что он ищет. Но, увы, уста мои скованы печалью по плененному сыну моему и наследнику.

Если бы сын мой находился подле меня, то уста мои на радостях разверзлись бы. Так взываю я к амиру Иниго и спрашиваю: можем ли умалить печаль друг друга? Может ли горе смениться радостью? Вернет ли достославный амир мою плоть и кровь, если к нему вернется его?

За сим, задав вопрос, амир Яхья ибн Мехмет ибн Саид желает амиру Иниго здравия, добрых наследников, многих богатств и в терпении ждет ответа.

Значит, дон Иньиго кого-то ищет. Судя по письму — родича. Интересно, откуда мавру об этом известно, и правда ли он в силах помочь?

— Все, — протянул Хасинто и обернулся. — Больше здесь ничего не сказано.

Де Лара молчал, устремив взгляд в пустоту. Уголки его губ подрагивали, на щеках алел лихорадочный румянец, а глаза блестели, как у одержимого.

— Мой сеньор…

Он будто не услышал. По-прежнему не двигался и не смотрел на Хасинто.

— Дон Иньиго! Что с вами?!

— Может, я наконец-то найду… — пробормотал он.

— Что найдете? Кого?

— Сына… найду.

Хасинто часто заморгал и даже рот открыл от изумления.

Сына! Значит, вот куда сеньор уезжал осенью! Вот почему пил вино, вернувшись: потому что воротился ни с чем… Но иначе и быть не могло. Как он вообще надеялся отыскать младенца, да еще на вражеской земле? Если бы дите пропало, например, в пятилетнем возрасте, то оставалась бы хоть какая-то возможность его найти. В конце концов, тогда сын де Лары хоть что-то помнил бы о себе и родителях. Но мальчику, когда он пропал — или умер? — минуло не больше года. Сейчас сеньор не узнал бы его, даже увидев.

Как, наверное, мучает дона Иньиго надежда! Она тщетная, лживая, но сеньор этого не понимает. Или не желает понимать. Тем горше будет разочарование. Видит Бог, проклятый мавр всего лишь хочет вызволить своего сына, не уплачивая выкуп. Он подсунет какого-нибудь сироту подходящего возраста, с нужным цветом волос и глаз. А уж как убедить Иньиго Рамиреса, что это и впрямь пропавший наследник, придумает. Если уже не придумал. Обмануть человека, ослепленного верой в чудо, несложно.

Хасинто во все глаза смотрел на сеньора, и сердце то замирало от жалости, то колотилось, как сумасшедшее.

Нужно, наверное, что-то сказать. Или, напротив, лучше помалкивать…

Де Лара, впрочем, не обращал на своего эскудеро ни малейшего внимания. Прошелся по опочивальне — от кровати к окну, от окна к полыхающей углями жаровне. Потом замер посреди комнаты, резким движением встрепал волосы и, сцепив руки в замок, прижал их к подбородку.

До этого дня рядом с сеньором Хасинто чувствовал себя наивным, неопытным, неразумным. Положа руку на сердце, он и впрямь иногда говорил или делал глупости. Де Лара же казался мудрым наставником, который никогда не ошибается и всегда знает, что правильно, а что нет. Теперь выходило наоборот: Хасинто смотрел на происходящее ясным взглядом, а дон Иньиго заблуждался. Но разве кто осмелится сказать ему об этом? Точно не Хасинто! Лишать господина надежды, пусть ложной, слишком тяжело. Жестоко. Да и все равно он не прислушается. Наверняка близкие вассалы и Гонсало уже пытались открыть ему глаза. По-другому быть не могло. Видимо, де Лара просто не внял их словам. Доводы юноши-оруженосца для него тем ничего не будут значить. Эх, был бы жив отец! Ему бы сеньор поверил…

С другой стороны, кто знает: вдруг Пресвятая Дева явит чудо? Чудеса хоть редко, а случаются. Все во власти Божьей. Может, Всевышний все-таки вернет сеньору сына? Хочется верить, что де Лара хотя бы представляет, где и как его искать. Неспроста же ищет именно в Аль-Андалусе, а не в Леоне-Кастилье. Ему хотя бы известно, что тогда случилось, а Хасинто слышал лишь домыслы. Даже имени мальчика не знает. А ведь это сын не только де Лары, но и Мариты! Давно нужно было поинтересоваться у Диего, бедного Диего… Но сначала он стеснялся, а позже такой вопрос выглядел неуместным. Спрашивать сейчас у сеньора тем более неуместно. Если только сделать это осторожно…

— Я буду молить Пречистую Деву, чтобы она вернула вам сына. И чтобы он оказался в добром здравии. Но… — Хасинто потупился, а смущение даже изображать не пришлось. — Увы, я не знаю его имени…

Несколько мгновений де Лара молчал, затем приглушенным голосом ответил:

— Рикардо… Его зовут Рикардо Иньигес.

Взгляд сеньора помутнел, затуманенный горечью.

Так хотелось чем-нибудь помочь! Но что Хасинто мог сделать? Разве что вместе с Иньиго Рамиресом верить в чудо. Вот если бы знал, как все случилось на самом деле, может, в голову пришли бы полезные мысли.

— Дон Иньиго, если я еще чем-то могу помочь, кроме молитвы…

— Ты можешь, — голос прозвучал буднично. — Принеси пергамент и чернила. А потом запиши мой ответ.

На лице де Лары не осталось и следа боли, надежды, растерянности. Он казался спокойным, но вряд ли был таким на самом деле. Несложно догадаться, что на самом деле скрывалось под внешней невозмутимостью.

— Я все принесу. Но, простите, я не умею писать левой рукой.

— Верно. Я не подумал. Тогда отыщи ибн Якуба. Того лекаря. Пусть он все принесет и запишет. Тем более сарацин лучше знает, как говорить с сарацином.

— Да, сеньор. А где его искать?

— Не знаю. Просто найди. Если не получится, то приведи какого-нибудь падре.

— Хорошо.

Хасинто вышел за дверь и сломя голову помчался по коридору к узкой витой лестнице. Он так спешил, что, спускаясь по ней, сбил с ног какую-то служанку. За спиной раздался вскрик, потом стон. Хасинто оглянулся: так и есть — девица упала на ступени и, видать, больно ударилась коленями и локтями. Ничего. Пройдет. Хорошо, что с лестницы не покатилась и шею не свернула. Не хватало еще быть виновным в ее смерти!

— О, извини, — бросил Хасинто и понесся дальше.

Лишь выбежав из замка, он остановился и перевел дух.

Нужно было понять, где искать мавра. Наверное, рядом с ранеными. Их держали в одном из гарнизонных жилищ, но в каком именно, Хасинто не знал. Не интересовался, ведь навещать там было некого. Диего погиб, рана Фернандо оказалась неопасной, и о нем заботились товарищи, а не лекари.

Ибн Якуба он отыскал на удивление быстро. Правда, не возле раненых, а рядом с мавританским посланником. Они стояли под оливой и о чем-то беседовали на своем, измаильтянском языке. Странно, что им позволили, ведь лекарь-неверный мог выболтать то, что пришлому сарацину знать не следует.

Хасинто приблизился, и врачеватель тут же повернулся к нему.

— Доброго дня, юный идальго. Как ваша рука?

Лучше бы ибн Якуб молчал! Потому что когда спросил, она заболела сильнее.

— Хорошо. Но если у вас еще есть то чудодейственное зелье…

— Увы, пока что вам несколько дней не стоит его пить, — в голосе сарацина прозвучало сожаление. — Конечно, если наш господин дон Иньиго прикажет… Но я бы не советовал. Это снадобье, когда его много, лишает воли и разума, пятнает душу. И кажется мужу, не знающему меры, будто гуляет он по обители богобоязненных… Дар аль-муттакин… По садам Аллаха. Но на самом деле…

— Ладно-ладно, я понял. — Не хватало еще про лжебога слушать! — И я не из-за зелья вас искал.

— Из-за чего же? — Мавр склонил голову набок и закусил нижнюю губу.

— Сеньор Иньиго Рамирес желает вас видеть.

Ибн Якуб перевел взгляд на мавританского посланника и что-то ему сказал. Они обменялись поклонами, затем чужой сарацин ушел, а лекарь обратился к Хасинто:

— Я готов. Господин сказал, чего желает?

— Да. Пергамент, чернила и написать послание.

— Хвала Всевышнему, что сеньор дон Иньиго отправил за мной не из-за внезапной хвори. Душа моя возрадовалась. Передайте же, юный идальго, что я сейчас явлюсь. Только возьму, что нужно.

Ну да, рад ибн Якуб, что с господином все хорошо! Как бы не так! Хасинто ни за что не поверит, что неверный желает сеньору добра.

Интересно, когда и где сарацин выучился так гладко и красиво изъясняться на кастильском? Иным рыцарям на зависть. Наверное, он давно живет среди христиан. И все равно не принял Бога истинного, остался язычником. Тем меньше к нему доверия.

— Нашли? — спросил де Лара, стоило Хасинто переступить порог.

— Да. Он сказал, что сейчас придет.

— Замечательно.

Сеньор поднялся со скамьи, отошел к узкому окну и оперся руками о стену. В покоях сразу потемнело, лишь поверх головы дона Иньиго просачивался серый тревожный свет. В глубине комнаты он растворялся, поглощенный багряными отблесками раскаленных на жаровне углей.

Де Лара молчал, Хасинто тем более. Только и слышалось, как трещат угли, жужжит под потолком муха, копошится у стены мышь или крыса. Безмолвное ожидание давило на плечи, и казалось, будто сам воздух потяжелел, и тени сгустились.

Быстрей бы за дверью раздались шаги! Быстрей бы пришел мавр! Тогда сеньор скажет, что делать Хасинто: оставаться или уйти. Может, ему уже пора уходить, но ведь нельзя сделать это без позволения.

Он смущенно кашлянул и все-таки спросил:

— Дон Иньиго, мне следует уйти? Или у вас еще будут для меня поручения?

— Ты мне не мешаешь, — ответил де Лара, не оборачиваясь. — А поручения… Пока не знаю. Если хочешь, можешь идти. Понадобишься — я за тобой отправлю.

О нет! Он не хотел уходить. Конечно, стоять посреди комнаты и ждать неуютно, неловко. Зато он больше узнает о поисках сеньора и, возможно, все-таки сумеет как-то помочь. Пусть дон Иньиго не верит, что Хасинто на это способен — а он все равно попробует. И никому не скажет о том, что здесь услышал. Де Лара может ему доверять. Похоже, он уже доверял, иначе прогнал бы.

Мысль оказалась такой неожиданной и лестной, что Хасинто не удержался от улыбки.

Наконец послышались долгожданные шаги и стук в дверь.

— Входи! — обернувшись, крикнул де Лара.

Он отошел от окна, в покои ворвался свет. Через мгновение отворилась дверь: явился лекарь.

— Господин, я принес то, что вы велели, и запишу то, что скажете.

— Тогда приступим. Чинто, а вы не стойте. Присядьте куда-нибудь.

Хасинто послушался и примостился на шкурах, где давеча спал. Ибн Якуб же приблизился к окну и — как странно! — уселся прямо на пол. Достал тонкую квадратную доску, до сих пор зажатую под мышкой, и положил себе на колени. Сверху расстелил пергамент, а чернила поставил рядом с собой. Обмакнув в них перо, поднял глаза на дона Иньиго и сказал:

— Я готов.

— Запишешь на своем наречии. Это амиру Яхъе ибн Мехмету ибн Саиду. — Мавр уже коснулся пергамента острием пера, но сеньор воскликнул: — Нет! Не пиши пока.

На лице лекаря отразилось удивление.

— Как пожелаете, господин.

— Сначала я скажу, что нужно записать, — пояснил де Лара. — А потом ты запишешь. На вашем наречии. Так, чтобы все было ясно, и чтобы ответ не оскорбил нашего врага. Ты запомнил его имя?

— Не нужно запоминать то, что и так знаешь, — мавр улыбнулся.

— Ты знаком с ним? И что он за человек?

— Увы, господин, сам я с ним не встречался. Но слышал, что человек он благочестивый и…

— Мы с тобой по-разному понимаем благочестие, друг мой, — усмехнулся Иньиго Рамирес. — Ты скажи: он не лжец?

— До меня не доходила такая молва.

— Это хорошо. Ладно, слушай, а потом запиши теми словами, какими нужно.

— Я понял.

— Скажи: я согласен на обмен. Но если ибн Мехмет солгал, я убью его сына, либо запрошу за него втрое больший выкуп. Зависит от того, насколько сильно буду раздосадован. Скажи: я встречусь с ним через день в полдень. К северу от разрушенной крепости. И пусть не помышляет о засаде. Со мной будет много рыцарей. А его сын в заложниках: если со мной что-то случится, его убьют. Все. Теперь можешь записывать.

Ибн Якуб обмакнул кончик пера в чернила. Спустя пару мгновений оно заскрипело по пергаменту. Иногда мавр поднимал голову, хмурился, покусывал нижнюю губу и вертел перо в пальцах. Затем снова возвращался к посланию.

Наконец он сказал:

— Я все записал. Почти.

— Что значит это твое «почти»?

— Я оставил пустоту там, где вы говорили о времени и месте встречи. Если господин позволит дать совет… — лекарь замолчал и в ожидании уставился на сеньора.

— Ладно, я слушаю.

— Благодарю, господин. Я хотел сказать, что через день — это слишком рано. Лучше не показывать, насколько для вас важно то… о чем вы знаете, а я нет. Пусть ибн Мехмет беспокоится и гадает: вняли вы его словам или нет. А место лучше выбрать ближе к Нуево-Балуарте. Это удобно вам и неудобно ему. Пусть встреча станет не встречей равных, а милостью победителя к побежденному. Тогда он будет сговорчивее.

— Ты прав, конечно. У меня даже возникали похожие мысли. Но так не хотелось и не хочется оттягивать, ждать! — на лице де Лары промелькнула горькая улыбка. — Видимо, все же придется… Ладно, запиши: пусть явится через три дня, в полдень. А место пусть останется прежним. Мне это удобно.

— Да, господин.

Перо снова заскрипело. Когда же ибн Якуб закончил писать, то вытер его обрывком шерстяной ткани и убрал в сумку. Затем подул на пергамент, свернул его в свиток и, зажав дощечку под мышкой, поднялся.

— Вот, господин, — сказал он, вручая послание дону Иньиго.

— Спасибо. Теперь можешь идти.

Как только лекарь удалился, Хасинто поднялся с места.

— Дон Иньиго, прошу извинить, но… можно ли доверять этому мавру? Он, конечно, дал хороший совет, но кто знает, что написал на своем наречии?

Де Лара пожал плечами, повертел в руках послание и отошел к столу. Там убрал свиток в футляр, затем снова повернулся к Хасинто.

— Опять пытаешься уберечь меня от несуществующей опасности? Впрочем, твоя бдительность похвальна. Может, однажды она и впрямь кого-то спасет. Но ибн Якубу не с руки меня предавать. Поэтому я ему доверяю.

— Но сегодня в саду он говорил с одним из пришлых мавров. Я сам видел!

— И что? Окажись ты на чужбине, тебе тоже захотелось бы поговорить с кем-нибудь на родном языке. — Де Лара опустился на скамью и, вытянув над жаровней руки, принялся их растирать. — Кстати, я полагал, что ты еще в моем замке услышал об ибн Якубе и правду, и домыслы, и сплетни. За такое-то время.

— Я его там даже не видел ни разу… Или просто внимания не обращал.

— Возможно, ты с ним не встречался. Он живет не в самом замке, а на внешнем дворе в отдельном доме. Вместе с одной из своих женщин. Но та на люди почти не показывается. Меня другое удивляет: ты, похоже, даже не слышал о нем. Иначе тебя не мучили бы подозрения.

— Диего о нем не говорил. — Имя друга ледяным острием вонзилось в сердце, комком застыло в горле. Хасинто через силу сглотнул и осипшим голосом продолжил: — Он не говорил… А сплетни я не собираю.

— И зря. Иногда чернь видит и знает многое. Конечно, не всегда правду.

— Вот именно — не всегда правду.

— Чинто-Чинто, — засмеялся де Лара. — Раз ты мой эскудеро, то должен бы знать о моих людях больше. Ладно, иди сюда, присядь, — он указал на место подле себя. — Если уж слухи тебя не прельщают, я сам расскажу об ибн Якубе. Чтобы ты ничего себе не напридумывал.

Хасинто подошел, присел на край скамьи и тоже протянул к жаровне руки — точнее, руку. Левую. Она и впрямь окоченела. В замке все еще было холодно, хотя за стенами вовсю светило и грело солнце.

— Так вот, — начал сеньор, — этот лекарь — мой заложник и… почти раб. А еще он племянник ибн Мансура. Того сарацинского идальго, с которым у императора дона Альфонсо договор. Мавр не нападает на земли Леона и Кастильи. Император и его вассалы не трогают владения мавра. Более того: когда есть возможность, мы помогаем друг другу в битвах. Но лет семь назад ибн Мансур был нашим врагом. В тот год дон Альфонсо созвал своих рикос омбрес и отправился в поход в Эстремадуру. Тогда же, кстати, мы и завоевали эту крепость. Она принадлежит не мне и не Алваресу, а императору. Он поставил меня здесь аделантадо [26]. Алварес же просто… управитель.

— Семь лет назад?! Но ему же тогда было…

— Конечно. Он тогда еще в оруженосцах, а то и в пажах ходил. Зато его отец Алваро Диес… Ладно, о другом речь! Тогда мы выиграли все битвы, одолели трех сарацинских сеньоров. В том числе ибн Мансура. Но император сохранил ему и жизнь, и владения. Взамен потребовал вассальной присяги.

Пока что было неясно, как все это связано с лекарем, но слушать-то все равно интересно.

— И он ее принес?

— Да. И до сих пор верен клятве. Но слушайте дальше. В одной из тех битв моим личным пленником стал сын ибн Мансура. Я отказался вернуть его даже за выкуп. Хотел оставить в заложниках.

— И дон Альфонсо не возражал? Ведь если сарацин принес вассальную клятву…

Де Лара остановил его взмахом руки.

— Слишком много вопросов. Сначала дослушай, — помолчав, дон Иньиго продолжил: — Тогда еще никто не знал, будет ибн Мансур верен клятве или нет. Думаю, поэтому дон Альфонсо не требовал от меня освободить заложника. А может, потому что решил не оскорблять своего рико омбре ради недавнего врага, — дон Иньиго криво усмехнулся. — Тем более что наш род… ну, вы, должно быть, знаете.

О да, он знал! Род де Лара не раз ввергал страну в междоусобицы. Что уж говорить, если это семейство с помощью вассалов пыталось завладеть Леоном и не пустить в него нынешнего императора — тогда еще наследника.

Хасинто кивнул, и сеньор снова усмехнулся.

— Да, вижу, знаете… Благо, я тогда был совсем юнцом, к тому же из младшей ветви рода. И мой отец мало во всем этом участвовал… Иначе дон Альфонсо никогда не сделал бы меня аделантадо.

Де Лара отвел взгляд и, кажется, совсем забыл, о чем говорил. Пришлось напомнить:

— А причем здесь ибн Якуб?

— Да при том… — сеньор снова посмотрел на Хасинто. — Ибн Мансур явился ко мне в Нуево-Балуарте и предложил обмен: он не только заплатит выкуп за своего наследника, но и отдаст в заложники племянника. Ибн Якуба.

— Это… это как-то подло! Вот так отдавать родича…

— Ты хочешь слушать дальше? Если да, то умолкни.

Хасинто хотел, потому молча кивнул.

— Вот и ладно. Ибн Мансур объяснил, что желает не только вернуть своего наследника, но еще спасти племянника от смерти. Ибн Якубу грозила казнь за преступление. И даже дядя не мог от нее уберечь. Другое дело, если бы преступник оказался в плену… Тут сарацинский суд до него не дотянулся бы. Признаюсь, сначала я не верил, сомневался. Поэтому племянника забрал, а наследника вернул не сразу. Ибн Мансур смиренно ждал: он и правда хотел спасти сына любимой сестры не меньше, чем вызволить своего. Потом его слова подтвердили мосарабы[27], да и не только они. Я убедился, что это не обман, не хитрый способ избавиться от племянника, и согласился на обмен. Тем более узнал, что ибн Якуб ученый муж и лекарь. Я не разбираюсь в книжных премудростях, но способен понять: такие люди полезны. Пока что ни разу не пожалел о своем выборе. Ибн Мансур, насколько я знаю, тоже. Возвращаться его племяннику все равно некуда — на родине до сих пор ждет суд и казнь. А при мне он живет в довольстве и достатке.

— Семь лет прошло… И все равно на родине ему казнь грозит? Что же это за преступление такое? Что такого страшного он натворил?

Де Лара отвернулся, взъерошил пальцами волосы и, кажется, немного смутился.

— Ну… такое, которое многие мужи совершают. Он себе на голову возжелал чужую жену. Я, правда, не знаю подробностей. Вроде муж хотел ее защитить, а ибн Якуб убил его в драке. Думаю, случайно. И ладно бы, если убитый оказался простолюдином. Но нет. Он был сыном то ли главного судьи, то ли уважаемого… как там называются служители мавританского бога?

— Демонами, вестимо, — буркнул Хасинто.

— Ваше религиозное рвение достойно падре, — де Лара рассмеялся, но тут же посерьезнел и слегка нахмурился. — Поражаюсь, как ибн Якуба угораздило? Вроде такой разумный человек… Наверное, донья оказалась слишком прелестной, вот он и не удержался.

Прелестной? В голове возникла картинка: ибн Якуб — или сам Хасинто? — сгребает в объятия похожую на Мариту донью, задирает ей юбку, гладит ноги. Юная красавица изображает, будто против, но на самом деле жаждет поцелуев, ласк и…

Господи, отврати дьявола! Хасинто мотнул головой, прогоняя греховное наваждение. Блудница, которая привидилась, ничуть не походила на Мариту! У возлюбленной была улыбка ангела, лик святой. А у этой, у демоницы, во взгляде похоть и сладострастие, а ее тело… Нет, хватит об этом думать! Откуда вообще взялось стыдное видение?! Не иначе, это из-за мавританского зелья. Оно виновато. Не нужно было его пить. Ведь сам-то Хасинто верен Марите даже в мыслях! И навсегда останется верен. Он никогда не познает женщину, никогда не воспитает сына! После того, как примет рыцарское посвящение и побудет близким вассалом дона Иньиго, уйдет к тамплиерам. Он уже давно это решил и не отступит. А все владения пусть достанутся брату. Хасинто же будет сражаться во славу Господа и…

— Чинто! ты вообще слушаешь?

— Что? А, да, конечно. Просто задумался.

— Ясно, — хмыкнул де Лара. — Ну, я давно предупреждал, что хуглар из меня никудышный.

— Я слушал! Правда, слушал.

— Хорошо. Но все же повторю на всякий случай — я рассказал про ибн Якуба только для того, чтобы ты не надумал лишнего. А то еще приметшься за ним следить, — он потер подбородок и, прищурившись, пронзил Хасинто взглядом. — И еще вот: всё, что ты слышал в этих покоях, здесь же должно остаться. Послание, мой ответ, история лекаря — всё, понимаешь?

— Конечно, дон Иньиго, я понимаю. Клянусь никому ничего не говорить.

— Я верю.

Де Лара поднялся, взял со стола футляр с посланием и двинулся к двери. Хасинто вскочил следом.

— Сеньор!

— Что? — он обернулся.

— Почему ибн Якуб до сих пор не принял истинную веру? Столько лет прошло!

— Не знаю, Чинто, — де Лара пожал плечами. — Меня тоже это огорчает. Но таков был уговор: ибн Якуба не должны крестить насильно. Только если он сам захочет. Но тогда его дядя обещал от него отречься. Может, это и останавливает нашего мавра. И еще: пока что он верно мне служит. Но если я заставлю его принять Христа против воли… Как знать, останется ли он верным? Так что, пока мне это не мешает, пусть молится своим бесам.

Больше не задерживаясь, де Лара ушел. Он не дал никакого поручения, но возвращаться к Алваресу Хасинто и не думал.

Рука болела все сильнее, в голове роились мысли сразу обо всем и всех: о сеньоре и его сыне, ибн Якубе и зелье, грехе вожделения и Марите. И о Диего. Вот бы поболтать с ним, обсудить мавританских посланников, Алвареса, дона Иньиго… Пока друг был жив, Хасинто не подозревал, что будет так по нему скучать. Как же его не хватает! Перекинуться бы с ним взглядами и — как это часто случалось, — понять, что думают об одном и том же. Или поспорить, кто из них раньше станет рыцарем, кто доблестнее и сильнее… Хасинто злился, когда Диего хвастал мастерством в шахматах. А сейчас многое бы отдал, чтобы услышать насмешливое: «Да ты меня никогда не победишь. А все потому, что я умнее. Хоть и не могу читать».

Конечно, путь воина — это путь к смерти. Диего, увы, слишком быстро его прошел. Может, и Хасинто идти осталось недолго. Лишь Господу это ведомо…

Глава 7

Закончилась вечерня. Шаги и голоса смолкли, и на окутанное мягким сумраком помещение опустилась тишина. Ее нарушали только шелест одежд послушника, подливающего масло в лампады, и завораживающий шепот: это два мужа задержались в церкви и, преклонив колени, молились.

Хасинто также не спешил покидать божий дом. Здесь глухая тоска превращалась в светлую печаль, здесь отступали сомнения и тревоги, а душа становилась прозрачной и чистой, как родник в Кантабрийских горах. Густой, тяжелый запах ладана успокаивал, приводя в порядок мысли. Казалось, будто здесь нет времени, нет смерти и страданий — только вечность и умиротворение.

Хасинто опустился на колени и, закрыв глаза, начал молиться. За упокой Диего и Мариты, за сына де Лары и за себя — да спасет Господь от греха прелюбодеяния, да оградит от греховных помыслов и убережет от дьявольских соблазнов!

— Хасинто, — раздался громкий шепот.

Все. Божественное волшебство растаяло. Время снова понеслось вскачь, как конь к обрыву. Сияющий сумрак превратился в обычный полумрак, а лампады больше не горели, а теплились и чадили, едва разгоняя тьму. В мутно-желтом свете лениво кружилась жирная пыль.

Как некстати Хасинто отвлекли от молитвы!

Он обернулся. Оказалось, это Гонсало его прервал: он стоял неподалеку от входа и жестом указывал на дверь. Наверное, сеньору что-то понадобилось. Нет других причин, по которым в столь поздний час оруженосец явился бы за Хасинто.

Хотя странно… Что нужно Иньиго Рамиресу от немощного, который даже на тризне прислуживать не в силах? Тем более что она, вероятно, быстро перейдет в пир. Все-таки победа! Будет много вина и еды. Одной рукой не управиться. Хасинто, конечно, спросил у сеньора, может ли быть чем-то полезен, но тот покачал головой и ответил:

— Нет. За трапезой возле меня будут Гонсало и один из пажей Алвареса. Не беспокойся. Все равно сейчас толку от тебя мало. Да и я не изверг, чтобы мучить.

Может, де Лара передумал? Или что-то другое ему потребовалось: например, прочесть еще какое-нибудь послание.

Хасинто поднялся с колен и подошел к Гонсало. Тот шире распахнул дверь, пропустил его вперед и, подхватив под локоть, увлек в сторону от дороги — к темнеющему чуть поодаль каштану.

— Что-то случилось? — спросил Хасинто, когда они остановились.

— Это я и хотел у вас выяснить, — осторожно сказал Гонсало. — Сегодняшнее послание… О чем оно было?

Вот значит как! Оруженосец отвлек от молитвы, чтобы удовлетворить свое любопытство? В пору бы возмутиться, но вместо этого в душе зародилось удовлетворение. Выходит, не так уж сильно сеньор доверяет Гонсало, не такие уж близкие между ними отношения.

— Я не могу ответить, — отрезал Хасинто. — Лучше спросите у сеньора.

— Я задал неподобающий вопрос, знаю, — вздохнул Гонсало. — Но поймите, Чинто, он очень важен.

— Если важен, то и задайте его самому дону Иньиго. А я обещал молчать, и не стану нарушать слово.

— Это похвально, конечно… — протянул оруженосец и умолк.

Однако разговор явно не был закончен. В воздухе так и висело несказанное «но». Казалось, собеседник просто подбирает слова. Пусть в темноте Хасинто не видел его лица, и все же не сомневался: оно напряженное.

Нужно было уйти, пока Гонсало в раздумьях, но, увы, он не успел.

— Чинто, поверьте, сеньор все равно открыл бы мне, что в послании. Пусть не сегодня, но завтра или через день. Да только я с утра уезжаю к ибн Мансуру.

— Но вы же вернетесь.

— Да, но если в письме говорится о том, о чем думаем мы с идальго Васкесом… как бы не было поздно. Мне, и ему, и вам, кстати, тоже, хорошо бы знать, к чему готовиться. Это очень важно, очень.

Значит, сначала Гонсало расспрашивал ближайшего вассала де Лары. Или, напротив, тот расспрашивал оруженосца. А потом они вместе решили допытаться у Хасинто.

Повода подозревать Васкеса или Гонсало в неверности сеньору не было. Скорее, наоборот: сложно не заметить, что эти двое всецело ему преданны. Они желают де Ларе добра и ради него же хотят узнать о послании, но что если их благие помыслы обернутся злом? К тому же Хасинто обещал никому ничего не говорить и не может вот так запросто отречься от своего слова. До чего же сложно сделать выбор! Как понять, что правильно, а что нет?

Он долго молчал, но наконец все-таки принял решение.

— Ответьте сначала, что думаете вы и идальго Васкес. Что было в том письме? А я… я скажу, верны ваши догадки или нет. Это самое большее, что я могу сделать.

— Спасибо, Чинто, — шепнул Гонсало и, помедлив, спросил: — О его сыне, о поисках там было?

Хасинто ничего не ответил, только кивнул, но тем самым предал клятву. Дня не прошло. Причем предал осознанно, не случайно. Лишь бы это было во благо, иначе нет ему оправданий.

— Вот же погань! Я так и знал, — прохрипел Гонсало и, видимо догадавшись о сомнениях Хасинто, добавил: — Не казните себя. Вы правильно сделали, что не стали скрывать.

— Надеюсь…

— У меня к вам еще одна просьба. Послушайте: меня не будет много дней. Дон Иньиго за это время наверняка успеет уехать и… приехать. Так вот, когда приедет, удержите его, постарайтесь удержать от поступков… Таких поступков, о которых он потом пожалеет. Конечно, здесь останется идальго Васкес, но вы — эскудеро, вы чаще возле него находитесь. И когда он вернется, тоже будьте рядом. Это будет сложно, и все-таки постарайтесь. Мы сейчас не в родовом замке сеньора. Это там он мог надолго закрыться в своих покоях и… Здесь нет. Как бы не вышло чего… как бы не пошли дурные сплетни.

— Похоже, вы не сомневаетесь, что он вернется ни с чем. Но вдруг на этот раз… найдет?

— Вы правда в это верите? — Гонсало хмыкнул и покачал головой.

Еще днем Хасинто не верил, но сейчас захотел поверить. Из-за сеньора. Ему, должно быть, мучительно сознавать, что никто не разделяет его надежд; искать, не встречая поддержки, видя лишь сомнения. Так вот: Хасинто будет вместе с ним верить в чудо, раз все остальные разуверились.

После разговора с Гонсало он долго не мог найти себе места и бесцельно бродил по каменным дорожкам между деревьев. Лишь за полночь вернулся в сеньорскую опочивальню. Она пустовала. Хасинто уселся на шкуры и прислушался к песням и хохоту, доносящимся из пиршественной залы, несмотря на толстые стены и закрытую дверь. Похоже, тризна по павшим уже сменилась чествованием победителей и переросла в буйное празднество. Многие рыцари наверняка изрядно опьянели.

Он улегся на спину, попытался заснуть, но скоро понял: не выйдет. Эх, хорошо бы, если сну мешал только шум пира. Увы. Куда сильнее мучили больная рука и неспокойная совесть. Без толку проворочавшись, он снова сел. Занять себя было нечем, разве что тревожными мыслями.

В жаровне перемигивались угли, похожие на раскаленные монеты. Они притягивали взгляд, и Хасинто не стал противиться. Лучше следить за игрой рдяных всполохов, чем пялиться в густую тьму или заглядывать в собственную душу.

Но как удержаться и не заглянуть?

Чем дольше он сидел, тем сильнее одолевали сомнения. Правильно ли он сделал, открыв Гонсало правду? Что если оруженосец или Васкес как-то помешают встрече сеньора с мавром, и это окажется ошибкой? Вдруг сейчас у дона Иньиго и впрямь есть возможность найти сына, а он ее упустит? И виноват в этом будет Хасинто. Остается молить Господа, чтобы де Ларе не повредило его признание.

Как странно… Благополучие сеньора стало для Хасинто не менее важным, чем собственное. Не понять, почему так случилось, и не вспомнить, в какой день. В тот ли, когда де Лара, несмотря на нанесенное оскорбление, принял его в оруженосцы? Или позже, когда хвалил за успехи? Или когда не поверил в клевету Ордоньо? Или совсем недавно, когда позаботился о Хасинто, пригласив лекаря, когда утешал, догадавшись, что он плачет по другу? А может, повлияло все вместе?

А ведь когда-то Хасинто ехал в земли дона Иньиго с тяжелым сердцем и — даже не верится! — чуть ли не смерти ему желал. Неужели это и впрямь было? Поразительно! Кажется, будто всего лишь сон — смутный, нехороший. Хотя с того дня и года не прошло…

Кто-то из древних мудрецов говорил: omnia fluunt, omnia mutantur — все течет, все меняется. Как же он был прав! И еще неизвестно, какие перемены ждут в грядущем… Увы, человеку не дано провидеть судьбу. Жаль. Скольких ошибок и невольных грехов удалось бы избежать!

Хасинто очнулся от мыслей, лишь услышав хлопанье двери и вопрос:

— А что это вы до сих пор не спите?

Он вздрогнул и повернул голову. На пороге стоял сеньор, а позади него топтался паж, сжимая в руках факел.

Хасинто вскочил на ноги и поклонился. Де Лара, слегка покачиваясь, подошел к кровати и сел.

— Зажги лампу, — приказал он пажу, — потом можешь идти.

Мальчишка сделал, что велено, и скрылся за дверью. Сеньор повторил вопрос:

— Так почему не спишь? Скоро светать начнет.

— Не знаю … Просто не хотелось.

— Правда? — на лице дона Иньиго читалось недоверие.

— Да. То есть, я пытался заснуть — не вышло.

— Рука?

И рука, и мысли, но это не повод жаловаться. Хасинто снова опустился на шкуры и заверил:

— Я сейчас же засну, обещаю.

— Хм… Это еще неизвестно. А завтра тебе вряд ли удастся отлеживаться до полудня… Почему ты не попросил у ибн Якуба те капли? Кажется, вчера они помогли.

— Он сказал, что больше нельзя.

— Ясно.

Иньиго Рамирес вздохнул и, опершись руками о кровать, тяжело поднялся. Затем выглянул за дверь. Скоро оттуда донеслись голоса, но слов Хасинто не разобрал.

Вернувшись, сеньор стянул сапоги и блио, остался лишь в нижней рубахе, но укладываться не спешил. Сидел на кровати и чего-то ждал. Чего именно, Хасинто понял через несколько минут, когда на пороге появился слуга. Он держал небольшой кувшин, в каких обычно хранили вино. Что же это, де Лара собрался пить сейчас, хотя и без того пьян после пира? Вроде бы именно от подобных поступков Гонсало просил его удержать.

— Ему отдай, — велел дон Иньиго, указав на Хасинто пальцем.

Слуга поставил кувшин возле шкур и тут же удалился. Хасинто в недоумении воззрился на де Лару.

— Пей, — велел тот. — Иначе до утра будешь мучиться.

— Сеньор, но…

— Я. Сказал. Пей.

Возражать и дальше он не посмел и сделал несколько глотков. Потом еще. Потом поставил кувшин и вопросительно глянул на дона Иньиго: выпивать все, наверное, необязательно? Но тот даже не смотрел в его сторону — взгляд был обращен на все еще раскаленную жаровню — Хасинто не забывал подбрасывать в нее угли.

Он выпил еще. Терпко-сладкое вино ласковым огнем разлилось по телу. Голову затуманило, она стала воздушной, а на плечи, напротив, навалилась приятная тяжесть. Даже дышать стало легче, и тревога отступила, спрятавшись в глубинах души. Рука по-прежнем болела, но беспокоила при этом меньше.

— Тебе лучше? — спросил де Лара.

— Да… Наверное…

— Хорошо. Сделай еще пару глотков, чтобы «наверное» превратилось в «точно». И ложись спать.

Он снова послушался. А потом неожиданно для себя самого спросил:

— Сеньор, а вы бы хотели знать, что будет дальше? Ну, в будущем?

— А что, по вашему, будет?

— Не знаю. Просто я подумал… — Он отхлебнул еще. — Если бы люди знали, как все может повернуться… Наверное, тогда жить стало бы проще.

— Тебе сложно живется?

— Нет… Или да. Н-не знаю. Вот если бы Диего знал заранее, что погибнет…

— А если бы обо всех возможных смертях знали его отец и мать — особенно мать — они бы единственного сына вообще никогда и никуда из родового замка не выпустили. Но достойная ли это жизнь для кабальеро? Ото всех бед не убережешься, Чинто, и, наверное, не нужно.

— Наверное… Но есть ведь еще всякие дурные помыслы или поступки. От них-то можно уберечься! Если знать. Ну вот когда я ехал к вам и… о плохом думал. А если бы з-заранее знал, то не грешил бы в м-мыслях и…

— Чинто, ты душу решил облегчить? — сеньор усмехнулся. — Мне все равно, что ты там думал. Мне важно, что ты думаешь сейчас. Еще важнее, что делаешь. Или не делаешь. А исповедоваться будешь перед падре.

— Да, сеньор, — Хасинто снова потянулся к кувшину. — И все же…

— Руки прочь, — процедил де Лара и добавил: — Довольно вина и довольно болтовни. Поставь кувшин на стол и — спать. Светает.

Хасинто глянул в окно: небо и впрямь посерело. Он убрал кувшин, потушил лампу и, подождав, пока Иньиго Рамирес уляжется, тоже распростерся на ложе.

— Доброй вам ночи, сеньор.

— Доброй ночи, — зевнув, откликнулся де Лара.

Когда Хасинто закрыл глаза, то голова закружилась. Неприятное ощущение. Впрочем, оно быстро прошло, и его затянуло в спасительный сон.

Утром третьего дня Иньиго Рамирес вместе с идальго Васкесом и шестью рыцарями покидал крепость. Эх, если бы Хасинто не был покалечен, сеньор наверняка взял и его. Ведь Гонсало сопровождает пленных, а Диего… Диего…

Хасинто опустил глаза, но тут же поднял, тряхнул головой и снова уставился в спины отъезжающим воинам. Дон Иньиго уже скрылся за воротами, а он все равно смотрел и смотрел ему вслед.

Пусть Господь убережет сеньора в пути, дарует ему удачу, вернет сына! Это всё, о чем Хасинто сейчас молит!

Знать бы, когда де Лара вернется. Чтобы не волноваться. До разрушенной крепости всего-то несколько часов верхом, но, возможно, оттуда Иньиго Рамиресу придется отправиться дальше. Так он сказал и, как в прошлый раз, прибавил:

— Не знаю, когда вернусь и вернусь ли.

Будто не мог ответить что-то определенное! Или хотя бы соврать. Можно подумать, не понимал, что о нем станут беспокоиться. Хасинто уже себе места не находил, хотя де Лара только-только скрылся за стеной. Что его там ждет? Неизвестность. Опасность. А возможно, и смерть.

Он бы многое отдал, чтобы разделить с сеньором и то, и другое, и даже третье. Mierda! Все из-за руки, да чтоб она… Нет, не нужно, чтоб отсохла. Тогда он навсегда останется калекой. Прости, Господи, что возроптал, не подумав.

Следующие дни тянулись так долго, что казалось, будто недели прошли. А ведь Хасинто почти всегда был чем-то занят — Алварес находил для него дело. Отвести лошадей в стойло или собак на псарню. Отыскать кого-то из вассалов. Отдать поручение слугам. Выяснить, все ли готово к трапезе. Обойти ночью крепость и проследить, чтобы все было спокойно.

Несмотря на занятость, тревога не отпускала. Начиная со второго дня с отъезда сеньора Хасинто нет-нет, да поглядывал на ворота и прислушивался, не загудит ли рог, не раздадутся ли возгласы. Но все было тихо…

Все было тихо и спустя пять дней. На шестой он услышал шум, гвалт и выбежал к воротам. Оказалось, что это всего лишь возвратились воины, сопровождавшие пленных.

Гонсало спешился, подошел к Хасинто и, скорее утверждая, чем спрашивая, произнес:

— Дон Иньиго не вернулся?

Хасинто покачал головой.

— Что ж, я этого ожидал, — вздохнул Гонсало.

— Почему? Вы говорили, что он вернется раньше вас.

— Я так думал. Но когда был у ибн Мансура, туда же явился явился дон Иньиго. А потом дальше поехал.

— Куда?

— Он не сказал.

Гонсало отвернулся и двинулся к конюшне. Наверняка тоже волновался, но не спешил делиться с Хасинто мыслями и догадками.

Оставалось мучиться неизвестностью и ждать, ждать…

Поздним вечером к Хасинто подошел ибн Якуб и сказал, что можно снять повязку. Наконец-то!

— Идемте за мной, юный идальго, — произнес мавр, увлекая его в сторону от замка.

Удивительно: Хасинто вроде исходил подворье вдоль и поперек, но сарацин привел в место вовсе незнакомое. Вокруг возвышались голые, лишенные хвои сосны. Будто скелеты! День вмиг погас, а между стволов пробился алый закатный свет, превратив скелеты в свечи.

— Дайте руку, — шепнул ибн Якуб.

Хасинто только что заметил, что лекарь одет по-сарацински: даже платок на голове накручен.

Вот мавр достает нож, цепляет повязку, а в следующее мгновение она просто исчезает. Странно. Хасинто опускает взгляд на руку: она расплывается перед глазами. Так сильно, что даже пальцы не пересчитать. Он щурится, всматривается и наконец видит… Видит, как на фоне сине-черной кожи копошатся белые черви.

Он кричит и пытается их стряхнуть. Непослушные пальцы трясутся, двигаются медленно, медленно до невозможности. Но черви не падают, а перебираются на левую руку, покрывают ее до локтя.

— Черви! Это черви! — восклицает Хасинто.

— Конечно, черви, — шипит ибн Якуб и хихикает. — В могиле всегда черви.

Из груди вырывается вопль. Черви переползают на лицо, лезут в глаза, забиваются в ноздри, начинают пожирать плоть. А он даже пошевелиться не может. Нет спасения!

Хасинто сел на ложе, хватая ртом воздух. По лбу струился липкий холодный пот.

Хвала пресвятой деве Марии — всего лишь сон! Страшный, жуткий, яркий, но — сон.

Наконец удалось отогнать страх и прийти в себя. Дыхание выровнялось. Сейчас бы лечь на другой бок и снова попытаться заснуть, но мысль — вдруг там, под повязкой, и впрямь что-то не то? — не давала покоя.

Хасинто нащупал лежащий неподалеку пояс, вытащил из ножен кинжал, вложил в правую руку, а левой взял щипцы и подхватил один из непогасших углей — хорошо, что такие еще остались. Стараясь не споткнуться, подошел к столу и зажег лампу. Сейчас! Сейчас он все узнает.

С замиранием сердца он принялся разрезать повязку.

Еще чуть-чуть.

Почти.

Да!

Желтоватая лента повисла на локте. Теперь поднять рукав, посмотреть. Убедиться, что все хорошо, и сон — только сон.

— Что ты, дурень, делаешь?

Сердце стукнулось о ребра и заколотилось, готовое выскочить из груди. От испуга Хасинто подпрыгнул, охнул и, обернувшись, выронил кинжал. Тот почти беззвучно упал на солому.

— Д-дон Иньиго…

Де Лара сидел на кровати. Его лицо было скрыто в полутьме, но голос невозможно спутать с другим.

Вот только вдруг это сон продолжается? Иначе почему Хасинто не услышал, как сеньор вернулся?

— Дон Иньиго, вы… вы мне не снитесь? Это правда вы?

— Отвечай на вопрос, эскудеро.

— Мне приснился кошмар…

— Я догадался. По воплям. Но повязка-то в чем виновата?

— Там было про руку… И там были черви…

— Ясно. И ты подумал, что сон вещий.

— Нет, сеньор. Просто… решил проверить.

— Погаси лампу, — прохрипел де Лара.

Хасинто не подчинился. Бросился к дону Иньиго, припал к его руке и спросил:

— Это правда вы? Это не сон?

— Сон? Ну, может, ты мне снишься, — проворчал он, а потом шепнул: — Лучше бы все последние дни оказались сном…

— Вы… вы не нашли его?

Де Лара выпрямился, оттолкнул Хасинто и процедил:

— А что, похоже, будто я сияю от счастья?

Нет. Не похоже. Не стоило задавать вопрос, заранее зная ответ. И голос, и поведение сеньора говорили, что поездка оказалась тщетной. Снова.

— Погаси же проклятую лампу наконец! — теперь Хасинто послушался, а Иньиго Рамирес сказал: — Иди на свое ложе и притворись, будто тебя нет. Иначе отправишься спать на конюшню.

Да он бы с удовольствием отправился куда угодно! Только бы не находиться здесь, боясь лишний раз вздохнуть и зная, что дон Иньиго, скорее всего, так и просидит без сна до самого рассвета. Но Гонсало просил: когда сеньор вернется, будьте рядом, хоть это и сложно. Похоже, оруженосец знал, о чем говорит.

Что ж, Хасинто не уйдет. Останется здесь. Пусть даже придется дышать тише, чем младенец, и не шевелиться, изображая бревно.

Он думал, что уснуть не получится, и оказался прав. Это даже хорошо. Зато услышал звук шагов. Тут же вскочил с ложа и выпалил.

— Доброе утро, сеньор.

Де Лара окинул его мутным взглядом и, ничего не сказав, шагнул к двери.

Нельзя вот так отпускать дона Иньиго! Почему нельзя? Хасинто сам точно не знал. Просто не хотел его отпускать.

— Нет! Подождите!

Он ринулся к сеньору, взял его руку в свою и, рухнув на одно колено, воскликнул:

— Позвольте мне пойти с вами! Вдруг все же понадоблюсь! Я… Мне…

— Довольно слов, — отрезал де Лара. — Можешь идти за мной, если хочешь. Только молча.

Иньиго Рамирес отправился в противоположную часть замка — в башню, где держали знатных пленников. Добравшись до верхнего этажа, остановился и протянул:

— Хочу отрубить сарацинскому выродку голову…

У Хасинто в груди похолодело. Убивать сына мавританского рико омбре не просто глупо, еще и опасно. Зачем наживать кровного врага?

Нужно либо сказать сеньору о своих сомнениях, либо молчать, как тот велел. Поддержать его своим молчанием, либо удержать от неразумного поступка.

Сейчас или никогда.

Хасинто задержал дыхание и спросил:

— Зачем его казнить? Кровного врага наживете. Лучше потребуйте тройной выкуп и…

Возле уха просвистел воздух. Кожу обожгло, в ушах зазвенело. Спустя мгновение пришла боль.

Хасинто зажмурился, но тут же открыл глаза. Дон Иньиго медленно опускал руку и смотрел яростным взглядом. А ведь сеньор предупреждал, что нужно молчать, Хасинто сам не послушал. Но все равно обидно до жути! И больно: не телу — душе. Ничего с этим не сделать. Остается только стоять и как дурак хлопать глазами.

Выражение лица де Лары изменилось. Сжатые в полоску губы расслабились и приоткрылись, на лбу пролегли глубокие морщины.

— Чинто, мне жаль.

Он протянул руку к его левой щеке — той, по которой только что ударил. Хасинто дернулся, но не отпрянул, и сухие мозолистые пальцы, едва касаясь, защекотали кожу. По телу пробежала зябкая дрожь.

— Жаль, — повторил сеньор. — Я не хотел. Но сейчас меня злит любая мелочь, иногда могу не сдержаться. Поэтому молчи, не лезь с советами.

— Я… буду молчать. Обещаю.

— Вот и хорошо. И не беспокойтся за меня. Может, я кажусь безумцем, но это не так. Да, я хочу убить мавритенка, но не стану этого делать, — он помолчал и сквозь зубы добавил: — Хотя просто выкупом его отец не отделается.

У Хасинто чуть не вырвался вопрос: что вы задумали? Благо, он вовремя опомнился и прикусил язык. Не зря. Де Лара сам пояснил:

— Мавритенок останется заложником. Увезу его с собой. Пусть сам напишет об этом. Я так хочу. Заодно ибн Яхъя убедится, что сын жив.

Провернулся ключ, отомкнулся замок. Стражник отступил, пропуская сеньора и Хасинто, потом дверь за спиной захлопнулась.

Комната на верхнем этаже башни оказалась крошечной. Только и хватало места для узкого стола и ложа в паре шагов от него. А еще здесь было холодно — ни жаровни, ни тем более камина: разумно, ведь огонь тоже оружие.

Пленник сидел на шерстяном покрывале, подслеповато щурился и часто моргал. Похоже, большую часть времени он провел во тьме. В комнате даже крохотного оконца не было, поэтому слабое свечение лампы оказалось для мавра слишком ярким.

Он выглядел совсем юным, даже младше Хасинто. Неожиданно! Зато ясно, почему де Лара назвал его мавритенком, а не мавром. Тот вовсе не походил на диких, злых сарацинов, с которыми довелось сражаться. Обычный юноша, почти мальчик. Худое лицо, на котором даже пушка еще нет, по-детски пухлые губы. Смотрит испуганными черными глазами, дергает щекой.

Дон Иньиго шагнул вперед, пленник взвился на ноги и прижался к стене. Теперь в его взгляде отразилась ненависть.

Де Лара положил на стол пергамент и перо, поставил чернила и, снова повернувшись к мавру, медленно заговорил. На сарацинском. Сеньор знает язык неверных?!

Хасинто разобрал только имя — Ибрагим.

Пленник хрипло задышал, сжал кулаки и выкрикнул что-то яростное. Наверное, оскорбление. В глазах дона Иньиго сверкнула ярость, он прищурился, поджал губы и угрожающе надвинулся на мавра. Тот сильнее вжался в стену, но — миг! — и отчаянно бросился на сеньора.

Дурак! На что надеялся?

Де Лару явно насмешила попытка мальчишки. Зло ухмыльнувшись, он перехватил его запястья и выкрутил левую руку. Пленник взвыл, Иньиго Рамирес отшвырнул его. Тот ударился лопатками и затылком о соседнюю стену и сполз на пол.

— Твой отец лжец и должен за это ответить. Но его здесь нет. Поэтому ответишь ты.

— Отец не лгать! — выпалил юнец на дурном кастильском. — Никогда не! Я не потерпеть оскорблений! А ты — пес паршивый! Ты… — он замялся. Видимо, не мог вспомнить других оскорблений на чужом языке и добавил на своем: — Хензирен!

Дон Иньиго шагнул к мавру и двинул ему ногой под ребра. Юнец подтянул колени к животу, зашипел, застонал от боли. Еще чуть-чуть, и ему вовсе не поздоровится. Ну зачем он спорит? Чего доброго, де Лара не выдержит и все-таки убьет. Хасинто не сможет помешать.

— Проклятье, — прохрипел сеньор и отошел от пленника. — Чинто, останови меня, если я вдруг… Его отец заслуживает страданий, но мавритенок все-таки нужен живым. Как ни жаль. Останови, понял?

— Да, сеньор.

— Хорошо… — пробормотал де Лара, затем указал мавру на стол и прикрикнул: — Пиши! Попрощайся с отцом, пока есть возможность. Считай это милостью.

— Не нужен подачка! Я не будь говорить отцу, что он лгать. Не говорить, что писать с позволения неверных. Я…

— Я тебя прикончу… — проговорил дон Иньиго.

Этот голос пугал: за видимым равнодушием ничего хорошего не крылось. Правда, пленник об этом не догадывался. Он вскочил на ноги и выпалил:

— Лучше смерть, чем…

— Молчи, безумец! — воскликнул Хасинто, сам от себя не ожидая, и покосился на сеньора.

Тот, как ни странно, не разозлился: напротив, посмотрел с одобрением и даже благодарностью.

— Надо было прийти завтра. Или послезавтра. Сейчас я не вполне владею собой. Убью олуха — потом пожалею. Ну его! Идем, Чинто.

Но письмо же важное! Не потому, что докажет ибн Яхъе, что сын жив, а потому, что весть от сына куда сильнее тронет отцовское сердце, чем послание от врага. Она заставит его страдать. Ведь именно этого хочет де Лара — мести. Хочет причинить ибн Яхъе боль, а письмо Ибрагима ее усилит. Но таким путем дон Иньиго ничего от пленника не добьется. Юноша слишком упрям, сеньор слишком зол, а надо мягче, осторожнее… Сейчас де Лара на это не способен.

Хасинто подошел к нему и прошептал так, чтобы мавр не услышал:

— Если позволите, я попробую его убедить. Вдруг получится?

Иньиго Рамирес несколько мгновений колебался, потом кивнул и, не сказав ни слова, вышел.

Хасинто остался с пленником наедине и тут же пожалел о своем решении. Нужно было послушаться и уйти. Но почему-то в глупую голову закралась мысль, будто ему удастся то, что не удалось сеньору. Ладно, отступать поздно.

— Ибрагим, ты долго, очень долго не увидишь отца. Может, вообще никогда не увидишь. Поэтому амир Иньиго позволил тебе с ним попрощаться. Сейчас ты еще можешь это сделать. Потом вряд ли.

— Твой хозяин дурно говорить о мой отец! Не слушать я этого… этого… смердящего…

Мавр, похоже, забыл нужное слово. И хорошо. Вдруг он выдал бы что-то слишком оскорбительное? Тогда Хасинто мог не сдержаться и накричать на упрямого барана. Хотя стойкость мальчишки вызывала невольное уважение, даже сочувствие. Сын не виноват, что отец оказался лжецом и мерзавцем. С другой стороны, грехи родителей всегда падают на детей, а от шакала никогда не родится агнец.

— Амир Иньиго сильно разгневался, поэтому и сказал такое. Может, твой отец и не хотел лгать, но… все-таки солгал. Наверное, нечаянно.

Тихий голос и доверительный тон не подействовали. Пленник зарычал, а в следующее мгновение в скулу Хасинто врезались костяшки пальцев. Он отлетел к стене, вскрикнул от неожиданности.

Да что же за день такой?! Сначала от сеньора получил, теперь от дурного юнца!

В груди закипела ярость. Все стало неважным: и что он снял повязку только этой ночью, и что минуту назад чуть ли не сочувствовал сарацину. Забыл он и о вожделенном письме.

— Сучонок!

Хасинто двинул мавру коленом под дых. Тот согнулся — и получил локтем по шее.

Они сцепились, не удержали равновесия и дальше боролись на полу. Молча. Ни криков, ни стонов, ни проклятий. Еще не хватало, чтобы вбежал стражник и разнял их, как драчливых кутят. Враг пыхтел, молотил кулаками то по воздуху, то по Хасинто. Извернулся и врезал коленом между ног. Резкая боль пронзила промежность и растеклась по животу. Застонать бы, но Хасинто не доставит сукину сыну такого удовольствия!

Дьявольское отродье!

Жаль, нельзя воспользоваться кинжалом. Кабальеро не сражается оружием с безоружным… кабальеро. Даже если тот — неверный, враг. В неравной схватке мало чести. Тем более что пленник нужен живым.

Ничего! Мавританский ублюдок все равно получит свое!

Хасинто отпустил врага и перекатился на спину. Юнец по дурости решил этим воспользоваться: попытался придавить его своим весом. Замечательно! Сделал, что нужно!

Хасинто просунул руку ему подмышку, ногу закинул на бедро и — р-раз! — перевернул. Схватил мавритенка за волосы, несколько раз ударил затылком об пол. Потом еще и еще раз.

Враг сопротивлялся, но недолго: скоро Хасинто воевал с уже неподвижным, бесчувственным телом.

Что? Бесчувственным? Нет! Он не хотел убивать мальчишку! Только проучить. Надо было опомниться вовремя, остановиться!

Неужели убил?

Пленник не двигался и, кажется, не дышал.

Хасинто приложил ухо к его груди, но собственное сердце грохотало так сильно, что стук вражеского он не расслышал. А может, оно уже не билось?

Нет!

— Ибрагим… — простонал Хасинто и приподнял его голову. Солома под ней побагровела. — Ибрагим!

Что же он наделал?! Обещал заполучить письмо, но все испортил. Все! Предостерегал сеньора, говорил, что кровный враг ни к чему — и сам же нажил ему кровника! Гнев всему виной. Неспроста он — смертный грех.

Хасинто бездумно тряс тело пленника и бормотал: Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим… Глаза щипало от выступивших слез. Мавр оставался неподвижным.

— Иисусе, Господи всемилостивый, всемогущий, — шептал Хасинто, — Дева Пречистая, каюсь во грехе своем, молю о чуде… Ибрагим!

Сарацин застонал. Его стон показался слаще песни. Благодарение всем святым! Слава Господу, он услышал молитвы!

Хасинто готов был расцеловать недавнего врага. Не умер! Жив! Уберегла пресвятая Дева!

Он осторожно поднял юношу и усадил, прислонив спиной к стене. Это оказалось не так-то просто — правая рука еще плохо слушалась, и все-таки он справился.

— Ибрагим… Ну же, держись… Очнись… Ну пожалуйста!

Наконец пленник разомкнул веки, но его взгляд был мутным и блуждал, ни на чем не задерживаясь. Хасинто пощелкал пальцами перед его лицом.

— Ибрагим! С тобой все хорошо?

Ответом стал плевок. Благо, пролетел мимо и упал в солому. Хотя несколько капелек все-таки брызнули на щеку. Если бы не радость, почти счастье от того, что юноша жив, Хасинто снова бы взъярился. Сейчас же лишь провел рукой по скуле, вытирая слюну, и проворчал:

— Вижу, пришел в себя.

Лицо пленника, сейчас голубовато-белое, пошло красными пятнами, во взгляде загорелись ненависть и презрение. Это неприятно и — неважно.

— Сказал бы сразу, что не желаешь писать… — протянул Хасинто. — Или ты просто сердить отца не хотел? Боялся его гнева?

— Мой отец не лгать… — выдавил мавр посиневшими, дрожащими губами.

— Ты другие слова знаешь? Долго собираешься бурчать одно и то же? Верю я, верю! Твой отец хотел сделать добро, но… ошибся. А мой сеньор опечалился, разгневался, вот и наговорил… всякого. Не хочешь ничего писать — не надо. Нам с амиром Иньиго вообще все равно. А насчет этого, — Хасинто похлопал себя по затылку, — я сожалею. Не думал тебя калечить, но ты оказался сильным противником. Пришлось драться всерьез…

Хасинто отошел к столу и медленно, очень медленно начал скручивать пергамент в узкую трубочку. Он ждал. Пока неясно, поверил мавр в его искренность или нет, повлияла на него лесть или пропала втуне. Тем более что неизвестно, какие у Ибрагима отношения с отцом. Может, юнцу легче сдохнуть, чем написать родителю из позорного плена. Тут Хасинто его понимал. Находись он в таком незавидном положении, тоже десять раз бы подумал, прежде чем говорить с Варгасом-старшим.

— Я не буду сказать отцу, что он лгать… Нет.

Хасинто фыркнул и пожал плечами.

— Нет и не надо. Никто не заставлял тебя его обвинять.

— Твой хозяин заставлять.

Проклятье! Видимо, сеньор сказал это в самом начале, на сарацинском. Надо как-то выкрутиться…

— Что ж ты такой дурной? Я же объяснил: сеньор разозлился. Вот и захотел высказать ибн Яхъе все… С твоей помощью. Но это необязательно.

— Дикарь. Он дикарь.

Взять бы и врезать олуху по роже! Жаль, нельзя.

— Пф-ф…Это ты дикарь. Бестолковый. Насочинял ерунды. Не понял, что тебе позволили попрощаться. Да что теперь говорить!

Хасинто махнул рукой и шагнул к выходу.

…Ну же, Ибрагим, очнись! Задержи, останови! Сделай то, что хочет дон Иньиго!

Все-таки зря сеньор давил на пленника, зря заставлял писать о лжи отца. Ибн Яхъя и сам, без подсказок бы догадался, почему сына сделали заложником. Конечно, де Лара предупреждал, что не в себе. Наверное, этим и объясняется его несдержанность.

Хорошо, что у сеньора есть эскудеро, который добьется того, чего не добился он! Наверное… Все-таки пленник не спешит останавливать Хасинто.

Неужели все зря? И лесть, и показное равнодушие, и полуправда?

Он уже дотронулся до дверной ручки, и тут наконец раздалось вожделенное:

— Не уходить ты! Я написать!

Губы против воли растянулись в улыбке. Благо, он стоял спиной к сарацину.

— Тебя не поймешь… — буркнул Хасинто и нехотя, будто через силу, обернулся. — Ладно уж, но давай быстрее. Я с тобой и так провозился. — Он подошел к Ибрагиму и носком ботинка расшвырял солому. Затем положил на пол пергамент, поставил чернила, всунул в руку неверного перо. — Быстро, понял?

Пленник метнул на него взгляд и тут же обмакнул перо в чернила. Пальцы юноши тряслись: перо то и дело выпадало из рук. На лбу выступали капли пота, дыхание было хриплым и неровным. Юноша так сильно волновался? Или сказывался разбитый затылок? Несколько строчек Ибрагим выводил так долго, что за это время Хасинто написал бы десяток посланий. К заложнику точно нужно отправить лекаря. На всякий случай. Не забыть бы сказать об этом сеньору…

Наконец мавр отложил перо, а Хасинто забрал послание. Прочесть не смог, а жаль. Вот бы выучить язык врагов, понимать их чудные завитушки. Это пригодится. Можно попросить ибн Якуба, чтобы с ним позанимался. Лекарь скучает по родной речи, а потому вряд ли откажет. Но спрашивать просто так неудобно. Да и вообще: об учебе лучше подумать потом, а сейчас главное, что все удалось — де Лара получит то, что хотел.

Получит, благодаря своему эскудеро!

Дон Иньиго стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Когда Хасинто вышел, он вскинул голову.

— Я уж думал за тобой идти.

— Вот, — Хасинто протянул пергамент.

— Замечательно. — Сеньор с улыбкой забрал свиток, но вдруг нахмурился. — У тебя щека опухла. Только не говори, что это я тебя…

Непроизвольно Хасинто потянулся к щеке, но Иньиго Рамирес перехватил его руку и опустил.

— Ты что, подрался с этим… с Ибрагимом?

— Немного.

— Надеюсь, ты победил?

Ну что за вопрос?!

— Конечно! А вы как думаете? — Хасинто кивнул на свиток. — Письмо же у вас.

— И то верно… Он написал на своем наречии или нашем?

— На своем.

— Тогда отыщи ибн Якуба. Жду тебя и его здесь.

* * *

…Приветствую тебя, возлюбленный отец мой, да будет доволен тобою Аллах. Прости своего сына Ибрагима, принесшего огорчение. Я заслуживаю порицания, ибо пленили меня франки, да проклянет… — ибн Якуб осекся, но все-таки продолжил: — Да проклянет их Аллах. Отпускать меня они не желают, забирают на нечистые земли. Видит Всевышний, я старался избежать позора, но все в воле Его. Молюсь о твоем здравии, а также о здравии моей матушки, моих братьев и сестер.

Лекарь умолк. Молчал и де Лара, в задумчивости покусывая губу. Наверное, был недоволен, что Ибрагим не написал, почему стал заложником.

— Сеньор, пленник отказался признать ложь отца. Вообще отказывался писать. Мне пришлось… я позволил ему сказать то, что сам хочет. Иначе…

Дон Иньиго прервал Хасинто взмахом руки.

— Я ни в чем тебя не виню. Наоборот: ты молодец.

— А мне показалось, что вы недовольны…

— Показалось. — Де Лара перевел взгляд на мавра и сказал: — Благодарю. Ты можешь идти.

Врачеватель попятился к выходу, и тут Хасинто вспомнил!

— Нет! Подождите! Ибн Якуб!

На него воззрились сразу две пары изумленных глаз.

— Что такое? — спросил сеньор.

— Пленник… Мы с ним схватились. У него кровь пошла, он перестал двигаться. Потом очнулся, но все равно был странным и…

— Каким именно? — переспросил ибн Якуб.

— Бледным. И чуть-чуть синим. И дрожал. И дышал тяжело.

— А вы его как били?

— Я не бил! Мы дрались. Оба!

— Верю. Но вы свои удары помните? Перед тем, как он сознание потерял?

— Ну, да… Об пол я его ударил. Головой.

— Затылком?

— Да.

— Значит, опять… — протянул ибн Якуб. — Плохо.

Что значит это «опять»? До сих пор Хасинто не встречался с пленником и тем более не дрался с ним. У сеньора слова лекаря тоже вызвали недоумение.

— Ты о чем?

— Господин, у мальчика уже был разбит затылок. В бою. Шлем промялся, вдавился в голову. Еле удалось его снять. Тогда я остановил кровь, наложил повязку…

— У него не было никакой повязки, — отрезал де Лара.

— Нет? Может, он ее снял… глупец. И опять получил по тому же месту. Зачем снял? Господин! Ваш эскудеро прав: лучше проведать мальчика. Если позволите.

— Конечно. Ступай. Он нужен живым и здоровым. И ты, Хасинто, тоже ступай. До завтра можешь быть свободен.

До завтра? Сейчас же только полдень!

Ладно, пусть. Раз он сеньору не нужен, то оседлает Валеросо и проедется по окрестностям. До сих пор на это не было либо времени, либо желания. Сейчас есть и то, и другое. Хотя с куда большим удовольствием он остался бы подле дона Иньиго, несмотря на то, что можно попасть под горячую руку. В таком настроении де Лара мало предсказуем, об этом еще Диего говорил.

Сеньор, слава Господу, лишь несколько дней ходил мрачным. Было слишком много дел — тут уж, видать, не до печали. Да и месть, наверное, улучшила его настроение. Хотя письмо ибн Яхъе он пока не отправил — ждал мавританских посланников, чтобы передать весть через них. Они со дня на день должны были привезти выкуп за других пленных.

При взгляде на спокойного сеньора Хасинто радовался. Губы сами собой расползались в довольной и, кажется, немного глупой улыбке. Хотелось подойти к Иньиго Рамиресу и сказать: «Я счастлив, что вижу вас… таким!»

Перед отъездом из Эстремадуры воины устроили небольшой дружеский турнир.

Замечательно! Среди дней, наполненных заботами и тревогами, не помешает тренировка для рыцарей, наука для оруженосцев и развлечение для зрителей.

Де Лара, идальго Васкес и еще пять воинов сражались на мечах против Алвареса и его людей. Шел последний бой из шести — пеший: прежние были конными. В трех из них отряд сеньора победил, в двух проиграл. Этот — решающий.

Вокруг ристалища стояли и следили за боем знатные кабальерос и дамы. Одна из дев — большеглазая, с крупными черными локонами, — смотрела на дона Иньиго, не отрываясь, а в ее взгляде горело восхищение. Хасинто переполнила гордость, будто он сам сражался на месте Иньиго Рамиреса, а не стоял сбоку от воинов, держа запасной меч.

Дева, однако, знает, кем любоваться! Дон Иньиго — лучший из мужей и великий воин. Неспроста в битве с сарацинами не получил ни единой царапины.

Как он двигается! Быстро, красиво! Удары точны и сильны. Алварес едва успевает прикрыться щитом и отступить. Щит другого противника порублен чуть ли не в крошево, а меч выбит из рук: рыцарь вынужден уйти побежденным.

На шлеме, кольчуге, клинке дона Иньиго играют солнечные лучи. От него будто сияние исходит. Сеньор напоминает изображения героев на гравюрах: тот же строгий профиль и могучие плечи, сурово нахмуренные брови и прямая линия губ.

Отряд де Лары победил! Хасинто издал ликующий крик, заулыбался — и едва не забыл, что он вообще-то оруженосец. Сеньор, конечно, прекрасен, и можно долго смотреть, как он убирает меч в ножны, вытирает пот со лба, чествует противников, но это не повод забывать об обязанностях. Нужно принять его щит и доспехи. Гонсало уже подошел к нему, но один не справится — рук не хватит.

Хасинто бросился к дону Иньиго, поздравил с победой, помог снять кольчугу.

В эту минуту раздался шепот.

— Господин, заложник умер.

Нет, это не шепот — это гром. Хасинто дернулся и обернулся. За его спиной и напротив сеньора стоял ибн Якуб. Теребил ворот, сплетал и расплетал пальцы.

Ибрагим! Умер! Через два дня после того, как написал послание!

Хасинто застыл, выпустил кольчугу из рук, и она с лязгом грохнула наземь.

Он знал, кто виноват в смерти пленника. Хуже всего, что сеньор с врачевателем тоже об этом знали…

Два дня назад он избил мавра — из гнева.

Хотел получить письмо и снискать благодарность сеньора — из гордыни.

Два смертных греха. Вот к чему они привели — Хасинто подвел дона Иньиго.

Главным испытанием должна была стать война. Она закончилась, но беды и неприятности начались.

Хасинто узнал о гибели друга, когда рыцари Леона и Кастильи победили.

После победы начала мучить покалеченная рука, а сеньора поманили ложной надеждой.

Теперь совсем худо: заложник умер. По вине Хасинто.

Непросто будет заслужить прощение дона Иньиго. Еще сложнее — самому себе простить невольное предательство.

Глава 8

Вечером, закончив все дела, Хасинто углубился в расцветающую рощу, сел на землю и прислонился к стволу молодого дуба. Теперь можно было вволю поругать и пожалеть себя, и даже поплакать — никто не видит.

Не видит?! Как бы не так! Зашуршали трава и ветки, над ухом раздался голос:

— Ты собрался ночевать под деревом?

Это сеньор. Почему он здесь? Неужели искал Хасинто? Зачем?!

— Дон Иньиго… нет. Я только немного посижу и вернусь в замок.

Де Лара схватил его за шиворот и вздернул на ноги.

— Хватит дурить, — отчеканил он. — Мой эскудеро не должен… рыдать, если что-то пошло не так.

— Я не рыдаю! Но я вас подвел, мне стыдно. Вы же не хотели его убивать, а я… Это же из-за меня пленник умер!

— Скорее всего, да. Из-за тебя. Но знаешь, сколько я убил воинов, которых лучше бы взял в плен и получил выкуп? Иногда просто выхода нет. Кто начал драку?

— Он…Только…он был младше, слабее. А еще, оказывается, я ему по свежей ране…

— Ты не мог знать, а сожаления ничего не изменят. Хотя на будущее наука. Да, плохо, что мавр умер, очень плохо. Но еще хуже, если ты станешь пугливым, как заяц, и побоишься убивать врагов, когда это будет нужно.

— Я не побоюсь! Просто теперь, из-за меня, у вас кровный враг!

— У меня много кровников. Одним больше, одним меньше… От того, что ты себя казнишь, никому легче не станет. Так будь добр: прекрати. А если что-то еще будет беспокоить — скажи мне, я постараюсь помочь. В конце концов, ты сын моего лучшего друга…

От его слов только сильнее защипало в глазах. Нет ничего хуже, чем сознавать вину и не иметь возможности ее искупить, понести наказание! Такая вина навсегда остается в душе, идет рядом с человеком и шепчет, шепчет…

— Эй! Ты меня слышишь?

Мысль улетучилась. Что вина шепчет? Он уже забыл.

— Да, сеньор. Я просто задумался.

— Хватит думать. Ступай в замок.

— Да.

— Вот и хорошо. Иди. — Сеньор обнял его и потрепал по плечу. — Иди.

Де Лара был не просто добр — ласков. Это лишь сильнее заставляло чувствовать себя виновным. Зато теперь Хасинто убедился окончательно: для сеньора он не просто слуга. Не оружие, которое можно заменить.

* * *

Обратный путь во владения дона Иньиго проходил через земли де Вела.

Жаль, нельзя объехать их стороной.

Чем ближе был замок вассала, тем чаще де Лара хмурился, тем печальнее и тревожнее становился его взгляд. А ведь сеньор давно, еще из Эстремадуры, мог отправить гонца с вестью о гибели Диего. Тогда к сегодняшнему дню идальго Маркес и донья Раймунда уже знали бы о своей потере и, может, успели с ней примириться. Разговаривать с ними было бы проще. Но дон Иньиго не думал облегчать себе жизнь и решил сам сообщить родителям о смерти сына. Хотя понимал, наверное, что неминуемо столкнется с их скорбью: тихими слезами или яростными рыданиями, горькими вопросами или бессильным гневом. Все равно взвалил на себя горестную обязанность — и тем самым проявил уважение к вассалу. Рико омбре, с таким вниманием относящийся к своим людям, заслуживает искренней, безусловной преданности!

Подойти бы к нему, припасть к руке, сказать, что восхищается! Но это глупо. Особенно учитывая, что они не идут, а едут.

Вот смех будет, если Хасинто спрыгнет с коня и побежит за лошадью де Лары с криком: подождите, сеньор, я хочу выразить свое восхищение!

Представив это, он и впрямь прыснул со смеху. Видимо, слишком громко: несколько рыцарей на него покосились.

Около полудня на горизонте выросли крепостные стены.

— Когда въедем в ворота, — заговорил де Лара, — Гонсало и другие воины останутся на подворье. На какое-то время. А в замок войдут близкие рыцари Маркеса, я и, Хасинто, ты.

— Да, сеньор, — они с Гонсало ответили почти одновременно.

— Чинто, ты поведаешь идальго, как и с кем сражался Диего, и как он погиб.

— Хорошо. Только я почти ничего не видел.

— Расскажешь то, что слышал от Гонсало. Но расскажешь так, будто видел. А о нем, — де Лара кивнул на оруженосца, — ни слова. Даже не упоминай.

— Да, сеньор. Я скажу, что надо, и умолчу об остальном.

Хасинто ни на миг не замешкался с ответом, но в голове кружились, толкались вопросы. Что такого натворил вечный эскудеро, если о нем даже упоминать нельзя? Может, когда-то повздорил с Диего? Или супруги де Вела не любят его, потому что он безродный? Или когда-то Гонсало их как-то оскорбил?

Гадать можно бесконечно. Истину все равно не узнать.

На закате всадники минули ворота.

Сеньор отдал Гонсало шлем и щит, спешился, затем вместе с Хасинто и еще двумя рыцарями — одним из них был старый Манрике, — двинулся к замку. У входа стоял идальго Маркес.

Он поклонился, приветствуя дона Иньиго, и бросил взволнованный взгляд на ворота: будто думал углядеть сына среди воинов, раз не увидел среди подошедших. Когда не заметил Диего и там, чуть ссутулился, но сразу выпрямился. Может, в сердце идальго тлела надежда, что сеньор отправил оруженосца куда-нибудь, с каким-нибудь поручением?

Маркес открыл рот, явно собираясь задать вопрос, но де Лара не позволил ему это сделать.

— Впустите нас внутрь, амиго?

— Разумеется, сеньор, — пробормотал идальго и подал знак стражникам, чтобы отворили двери. — Мне сказали, что вы вернулись с победой. Я счастлив.

На его лице, однако, отражалось не счастье, а страх, в голосе звучала не радость, а тревога. Он еще не знал, но уже догадывался: сын не вернется.

Путь по лестнице показался Хасинто мучительно-долгим, как отсрочка перед схваткой, как сутки без сна. Зато стоило войти в небольшую тускло освещенную залу, посреди которой стояла донья Раймунда, и он пожалел, что ступеньки закончились. Лучше бы продолжались. Лучше еще десятки, сотни, тысячи ступенек — только бы не видеть лицо матери, когда она узнает, что у нее больше нет сына.

Женщина улыбнулась и проворковала:

— Дон Иньиго, мои глаза радуются, узрев вас в добром здравии, а душа ликует.

Ох, ненадолго!

Де Лара быстро поцеловал ее руку и в молчании отступил. Ни куртуазных речей, ни даже улыбки. От доньи не могло это ускользнуть. Ее губы задрожали, румяна предательски выделилась на побледневшем лице, и щеки, до этого нежно-розовые, стали пунцовыми. Женщина покачнулась, Маркес подлетел к ней, придержал за локоть.

Она растянула губы в улыбке, но это походило на судорогу.

— Достойно ли показал себя наш сын?.. — прошептала донья.

Де Лара не стал тянуть.

— Он храбро сражался. Он проявил великую доблесть, сразил множество врагов. Он погиб, как истинный идальго.

Все. Слова сказаны.

Дальше — тишина. Слышно только дыхание кабальерос за спиной. Маркес с женой замерли, будто окаменели.

Эта минута — минута осознания. В следующую может случиться все, что угодно.

— Н-нет… К-как… — выдавил идальго и тряхнул волосами.

Волосы такие же кучерявые, как у Диего, только седые… Совсем седые!

Может, Маркес поседел, когда умерли другие дети… Он не настолько старый, чтобы время выбелило его кудри и бороду.

— К-как… это случилось? Почему… — повторил идальго..

— Диего схватился с одним неверным… Великаном, каких мало. Почти поверг его. Увы, мерзавец вывернулся и пронзил Диего копьем. Подлый мавр уже горит в аду! Ваш сын отомщен. — Помолчав, Иньиго Рамирес кивнул на Хасинто и сказал: — Мой эскудеро видел, как это было.

Хасинто выступил вперед, хотя до дрожи в коленках не хотел этого делать.

Главное, не смотреть в глаза ни Маркесу, ни его жене… Отворачиваться или опускать голову тоже нельзя. На чем остановить взгляд?

Родинка! Большая выпуклая родинка на щеке идальго… Из нее торчат жесткие волоски: несколько черных, несколько седых. Маркес дергает щекой, и родинка тоже двигается. Вверху она почти черная, внизу розовая. От нее к губе тянется тонкий белый шрам, как от неглубокого пореза.

— Мы… мы с Диего увидели, что неверные теснят наших воинов, — язык заплетался, еле слушался, но Хасинто продолжал: — Мы помчались на выручку. Диего ринулся вперед, обогнал меня и…

Его прервал визг и возглас:

— Почему?!

Донья Раймунда, только что похожая на соляную статую, теперь рвалась из рук мужа и кричала так хрипло, что едва удавалось разобрать слова. И лучше бы Хасинто их не разобрал.

— Почему он?! Почему ринулся?! Он поспешил на выручку, а ты… а вы… Струсили! Ты спрятался за спиной моего сына?! Закрыл себя его грудью?! Признавайся! Трус! Будь проклят! Ты хуже мавров!

Хасинто чуть не задохнулся от гнева и обиды. Глаза защипало, и он несколько раз сморгнул. Так и подмывало воскликнуть: это подлая ложь! Не смейте оскорблять! Я не трус!

Он сдержался: донья за собственными криками все равно не услышит его слов. Хотя это надуманная причина… Настоящая же в том, что злость умерла, едва успев родиться. Растворилась в жалости, как ручей в реке. Невозможно гневаться на обезумевшую женщину. Невозможно спорить, видя, как она содрогается, а точнее, дрожит. Трясутся ее руки, плечи, пальцы, губы. Она бьется в руках мужа и воет — долго, однообразно, на одном дыхании.

А ведь на месте доньи Раймунды могла оказаться матушка Хасинто! Случись так, разве Диего обвинил бы ее во лжи? Нет! Друг был добрым, благородным, милосердным! Был…

Рыцари наконец пришли в себя, попытались что-то сказать, но крик доньи заглушал их слова. Де Лара бросился к ней, ухватил за плечи. Маркес рявкнул:

— Госпоже плохо. Вы что, суки облезлые, не видите?! Помогите же ей!

Из тени стены вынырнули две служанки — так вот кого ругал идальго!

Им тоже не удалось успокоить сеньору. Еще чуть-чуть, и мужу пришлось бы силком уводить жену из залы.

Де Лара сказал:

— Простите, донья, что не уберег вашего сына.

Женщина даже не посмотрела на него: по-прежнему испепеляла взглядом Хасинто.

Она выбрала врага. Нашла виновника и готова его растерзать. Лучше дать ей то, чего она желает. Пусть изольет ярость и тогда — может быть — успокоится.

Хасинто шагнул вперед.

— Ваш сын, донья, всегда был храбрым и сильным. Я восхищался им. Казню себя, что не сумел ему помочь.

Донья Раймунда зарычала, пытаясь дотянуться до Хасинто и ударить. Ей почти удалось. Пальцы скользнули по щеке, ногти царапнули кожу — а потом женщина враз затихла. Ее плечи поникли, руки повисли. Глаза выцвели, как выцветает солнечный день, если смотреть на него через мутное слюдяное окно. Она казалась плотью, лишенной души, или пустым хрупким сосудом: тронешь — разобьется. Донья открывала и закрывала рот, не издавая ни звука. Затем ее глаза закатились, и она без чувств упала на руки мужа.

Маркес передал жену служанкам и старому Манрике, а те вынесли ее из залы. Идальго же, повесив голову, неразборчиво пробормотал:

— Сеньор… материнское горе… Извините ее. И вы, Хасинто, тоже…

Де Лара привлек к себе вассала, обнял и что-то зашептал. До Хасинто донеслось только: не должен был я… ваш сын… я знаю, каково остаться…

Перед глазами поплыл туман, в нем растворились мысли и чувства. Как во сне Хасинто отошел от дона Иньиго и Нуньо Маркеса.

Вернулся Манрике, потрепал за плечо. Наверное, хотел приободрить. Спасибо ему, конечно, но сейчас в этом нет смысла. Что такое печаль по другу и обида на донью Раймунду против горя родителей? Ничто! Как ничто медный грош по сравнению с золотом.

Проклятые мавры! Теперь он не жалел, что убил сарацинского выродка! Пусть его отец и мать так же страдают по сыну, как идальго Маркес с женой!

— Уйдите! — приказал Иньиго Рамирес. — Оставьте нас с идальго вдвоем.

Все послушались. Манрике и второй рыцарь поплелись вниз по лестнице. Хасинто же спустился до поворота, а там прислонился к стене. Нужно дождаться сеньора.

Ждать пришлось долго, и вот уже он не стоял, а сидел на ступеньках.

Его мыслями — впервые за год — всецело завладела матушка. До сих пор он редко вспоминал о ней и почти не скучал. Один раз получил от нее письмо, честно собирался ответить и — забыл. Конечно, столько всего случилось! Марита. Клятва оруженосца. Новые обязанности. Тренировки. Охота. Война. Сеньор и поиски его сына.

Матушка, наверное, тревожилась, не получив ответа на послание, но второе отправлять не стала. Может, решила, что негоже отвлекать повзрослевшего сына от службы: он лучше знает, что делать и когда отвечать. Матушка давно ни к чему его не принуждала — с тех пор, как он в возрасте семи лет перешел из-под опеки женщин под начало отца и других мужчин. Она не вмешивалась в его воспитание, не ругала, не поучала. Правда, укор в ее взгляде значил для Хасинто не меньше, чем гнев отца. Лишь когда Варгас-старший погиб, матушка взяла судьбу сына в свои руки и… отправила его в монастырь. Раньше Хасинто злился, думая, что она гадину-Пилар послушала. Теперь понимал ее поступок.

У отца был уговор с де Ларой, что тот возьмет Хасинто в оруженосцы. Но отец погиб. Сначала был траур, потом сеньор ушел воевать. Держать же отрока четырнадцати лет в родовом замке и без наставника было неправильно. Тут-то и вспомнились разговоры Пилар о монастыре. Матушка могла отдать Хасинто на службу к другому сеньору, попроще, но, похоже, решила дождаться, пока рико омбре выполнит свое обещание. Де Лара и выполнил. Правда, лишь через два года. Наверное, сделал бы это раньше, но сначала женился, затем потерял жену и сына. Ясное дело, ему было не до оруженосцев. Главное, что сеньор все-таки призвал Хасинто на службу, не забыл. Матушка была права, решив ждать.

Может, она рассуждала не так, как он представлял, но приятнее думать, что именно так.

Бедная… Каково ей сейчас? Она не знает, цел сын или покалечен, жив или мертв. Явись к ней дон Иньиго с тем известием, с каким явился к донье Раймунде, как бы она себя повела? Вряд ли стала кричать, рыдать. Она — другая. Кроткая, сдержанная, мудрая. По ее лицу текли бы слезы, но ни одного обвинения не сорвалось бы с уст.

Как тогда, когда погиб отец…

Она занималась тризной, привечала рыцарей. Она говорила — и молчала. Ни слова о себе и своем горе. Такая смиренная — и такая стойкая!

Хасинто все равно чувствовал: она еле сдерживалась, чтобы не убежать и не разрыдаться.

В ту ночь он пришел в ее покои. Это было непозволительно, ведь он уже не ребенок, а почти мужчина. Но его и матушку тогда не беспокоили приличия. Она уткнулась лицом в его колени и разрыдалась. Хасинто гладил ее по голове и тоже плакал.

Все же он по ней скучает! По ней, по Санчито — по дому! На миг показалось, что готов все бросить и отправиться в родовой замок! Хорошо, что лишь на миг. Он не может — и не хочет! — оставлять сеньора. Даже ради матушки. Потому что война Иньиго Рамиреса — его война. Боль — его боль, и радость — его радость.

Словно в ответ на мысли, за спиной раздались шаги и голос де Лары:

— Идем, Чинто.

Хасинто вскочил, обернулся. Сердце ухнуло и, неспокойное, заколотилось. Слова вырвались прежде, чем он решил, стоит ли их произносить:

— Дон Иньиго! Клянусь: я не трусил! Не прятался за Диего! А промолчал потому… Потому что…

— Я знаю, — откликнулся де Лара. — Знаю. Не нужно клятв. — Он приобнял Хасинто, сжал его плечо и добавил: — Молодец, что промолчал, амиго.

Сеньор впервые назвал его другом! Из-под вязкого слоя тревоги и горечи пробилась отрада, а по телу прокатилась теплая волна.

Дон Иньиго довел Хасинто до выхода из замка, так и не убрав руку с его плеча, и это было приятно.

— Внутри, надо думать, места уже не хватит, — сказал он. — Поищи ночлег на подворье. Спроси в гарнизоне или на конюшне.

— Да, сеньор. Я найду, где переночевать, не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь. А вот тебя явно что-то тревожит. Что?

Он отпустил Хасинто, встал напротив и вопросительно приподнял брови.

— Ничего.

— Не лги, у тебя не получается. Слова доньи Раймунды так сильно задели?

— Задели… Но я понимаю, почему она так говорила. Я не из-за нее…

— Из-за чего же?

Решиться на откровенность? Промолчать? Но тогда сеньор, чего доброго, подумает, будто Хасинто ему не доверяет.

— Я волнуюсь о матушке. Она не знает, жив я или нет.

— Она знает.

— Как?!

— Я написал ей. То есть, конечно, не я. Падре записал с моих слов. Надо было сказать тебе об этом раньше, но я, признаюсь, забыл. Гонец к донье Леонеле отправился еще когда мы были в Эстремадуре. Так что она знает и что ты жив, и что хорошо сражался. А завтра в Тручас двинутся ваши вассалы и…

Хасинто не дал ему закончить. Опустился на колено, припал к сеньорской руке и забормотал:

— Спасибо… Спасибо, сеньор…

— А ты и впрямь за нее волновался… — протянул де Лара и поднял его за плечи. — Может, тебе стоит ее навестить?

— Мне достаточно знать, что она в спокойствии. А я ваш эскудеро и должен…

Де Лара фыркнул.

— Неделю я без тебя обойдусь. А ты съезди в Тручас, передай донье Леонеле мое почтение и восхищение. Не сейчас, конечно. Сначала в Кабрелес вернемся, а там видно будет.

* * *

Конец весны выдался непривычно знойным. Словно и не весна вовсе, а разгар лета. Что ни тренировка, так пот лил ручьем, щипал, разъедал кожу. Казалось, от него вот-вот доспехи заржавеют. Сеньор, несмотря на жару, не щадил: с утра до вечера заставлял бегать в кольчуге, в ней же скакать на коне, биться со столбами, с Гонсало, с ним самим, с пажами.

Наверное, скоро де Лара сделает кого-то из пажей оруженосцами. Лишь бы не мерзавца Ордоньо! Правда, сейчас гаденыш не цеплялся к Хасинто. Пажу не дозволено спорить с тем, кто прошел крещение войной. Даже Ордоньо это понимал, хотя косился с прежней злобой.

После одной из изнурительных тренировок дон Иньиго позвал Хасинто плавать. Ничего ужаснее и представить нельзя! Руки и без того тряслись от перенапряжения, ноги болели, чуть не подкашивались, к тому же воду он терпеть не мог. Жаль, невозможно отказаться. Сеньор ведь неспроста так много времени его тренирует, порой доводя до изнеможения. Зато почти освободил от повседневных дел. После возвращения в земли де Лара Хасинто лишь трижды прислуживал за трапезой, а псами и лошадьми вовсе не занимался. Эти обязанности всецело легли на пажей. Почему так, он догадывался: в следующей битве ему с самого начала предстоит сражаться рядом с доном Иньиго, а не торчать позади войска. Эта честь стоит того, чтобы превозмогать себя каждый день, каждый час. Нельзя разочаровывать сеньора! Пусть видит — его эскудеро силен, вынослив и готов к трудностям.

— На озеро, так на озеро, — сказал он с показной бодростью.

Может, де Лара все-таки не станет сильно мучить — по крайней мере, не заставит плавать в кольчуге? Тем более солнце ползет к закату, а Хасинто за сегодня лишь дважды снимал доспехи и выпускал оружие из рук — только чтобы сходить на кухню и поесть. Иньиго Рамирес не может этого не знать.

Кровавое закатное озеро уже давно не пугало и не казалось адовым пеклом. Хасинто даже научился видеть в нем красоту, о которой так часто говорил дон Иньиго.

Когда же солнце нависало над горной грядой, но не касалось ее, порыжелые лучи высвечивали и выделяли пятно на скале так четко, что было видно: никакая это не корова и тем более не баран, а самый настоящий бык. Тот, которого сеньор показывал год назад. Toro de piedra…

— Ты это зачем взял? — спросил де Лара, стоило Хасинто спешиться и снять с седла поеденную ржой кольчугу.

— А что, не нужно? Вы сказали, мне надо сплавать.

— Не тебе, а нам. День выдался знойный. Освежимся. А железо ни к чему, ты и так устал. Чего доброго, тяжесть ко дну утянет.

— Хорошо, сеньор, — Хасинто снова приторочил кольчугу к седлу. — Сколько времени нужно плавать?

Де Лара пожал плечами.

— Да сколько хочешь. Ты, похоже, не понял: мы сюда просто так пришли. — Он стянул ботинки, чулки со штанами и блио, оставшись в нижней рубахе. — Это не тренировка. Можешь вообще в воду не заходить, а дождаться меня на берегу.

Ну уж нет! Хоть сеньор сказал, что необязательно лезть в озеро, но пусть знает, что Хасинто не станет отсиживаться, несмотря на усталость!

Быстро сбросив с себя все, кроме камизы, он первый бросился в воду и — поразительно! Наслаждение! Нежный холод успокаивал раздраженную кожу, смывал пот, обволакивал тело. Хасинто застонал от удовольствия. Дон Иньиго засмеялся, крикнул:

— Я завидую! — и тоже плюхнулся в воду.

Обдав лицо Хасинто мириадами брызг, поплыл и быстро его обогнал. Похоже, сеньору нравилось плавать не только после тренировок. Иначе как бы он научился так хорошо держаться на воде? Разгребая ее сильными руками, резкими взмахами, легко добрался до противоположного берега. Хасинто и не надеялся догнать, тем более перегнать сеньора и бултыхался посередине озера — он вообще неуверенно себя чувствовал без тверди под ногами. Завидев же, что Иньиго Рамирес двинулся обратно, тоже повернул к земле. Освежился — и чудно. Хватит. К тому же солнце почти закатилось.

Хасинто выбрался на камни и отошел от берега. Отдышавшись, повернулся к озеру и… не увидел де Лары. Темная гладь была мертвенно-спокойной. Сердце ухнуло, в груди похолодело. Несколько мгновений он вглядывался вдаль: может, удастся разглядеть черноволосую голову, или мелькнут его руки, разгребающие воду.

Пустота.

— Сеньор! — завопил он. — Дон Иньиго!

Эхо вторит «и-иго-о, и-иго-о». Вода с утробным чавканьем бьется о камни — плюх-плеск-хлюп — вот-вот сожрет, утянет в ненасытное чрево!

— Сеньор!

Кончики пальцев дрожат, по телу разливается ледяной страх.

— Дон Иньиго!

Нет мыслей, кроме одной: броситься в ненавистное озеро! Найти! Спасти!

Он ринулся к воде, уже собрался прыгнуть в нее, но что-то холодное и мокрое коснулось ступни. Хасинто вскрикнул и отскочил.

Это не «что-то» — это пальцы де Лары. Сеньор вынырнул и, опираясь о камни, вышел на берег.

Жив! Не утонул! Беда миновала! Слава Господу! От облегчения и радости чуть ноги не подкосились.

— До чего хорошо… — выдохнул де Лара.

Хорошо?! Значит, он довольный, сукин сын! Сволочь! Врезать бы!

Из груди вырвались хрипы: не то ярости, не то обиды.

— Чинто, что с тобой? — Иньиго Рамирес принялся выжимать воду из волос и камизы.

— Ненавижу…

— Чего?!

Сеньор аж замер, перестав скручивать подол рубахи, и вскинул ошарашенный взгляд.

Вот бы его ударить! Сначала ударить, а потом обнять и сказать, как рад видеть его живым!

— Ненавижу!

Как он посмел сказать такое?! Почему язык оказался быстрее разума?!

Хасинто рухнул на одно колено. Кажется, разбил его до крови, но сейчас это не имело значения.

— Простите, пожалуйста, простите, дон Иньиго! Я не хотел… Я не всерьез. Но вас видно не было. Я кричал, звал, а вас не было. Я испугался… сильно. А потом вы сразу оказались у берега, и я…

— Ладно, можешь не продолжать, — Де Лара положил руку на его голову и пробормотал: — Я слишком люблю плавать. Под водой тоже. Это странно, знаю. Я должен был предупредить. Не подумал. Моя вина. Не хотел тебя пугать. Встань же.

— Вы… не злитесь?

— На твое «ненавижу»? Нет, конечно. Оно ведь значило совсем иное. Почти противоположное. Встань. — Хасинто послушался. — А теперь переоденься в сухое. Дни жаркие, вечера прохладные. Простуженный эскудеро мне ни к чему.

Дон Иньиго, словно подавая пример, надел штаны с чулками, снял мокрую камизу. Тут Хасинто и заметил на его груди два бугрящихся шрама и совершенно неприлично на них уставился. Они были уродливы и — красивы: они говорили о воинской доблести. Сеньор проследил за его взглядом, затем провел пальцами по одному из рубцов и сказал:

— Да, это те самые. От бычьих рогов. Говорю же: до смерти останутся. Напоминание… — он усмехнулся и натянул сухую рубаху. — А ты что застыл? Я же сказал: переоденься.

— Да, сейчас.

Хасинто наконец оторвал глаза от сеньора и подошел к сваленной на берегу одежде. Только оказавшись в сухой рубахе, осознал, что и впрямь замерз. Хорошо, что захватил с собой плащ. Тем более что дон Иньиго и не думал сразу возвращаться в замок. Он уселся на еще теплые камни и устремил взгляд на скалы, почти черные — только у подножия плыл призрачно-белый туман, да на верхушках отплясывали багряными искрами последние лучи. Сеньор улыбался, лицо его казалось безмятежным, даже счастливым.

Плескалась вода, теперь ласковая, а не хищная, перекатывалась и шелестела галька, шуршал тревожимый ветром прошлогодний рогоз. Звуки убаюкивали, а тихая радость сеньора наполняла душу Хасинто спокойствием и, одновременно, зыбким и до странности приятным волнением.

— Я счастлив, когда вы такой… — прошептал Хасинто.

— Какой?

— Ну, не знаю… умиротворенный? Вот как это озеро в солнечный и безветренный день.

— Тебе бы хугларом быть, — рассмеялся де Лара и посмотрел на Хасинто. — Говоришь, как поешь. Ничего я не это… как ты там сказал? Умиротворенный? Слово-то какое выбрал! — он снова засмеялся. — Просто сегодня у меня такое чувство, будто только что вернулся домой. Даже о неудачных поисках забыл.

Он помрачнел и насупился.

Нет! Лишь бы не разрушилось волшебство! Лишь бы сеньор не думал о плохом!

— Удача еще придет!

— Брось, Чинто. Я не дурак. Знаю, что никто в это не верит.

— Я верю! Потому что…потому что верю в вас.

— Да? А вот я почти разуверился… Столько попыток — и все зря.

— Если вы ищете, значит, на то есть причина. Значит, рано или поздно найдете.

— Может быть…

Он отвернулся. Теперь Хасинто видел только чеканный профиль: нос с горбинкой, прямой высокий лоб и линию рта, уголки которого слегка опустились.

— Вы же не просто так ищете, сеньор. Не просто ребенка среди всех остальных детей… Вы знаете, кого и как искать.

— Наверное… Маленькая отметина на радужке… На левом глазу. Многие знают, что она есть. Никто не знает, где именно и как выглядит. А те, кто знали, погибли… Табита, кормилица, служанки… Остальные же неоднократно пытались подсунуть… не того.

— Вот видите! Есть примета. Значит, найдете! Когда-нибудь!

— Если он жив… — почти неслышно сказал де Лара и чуть громче добавил: — Спасибо, Чинто. Спасибо, что веришь. Вот и я пытаюсь. Иначе тяжело… Очень тяжело думать, что после меня никого не останется. Чем я прогневал Господа, что он забрал всех моих детей? Понимаешь? — всех! Даже бастрюков. А что если из-за них он и разгневался? Не знаю… Единственная надежда: может, хотя бы одного сына пощадил. Может, найти его — мое испытание? Вот и ищу. Ведь неспроста в Саньтьяго-де-Компостело мне было видение…

— Какое видение?

Де Лара помотал головой, поднялся и бросил:

— Пора возвращаться. Вечерню мы пропустили, но я должен успеть к трапезе. Обещал тетушке Беренгарии.

Похоже, дон Иньиго уже пожалел об откровенности. Это понятно: рыцарь может показать уязвимость или равному, или сеньору, или даме. Де Лара же открылся оруженосцу. Но Хасинто никому ничего не расскажет. Даже будь жив Диего, и ему бы не рассказал. Доверие сеньора бесценно!

* * *

Они снова сидят на берегу озера, оба только в штанах: вечер теплый. Хасинто смотрит на шрамы на груди де Лары, а тот говорит:

— Бык оставил. До самой смерти.

Хасинто смотрит на них, а потом касается ладонью. Это приятно. Кожа сеньора влажная после воды, но горячая.

— Напоминание, — шепчет дон Иньиго.

— Напоминание, — вторит Хасинто и касается его груди, изуродованной рубцами.

Они — прекрасны! Сеньор — прекрасен! Он лучший! Из мужей, из воинов, из всех людей! Хасинто отдаст за него и жизнь, и честь, и… вообще все.

Де Лара не отстраняется, лишь слегка откидывает голову. Хасинто наклоняется, целует шрамы, а потом скользит губами вверх: касается ключиц, выемки между ними… Сеньор перебирает пальцами его волосы и, щекоча, проводит ладонью по тыльной стороне его шеи и ниже — по обнаженной спине. Что-то темное, теплое, влажное обволакивает тело. Голова плывет. Сладкое напряжение, наваждение, истома. И так хорошо-хорошо…

— Нет! — слышит Хасинто собственный крик и, задыхаясь, подскакивает на кровати. — Нет-нет-нет! Нет!

Он мотает головой, капельки пота разлетаются в стороны. Откидывает одеяло. Рубаха стоит колом.

Нет! Такого не может быть! Не должно быть! Никогда! Ни за что! Дьявол! Дьявол! Это все он! Отец лжи добрался до Хасинто, послал греховное видение! Нет!

Он скатился с кровати. Путаясь в рукавах, сбросил камизу. Почти ничего не видя из-за злых слез, все-таки нашел веревку. Трясущимися руками завязал на ней пять — нет, десять узлов. Пал на колени перед крестом и…

— А-а-а!

Самодельный хлыст рассек спину. Так тебе, дьявол! Изыди! Изыди!

Еще удар. Изо всех сил. Еще крик. Снова удар. И молитва — быстро-быстро, на одном дыхании:

— Каюсь перед Богом всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом, блаженным Иоанном Крестителем, перед святыми Апостолами Петром и Павлом, всеми Святыми, ибо много грешил в помыслах, словах и делах. Моя вина, моя вина, моя величайшая вина…[28]

Удар! Больно. Хорошо, что больно. Нужно еще сильнее, еще больнее!

А потом строгий пост и ежедневные молитвы, и ежедневные истязания плоти. А еще исповедь и причастие. Только так удастся изгнать беса. Если удастся…

Конечно же удастся! Не может быть иначе! Известно, что охотнее всего дьявол искушает праведников, потому избрал его своей жертвой: ведь Хасинто, узнав о смерти Мариты, навсегда отказался от плотских утех.

Ничего у Асмодея — демона похоти — не выйдет! Нет ему воли! С Божьей помощью Хасинто его одолеет! Главное, не сдаваться, соблюдать аскезу и молиться, молиться… Прямо сейчас он и начнет.

Что? Нужно идти на ристалище и тренироваться? Да. Но не сегодня. Сегодня он будет молиться. Весь день. До вечерни. А потом всю ночь. И не видеть, не видеть, не видеть сеньора! Это — главное!

Удар. По спине потекла теплая струйка. Это кровь. Хорошо. На, получи еще, демон!

Стук в дверь раздался совсем не вовремя.

Не отвечать? Но все знают, что он здесь, ведь никто не видел его выходящим. Придется откликнуться.

— Кто там?

— Ордоньо!

Гаденыш! Да что за проклятие?! Теперь на подмогу Асмодею придет и демон гнева!

— Чего тебе нужно?

— Мне ничего. Это сеньор за тобой послал.

— Скажи: я хочу провести день в молитве.

— Хорошо. Так и скажу.

Хасинто замер и прислушался: недруг ушел от двери — шаги, сначала громкие, стали тише, а потом вовсе исчезли.

Удар! Молитва:

— Моя вина, моя вина, моя величайшая вина. Молю Блаженную Приснодеву Марию, всех ангелов и святых молиться обо мне Господу Богу нашему. Аминь.

Горячо! Как горячо! Изыди, демон!

Снова стук в дверь и слова:

— Чинто, открывай!

Это голос де Лары. Mierda!

Хасинто облачился в рубаху, ткань тут же прилипла к спине. Ну и ладно: он же не собирается поворачиваться к сеньору спиной, значит, тот ничего не заметит и не поймет.

Открыв дверь, он взглянул на дона Иньиго и… тут же во всех красках вспомнил сон. Лицо запылало, а глаза Хасинто вовсе не знал, куда прятать. Лучшее, что мог сделать — опустить голову. Лишь бы не смотреть на де Лару, не видеть ни его лицо, ни его котту, под которой скрывались те шрамы… те, которые он целовал… Нет! Хватит вспоминать об этом!

— Вижу, тебе совестно, что не пришел на воинскую площадку, — сказал дон Иньиго.

Ох, знал бы он, из-за чего Хасинто на самом деле совестно! Нет, лучше пусть не знает…

— Простите, сеньор.

— Ордоньо сказал, ты занедужил. Я решил тебя проведать. Неужели вчера все-таки застудился?

— Что?! Нет! Он опять солгал! Я не болен!

— Вот как? Тогда я жду объяснений.

— Мне сегодня приснился… приснился Диего. — Господи, прости за ложь! Но, может, ложь во спасение не совсем ложь? — Я хотел молиться за него весь день…

— Тебе стоило бы сказать Ордоньо спасибо и подыграть, а не обвинять его во лжи. Болезнь — серьезный повод. А молитвы… Оставь их святым отцам. А наша с тобой служба Господу в другом.

— В чем?

Вот же глупость он спросил! А все для того, чтобы отсрочить миг, когда придется идти за сеньором, а потом смотреть на него и краснеть.

— Как это в чем? — хмыкнул дон Иньиго и бросил: — В борьбе с неверными, конечно. Давай, одевайся и спускайся во двор. Живо. А Диего… я попрошу падре, чтобы провел по нему и другим павшим мессу. Святой отец не откажет. Но ты понял, Чинто? Живо! Я, не торопясь, выйду из замка. Когда обернусь, ты должен стоять передо мной.

Не дожидаясь ответа, сеньор ушел.

Проклятье! Трижды проклятье! Льняная камиза щипала, раздражала кожу спины! Почесать бы, но будет только хуже. А когда соленый пот потечет, станет вовсе невыносимо! Проклятье!

Но разве не этого он хотел? Чем сильнее телесные муки, тем слабее демон.

Хасинто стремглав надел котту, опоясался мечом и выскочил из комнаты, даже не закрыв за собой дверь. Сеньор сказал, что когда обернется, желает его видеть перед собой. Значит, увидит.

Глава 9

Он бегал вокруг воинской площадки, облаченный в грубую нижнюю рубаху, шерстяную котту и кольчугу. Спина горела, будто под одежду насыпали угли из жаровни: боль напоминала и о ночном позоре, и об утреннем искуплении. Вдобавок Ордоньо дышал в затылок — вот-вот догонит и перегонит! Если бы на месте этого пажа был другой, Хасинто не стал бы упорствовать и уступил. Но гаденышу проиграть не мог просто потому, что не мог. Пусть спина хоть в адском пламени сгорает — он не позволит мерзавцу вырваться вперед! Только бы сил хватило.

Везет же Гонсало! Он давно отмучался. Лет этак десять назад. Стал настоящим воином и теперь тренируется в свободное время либо сам по себе, либо с доном Иньиго и другими рыцарями.

Когда, ну когда прозвучит вожделенное «довольно, стоять»?

Наконец сеньор это сказал:

— Достаточно. Берите палки, — он и сам взял одну. — Хасинто и Ордоньо против меня. Сантьяго и Фабрицио друг против друга.

Хуже не придумать! Мало того, что он и подлец будут сражаться заодно, так еще и против сеньора. Сеньора, при взгляде на которого в памяти всплывает грязный сон. Шрамы, ключицы, подбородок и нижняя чуть оттопыренная губа… Вот дерьмо! Дерьмо!

— К бою! — велел де Лара.

Хасинто позорно проиграл. Сеньор двумя ударами палки вывел его из боя. С Ордоньо сражался куда дольше, и паж, когда все-таки был побежден, окинул Хасинто взглядом, полным презрения и превосходства. Дурак! Он просто не знал… Не знал, как мучительно смотреть на дона Иньиго, следить за его движениями и — пытаться не вспоминать. Шрамы, ключицы, выемку между ними… Будь все проклято! Зарыться бы в укромном уголке, никого не видеть, не слышать, ни о ком не думать.

Вообще лучше умереть, чем быть мужеложцем. Но Хасинто не мужеложец! С ним всё в порядке. Сейчас ему тяжко смотреть на сеньора только из-за сна, посланного дьяволом. Ведь наяву он не хочет целовать дона Иньиго? Нет, упаси Господь! Разве только руку, как и подобает оруженосцу или вассалу. Ничего больше. И шрамы де Лары вовсе не прекрасны, а уродливы. Хасинто с куда большим наслаждением посмотрит на хорошеньких служанок. Например, на кухонную девку Ренату — пригожую, с тугими каштановыми косами и большими губами. Когда она нагибалась, чтобы подмести пол, то приподнимала юбку и невольно — а может, намеренно, — показывала ноги. Если же в эту минуту глянуть на Ренату спереди, то можно заметить мягкие полушария грудей. Хасинто старался не пялиться на нее — он же дал обет верности погибшей возлюбленной! — но это не всегда получалось. И хорошо, что не получалось. Сейчас именно воспоминания о служанке окончательно убедили: он — не мужеложец! Никогда им не был и не будет!

Сон? А что сон? Дьявол искусный, хитрый, он знает, в какое время насылать распроклятые видения и соблазны: терзает ими ночью, когда Божьего света нет. Но Хасинто не поддастся демону! Сеньор — просто сеньор. Такой же, как и прежде. Дон Иньиго. Иньиго Рамирес. Де Лара. Обычный. Привычный. Почти родной.

Хотя исповедаться все же надо…

Только к кому идти? К местному падре? Конечно, святые отцы лишь посредники между Господом и верующими, но все же… Падре ведь сразу поймет, что Хасинто вожделел кого-то из владений де Лары. Кого-то, с кем близко общался. А кто оруженосцу ближе сеньора? Святой отец догадается… Догадается! Сохранит тайну исповеди, но Хасинто все равно будет стыдно так, словно о его сраме проведал весь мир.

Что делать? Без исповеди от греха не избавиться. Может, улизнуть в ближайшее селение, найти там часовенку? Да только как уйти в одиночку и не вызвать при этом вопросов и подозрений? А даже если получится, он все равно попадется на глаза крестьянам. Они поймут, что он знатный кабальеро и, скорее всего, догадаются, что приехал из владений де Лары — а откуда еще? Сразу пойдут сплетни, догадки: почему идальго исповедуется в их часовне? Домыслы рано или поздно дойдут до стражников крепости, а от них поползут дальше. Может, достигнут и ушей сеньора. Нет, нельзя так рисковать. Иначе потом врать придется и что-то придумывать, объясняя, зачем он туда ездил.

— Чинто! — окликнул дон Иньиго. — Берите копье — и на коня.

Любимое упражнение. Всегда, но не сейчас. Мысли заняты другим, и тревожит другое. Эх, провести бы день в молитве, но увы. Вместо этого придется мчаться на лошади, круг за кругом поражать мишень и уворачиваться от мешка. Ладно, тут он хотя бы не осрамится. Заодно в очередной раз покажет Ордоньо, как здорово управляется с копьем. Мерзкая ухмылка рыжего сразу потускнеет.

Нет, она не потускнела. Наоборот, засверкала ярче, злораднее, потому что Хасинто все-таки осрамился. Немыслимо! С того дня, как стал оруженосцем, он всего два или три раза попадал под мешок! Сейчас же тот больно ударил в спину на первом круге, слегка задел на втором, а на третьем врезался в голову, оглушил и вышиб из седла.

Хасинто лежал на земле. Горькая пыль забивалась в ноздри, скрипела на зубах, а он пытался встать. Наверное, со стороны казался жалким червяком. Когда наконец удалось подняться, он поплелся к ограде. Старался не смотреть ни на сеньора, ни тем более на Ордоньо, но краем глаза увидел и сдвинутые брови первого, и растянутые в счастливой улыбке губы второго.

Какой стыд! Сначала богопротивная похоть — во сне, теперь воинское бесславие — наяву! Хуже этого было только видеть умирающего Диего и узнать о смерти Мариты.

Марита! Ангел! В ней спасение! Хасинто все время будет думать о возлюбленной, тогда ночной кошмар не повторится!

С каждым днем ее лицо все больше изглаживалось из памяти, а отдельные черты вовсе забылись, зато сам образ никуда не делся. Осталась и любовь — настоящая, чистая! Она одолеет черную похоть.

Опершись о плетень и повесив голову, Хасинто неровно и громко задышал.

— Посмотри на меня!

Это сеньор. Эх, знал бы он, о чем просит… Смотреть на него — мука, но приказ есть приказ.

Хасинто вскинул голову и наткнулся на внимательный, будто изучающий взгляд.

— Что с тобой сегодня такое? Будто я не воина тренирую, а однорукого соларьего.

— Сам не знаю… Мне жаль.

Проклятье! Дон Иньиго! Ну зачем смотреть так? Зачем так пристально?

Щеки запылали, а кончики пальцев, напротив, похолодели. Лицо покрыла испарина, голова закружилась, дыхание стало еще чаще. Хасинто покачнулся.

— И выглядишь дурно. — Де Лара приблизился и положил ладонь на его лоб. — Да ты горишь. Выходит, Ордоньо сказал правду. Это ты соврал, что не болен. Когда наконец уяснишь: мне лгать нельзя?

Сеньор разозлился, но Хасинто впервые был этому рад: пусть Иньиго Рамирес прогонит прочь. Это лучше, чем слышать его голос, видеть его лицо и — кто знает? — отправиться с ним на дьявольское озеро. Да, пусть гневается: лишь бы не догадался об истинной причине недуга.

— Ордоньо! — Де Лара оглянулся на пажа. — Отведи Чинто к ибн Якубу.

— Я сам дойду!

— Нет уж, — хмыкнул сеньор. — Чего доброго, сбежишь к себе. Ордоньо присмотрит, чтобы ты все-таки добрался до лекаря. И до вечера можешь быть свободен.

Мстительный Иньиго Рамирес! Знает ведь, что они друг друга не выносят. Намеренно обратился к гаденышу, хотя рядом есть другие пажи. Проучить решил.

Ордоньо схватил его за плечо, но Хасинто сбросил вражескую руку и прорычал:

— Я сам! А ты иди сзади. Присматривай, раз приказ такой.

Он отправился к внешнему двору, паж двинулся следом. Когда отошли от ристалища, гаденыш поравнялся с Хасинто и будто невзначай бросил:

— Я слышал, у мавра много снадобий. От разных хворей. Не только от лихорадки, но еще от хилости и глупости есть.

— Если не умолкнешь, тебе понадобится снадобье от пробитой башки, — огрызнулся Хасинто. — Только знай, что пленнику-сарацину оно не помогло.

— Молчу-молчу. Ты меня напугал. Кабальеро, не способный удержаться в седле, все-таки слегка опаснее однорукого крестьянина.

— Уж-ж-а-асная несправедливость, что такой кабальеро выше тебя по званию. Наверное, ты каждую ночь из-за этого плачешь, бедный.

— Лучше уж поплачу, чем…

Слава Сант-Яго, гаденыш не успел договорить: когда они вышли из внутренних ворот, то столкнулись с лекарем.

Можно сколько угодно спорить, ссориться, оскорблять друг друга, но наедине, не при свидетелях. Тем более не при чужаках. Неверный же, как бы долго ни находился во владениях дона Иньиго, все равно чужак. Он должен видеть воинов Леона и Кастильи сплоченными.

Мавр улыбнулся и пропел:

— Приветствую вас, юные идальго.

— Доброе утро, — откликнулся Ордоньо. — Вы куда-то спешите?

— Обещал посмотреть кобылу. Ожеребиться должна, да все не получается…

— Никуда не денется, ожеребится, — паж тряхнул нагло-рыжими вихрами, поправил шапку и протянул: — С лошадью и менее искусные лекари справятся. Я им передам, что нужно за ней присмотреть. А для дона Иньиго сейчас важнее его оруженосец, — он кивнул на Хасинто. — Занедужил. Поможете?

— Для эскудеро дона Иньиго сделаю все, что в моих силах.

Хасинто глянул на пажа и выдавил:

— Благодарю за помощь и заботу.

— Здоровья тебе, Хастинто. Пусть тело станет сильнее, а ум — тверже.

— Обещаю не забыть твою поддержку. Отплачу тем же.

Ибн Якуб, слава Пресвятой Деве, вроде бы не уловил в обоюдных любезностях яда и насмешки.

— Не будем медлить, — сказал он. — Идите за мной, юный идальго.

Лекарь отворил дверь в дом. Точнее, это Хасинто подумал, что в дом. На самом деле, миновав длинный коридор, они вышли на подворье. Здесь отцветали яблони, благоухали каштаны; поодаль торчал крошечный сарай, но оттуда не доносилось кудахтанья кур, блеяния овец и других звуков, издаваемых птицами или скотиной. Оно и понятно: знатному рыцарю, хоть он и сарацин, позорно заниматься крестьянским трудом. Слуг же у ибн Якуба не было.

Самого дома Хасинто не увидел, пока не догадался обернуться. Окна и двери, ведущие в него, находились за спиной: войти можно было только с этой стороны. То-то он удивлялся, что снаружи глухие стены. Даже решил, будто мавр предпочитает свет ламп и свечей свету дня. Теперь-то ясно: длинный коридор — это всего лишь арочный туннель, делящий жилье на две части и выходящий на подворье.

Похожие дома были в Толедо, но те остались от сарацинов. Здесь же, на севере страны, такой смотрелся странно. Не иначе, ибн Якуб сам его построил: христиане строят иначе.

— Вы сами построили дом?

— Не совсем. Его даровал дон Иньиго. Я говорил ему: моей жене нельзя быть в замке, среди мужчин. Сеньор оказался милостив и понял мои слова. Хотя, признаюсь, сначала я не слишком на это надеялся… — Он посмотрел вниз, потом нагнулся, и Хасинто заметил кота — тот с таким усердием терся о ноги лекаря, будто собирался сбросить шкуру. Ибн Якуб заулыбался, приласкал его, а выпрямившись, снова посмотрел на Хасинто. — До меня в доме жили некоторые из стражников, но сеньор переселил их в другой. Потом позволил мне кое-что здесь перестроить. Конечно, в одиночку я бы не справился, но господин отправил на помощь своих рабов… вернее, крестьян. Мы заложили окна с той стороны, с этой же сделали дополнительную дверь. Сложнее всего было разбить дом на две части. Пришлось сначала разобрать часть стены, а потом… — ибн Якуб осекся. Похоже, заметил скуку на лице Хасинто. — Ладно, вам вряд ли интересно об этом слушать. Я только добавлю: вам повезло с сеньором, юный идальго. Он благородный и мудрый.

— Благородный, да. А мудрый почему? Ну, то есть мудрый, понятно. Просто… — он замялся и умолк.

Все-таки выселять христиан из дома ради неверного ничуть не мудро!

— Ну как же… — Ибн Якуб отошел, оторвал лист яблони и, растерев в пальцах, выбросил. — Он сделал врага почти союзником. Даже если милостью Всевышнего я вернусь на родину, даже если буду сражаться против воинов Леона-Кастильи — на Иньиго Рамиреса никогда не подниму руку. Да и здесь, сейчас… Если бы он обращался со мной, как с пленником и рабом, я бы скрыл изрядную долю своих знаний. Однако амир не делал различий между мною и своими подданными. И я благодарен, что он не заставил меня предать веру. Хотя мог. В этих краях многих чужеземцев крестят насильно.

И правильно делают! — хотел воскликнуть Хасинто, но вовремя прикусил язык. Незачем ссориться с мавром. Сеньор его ценит, да и ему лекарь помог, когда рука болела.

— Понятно.

На самом деле, ничего не понятно! Да, Иньиго Рамирес заполучил хорошего врачевателя. Но стоит ли это души и посмертия? Ведь сеньору придется отвечать перед Божьим судом за то, что пригрел язычника.

Ибн Якуб махнул рукой, подзывая Хасинто, и двинулся к дому.

— Добро пожаловать.

Он распахнул правую от прохода дверь. Значит, левая вела к его жене. Постарался лекарь: такой маленький дом все же разделил на две части, как у них, у сарацинов, положено.

Комната ибн Якуба выглядела странно: здесь не было ни стола, ни скамеек, ни табуретов. На полках возле стены лежали книги: свитки и кодексы. Почитать бы! Но просить у мавра стеснительно, к тому же многие из них, если не все, наверняка написаны по-сарацински.

На толстом сером сукне, застилающем пол, были разбросаны подушки и торчали несколько цветастых валиков. Ибн Якуб опустился на один из них, а второй придвинул к себе и, кивнув на него, сказал:

— Садитесь.

Хасинто послушался.

— Ну, что с вами приключилось, юный идальго? В чем хворь?

— Ни в чем. Я бы не стал вас беспокоить, но дон Иньиго велел.

— Разве просто так ему показалось, что вы захворали?

— Нет… Наверное, нет. Он потрогал мой лоб, сказал, что горячий.

Ну не рассказывать же мавру, как дурно Хасинто сражался и как опозорился!

— Ясно… — протянул врачеватель и приложил ладонь к его лбу.

Противно! А ведь когда прикасался сеньор, было даже приятно.

Дерьмо! Он опять не о том думает!

Ибн Якуб припал ухом к его груди, замер, потом отстранился и велел открыть рот. Заглянул в него и пробормотал:

— Да вроде вы в порядке… Может, просто солнце голову напекло?

— Да, наверняка! — ухватился Хасинто за объяснение. — Оно же пылает, как в полдень в середине лета!

Лекарь прикусил нижнюю губу и задумался. Потом покачал головой.

— Нет. Только из-за этого сеньор не отправил бы вас ко мне. Признайтесь, в чем недуг? Прошу, не утаивайте. Иначе придется спрашивать у дона Иньиго, но… зачем его беспокоить лишний раз?

Хитрющий мавр! Нашел способ выведать правду! Точнее, полуправду. Ведь даже сеньор не догадывался, что случилось с Хасинто, почему сегодня он показал себя никчемным слабаком. Впрочем, лекарю и полуправду знать незачем. Надо что-то придумать…

— Я не утаиваю. Нет хвори. Просто дурной сон приснился. Кошмар. Такой страшный, что и с утра не давал покоя. Я вспоминал его, и сразу бросало то в дрожь, то в холод.

А ведь он даже не соврал!

— Что же вам снилось?

Теперь соврет. Придумать бы, что врать и как. Отмалчиваться опасно: вдруг лекарь и правда полюбопытствует у сеньора.

— Мне снилось… Сложно рассказать… такой ужас. Была война… Только не с людьми, а с этими… с чудищами. Да. Демоны и чудовища полезли из преисподней! Как муравьи из муравейника. Не было им числа! Потом огонь из земли вырвался! Такой яростный, могучий, что… Что колодцы высохли, а вода в реках и озерах запылала подобно трухе. А потом… потом… Но я забыл сказать: людей и коней пламя не убивало, но жгло. Жгло так сильно, что смерть казалась милосерднее. Я видел… мои руки обгорели, почернели — и все равно сжимали раскаленный меч. Я пытался сдержать крик, но все равно кричал — и вокруг меня тоже кричали: воины и крестьяне, женщины и дети. А демоны… Их становилось больше и больше. Одни походили на восставшие трупы. Воняли сильнее, чем гарь, кровь, обугленная кожа. Другие демоны были огненными. Стоило коснуться их шкур оружием, и оно плавилось, а древки стрел и копий вспыхивали, как щепки. Еще встречались чудища, которые были темнее тьмы. Только глаза алели. Эти — черные, бесплотные — поглощали людей в себя. А другие рвали женщин на части и пожирали детей. Пасти, клыки, когти… Они мелькали быстро-быстро — только успевай уворачиваться! Хуже всего, что я знал: мы — последние защитники. Если падем, весь мир окажется во власти дьявольских отродий. Только мы могли им противостоять! И не могли… Так много их было! Легионы!

— Кто это — мы? — спросил ибн Якуб.

Пожалуй, Хасинто слишком увлекся, расписывая якобы сон. Даже сам чуть не забыл, что это — выдумка. Ну и ладно! Отступать все равно поздно.

— Ну, мы… Я. Мои вассалы. Дон Иньиго и его подданные. И много кто еще… Мы сражались и знали, что умрем. Сражались почерневшими руками, кричали сгоревшими ртами — и все равно не сдавались! Надеялись на чудо. Из последних сил превозмогали муки и бились, бились…

В горле запершило, и Хасинто закашлялся. Умолкнув, отвернулся к окну. За мутным стеклом пылало злое солнце, а здесь, внутри, царила приятная прохлада. Нежная, умиротворяющая. Захотелось пододвинуть к себе подушки, разлечься на них и уснуть. Крепко, без сновидений, тем более позорных.

— Ну, и чем все закончилось? — спросил ибн Якуб, и Хасинто вздрогнул.

— А? Что?

— Сон. Чем он закончился?

Mierda! Хасинто сам не знает! Хотелось бы придумать, будто воины одолели демонов, но нельзя: будет неясно, чем сон так его напугал.

— Из Преисподней появилась нагая блудница верхом на громадном змее, и сила демонов умножилась. Один из них навис надо мной, разинул пасть. Я его рубил, рубил, а он не умирал! С его клыков стекала желтая слюна. Как гной желтая… Смрад чуть не сбивал меня с ног. Потом чудище вонзило когти в мою грудь, и я понял: пришла смерть. Понял, что никого не защищу и не спасу: ни матушку с братом, ни моих людей, ни сеньора… Такое противное чувство беспомощности… Тут я и проснулся. От собственного крика.

Ибн Якуб долго и в упор смотрел на Хасинто. С недоверием? Изумлением? Любопытством? Не разобрать. Наконец лекарь покачал головой, поцокал языком и пробормотал:

— Из вас вышел бы славный сказитель…

— Что?!

Ибн Якуб усмехнулся уголком рта. Кажется, с недоверием. От возмущения Хасинто даже чуть привстал и подался вперед. Лекарь замахал руками и воскликнул:

— Нет-нет, я не хотел обидеть! Понимаю: вы рыцарь, а не сказитель. И все же, пока вы говорили, я заслушался. Будто это не сон, а…

— Вы что, не верите?!

— Верю, конечно, верю, — голос мавра был мягким, примирительным. — Просто вы так рассказывали… будто легенду или балладу.

— Сон был очень страшным. И ярким, — проворчал Хасинто. — Поэтому хорошо запомнился. Поэтому я так долго о нем говорил. Поэтому все утро о нем помнил. Волновался. А сеньору показалось, будто я болен.

— Может, так и есть. Душевные волнения, знаете, иногда сказывается на теле. Человек полагает, будто плоть захворала, а на самом деле — сердце неспокойно.

Лекарь прав: сердце неспокойно, еще как неспокойно. Терзают сомнения, стыд, страх и… еще что-то неуловимое. Какое-то неясное томление. Ноет, тянет в душе.

— Чтобы дурной сон не повторился, пожуйте на ночь мяту. Дивно успокаивает разгоряченное тело и смятенный ум. Она и здесь, при замке, растет. Видели? Знаете, как выглядит? Сорвите несколько веточек и…

— Я что, по-вашему, должен копошиться среди травы? Как женщина или какой-то крестьянин?! Ладно в походе… но здесь?! На глазах у рыцарей, у черни?!

Ибн Якуб покачал головой и усмехнулся.

— Надо же… Я не первый год в этих землях, а все равно порой забываю о здешних нравах. Извините, юный идальго. Конечно, вы правы. Но ведь можно приказать слугам, и они все сделают.

Верно. Почему Хасинто сам не догадался? Прежде чем возмущаться, стоило подумать. Правда, он в таком состоянии, что голова работает плохо.

— Да. Так и сделаю. Спасибо.

Вот и все. Самое время уйти, но не хочется. Да, он думал молиться весь день, но это было до позорной тренировки и до перепалки с Ордоньо. Сейчас же молитва вряд ли поможет. Когда в голове столько больных мыслей, и они мошкарой кружатся в голове, камнем ложатся на плечи, успокоиться все равно не выйдет. А вот отвлечься — может быть.

Ибн Якуб смотрел выжидающе, Хасинто молчал и не двигался с места.

— Я могу еще чем-то вам помочь?

— Не думаю, но…

Взгляд упал на книги, и в памяти промелькнули мавритенок Ибрагим, письмо, которое Хасинто не смог прочесть, и де Лара, говорящий по-сарацински. Вот она — возможность научиться сарацинскому языку, а заодно на время забыть о срамном видении. Пусть сейчас он бесполезен на воинской площадке, зато может принести пользу впоследствии, если выучит наречие мавров. Понимать, о чем говорят между собой враги, очень важно.

— Ибн Якуб! А все эти книги на вашем языке написаны?

— Многие, но не все. Есть и на латыни. — В карих глазах лекаря читался вопрос. — Почему вы спрашиваете?

— Да так… А о чем они?

— О разном, — теперь недоумение прозвучало в голосе.

— А вы можете научить меня вашему наречию? Говорить на нем, читать?

— Возможно… Только зачем это вам?

— Просто интересно. — Хасинто пожал плечами и добавил: — Тогда я сумею прочесть ваши книги. Если позволите, конечно. В замке книг мало. А те, что были, я уже прочел. Не один раз.

Мавр хмыкнул, склонил голову набок и уставился так, будто у Хасинто была песья голова. Неприятно ощущать на себе подобный взгляд.

— Если я прошу слишком много, так и скажите.

— Нет-нет, что вы! Просто… — ибн Якуб покрутил пальцами в воздухе: похоже, подбирал нужные слова. — Просто я не ожидал… Видите ли, многие рыцари кое-как изъясняются на нашем языке. Этого им хватает. Лишь двое просили, чтобы я научил их говорить лучше. Но читать?! Вы первый.

— Это плохо?

— Всего лишь непривычно, — лекарь улыбнулся. — Я буду рад вас учить. Но согласен ли дон Иньиго? Вдруг не одобрит, что его оруженосец тратит время на…

— Я у него спрошу! Завтра же. А сегодня он все равно освободил меня до вечера.

— Вы что же, хотите начать прямо сейчас?! — глаза ибн Якуба округлились.

— Ну да. А что? Или… — Вот ведь! Он повел себя, как последний себялюбец! — Конечно, если вы не заняты… А если у вас есть дела, то не смею вас отвлекать. Приду в другой раз.

— Пока что я свободен. А за кобылой найдется, кому присмотреть. В этом ваш друг был прав.

Гаденыш не друг, а враг. Жаль, нельзя сказать об этом лекарю.

— Так вы согласны?

— Да, — он вытянул руку и указал на Хасинто. — Ma esmouk?

— Чего?

— Я спросил, как вас зовут. Ma esmouk. Повторите. А потом я скажу, как ответить.

— Ma esmouk… — с трудом выговорил Хасинто.

Ну и наречие! Язык сломаешь!

Видимо, мавр скучал по родной речи, потому учить ему оказалось в радость. Они прерывались только на еду и краткий отдых. Хасинто вышел из дома лекаря, лишь когда отзвучал созывающий к вечерне колокол. Нехорошо опаздывать на службу, но и жалеть об этом поздно.

Дневной зной уже растворился в вечерней прохладе, вот-вот грозящей перерасти в ночной холод. Теперь-то Хасинто не жалел, что на нем плотная камиза и шерстяная котта.

Пройдя несколько шагов, он остановился: до ушей донесся смутный шум.

Сейчас?! Вечером?! Неужели что-то стряслось?

Он бросился к воротам, но, добежав, вздохнул с облегчением. Ничего страшного, никакой опасности. Всего лишь крестьяне. Они переговаривались, галдели и, мешая друг другу, тащили сырные головы, масло, вино, корзины с овощами. Кое-кто пытался справиться с перепуганными козами, свиньями, овцами. Ясно: день сбора податей, вот соларьегос и запрудили двор. Как не вовремя! К внутренним воротам не пройти! Благо хоть расталкивать крестьян не пришлось: сами догадались, что нужно уступить дорогу кабальеро, тем более знатному. Только одна девица в длинном драном плаще ничего не поняла. Она и ее огромная корзина перегородили вход на мост. Крестьянка таращилась куда-то в сторону и не заметила Хасинто, даже когда он приблизился. Вот дуреха! Однако толкать, обижать женщину негоже, пусть и простолюдинку. Тем более такую хорошенькую.

— Позволь пройти, милая, — бросил Хасинто.

Девица вздрогнула и повернула голову.

— К-как вы меня назвали, господин?

Ее лицо стало пунцовым: не иначе, она сильно засмущалась. Что ж, это даже приятно и слегка волнующе.

— Я сказал: милая дева, позволь пройти, — повторил Хасинто с небрежной лаской.

— Я… я… Я не дева! Я мальчик! Мальчик!

Она… он распахнул плащ, показывая одежду. Мужскую.

Что за… Дьявол! Такое чувство, будто сначала в ледяную воду окунули, а затем кипятком ошпарили. Девица и впрямь оказалась мальчишкой. Как Хасинто мог перепутать? Ну да, глаза большие и невинные, волосы то ли собраны в хвост, то ли заплетены в косу — под чепцом не видать. Мягкий овал лица… Однако на верхней губе пробивается пушок, почти неразличимый в сумерках. Неудивительно, что Хасинто его не заметил, и все-таки… В иное время он посмеялся бы над своей ошибкой, но не сейчас.

— Мальчишка… — процедил Хасинто, а помолчав, рявкнул: — Смотришься, как девка! С дороги!

Он отпихнул юнца, вдогонку отвесив ему подзатыльник, потом в сердцах пнул корзину. Та опрокинулась. Свекла, репа и капуста покатились по земле. Малец бросился их собирать, но Хасинто не стал на это смотреть: отвернулся и наконец-то двинулся по мосту к воротам.

На внутреннем дворе было тихо. Слуги закончили работу и вместе с жителями замка либо слушали вечернюю мессу, либо разбрелись по домам и комнатам. Только огромный сутулый Пакито все еще сметал с каменных тропинок мусор и убирал лошадиное дерьмо.

— Пакито!

— А?

Мужчина повернул обезображенное оспой лицо и приблизился.

— Знаешь, как выглядит мята?

— Конечно, господин.

— Ну так собери ее для меня, будь добр. А когда закончится вечерня, жди у входа в замок. Запомнил? Ничего не перепутаешь? — Хасинто сделал паузу и повторил медленнее: — Соберешь мяту, дождешься у входа и отдашь ее мне.

— Да, господин.

Пакито туповат, зато трудолюбив и всегда готов услужить. Главное, правильно и по-простому объяснить, что от него требуется.

— Хорошо. Можешь идти.

Слуга вернулся к своему занятию, Хасинто же направился в часовню. Приоткрыл дверь, скользнул внутрь и, стараясь двигаться неслышно, юркнул на свободное место.

Падре начал читать очередную молитву, а Хасинто непроизвольно глянул на господские места. Лишь два из них были заняты — там сидели донна Беренгария и ее муж. Значит, дон Иньиго решил пропустить службу.

Где он сейчас? Может, в своих покоях? Или опять уехал на озеро, а вернуться не успел? Или еще куда отправился?

Какая разница! Хасинто не должно это волновать! Де Лара — рико омбре и сеньор. В своих землях властен делать, что хочет, находиться там, где хочет.

Если он уехал на озеро, то с кем? С Гонсало? Но тот плавать не умеет… Может, в одиночку отправился? Лишь бы не с гаденышем! И только бы не утонул!

Спокойно. Ничего не случилось. Даже хорошо, что сеньора нет. Иначе после мессы пришлось бы подойти к нему, смотреть на него, говорить, краснеть… Целый день прошел, а за давешний сон до сих пор стыдно.

После службы Хасинто остался у двери, оглядывая выходящих и пытаясь решить, у кого спросить о сеньоре. Не допытываться же у каждого воина. Вот бы Гонсало показался или кто-то из пажей…

Где они? Где оруженосец, где Сантьяго и Фаусто?

Неважно. Довольно ждать. Спрашивать тоже ни к чему. Если Хасинто понадобится сеньору, тот отправит за ним кого-то из слуг. К тому же де Лара вполне может быть в замке и готовиться к трапезе. Может, и пажи, и Гонсало там. Хасинто тоже пойдет в замок. Заберет у Пакито мяту — лишь бы слуга ничего не забыл и не перепутал, — а потом выяснит, есть ли какие-то поручения.

Он вскинул подбородок, отошел от двери и хотел двинуться прочь, но тут на выходе появился идальго Васкес с женой и оруженосцем. Хасинто не выдержал, шагнул ему навстречу и коротко поклонился.

— Доброго вечера, идальго Васкес. И вам, прекрасная донья. Благословит вас Господь.

Донья ответила милой улыбкой и изящным кивком, а идальго сказал:

— Спасибо, Хасинто. Надеюсь, и ваш вечер пройдет недурно.

Теперь можно спросить о том, что интересует.

— Я искал дона Иньиго. Вы знаете, где он?

— Знаю. Завтра он устраивает соколиную и псовую охоты. Но сам уехал уже сегодня — поставить лагерь. Ну, для дам и вообще.

— Сам? Зачем? Есть же слуги.

Васкес пожал плечами.

— Так захотел. Взял трех прислужников, Гонсало и пажа…

— Которого? — вопрос сорвался с губ прежде, чем Хасинто взял себя в руки.

— Этого, рыжего. Ордоньо.

Обида оцарапала сердце, заполнила душу, переросла в негодование.

Как мог де Лара так с ним обойтись? Освободил до вечера, а сам в это время уехал на охоту! Ни словечка не сказал. Да еще гаденыша взял с собой. Гаденыша!

— Кхм… Гарсиас, вы еще что-то хотели спросить? Если нет, то мы пойдем. Моя супруга утомилась.

Да уж, Хасинто повел себя невежливо: стоял и молчал, не подумав, что задерживает Васкеса и его жену.

— Да, конечно. Спасибо вам и простите, что побеспокоил.

— Ничего, — бросил идальго и, уже уходя, добавил: — Не огорчайтесь: на ваш век хватит и охоты, и войны.

Легко ему говорить! В отличие от Хасинто, он себя пустым местом не чувствует. Не о нем сеньор забыл и уехал, даже поручений не оставив.

Mierda!

* * *

Взгляд упал на темную стену, чуть заметно расчерченную серыми полосами. Хасинто приподнялся и глянул в окно: почти рассвет, но рог еще или не звучал, или сон был слишком крепким.

Сон! Что снилось?

Хасинто отбросил одеяло, вскочил с кровати и нахмурился, пытаясь вспомнить.

Так. В полночь он обошел двор и замок. Поднялся к себе, раскидал большую часть мяты по полу — Пакито вместо нескольких веточек притащил целый веник. Хасинто еще усомнился, правда ли это мята и переспросил. Серв сказал, что такую травку на глаз и нюх определяет, хоть и неумный. Пришлось ему поверить. Он пожевал горько-леденящие листики, как велел ибн Якуб, затем помолился и лег в постель.

Уснуть мешали навязчивые и невеселые мысли; Хасинто долго ворочался, прежде чем усталость победила, тревога улеглась, а сознание померкло.

Следующее воспоминание — стена, рассвет. Выходит, ему ничего не снилось, хвала Пресвятой Деве. То ли мята подействовала (если это была она), то ли демон испугался молитв и хлыста, потому сбежал обратно в пекло.

Хасинто поежился от утренней прохлады и подошел к окну. Подворье пустовало. Значит, рассветный рог точно не гудел, и можно еще немного поваляться в кровати. Хотя нет, нельзя. Вдруг за короткое время все-таки приснится срамной сон? Хасинто не готов это проверять. Лучше займется чем-нибудь: например, проедется по окрестностям, сейчас спокойным, тихим, дремотным.

* * *

Дон Иньиго и кабальерос вернулись с богатой добычей на четвертый день. Только! На четвертый! Наконец-то.

Хасинто вышел, почти выбежал к воротам, встречая сеньора. Когда его увидел, губы сами собой расползлись в улыбке. Наверное, со стороны она выглядела глупо-наивной — и пусть. Так радостно, что де Лара вернулся! Даже обида забылась.

Спешившись, дон Иньиго отдал лошадь Гонсало, погладил сидящую на руке орлицу, потом глянул на Хасинто и улыбнулся.

— Как ты? Надеюсь, не заскучал без нас.

— Скучал! Очень скучал!

— Что же: не нашел себе дела?

Вот дьявол! Сеньор все не так понял.

— Нашел, конечно! Я не от безделья заскучал. Я всегда был занят. Но я скучал по… вам. По всем вам! Многие уехали охотиться. Замок будто опустел. К тому же вы не предупредили меня, ничего не сказали.

— Хм… А должен был?

— Нет, что вы! Я не к тому…

Де Лара рассмеялся.

— Ладно, Чинто, я тебя просто дразню. Ты хворал, вот я и не стал беспокоить.

— Я не хворал!

— Не спорь, сделай милость.

Иньиго Рамирес поморщился и перевел взгляд на главного сокольничего. Тот сразу приблизился, забрал Торменду, и сеньор с видимым облегчением стянул рукавицу и опустил руку.

— Чинто, ступай, помогите с добычей. Ее, как видишь, немало. Вечером будет славный пир.

— Да, сеньор!

Он бросился к рыцарям и слугам: и те, и другие волочили в замок, а потом на кухню оленей, кабанов, ланей. Некоторые туши были уже обескровлены и выпотрошены, другие источали остро-кислый запах свежей крови. Да уж, охота удалась на славу. Жаль, как жаль, что Хасинто ее пропустил!

На пиру прислуживали он и Сантьяго. Гонсало и Ордоньо сеньор освободил до утра. Отлично! Не хотелось бы видеть торжествующий взгляд гаденыша, тем более сегодня. Хасинто и так не по себе. Радость от возвращения Иньиго Рамиреса скрадывается из-за мерзкого чувства обделенности. Не очень-то приятно слышать, как рыцари обсуждают охоту, на которой его не было. Они говорят о доблести друг друга, шутят, вспоминают смешные случаи и опасные. Хасинто же остается лишь сожалеть, что он во всем этом не только не участвовал, но даже не видел. Провел весь день у мавра, разучивая слова неверных. Причем половину из них уже забыл.

Больше такого не повторится! Даже если он взаправду заболеет, все равно не упустит сеньора из виду и приложит все силы, чтобы скрыть телесный недуг.

Завтра он встанет раньше всех и с самого утра пойдет тренироваться. Чтобы де Лара видел: Хасинто здоров и полон сил. Так и будет!

* * *

Прелестница Рената выглядывает из-за кустов бузины и призывно улыбается. В саду больше никого нет. Не ответить на призыв невозможно.

Хасинто бросается к ней, но девица мчится прочь, смеясь и оглядываясь на бегу. Нет, ей не уйти!

Он несется вдогонку. Еще чуть-чуть — и настигнет! Протянет ладонь, ухватит развратницу за тугие косы, намотает их на руку, прижмет к себе вожделенную плоть!

Вот — Рената в его объятиях. Сейчас он сорвет с ее губ поцелуй, а с тела — одежду!

Но почему-то девицу не удается удержать, она ускользает. Потом вовсе исчезает, а сеньор берет лицо Хасинто в свои ладони и большим пальцем проводит по губам.

Сеньор… Откуда он здесь?

— Не думай об этом, Чинто, — глухим и чуть хриплым голосом шепчет де Лара. — Разве ты не рад мне?

Голова кружится, колени трясутся, а ноги немеют. По телу пробегает жаркая волна.

— Рад… Счастлив… Мой сеньор… Я так скучал! Мой сеньор!

Иньиго Рамирес гладит его по лбу и щекам, волосам и шее, ласкает руки, плечи, спину. А Хасинто целует, целует горячие ладони. Обнимает, кладет голову ему на грудь и закрывает глаза, растворяясь в нежности, упиваясь ею, впитывая в себя!

Осмелев, припадает губами к губам сеньора — мягким и жестким одновременно. Голова кружится все сильней, а тело слабеет и становится невесомым. Вот-вот улетит в поднебесье! А поцелуй слаще меда, больше жизни! Он пьянит пуще вина!

— Сеньор… — выдыхает Хасинто. — Мой сеньор…

— Мой сеньор… — пробормотал он на излете сновидения и — проснулся.

На сердце было легко и радостно, хотелось улыбаться. Что-то приятное снилось. Что-то про дона Иньиго…

Что?

Смутное воспоминание неприятным холодком прокралось в голову. Спустя миг обрело четкость, ледяной змеей опутало душу и сдавило сердце. В паху же было жарко-жарко. Ясно, почему. Это опять случилось!

По щекам потекли слезы. Хасинто заплакал от презрения к себе, от страха и отчаяния — не мог остановиться.

Он один на один со своей болью. Никто не поможет, никто не спасет. Никто и не узнает о его беде — таким не делятся. Даже перед местным падре душу не облегчить, не исповедаться. Придется бороться с дьявольским искушением в одиночку.

В прошлый раз он был к себе недостаточно суров, недостаточно истязал плоть. Вместо чтения покаянных молитв весь день учил язык неверных. Пусть из благих побуждений. но учил. Неудивительно, что грязь и срам вернулись. Но отныне демону не будет пощады! Хасинто все-таки начнет блюсти пост и, уповая на Господа, каждый день посещать мессы. Не только вечерние.

Он слез с кровати, схватил веревку-плеть и, опустившись на колени перед крестом, стянул камизу.

Замах, удар. Узлы веревки содрали кожу, еще не до конца зажившую после того раза. Хасинто сжал зубы, чтобы не вскрикнуть, и зашептал:

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня. Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда пред Тобою…[29]

Глава 9

* * *

В следующие дни Хасинто избегал сеньора. Старался избегать. Это было сложно не только из-за обязанностей эскудеро, но еще потому, что он хотел видеть Иньиго Рамиреса, хотел слышать его, находиться рядом и — запрещал себе. Постоянная борьба с самим собой выматывала, но иного спасения он не знал. Вот если бы сны прекратились…

Увы, нет.

Последний оказался самым страшным.

Хасинто явился к вечерне, но стоило войти в часовню, как молитвы прервались, а падре и прихожане уставились на него, округлив глаза. Хасинто понял, что забыл одеться — пришел босой и в одних брэ. Кто-то начал смеяться, кто-то ругать последними словами. Де Лара взашей вытолкал его из Божьего дома, но потом… Потом они оказались в сеньорских покоях, и все повторилось: похоть, срамные ласки и даже больше — о чем невозможно вспоминать, не заливаясь краской.

Он — падший. Он грешник, каких мало, раз даже молитвы, пост и самобичевание не спасают. Господь отступился и отдал его во власть дьявола… Может, единственный путь — доблестно погибнуть в схватке с неверными? Тогда все грехи простятся. Еще можно после каждого сна исповедоваться здешнему падре, но это пугает больше смерти. Как, ну как рассказать о том, о чем думать страшно, тому, кто знает сеньора?!

Дни текли, будто в тумане. Хасинто хорошо выполнял обязанности — никаких нареканий. Больше не позорился на тренировках — но и успехами не мог похвастаться. Тело жило отдельной жизнью, выполняя привычные действия, а изъязвленная душа и перепуганный разум корчились в муках. Он с ужасом ждал ночи и с ужасом просыпался, пытаясь вспомнить, снилось что-нибудь или нет. А если снилось, то что?

Пытка! Будь проклят тот день, когда де Лара подружился с его отцом. Если бы не это, Хасинто не узнал бы сеньора так, как знает сейчас. Может, избежал бы греха…

Жаль, что Иньиго Рамирес оказался не стариком и не мерзавцем, а доблестным и благородным рыцарем, который к тому же хорош собой. Не получается смотреть на него — и не любоваться.

Может, все это — испытание? Нужно выдержать его, нужно одолеть демона, иначе Хасинто пропал. Убежать от греха или спрятаться не выйдет, как бы ни хотелось.

* * *

— Гарсиас! — окликнул де Лара, поймав Хасинто неподалеку от конюшни. — Вот ты где. У меня чувство, будто ты от меня прячешься. — Он усмехнулся и потрепал его по плечу. — Натворил что-нибудь глупое и боишься признаться?

По хитреце во взгляде и добродушной, чуть насмешливой улыбке было ясно: сеньор подшучивает. Слава всем святым, что не догадывается, как близок к правде — к позорной, омерзительной правде.

— Что вы, дон Иньиго. Вам показалось.

— Вот и хорошо. Седлай коня и поехали.

— Куда?

— Всего лишь к озеру.

Он издевается, хоть и невольно. Просто не знает, как тяжело Хасинто ехать с ним. И не знает, что отказаться еще сложнее.

Пока не знает.

Никогда не узнает.

— Дон Иньиго, я бы… не хотел. Когда тренироваться — это одно. А когда просто так… Я не очень люблю плавать.

— Не любишь и ладно. Но хотя бы делаешь это сносно. Не боишься и не смотришь так, будто тебя зверски пытают.

— А что, кто-то смотрит? — брякнул Хасинто.

Де Лара засмеялся.

— Многие! Рыцари и не только. Гонсало вообще плавать не умеет, сколько я его ни учил.

— А Диего? Тоже боялся?

Почему он это спросил? Не иначе, чтобы оттянуть миг, когда скажет: да, сеньор, конечно.

— Диего… Нет, он не боялся. Он тоже был молодец. Ты и сам знаешь. Зачем спрашиваешь?

— Просто так… Извините.

— Не хочешь плавать — постоишь на берегу. Бросишься на помощь, если начну тонуть. — он хмыкнул: видать, это была шутка. — А сейчас иди за конями и быстро.

— Да, конечно, как скажете.

А что еще ответить? Ни-че-го. Только подчиниться.

Особенно, если подчиняться приятно. Подчиняться хочется. Во всем. Всегда. Даже если сеньор велит отдать за себя жизнь и честь — Хасинто отдаст. Как когда-то готов был отдать ради Мариты.

«Когда-то?» Что это значит? А сейчас? Сейчас даже ее лица не вспомнить… Образ померк — его затмил другой. Живой, но… Нет, так нельзя, нельзя!

Слева — каменная стена кузни. Раздолбать бы об нее голову, чтобы ни одной паршивой мыслишки не осталось! Уж лучше стать дурнем, как серв Пакито, чем быть… таким, как сейчас.

— Вам привести Эстреллу? — прохрипел Хасинто.

— Нет, пусть отдыхает. Приведи Вьенто.

— Да, сеньор…

Похоже, отныне это все, что Хасинто может сказать.

Проклятое озеро! Неспроста оно казалось адовым пеклом. Неспроста именно здесь Хасинто впервые согрешил так страшно. Да, во сне, а не в миру, но сон, кажется, начинает выползать из тьмы на свет. Неужели нет спасения? Почему беда обрушилась так неожиданно, зачем она так неумолима, а демон так силен?

Хасинто отвернулся к озеру, чтобы не увидеть, как Иньиго Рамирес снимет блио, шоссы, брэ и останется в одной камизе.

— Как оно называется, это озеро?

Сейчас он оттягивал миг, когда придется разоблачаться самому. А потом краем глаза, против воли, следить, смотрит на него сеньор или нет.

— А ты не знал? Сьелос-кларос.[30]

— Больше бы подошло «кровавые глубины».

— Это еще почему?

— Закат в нем так отражается. Как кровь.

— Ну и сравнения, — рассмеялся дон Иньиго. — А мне всегда казалось: как медь или красное золото. Чинто, так что ты? Пойдешь плавать или останешься на берегу?

Хотелось бы остаться, но тогда потом придется смотреть, как де Лара выходит из озера, и тонкая камиза облепляет его тело. Опасно. Зато если самому залезть в воду, а выйти, когда сеньор уже переоденется…

— Я поплаваю. Раз уж пришел.

Вода не была холодной, и все же он озяб, дожидаясь, когда де Лара выберется на берег. Наконец это произошло. Хасинто подгадал время, чтобы сеньор успел переодеться, и вышел следом. Правда, теперь ему самому предстояло сменить одежду. Рубаха лежала здесь, неподалеку. Отвернувшись от Иньиго Рамиреса, который и сам смотрел в другую сторону, он стянул прилипшую к телу камизу и, скомкав, бросил на землю. Потянулся за сухой, но так и не схватил, заслышав, как от шагов зашуршали камни. От шагов сеньора. Хасинто разогнулся, замер, будто окаменев, а Иньиго Рамирес приблизился. Положил ладонь на его спину и спросил полушепотом:

— Что это?

Прикосновение отозвалось горячей тяжестью внизу живота, по коже побежали мурашки. Вот погань! До сих пор такое случалось только во сне. Сейчас произошло наяву…

Хасинто — омерзительный грешник! Самому от себя противно! Он хуже язычников. Те хотя бы не знают, что творят. А он знает, понимает, борется — и все равно проигрывает.

Не разрыдаться бы. Унять взбесившееся сердце, тяжелое шумное дыхание…

— Что это? — повторил сеньор чуть громче. — Кто избил моего эскудеро? Кто посмел?

Проклятье! Иссеченная кожа уже не болела. Он и не подумал, что следы от самодельной плети видны, и сеньор их заметит.

— О чем вы? Я не понимаю… — пробормотал Хасинто.

Де Лара рывком развернул его к себе и, сдвинув брови, отчеканил:

— Все вы понимаете. Следы от хлыста. Откуда?

— А… Они давнишние. С детства.

Хасинто опомниться не успел, как схлопотал удар по щеке. Зубы клацнули друг о друга, резцы царапнули язык — на нем тут же появился привкус крови.

— Не смей лгать, — процедил де Лара. — Следы свежие. И раньше их не было. Кто посмел? Признавайся!

— Никто, клянусь. — Сеньор вновь угрожающе приподнял руку, и Хасинто поспешил добавить: — Это я сам… Сам себя бил.

— Что? Что ты делал?! — Иньиго Рамирес отшатнулся и уставился на него, как на безумца. — Совсем сдурел?

— Нет. Просто я согрешил. Поэтому…

Де Лара покачал головой и с издевкой спросил:

— Позвольте узнать, Гарсиас: что такого страшного вы натворили в столь юные годы? Убивали христианских младенцев? Насильничали их матерей? Поклонялись дьяволу? Отчего вам не хватило исповеди и обычного покаяния?

— Я ничего не натворил… Ничего сильно плохого. Но я согрешил в мыслях.

И вам, мой сеньор, лучше не знать, какие то были мысли…

— Ах, в мыслях! — с неприятной, даже глумливой ухмылкой воскликнул де Лара, но тут же посерьезнел. Насмешка во взгляде сменилась обеспокоенностью. — Монастырь не пошел тебе на пользу. Надо было тебя раньше оттуда забрать… Скажи: может, ты еще и не ешь ничего толком? Блюдешь строгий пост?

Хасинто кивнул и отвел взгляд.

— Чинто-Чинто, мой эскудеро должен сражаться в битвах, защищать меня и помогать товарищам. Как ты намерен это делать, если ослабеешь телом? Я уже говорил: наше служение Господу — в войне с Его врагами. Остальное оставь монахам. Понял?

— Да, сеньор.

— Надеюсь. Потому что если нет… — он надвинулся на Хасинто и сузил глаза. — Если я еще хоть раз замечу нечто подобное — сам тебя хлыстом отхожу и сделаю это прилюдно, уверяю.

Нет! Такого позора не выдержать! Страшно представить, как после этого все станут на него смотреть: с унизительной жалостью, или презрением, или злорадством. Особенно гаденыш.

Хасинто опустил голову, сглотнул застрявший в горле комок и прохрипел:

— Я понял, сеньор.

— Вот и хорошо. Теперь одевайся и поехали.

Де Лара подошел к кобыле, собираясь на нее вскочить, а Хасинто поймал себя на том, что снова любуется сеньором: его движениями, его телом. Нельзя! Сон — и то погань, а явь… Господи! Огради от лукавого! Спаси! Больше некому. Хасинто один. Как больно, как страшно остаться наедине со своим грехом. Господи! Нет спасения. Помоги!

Мысль — быстрая, как молния.

— Дон Иньиго! Можно вас попросить?

Де Лара вынул ногу из стремени и обернулся.

— Да, в чем дело?

— Однажды вы пообещали, что отпустите меня навестить матушку.

— Я помню.

Де Лара только вопросительно приподнял брови, явно ожидая продолжения. Хотя не мог не догадываться, о чем просьба.

— Я подумал… Может, вы позволите к ней съездить?

— Когда?

— Когда скажете. Если вообще разрешите.

— Но я спрашиваю тебя: когда хочешь поехать?

— Хоть завтра. Если можно…

— Ладно. Можно. Жду тебя обратно на седьмой день. Надеюсь, ты и правда хочешь навестить матушку. И делаешь это не потому, что там, вдали отсюда, никто не помешает заниматься этим… — он поморщился и махнул рукой в его сторону. — Заниматься самоистязанием.

— Дон Иньиго, раз вы запретили, я не посмею нарушить запрет. Как бы далеко ни находился. Клянусь.

Зато там, в родовом имении, Хасинто никто не указ. Он сможет выехать из замка, явиться к какому-нибудь деревенскому падре и, не открывая имени, наконец-то исповедаться. Принять епитимью и получить отпущение грехов. А главное, отпущение того греха, который до сих пор был скрыт ото всех, даже от служителей Божьих. Как знать, может, именно поэтому демон мучил так нещадно?

— Я верю. Передай мое почтение сеньоре Леонеле, — сказал де Лара и улыбнулся.

От его улыбки полегчало и потеплело на сердце.

Сеньор, мой сеньор. Ну зачем вы такой добрый?

Хасинто выехал из замка еще до полудня. Впереди — путь домой, над головой — беременное грозой небо. Оно вот-вот придавит своим брюхом и крошечную деревню на горизонте, и буковую рощу, где часто охотились с соколами, и недалекую горную цепь, за которой лежат владения де Вела, оставшиеся без наследника. Без Диего.

Вот бы небо обрушилось на мир, разродилось дождем! Если же ливень утопит Хасинто — будет вовсе славно. Может, смоет все грехи.

Жаль только, что по хотению людей небеса на землю не падают…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Камиза — нижняя рубаха, служившая также подобием белья.

2

Pater noster (лат.) — Отче наш.

3

Confiteor Deo omnipotenti (лат.) — «Каюсь перед Богом всемогущим». Покаянная молитва, обращенная к Богу.

4

Рико омбре (от исп. rico — богатый, знатный и hombre — человек) — в средневековой Испании (Леоне и Кастилии, Арагоне, Наварре) представитель высшей знати.

5

Эскудеро (исп.) — оруженосец, щитоносец

6

Mierda (исп.) — дерьмо

7

Шоссы (фр. chausses) — узкие плотные чулки. С помощью завязок крепились к поясу, пропущенному через верхнюю часть брэ — коротких широких штанов.

8

Имеется в виду Альфонсо VII, правящий королевством Леон и Кастилия в период 1126–1157 гг. В 1135 году в г. Леон короновался как император всей Испании.

9

Молитва девятого часа — приблизительно в 3 часа дня (девятый час от восхода солнца)

10

Valeroso (исп.) — отважный

11

Бегетрия (исп. — behetria) — вольная крестьянская община в средневековой Испании

12

Сантьяго-де-Компостела(галис. Santiago de Compostela, исп. Santiago de Compostela) — город в Галисии, образовавшийся вокруг Сантьягского собора. По преданию, в нем захоронены останки апостола Иакова

13

Domine quis habitabit in tabernaculo tuo aut quis requiescet in monte sancto tuo (14-ый Псалом Давида, лат.) — Господи! кто может пребывать в жилище Твоем? Кто может обитать на святой горе Твоей?

14

Qui ingreditur sine macula et operatur iustitiam (14-ый Псалом Давида, лат.) — Тот, кто ходит непорочно и делает правду, и говорит истину в сердце своем

15

Pater noster qui in celis es, sanctificetur nomen tuum (лат.) — Отец наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё

16

Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo (лат.) — И не введи нас в искушение, но избавь нас от зла

17

Формула христианской католической церкви, которой заканчивались богослужения. Ite missa est (лат.) — Идите, [собрание] распущено. Deo gratias (лат.) — Благодарение Богу

18

Консехо — городская община

19

«Песнь о моем Сиде» (Cantar de mio Cid), перевод со староиспанского Ю. Корнеева.

20

Сюрко — в 12 веке длинный и просторный плащ чуть ниже колена и без рукавов. Его носили для защиты кольчуги от нагрева солнцем, от влаги во время плохой погоды и от крови во время сражения

21

Соларьегос — зависимые крестьяне

22

Йашраб — транскрипция арабского «пить»

23

In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen. (лат.) — Во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь

24

Symbolum Nicaenum (лат.) — цитата из Никейского символа веры: «Верую в Бога единого, Отца всемогущего…»

25

Pax tecum (лат.) — Мир с тобой

26

Аделантадо (исп. adelantado) — в Средние века и Новое время — должностное лицо, назначавшееся монархом Кастилии для осуществления на определенной территории функций управления и судопроизводства.

27

Мосарабы — собирательное название для христиан, проживавших на территориях Пиренейского полуострова, находящихся под контролем мусульман

28

Перевод покаянной молитвы «Confiteor Deo omnipotenti…»

29

50-й псалом из Псалтыря Давида — «Miserere mei Deus» (лат.)

30

Сielos claros (исп.) — чистое небо.

Content

Марина Аэзида
Хасинто
Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 9

Примечания