Н. Н. Бурденко

Военный госпиталь. Записки первого нейрохирурга

© Н. Н. Бурденко

© ООО «Издательство Родина», 2020

* * *

Общая характеристика организации первой помощи на фронте за первый год войны (1914–1915)

Первая помощь на войне — труднейший вопрос военно-полевой хирургии. Хирурги цивилизованных народов неустанно побуждали администрацию к тщательной разработке этого вопроса. Первые основы современной структуры были намечены, усвоены и выявлены нашим великим соотечественником Н. И. Пироговым и в деталях разработаны целым рядом выдающихся ученых-хирургов. Все эти указания легли в основу современного законодательства о подаче первой помощи, и в главнейших европейских армиях они одинаковы, варьируясь лишь в деталях и численной силе.

В России они резко и выгодно отличаются необычайно развитой деятельностью частных организаций на фронте, чего не было ни у наших друзей, ни у наших врагов. Позволю себе в кратких словах напомнить схему военно-санитарных организаций.

Наша основная военно-санитарная организация, воплотившая заветы Н. И. Пирогова, является теоретически стройной и очень сильной. Органами для подачи первой помощи являются передовые, полковые и главные дивизионные перевязочные пункты.

Передовые перевязочные пункты иногда разбиваются на три подотдела: батальонный, полковой перевязочный пункт и полковой околодок. Иногда эти подразделения невыгодно располагаются, становясь в затылок.

Передовые перевязочные пункты располагают сильными средствами: значительным штатом врачей, сильным, даже слишком, оборудованием, инструментами и инвентарем, значительным штатом низшего санитарного персонала и, к сожалению, скромными транспортными средствами конной тяги.

Главный перевязочный пункт — второе звено в цепи военно-санитарной организации — является коллектором для сети передовых перевязочных пунктов. Он призван обслуживать интересы дивизии, углубляя в медицинском отношении деятельность передового перевязочного пункта, и снабжен предметами дивизионных лазаретов времен японской войны с соответствующими штатами врачебного персонала, ротой носильщиков и санитарным транспортом.

В основу деятельности передовых и главных перевязочных пунктов положены задания: превентивная борьба с вторичной инфекцией, охрана раны, охрана сил, неотложная хирургическая помощь, подготовка к транспорту и самый транспорт в пределах фронта. Поэтому в состав деятельности входит врачевание, питание, сортировка по роду и тяжести ранения для транспорта.

Если просмотреть штаты полковых перевязочных пунктов и дивизионных перевязочных отрядов (16 одноконных двуколок для передового пункта и 22 — для главного перевязочного пункта), уже a priori нужно было предположить, что они в своей деятельности при современной войне будут затруднены: и тот, и другой — недостаточными транспортными средствами, а второй, т. е. дивизионный передовой отряд, — и врачебным персоналом (4 врача). Этого нужно было ожидать как по указаниям военных властей, так и по опыту минувшей войны, когда транспортный вопрос принял грозный и катастрофический характер, как об этом писал д-р Крейндель.

В 1902 году, когда армия была миллионного состава, специальных транспортных средств было всего-навсего на 4000 человек. Во время Русско-японской войны, судя по словам проф. Е. В. Павлова, нужда испытывалась огромная, и на месте было начато формирование заново транспортов в 100 двуколок и полутранспортов. Но и со всем тем во время боев при Ляояне и Шахе армия располагала пятью двуколочными транспортами и шестью полутранспортами, т. е. 800 двуколками (800×2=1600 раненых) при потерях ранеными в 15 000 и 30 000 человек; во время Мукденского боя — 5 транспортов, 10 полутранспортов, 2 армейских транспорта и 8 транспортов вьючных, всего подъемом на 3000 раненых; интендантские фурманки вывезли при Мукдене всего 4200 раненых. Без вести пропавших при Шахе было 4834, при Мукдене — 27 929.

Нужно отдать долг справедливости Военно-санитарному ведомству, которое в 1912 году разработало вопрос о транспортах, дав ему скромную по размеру, но должную постановку. Однако ему не удалось провести этот вопрос целиком, а то, что было проведено, оказалось недостаточным; да и то, что ведомством было предложено, все-таки было мало, если принять во внимание, что современные войны, всасывающие на фронт миллионные армии и чудовищные технические средства, дают колоссальные цифры потерь. Если взять для иллюстрации в общих цифрах, в абсолютных и процентных цифрах потери современных войн, Русско-японской и франко-прусской, мы увидим:

Нужно при этом еще заметить, что потери в Русско-японскую войну происходили не при горячих схватках и кратковременных битвах, а при затяжных боях, что позволяет высокие цифры потерь относить за счет действия оружия.

Настоящая война дает более высокие цифры. Поэтому фронт потребовал усиления военно-санитарной организации в районе полков и дивизий.

Вот на это требование жизни и ответили общественные организации, влив на фронт свои силы в виде передовых перевязочных отрядов. По количеству учреждений подачи первой помощи первое место принадлежит Красному Кресту, затем в нисходящем порядке идут Земский союз, Союз городов, Общедворянские организации и организации частных лиц и Северопомощь.

Все поименованные организации своими учреждениями создали могущественный резерв для основной военно-санитарной организации, с помощью которого мы можем считать количественно первую помощь нашей армии почти обеспеченной. Тип учреждений первой помощи названных организаций — тот же, что и в военно-санитарной организации, но номенклатура иная и разнообразная, что зависит от функций передовых и главных перевязочных пунктов с их тремя кардинальными задачами: охрана раны, охрана сил, охрана жизни раненого — перевязка, питание, транспорт (ручной, конный, автомобильный). Обладая большей инициативой, столь ценной в непрестанно изменчивой атмосфере фронтовой деятельности, общественные организации в своих фронтовых учреждениях выявили сильнее первую, вторую или третью из кардинальных функций подачи первой помощи на фронте; отсюда родилось многообразие типов и номенклатуры фронтовых учреждений общественных организаций.

Передовые перевязочные отряды Красного Креста выделяют от себя летучки или вьючный отряд, сами оставаясь на линии или передовых, или главных перевязочных пунктов.

В своем составе они имеют транспорт значительной силы и врачебный персонал из 3 врачей, 2 сестер, команду носильщиков в 150 человек.

Аналогичные, но более сильные передовые отряды Земской организации и Союза городов имеют летучки, совершенно аналогичные передовым перевязочным пунктам, лазареты с функциями, аналогичными главным перевязочным пунктам военно-санитарной организации, и свои склады, которые в отчетах называются базами. Эти подотделы охраняют между собой органическую связь, транспортами перевозя раненых от летучек к своим лазаретам, т. е., другими словами, воспроизводят план военно-санитарной организации, подчеркивая жизненность ее структуры. Действуют они иногда слишком изолированно в ущерб нужной на фронте компактности.

Союз городов, посылая отряды, дает, в сущности, ту же организацию. Параллельно с указанным типом существуют учреждения с превалирующим выявлением медицинской помощи, как, например, специальные хирургические отряды Красного Креста; но их немного — всего шесть; возникли они по инициативе проф. Сапежко и функционируют на Юго-Западном фронте гораздо больше перевязочно-питательных пунктов и питательных пунктов.

Кроме того, существует значительное количество малых перевязочно-питательных летучих отрядов, имеющих специальное назначение — обслужить ту или иную определенную войсковую часть, корпус, дивизию или полк.

Фронтовые транспорты, специально оборудованные как таковые, имеются в значительном количестве в Красном Кресте, в организации земств и в городских организациях. Чтобы судить об общей силе транспорта, позволю себе указать на такие цифры: Красный Крест имеет 1400 повозок, Общеземская организация — 1600.

Все названные учреждения, в иерархическом отношении подчиненные и зависимые от различных организаций, первое время создавали пестроту номенклатуры, пестроту стремлений и известную долю суеты, неизбежную при многовластии.

По закону все они должны были подчиниться главноуполномоченным Красного Креста, но фактически это не всюду прошло. Однако к чести фронтовых работников надо сказать, что здоровый общественный инстинкт, навык общественной работы и единая великая цель — все для армии — сделали свое дело: трения сгладились, наладилось более или менее правильное взаимоотношение, и в настоящее время создалась такая структура. Все общественные организации получают общие директивы от начальника санитарной части фронта, в армиях — от начальника санитарных отделов; в выполнении сохраняют право самоопределения, то расширяя, то сужая свою деятельность в зависимости от ориентировки на месте. Определенная степень свободной инициативы является неоценимо полезной во время некоторых боев при расположении войсковой части на такой местности, где пути, на которых базируется часть, не совпадают с путями оттока раненых. Приданные же войскам лечебно-санитарные учреждения должны держаться первых, тогда может создаться крайне неприятное положение: раненые потекут мимо санитарных учреждений военно-санитарной организации, ибо последние, по тактическим соображениям, не могут отрываться от своей части. В отчете Русско-японской войны можно читать: «Значительная часть миновала главные перевязочные пункты, и последние не в полной мере выполняли свое назначение. Нередко полковые врачи, во избежание напрасной потери времени и для сокращения пути, направляли раненых, минуя главный перевязочный пункт. Причинами слабой деятельности главных перевязочных пунктов были отчасти их малая подвижность, а подчас и неправильный выбор для них мест. Через главные перевязочные пункты за кампанию 1904 года прошло всего 31,4 % раненых».

В настоящую войну этого печального явления, как правило, не наблюдается, но аналогичные факты неизбежны, и тут-то учреждения общественных организаций, располагая правом большей инициативы и большей свободы передвижений, оказывают существенную помощь, встречая потом раненых.

Такого рода факты, между прочим, породили — главным образом в организации Красного Креста — устройство импровизированных питательно-перевязочных поездов, которые по возможности заходят глубоко в толщу фронта и принимают раненых прямо с передовых перевязочных пунктов.

Переходя к характеристике деятельности передовых и главных перевязочных пунктов, мы должны, к сожалению, отметить следующий факт в деятельности частных организаций: в первый период войны общественные организации увлекались общим лозунгом нести помощь на поле битвы, и это увлечение отвлекло внимание от властного требования, получившего во всех армиях право гражданства — мощной эвакуации. Очевидно, им не было поставлено точно сформулированной конкретной задачи в центре, ибо поправки шли уже на фронте, и оттуда раздавались требования о транспортах.

Общественные организации невольно и, может быть, бессознательно платили дань принципу лечения на месте, теперь уже отжившему и всюду оставленному. Часть передовых отрядов, например, земской организации была отправлена на фронт без транспортных средств, и уже на месте они должны были формировать транспорты и заводить кадры носильщиков.

Красный Крест, наученный горьким опытом минувшей кампании, со своей стороны сделал очень много существенных изменений в своей организации, снабдив, во-первых, все свои передовые отряды транспортными средствами, во-вторых, придав передовым отрядам команду носильщиков, в-третьих, организовав специальные транспорты исключительно для обслуживания фронта, в-четвертых, придав санитарные автомобили к управлениям особо уполномоченных, где они играют роль резервов, способных быть переброшенными в нужное время и в нужное место.

Союз городов все более и более проникается сознанием необходимости иметь транспортные средства на фронте; мы читаем в отчете Союза городов следующее: «Опыт показал, что передовые отряды тем производительнее работают для своей главной цели, чем более развиты их транспортные средства, и притом так, чтобы транспорты могли временами отрываться от отрядов, к которым они присоединились, и устремляться на помощь в места наиболее острой нужды самостоятельно». Именно с этой целью в ближайшее время Союз городов организует цепь транспортов для специальной перевозки раненых. На съезде представителей Союза городов 12–14 марта принята резолюция: признать необходимым увеличение транспортных сил фронтовых комитетов учреждением как санитарных транспортов, так и транспортных обозов, а также оборудование автомобильных колонн.

Благодаря этому в некоторых армиях количество транспортных средств доведено почти до состояния насыщенности. Однако до насыщенности всех фронтов далеко, и развитие эвакуационной деятельности нуждается в большем внимании со стороны общественных организаций, которые, несомненно, должны согласовать свою деятельность с военно-санитарной организацией в смысле насыщения армии транспортными средствами; перегрузка в этом отношении также имеет свои отрицательные стороны, но, я думаю, до этого дело не дойдет.

Лишь с удачным разрешением транспортного вопроса будет рационально разрешена задача подачи первой помощи в медицинском отношении как на передовом перевязочном пункте, так и на главном.

Если мы примем во внимание общественные правила для деятельности перевязочных передовых пунктов, то есть: 1) разделение раненых по категории, 2) мероприятия для поднятия сил и подкрепления раненых, 3) ревизию наложенных повязок и наложение защищающих и поддерживающих повязок, и далее будем иметь в виду, что всякое хирургическое вмешательство на передовом перевязочном пункте ради каких бы то ни было целей, кроме подготовки раненого к транспорту, в тесном смысле этого слова не только не показано, а прямо противопоказано, то мы придем к выводу, что правильная организация передовых перевязочных пунктов зависит не столько от их индивидуальной оборудованности, сколько от рациональной постановки транспортной службы. Передовой перевязочный пункт лишь тогда и до тех пор может полезно работать, пока количество раненых не превышает определенного максимума тяжело раненных на пункте, так называемых носилочных.

И если передовой перевязочный пункт пассивен в отношении притока раненых с фронта в смысле густоты их волны, то он должен быть активен в смысле отлива этой волны в ближайший тыл. Раз он имеет для этого средства, то рациональная помощь на передовом перевязочном пункте обеспечена: будет время для правильной сортировки, для определенных медицинских пособий, направленных опять-таки к облегчению и совершенству транспорта.

Само же врачебное вмешательство — за исключением остановки кровотечений непосредственной перевязкой самого сосуда или давящей повязкой и, в крайнем случае, жгутом, трахеотомий, отнятия висящих на обрывках тканей конечностей с первичной фиксацией переломов — сводится к превентивной борьбе с вторичной инфекцией, а при ранах заведомо уже инфицированных (шрапнельные, гранатные, раны от ручных и метательных бомб) со стороны врача передового перевязочного пункта раненые нуждаются лишь в более мощной всасывающей повязке, какая она будет, асептическая или антисептическая — безразлично. В конце концов, раз асептическая или антисептическая повязки не внесут сами вторичной инфекции, роль их сыграна: антисептическая повязка, раз она накладывается только с поверхности, не заходя в глубокие щели среди рваных тканей и не соприкасаясь в них непосредственно с инфекцией, будет действовать только благодаря своим физическим свойствам (капиллярности), и в этом отношении она не отличается от асептической. Манипуляции более широкого масштаба на передовых перевязочных пунктах недопустимы. Врач исполнит свою роль, если к такой повязке он при обширных травмах и начинающихся флегмонах прибавит еще хорошие шины, обеспечив таким образом покой ране. Раскрытие ран ножом с целью обнажить дно и все трещины — не дело врачей перевязочных передовых пунктов: ни времени, ни места, ни стерильного белья у врачей этих пунктов нет. Вообще нужно сказать, что по отношению к передовым перевязочным пунктам старый лозунг «первая повязка решает участь раненого» для современной войны неприложим.

Раненый — по условиям настоящей войны — слишком поздно получает первую врачебную перевязку. На поле битвы врачебной помощи нет: она там невозможна. Современный полевой бой с бесчисленными расходами и артиллерийских снарядов, и ружейных патронов должен буквально засыпать поле битвы и пространство между цепями, — перерывов для уборки раненых не бывает, по санитарному персоналу открывается стрельба, как по воинам, и посланный врач будет или лежать в окопе, или бесполезно гибнуть. Убыль санитаров и фельдшеров в текущую войну громадна. Поэтому раненые в полевом бою остаются лежать до наступления темноты, перевязываясь сами, или с помощью товарища-соседа, или рядом невдалеке лежащего санитара, или же фельдшера. Нам удалось пока разработать немного опросных карточек, имеющих целью выяснить этот вопрос. Вот их данные.

Первичная повязка

Первичная повязка по срокам

Приведенные таблицы достаточно демонстрируют сказанное. Комментарии в смысле прогноза для течения ранений при таких условиях излишни, особенно если мы примем во внимание громадный процент рваных, большей частью от действия артиллерии, ран и величину индивидуального пакета.

В войну 1871–1872 гг. артилл. ранений было 8,2 %;

в Русско-турецкую войну 9,4 %;

в Русско-японскую 15–20 %.

Современная война последнюю цифру увеличила по меньшей мере в 1,5–2 раза.

Наконец, врачебный пункт приходится ставить от линии боя на 4–6 верст, что также задерживает оказание помощи раненым.

Кроме невольного запаздывания первой врачебной помощи, мы должны еще указать на крайне нежелательное явление, на которое необходимо обратить серьезное внимание: количественную, но не качественную, к сожалению, полипрагмазию перевязок в районе передовых перевязочных пунктов.

Бывают, и нередко, случаи, когда раненый лишь в районе передового пункта получает 3–4 перевязки: нередко располагаются по одной линии к тылу фельдшер, врач полкового передового перевязочного пункта, полковой околодок, передовой перевязочный пункт, общественные организации: множественность повязок обеспечена. Помимо всяких возможностей, вроде манипуляций и обработок по разным методам, рана лишается самого главного — покоя. Если еще допустимо снять полевую повязку самопомощи, санитара, фельдшера, то врачебные повязки снимать без настоятельной нужды недопустимо. Если эта необходимость вызывается нуждами регистрации, то всю процедуру легко упростить, сливая перевязочный пункт с полковым околодком. Если это вызывается необходимостью сортировки раненых для транспорта и отправки в тыл, то нужно это производить так, чтобы оставался от этого след, и работа в этом направлении не пропадала даром, а облегчала бы все последующие учреждения, которые, в свою очередь, должны снова и регистрировать, и сортировать. В этом отношении для всех перевязочных передовых пунктов, какой бы организации они ни были, необходимо завести единую, обязательную для всех форму регистрационной карточки — безымянную, а именную, списочную регистрацию совершенно упразднить. Тогда дело сортировки выиграет в скорости, общий учет ведется по числу выданных сортировочных карточек, тяжесть ранения — по отрывным купонам. Всякий имеющий карточку с диагнозом и указанием рода транспорта и срока смены перевязки не будет вызывать со стороны стоящих в затылок учреждений желания перевязать его из подозрения в несовершенстве перевязки.

Отсутствие этой системы порождает отчасти полипрагмазии перевязок, задерживает раненых на перевязочных пунктах до 12–16 часов и вносит путаницу, при которой раненых в живот кладут в двуколку и трясут до главного перевязочного пункта, откуда на руках несут в дивизионный лазарет. Факт печальный, но, к сожалению, нередкий, как это видно из следующей таблицы.

В течение 2 суток

Всего: 2000

Третье обстоятельство заслуживает серьезного внимания — это отсутствие единства методологии в обработке ран на передовых пунктах. Со стороны, правда, единичных врачей проявляется тенденция быть слишком активными, даже в летучках, выделяемых из передовых перевязочных отрядов. Не говоря уже об этом, мы должны указать, что великие заветы, лозунги и правила Пирогова, Бергмана, их учеников и современных хирургов — отбросить зонд и всяческие ненужные пассивные манипуляции, иммобилизировать переломы, изгнать омовение окружности ран и самых ран антисептическими растворами — не вошли в сознание всех врачей фронта, и уклонения в сторону неисполнения этих правил встречаются и констатируются в докладных записках, докладах, статьях. Слабым утешением в этом отношении может быть то, что это явление общеевропейское, чаще других жалуются на него наши враги.

Ко всему этому нужно еще указать, что на передовых перевязочных пунктах мало известна и непопулярна система клеевых повязок [клеол, мастизол, пластырные повязки по Левину (Lewin)]. Положительное достоинство двух первых типов повязок в бактериологическом смысле — простота, дешевизна, быстрота и гарантия в неподвижности, казалось бы, должны были сильно импонировать и вызывать широкое их применение, но, к сожалению, мы их почти не видим.

Рядом и в близком соседстве с передовыми перевязочными пунктами располагаются главные перевязочные пункты и аналогичные им по функции учреждения общественных организаций.

Главный перевязочный пункт является коллектором для передовых пунктов и оказывает врачебную помощь определенной категории раненых, но главным образом его роль — распределение по тяжести ранений. Если передовой перевязочный пункт должен’ в смысле сортировки сказать, как надо эвакуировать в ближайший тыл, то главный пункт должен сказать, кого надо эвакуировать и соответственным образом его приготовить, кого надо оперировать, кого надо оставить на месте. По отношению к эвакуированным главный пункт устанавливает направление и назначение, т. е. указывает этапное лечение или транспорт в тыл.

В этом отношении сортировка, документально произведенная на передовом перевязочном пункте, значительно облегчила бы сортировочную деятельность главного пункта и аналогичных ему учреждений. В настоящее время сортировка часто начинается снова, отнимая врачей от медицинского дела и создавая толпу на пунктах. Таким образом, главный перевязочный пункт есть в сущности хирургически-контрольный этап. И там, где он выполняет только эту роль, он работает с хирургической точки зрения монотонно.

Кутнер характеризует работу на главном перевязочном пункте так: нет ничего монотоннее и скучнее той деятельности, которая в наше время требуется от врачей на перевязочных пунктах.

Создатель этих пунктов Н. И. Пирогов писал, что сортировка раненых — главное дело на главном перевязочном пункте.

Хорошо организованная сортировка раненых на перевязочных пунктах и в военно-врачебных госпиталях есть главное средство для оказания правильной помощи и предупреждения беспомощности и вредной по своим последствиям неурядицы.

Сортируя раненых и отправляя их в тыл, главный пункт не дает сортировочной карточки, а дает только сопроводительную, и здесь работа сортировочная оказывается бесполезной для ‘следующего эвакуационного учреждения в виде головного эвакуационного пункта.

Врачебная деятельность главных перевязочных пунктов сводится к оказанию жизненных пособий и к основательной подготовке к транспорту тяжело раненных. Уже со времен Н. И. Пирогова усвоены военно-полевыми хирургами немногие категории оперативного вмешательства: это остановка кровотечений перевязкой сосудов, первичная ампутация при очень строгом выборе, трахеотомия, уретротомия, удаление осколков снарядов и костей только при условии серьезного беспокойства раненых, а главным образом иммобилизация конечностей — при переломах, при ранении суставов, сосудов, при обширных рваных ранах мягких частей, при ранениях черепных, чего, впрочем, иногда не делают.

Таковы были правила, преподанные Н. И. Пироговым, и в таком виде они были осуществлены во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в балканской армии, когда впервые консервативное направление было громко провозглашено и широко проведено в жизнь.

В настоящее время дело несколько изменилось. Если мы сравним процентные и абсолютные цифры операции на главных перевязочных пунктах и их характер, то мы должны установить увеличение оперативной деятельности как количественно, так и качественно, и констатировать факт, что на главном перевязочном пункте раненые после операций лежат по 5–6 дней. Нужно ли признать это явление желательным, и в чем лежит его объяснение?

Мы едва ли ошибемся, если ответим на первый вопрос отрицательно. Главный перевязочный пункт — учреждение эвакуационное по преимуществу, и широкое оперирование на нем, несомненно, отвлечет врачей от масс к интересам индивидуальным, застопорив эвакуационную работу, о чем предупреждал Н. И. Пирогов. В особенности это должно чувствоваться теперь, когда на главном перевязочном пункте работают 4 врача, а количество раненых колеблется от 200 до 3000. Едва ли эти заветы забыты хирургами, на которых выпала руководящая роль в последующие годы: проф. Вреден это ясно утвердил для Русско-японской войны. Мы не можем здесь входить в разбор всех рубрик операций, но обратим внимание на большое количество удалений осколков снарядов и осколков костей. Эти не невинные операции не имеют жизненных показаний и просто настоятельных показаний, если осколки снарядов и костей не причиняют болей давлением на нервные стволы или не режут кожу. Вообще же искание пуль, отломков снарядов при несовершенной асептике, при торопливости, среди кровоизлияния и ушибленных тканей — операция очень опасная. К исканию пуль и осколков создатели военно-полевой хирургии относились отрицательно, выдвигая лозунгом: будущее военной хирургии — изгнание debridement. Об этом тем более приходится говорить, что индивидуальность хирургов в этом отношении играет немалую роль, т. е., другими словами, приходится констатировать отсутствие единства методологии. Процент операций на главных перевязочных пунктах колеблется от 1 до 7, и чем более опытный хирург работает, тем меньше он делает операций.

При усилении оперативной деятельности количество иммобилизационных повязок слишком мало: оно меньше, чем в русско-турецкую войну, где гипсовые повязки были в отношении 1 к 32 раненым, у нас — в отношении 1 к 60. При этом гипсовая повязка совершенно исчезла с фронта, о чем нужно очень пожалеть.

(Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918 гг.). — Ред.)

Указанные явления очень серьезны, чтобы их приписывать случаю или личной инициативе хирурга. Правда, мы не можем отрицать ни того, ни другого, но нам хочется верить, что есть более солидные причины. Из них я позволю себе указать на следующие.

При современном расположении пунктов за 10–12 верст от линии боя, при поздних доставках с полей битвы, особенно при полевой войне, непозиционный хирург главного перевязочного пункта часто стоит перед дилеммой: оперировать или подвергать раненого риску запоздать с операцией (раненый уже поздно доставлен на главный перевязочный пункт). Такой дилеммы в русско-турецкую войну не было: тогда главный пункт располагался на 2–3 версты от линии боя, у нас же и передовой пункт часто должен уйти за 4–5 верст.

Далее, при больших боях в области главного перевязочного пункта скапливается значительное количество тяжело раненных, не подлежащих конному и автомобильному транспорту, и их немало (от 7 до 10 %), если принять во внимание значительное число артиллерийских ранений: речь идет о раненных в полость живота и черепа.

Эта категория раненых на главном перевязочном пункте также оперируется вопреки прямому назначению пункта и к большому тормозу его эвакуационной работы, с которой он справляется удовлетворительно только потому, что работают параллельные учреждения общественных организаций. Наш главный перевязочный пункт недостаточно могуч даже для своей задачи: аналогичные ему учреждения в армиях наших союзников и противников амбуланс французов, а также санитарная служба в 3–4 раза сильнее.

Для разрешения выдвинутых вопросов деятельности главного перевязочного пункта необходимо значительно усилить путем тесного слияния с военным главным перевязочным пунктом аналогичных учреждений общественных организаций и, кроме того, образованием особого оперативного лазарета, который взял бы на себя обязанность ухода за полостными ранеными.

Нам кажется необходимым слить в главные перевязочные пункты военно-санитарного ведомства дивизионные перевязочные отряды с передовыми перевязочными общественных организаций. Лишь только тогда главный перевязочный пункт сумеет организовать: 1) сортировочное отделение, 2) перевязочную для легко раненных, 3) отделение для неотложных операций, 4) отделение для фиксационных повязок, 5) рациональную помощь полостным раненым, хотя бы в виде доставки их в стоящий по соседству лазарет, специально назначенный для обслуживания таких раненых.

В противном случае, когда на дивизионный перевязочный отряд выпадает до 2000 раненых на 4 врачей, из которых официально только один хирург-специалист, получается картина, близкая к хаотической.

Часто ли так бывает, мы говорить не будем, но что так бывает, это знает всякий, кто работал на фронте во время сильных боев.

В пятой рубрике мы говорим о специальном для полостных ранений лазарете. Нужда в таких лазаретах велика, и некоторые дивизии развивают в этом направлении деятельность с несомненными результатами; укажу, например, на деятельность Бессарабского отряда в одной из армий, на деятельность стоявшего в Грузове под Жирардовым лазарета и др., где производились полостные операции вблизи фронта, чем доказывается возможность и польза такой деятельности. Я не буду здесь распространяться о том, как организовать уход и когда нужно транспортировать оперированного с полостным ранением или неоперированного: укажу только на один факт во время боев под Шавлями, откуда эвакуация шла на Митаву; я нашел в Митаве только одного раненного в живот, в области печени (Латышский лазарет). Такую роль мы отводим исключительно лазаретам частных организаций как обладающим более живой эластичностью, приспособляемостью и правом отрываться от частей, которые они обслуживают (сравнительно с дивизионными лазаретами).

Это станет еще более необходимым, если мы примем во внимание новые функции главных перевязочных пунктов: производить предохранительные прививки — противостолбнячные и противогнойные. Это дело для нашей армии может быть еще новое, но оно должно быть поставлено наравне с предохранительными прививками против тифа и холеры. Такое задание потребует от персонала главного перевязочного пункта большого напряжения сил и внимания. Главный перевязочный пункт — единственное место, где имеет смысл делать предохранительные прививки. Масса раненых после боев идет с повязками главных перевязочных пунктов далеко в тыл. Можно смело сказать: насколько часты перевязки на линии фронта, настолько редки они во время прохода раненых в зоне «главный перевязочный пункт — тыловой пункт». Прохождение этой зоны затягивается иногда на недели, т. е. на такой промежуток времени, когда развиваются флегмоны и столбняки при коротком инкубационном периоде. Этапные учреждения и перевязочные головных эвакуационных пунктов не в достаточной мере развиты для приема больных масс: как правило, при головных эвакуационных пунктах отсутствовали сортировочные, а где они были — поражали своей малой емкостью. Да и в структуре этих учреждений сортировочная деятельность была разработана более теоретически, чем практически — нам этого нужно было бы ожидать.

Поэтому сортировка раненых большею частью производится на улицах, на подводах или при обходе вагонов. Нередки были случаи погрузки в вагоны умирающих и помещения в этапные лазареты легко раненных, энергично жалующихся.

Все это и заставляет обратить серьезное внимание на главный перевязочный пункт и добиваться его усиления в данный момент, придания ему отрядов частных организаций, а в будущем — его коренной реформы.

Едва ли можно восторгаться тем, что перевязочные отряды пропускают тысячи; пропускание и оказание рациональной помощи в перевязочном отряде позволительно смешивать только профанам или бумажным деятелям.

Для иллюстрации сказанного позволю себе привести небольшую статистику (24 000 человек).

Прохождение от перевязочного отряда до тылового

Эти раненые не пользовались этапными перевязками.

Иногда раненые с повязкой перевязочного отряда попадают в Петроград. Из этого ясно, какая громадная роль в судьбе раненого выпадает на долю перевязочного отряда; кроме того, что уже совершенно недопустимо, этому же учреждению поручаются задачи обсервации инфекционных больных и функции заразных лазаретов.

В заключение должен указать, что в оперативной деятельности главных перевязочных пунктов так же, как на передовом перевязочном пункте, замечается очень резко отсутствие методологии в лечении ран, и было бы трудно этого требовать и ожидать от того пестрого состава врачей, который по условиям нынешней войны заполнил кадры полковых врачей и дивизионных лечебных учреждений. Если просмотреть личные составы врачей как в военном ведомстве, так и в учреждениях общественных организаций, то мы найдем очень много солидных представителей различных областей медицины, практически не занимавшихся хирургией вообще и военно-полевой хирургией в частности; наряду с ними имеются значительные кадры врачей ускоренных выпусков последних двух лет. Конечно, трудно было бы требовать от тех и других теоретического и практического знания требований военно-полевой хирургии, которая, при всей своей простоте, с технической стороны требует определенных навыков и, может быть, самого главного — поступать по определенному и испытанному шаблону, в котором достигается определенный темп работы с минимальными погрешностями против основных требований науки лечения ран. В сущности, на фронте, равно как и в тылу, имеется достаточное количество хирургов, которые могли бы быть использованы более продуктивно, и которые могли бы внести определенную методику в лечение ран и в деятельность учреждений подачи первой помощи, если бы они явились в войсковые части вроде консультирующих хирургов без несения каких бы то ни было административных обязанностей и без причисления к тому или иному учреждению, а к целой части — будь то армия, корпус, как это практикуется, и, по-видимому, с большим успехом, у наших друзей и противников. Красный Крест в этом отношении сделал попытку, которую, однако, не провел последовательно, о чем приходится очень жалеть и выразить пожелание, чтобы этот естественный и возможно более продуктивный способ использования хирургических сил получил общее признание.

Второе, что необходимо сделать, — это создать специально хирургические резервы, способные к быстрой переброске в нужное время в нужное место.

Мы не раз переживали тяжелые моменты и будем переживать их от недостатка этих резервов или, вернее, недостатка организаций: об этом пусть заявят те кадры врачей, которые, сидя в недалеком тылу, ходят во время боев без дела, в зависимости от эвакуационного направления потока раненых, мимо ближайшего тыла в самый отдаленный.

Каковы будут эти резервы — корпусные, армейские, фронтовые или общеармейские — я не берусь сейчас в деталях обсуждать, но эта организация должна быть; все представители организаций в один голос заявляют: «У нас нет хирургов». Совершенно верно: их нет очень часто во время боев на месте, они распылены, и польза от них ускользает.

К вопросу об устройстве управления в военно-санитарном ведомстве

То, что я буду говорить, не будет исчерпывающим ответом на вопрос, какова должна быть сущность санитарного строительства в армии. Вопрос этот большой, и ставится всеми: учеными, администраторами, равно и теми, кого касается санитарное дело. На него вполне можно ответить только тогда, когда мы учтем опыт мировой войны[1]. Лишь сделав полный анализ статистических данных, можно будет говорить о том, каковы были наши ошибки, и в какую сторону должно вылиться военно-санитарное дело, военно-санитарные организации.

Ради ясности нам придется здесь сделать отступление, чтобы охарактеризовать в кратких чертах санитарную часть недавнего прошлого.

Построение нашего Военно-санитарного ведомства покоится на истинах, выработанных опытом прошлого столетия и принятых в армиях как наших друзей, так и врагов. Но у нас они получили странную реализацию благодаря системе искусственного подбора кадров.

Многое принимало уродливые формы, невозможно было выявить свои личные дарования. Наше Военно-санитарное ведомство не могло не разделить общей участи всех учреждений бюрократического строя.

Все это создало чрезвычайно тяжелые условия, и особенно во время войны; у врача вместо творческой работы накапливался целый ряд бумажных дел, часто мешавших ему работать продуктивно. Мы не будем здесь выяснять во всей подробности это обстоятельство и указывать цепь причинных моментов, ограничимся только указанием, что врачебно-санитарная деятельность на фронте должна регулироваться двумя факторами: оперативными заданиями высшего командного состава и его планами и требованиями научно-техническими. Выработать определенную эластичность для исполнения того и другого всегда было, есть и будет искусством врачебно-санитарной администрации. Искусство это трудное, и оно должно предполагать определенные условия, когда исполнительным органам будет предоставлена возможность и точно исполнять, и продуктивно работать, внося в свою деятельность необходимый почин и творчество. Очень часто, к сожалению, мы были свидетелями, что по чисто формальным причинам учреждение и целые кадры людей оставались неиспользованными вследствие именно отсутствия эластичности врачебно-санитарной организации Ведомства. Например, в Русско-японскую войну через главные перевязочные пункты прошло всего только 40 % раненых; остальные 60 % прошли мимо: пункты были расположены в стороне от путей естественного притока раненых. Оставить мертвые точки и перейти на живые линии врачи учреждений не могли без определенных формальных, часто длительных и запоздалых сношений с надлежащими инстанциями. Конечно, никому не придет в голову говорить о самостоятельной тактике и стратегии врача перевязочного пункта, но определенные коррективы в служебном механизме нужно сделать: если каждому солдату надлежит быть сознательным, и если ему дается во время разведок и мелких боев значительная доля личной инициативы, то нужно дать и военному врачу определенные границы самоопределения. Как массового явления в настоящую войну — этого нет, но аналогичных случаев все-таки больше, чем для того, чтобы можно было говорить о них только как об исключениях!

Хуже дело с так называемыми вторыми дивизионными лазаретами.

Крайне неудовлетворительно обстоит дело с работой головных эвакуационных пунктов. Сколько раз они являлись к концу ситуации вместо того, чтобы служить не только для предупредительной подготовки ее, а хотя бы во время ее: я укачу на Лодзь, Скерневицы, Вержболово, Кейданы, Радзивилишки, Шавли. Здесь, кроме того, сказывалось и еще одно обстоятельство, которое давало себя тяжко чувствовать во всех учреждениях Военно-санитарного ведомства — это система кредитования. Приходилось видеть у начальников головных эвакуационных пунктов робость использования предоставленных им кредитов, а у главных врачей — отсутствие таковых.

Приведу еще один пример. При начале отступления на одном тыловом этапном пункте, в силу отсутствия приказа об остановке увеличения маршевых рот, начало прибывать пополнение день ото дня, возрастая до пяти тысяч человек. При непрерывной работе кухни этапа можно было накормить 6–8 тысяч человек. Местные власти начинали приходить в отчаяние, справедливо представляя себе длительность бумажной волокиты с интенданством по поводу необходимости увеличить кухни и запасы, на что потребовалась бы не одна неделя. Земский союз через своих агентов в течение несколько часов мог оборудовать кухню на тысячу человек, а через сутки обслуживал пять тысяч человек, в дальнейшем же отпускал до 20 тысяч обедов в сутки.

И вот, когда говорят о неуспешной работе Военно-санитарного ведомства и приводят назидательный и поучительный пример деятельности Земского и Городского союзов и Красного Креста, то всегда упускают неравенство положений, в которых работают те и другие; забывают, что у Военно-санитарного ведомства не хватает двух жизненных нервов — двух прав: права инициативы и права кредита. В то время как частные организации таковыми правами были награждены в полной мере, Военно-санитарное ведомство таких прав было лишено. И что получилось?

Если взять личный состав Военно-санитарного ведомства, то найдем, что из 20 тысяч врачей 25 % кадровых врачей, остальная масса призвана из запаса: люди, не зараженные духом бюрократии, не связанные чиновничьими традициями. И что же мы видим?

Люди, наделенные идеалами и навыками организаций общественного типа, явившиеся в роли чинов Военно-санитарного ведомства, не сделали ничего. Если некоторые из них вступали в борьбу с рутиной Ведомства, то иногда счастливым единицам удавалось создать то или другое благоприятное положение, выявить начала, к которым тот или другой врач привык в мирное время, например, в проведении целого ряда санитарных мероприятий в условиях примитивной обстановки и широкой импровизации.

Мне теперь представляется понятной борьба представителей Красного Креста с представителями Военно-санитарного ведомства на фронте, с одной стороны, и с представителями высшего чиновничества Военно-санитарного ведомства в центре — с другой.

То же делали Земский и Городской союзы; их представители тоже отстаивали свои права от посягательств, но они шли другим путем сравнительно с Красным Крестом: они располагали громадным кредитом, и в этом было их преимущество. Уже в начале кампании, т. е. в конце 1914 г. и в первой половине 1915 г., Земский союз только по Западному фронту представил свою предварительную смету на 5 миллионов рублей для организации санитарной работы, причем в расходовании этих сумм после принципиальной оценки в центре комитету Западного фронта была предоставлена широкая инициатива. То же самое было и в Красном Кресте. Мне особенно ярко врезалась в память операция под Лодзью, где Красный Крест, располагая правом кредита, мог снабдить приютом, продовольствием, перевязочным материалом и теплым бельем отрезанную армию, и где военно-санитарные армейские учреждения оставили около 3000 человек без ухода, уведя в ночь на 21 ноября 1914 года свои дивизионные лазареты.

Я привожу только резкие примеры, но тяжесть положения — не в этих примерах, а в повседневной мертвой рутине и педантократии.

Пример общественных организаций приводит нас к выводу о необходимости коренным образом пересмотреть вопрос о правах Военно-санитарного ведомства в смысле наделения их правом кредита и инициативы.

Не предрешая пока других вопросов военно-санитарного строительства, я должен сказать, что если Военно-санитарное ведомство получит эти права, то встанет лицом к лицу с одним существенным вопросом, а именно: это повлечет ломку иерархического уклада в смысле выделения ведомства в самостоятельную организацию с нисходящей прямой вместо зигзагообразной подчиненности военного врача через строевое начальство высшим военно-санитарным органам. Мы не будем здесь долго останавливаться на этом вопросе, но укажем только на то, что этот вопрос чрезвычайно важный и требующий к себе большого внимания. Если вы дадите себе труд просмотреть всякого рода резолюции, идущие как от малых, так и больших коллективов, вы найдете одно и то же: поставить этот вопрос на очередь и приступить к его разрешению в смысле создания врачебно-санитарного корпуса. Употребляя этот термин, мы должны оговориться: мы понимаем этот термин в смысле выделения Военно-санитарного ведомства в самостоятельную часть с правами, как я уже выше указал, кредита и инициативы. В настоящее время дивизионные и корпусные врачи подчинены начальникам дивизии и командирам корпусов, а по специальной службе с доклада своим начальникам исполняют указания: первые — корпусных врачей, а последние — начальников санитарных отделов и начальника санитарной части армий фронта. На этой почве возникло много недоразумений с деятельностью головных эвакуационных пунктов, и, к сожалению, не к вящей пользе эвакуации.

Нельзя говорить о какой-либо искусственной изоляции военно-санитарного дела, особенно на войне, но придать ему определенную гибкость и эластичность необходимо. Военно-санитарная деятельность связана с определенными заданиями стековых частей, и в этой области приказ военного начальства является отправной точкой деятельности врачебно-санитарной; в части же преимущественно санитарной врачебно-санитарное ведомство должно само ставить себе цели и разрабатывать планы в порядке инициативы.

Из-за отсутствия у Военно-санитарного ведомства прав кредита и инициативы и недостаточной эластичности его деятельности к нему родилось недоверчивое отношение в обществе. Вследствие этого рядом с Военно-санитарным ведомством из-за недоверия к его силам, из-за недоверия к его творческому порыву начал и сверху и снизу возникать целый ряд организаций. Пошли надстройки, и они шли как сверху и снизу, так и параллельно. Так возникли: управление верховного начальника санитарной и эвакуационной части принца Ольденбургского, целый ряд комитетов высочайших особ, целый ряд особых шефских организаций и т. д. Параллельно с ними возникают мощные общественные организации — общеземские и общегородские. Одновременно с этим снизу началась организация врачебных слоев, создался ряд совещаний, съездов, которые приобретали права петиций, из петиций рождались директивы и т. д. Я знаю случай, когда представители Военно-санитарного ведомства должны были идти по пути, по которому их вела жизнь: укажу хотя бы только на вопрос о прививках.

Естественно, что возникшие за счет косности Военно-санитарного ведомства, из-за недостатка доверия к его порыву, из-за недостатка доверия к его творческой энергии организации приняли на себя задачу разрешения военно-санитарных заданий; нужно сказать правду, исторически тяжелую правду, что у нас в военно-санитарном деле преобладали любители — военно-санитарное дело вели люди, не имеющие никакого профессионального стажа; они принесли туда очень малый теоретический запас сведений, принесли проблематический запас опыта; принесли, может быть, только одно желание работать в любимом ими деле санитарии. Получился опасный прецедент, был произведен ряд рискованных экспериментов, ближайшим объектом которых являлся индивидуум, а отдаленным — благополучие войска, нации.

Вот те обстоятельства, которые заставили желать коренного пересмотра тех основ, на которых должен строиться весь уклад военно-санитарного дела русской армии. Быть может, назрел вопрос о реформе в смысле организации унитарной системы помощи на театре военных действий. Но, несомненно, назрел этот вопрос в основной организации, именно в самом Военно-санитарном ведомстве.

Перед Военно-санитарным ведомством поставлен целый ряд насущнейших задач, при разрешении которых надо, с одной стороны, уничтожить печальные ненормальности прошлого, с другой — пытаться заложить здоровые начала будущей организации, и с третьей — создать для нашего переходного времени такие формы, которые совпали бы с течением жизни, и которые провели бы корабль санитарного благополучия через это переходное время сколько-нибудь удовлетворительно.

Эти задачи чрезвычайно крупны и ответственны.

Первая задача сложна потому, что слишком много накопилось ненормальных явлений в жизни Военно-санитарного ведомства в прошлом, слишком тесными нитями переплетены они между собой, слишком определенная создалась атмосфера, чтобы можно было сплеча разрубить этот гордиев узел, не внося разрухи при таком образе действий в самую работу ведомства в переживаемую нами минуту. В этом последнем лежит огромная ответственность предстоящей задачи: неосторожно порванная цепь может тяжело ударить и по армии, и по военным врачам.

Сложность и ответственность второй задачи — закладка фундамента для рационального устройства Военно-санитарного ведомства — понятны сами собой; еще не выкристаллизовались общие основы будущего строительства всей России, а только по ним и придется строить в будущем военно-санитарное дело, которое должно быть не чем-то обособленным, а гармоничной частью общего целого. Когда мы примем то или другое решение, тогда мы будем говорить об этом.

Из изложенного ясно, что ко всем тем мероприятиям, которые излагаются ниже, надо относиться со строгим учетом переживаемого момента и трудностей проведения в жизнь многого того, что могло бы удовлетворить с точки зрения наиболее целесообразных мероприятий. Необходимость постепенного введения без вреда для армии новых начал — вот тот угол зрения, с которого мы должны трактовать и решать те или другие мероприятия.

Первая наиболее крупная ненормальность в Военно-санитарном ведомстве, недопустимая по самому существу своему, — это его ведомственный департаментский уклад. Критика была невозможна. Мы знаем, что отчеты о Русско-японской войне, появившиеся в 1914 году, до вчерашнего дня лежали под спудом, и только теперь их удалось извлечь из недр канцелярии и пустить в общий оборот. Многим этот отчет не нравился, а все, благодаря этим немногим, не имели возможности воспользоваться его практическими выводами. Это лишало возможности всю страну принять то или другое критическое отношение. Нужно принять во внимание то, что, находясь в бронированном состоянии, военно-санитарное дело не обладало творческим импульсом, чтобы оно могло широко развернуть громадную работу в недрах своего ведомства по организации медицинской помощи в будущей войне: о войне говорили еще в 1912 году; война почти над нами повисла, а разве со стороны Военно-санитарного ведомства была выработана программа, был подобран персонал, разве внесена была в ученый комитет правильная расценка тех средств и материального блага этого резерва, которыми могло пользоваться Военно-санитарное ведомство? Ничего подобного не было сделано именно вследствие бронировки; не сделано было еще и потому, что Военно-санитарное ведомство отказывалось от помощи; я знаю, когда профессора предлагали свои услуги Военно-санитарному ведомству использовать их в начале войны, оно сказало, что ему профессоров не надо; приходили представители Красного Креста, предлагали организовать транспортное дело, которое было ниже всякой критики, — под Мукденом мы потеряли 25 000 раненых потому, что на всю армию у великого народа было всего 1000 повозок, в которых можно было вывезти 2000 человек, — оно тоже отказало, заявив, что дальше тылового района оно никого не пустит.

Военно-санитарное ведомство увеличивало транспорты, но его расчет был очень скромен, да и эту программу транспортного дела Ведомству разрешить во всем объеме не удалось, и дело застыло в стадии неудовлетворительных попыток. Впоследствии глава Военно-санитарного ведомства осознал свои сшибки и обратился за помощью к общественным организациям, но многое было уже трудно исправить.

Создавалась обстановка, при которой изолированное положение оказывалось угрожающим.

В ответ еа вопрос, в какой же форме при условии возможно меньшей потери времени можно было бы это осуществить, мы могли бы раздвинуть рамки, вдвинуть санитарное ведомство в общую жизнь, слить с теми гранями, с которыми оно может соприкасаться, и провести жизненные нити в страну, чтобы слиться и получить отзвук, чтобы чувствовать себя так, как чувствует себя вся страна, чтобы располагать благами как духовных накоплений, так и материального уклада.

Нам представлялось естественным желать создания одного авторитетного центрального органа, который взял бы на себя колоссальную задачу организации общегосударственной санитарии, в особенности в течение настоящей мировой войны (Первой мировой войны. — Ред.), когда России выпадает на долю помогать миллионам бойцов, призревать сотни тысяч инвалидов, лечить сотни тысяч венериков, цинготных из рядов войск и заботиться о благополучии тыла — всей родины. Еще настойчивее желание видеть такой орган, если мы представим себе очередные вопросы предстоящей демобилизации. Мы боимся, что демобилизация будет сложнее мобилизации, и мы должны быть готовы к очень многому: эвакуация, санитарный надзор, организация осадочных госпиталей для заразных больных как нашей армии, так и армии пленных, призрение инвалидов, увечных, организационная работа в прифронтовых губерниях, на которых обрушится центр тяжести демобилизующейся многомиллионной армии. Вот вопросы, которые могут сделать изоляцию Военно-санитарного ведомства трагической для всей страны. Разве мы не стояли перед трагедией в начале войны, когда не оказалось транспортов на полях битв, когда эвакуационный аппарат действовал так, что раненые с полей битвы приезжали в Москву, когда в 40 верстах от Варшавы восемь тысяч человек не могли быть перевезены в Варшаву в течение пяти дней (Гройцы)?

Военно-санитарное ведомство только через такой орган могло бы войти в контакт со всей страной и только через такой орган могло бы опираться на ресурсы всей страны в решении как насущных задач, так и могущих в недалеком будущем возникнуть — я говорю об эвакуации и демобилизации и о ликвидации тяжелых ран народа: увечий и хронических и инфекционных заболеваний военного времени.

Если через этот орган Военно-санитарное ведомство выйдет из опасного положения изолированного департамента, то теперь возникает еще более неотложный вопрос — урегулирование вопроса об объединении или слиянии деятельности организаций, параллельно работающих с Военно-санитарным ведомством как на фронте, так и в тылу, — Красный Крест, Всероссийский Земский и Городской союзы. Мы указали выше на причины возникновения и расцвета деятельности этих организаций и здесь скажем: чем ярче написаны страницы их деятельности, тем бледнее страницы истории деятельности Военно-санитарного ведомства. В отношении этих организаций Военно-санитарное ведомство не только первое время войны становилось в изолированное положение, но, что хуже всего, порой изолированность переходила свои границы, становясь нездоровым недоброжелательством, а между тем, все эти организации в своих центрах несут такую массу однородной работы, что острота вопроса о неорганизации ее теперь дошла до кульминационного пункта, особенно в связи с необходимостью щадить государственный бюджет.

Нам казалось совершенно естественным в этом направлении приступить к созданию ряда объединяющих органов по тем областям, которые выдвигались самой жизнью.

Мы относим сюда организацию целого ряда учреждений, благодаря которым мы надеемся установить выработку общих планов по санитарной работе в связи с переживаемой войной.

Быть может, слишком покажутся нагроможденными те вопросы, о которых мы будем говорить, но их нагромоздила сама жизнь, не удовлетворенная игнорированием своих требований и недавнем прошлом.

Нам казалось необходимым учреждение:

а) Центрального санитарно-статистического комитета,

б) Центрального комитета санитарного снабжения,

в) Центрального эвакуационного совещания,

г) Центрального комитета по санаторно-курортному лечению.

Раз возникнут такие учреждения, они смогут втянуть в свою работу все параллельно работающие организации в лице как их центральных комитетов, так и местных органов. Последние учреждения, сочетая центральное руководство со своим почином, при условии широкой автономии вызовут к деятельности все творческие силы и используют все материальные ресурсы страны.

Центральный санитарно-статистический комитет

После целого ряда войн прошлого столетия исследователь военно-санитарного дела будет тщетно искать отчетов, исчерпывающих вопросы медицины, санитарии, санитарной статистики, не говоря уже о демографии.

Когда нам пришлось столкнуться с Военно-санитарным ведомством, мы нашли полное отсутствие строго научно обработанных данных; нам не удалось найти статистического материала для научных обоснований строительства: были отчеты, но не было сводок. Если мы и теперь упустим на время войны весь статистический материал, который скопляется по разным учреждениям, который у нас в ведомстве остается недостаточно разработанным, то нам лично казалось, что мы понесем тяжелую и большую историческую ответственность.

Настоящая беспримерная война должна найти себе полное и всестороннее освещение как с точки зрения исторической перспективы, так и с точки зрения тех разнообразных влияний, которые война оказала и еще долгое время будет оказывать на все стороны жизни воюющих народов. Несомненно, при создавшихся новых условиях жизни научными работниками, специалистами, государственными и общественными деятелями будет создан ряд трудов и исследований, которые беспристрастно и всесторонне объяснят основные причины войны политического и экономического порядка, ее дипломатическую и чисто военную историю, а равно и последствия войны во всей широте вопроса. Научно и исчерпывающе должна быть освещена настоящая война с ее последствиями и с точки зрения медицины, санитарии, санитарной статистики и демографии. Задачи эти были чужды прежнему государственному строю, и ни одна из прежних войн не была сколько-нибудь удовлетворительно изучена и освещена в этом отношении.

Вопрос о разработке обширных, накопленных за время войны санитарно-статистических материалов является для Военного ведомства очередным и требующим безотлагательного урегулирования. Наряду с расстройством всех отраслей управления, в наследие от старого режима остались неприспособленными к выполнению своих задач и учреждения, ведающие различными отраслями общегосударственной статистики, в том числе и статистики военно-санитарной, и правильная постановка статистического дела представляется одной из очередных и неотложных задач правительственной деятельности, направленной на усовершенствование различных частей в строе государственного управления.

Имеющаяся в составе главного военно-санитарного управления так называемая санитарно-статистическая часть с ее количественно ничтожным личным составом, бюрократическим устройством, изолированностью не только от общественно-санитарной статистики, но и от военных врачей, являющихся первичной статистической инстанцией, должна быть заменена мощным, построенным на началах общественности и коллегиальности органом.

Для этой цели представлялось бы соответственным учреждение при главном военно-санитарном управлении: 1) постоянного коллегиального органа — центрального санитарно-статистического совета и 2) органа исполнительного — центрального санитарно-статистического бюро или комитета.

Основными заданиями совета должны бы быть вопросы объединения и согласования санитарно-статистических работ, производимых государственными и общественными учреждениями, обслуживающими нужды военного времени, выяснение объема и плана статистических работ, устранение повторений работ, производимых отдельными учреждениями по одним и тем же вопросам, установление соглашений о распределении статистических работ между учреждениями. Совету, далее, надлежало бы регулирование работ исполнительного органа — санитарно-статистического комитета и содействие правильной постановке в нем работ по сводке санитарно-статистических материалов настоящей войны и по текущей санитарной статистике, причем все распоряжения руководящего значения по санитарно-статистической части Военного ведомства должны бы осуществляться не иначе, как после предварительного обсуждения в совете.

В состав совета должны войти представители всех заинтересованных государственных и общественных учреждений (Военное и Морское ведомства, Красный Крест, Министерство внутренних дел, Всероссийский земский и городской союзы, Пироговская статистическая комиссия и представители статистической науки, причем совету должно быть предоставлено право широкой кооптации). Вместе с тем, в целях более тесного объединения и общения на почве коллегиального направления работ статистическим советом и комитетом должны периодически созываться съезды на основах широкого представительства местных санитарно-статистических организаций и делегатов полковых и госпитальных военно-врачебных коллегий.

Что касается проектируемого исполнительного органа — центрального санитарно-статистического комитета, — то функции его, естественно, должны заключаться: 1) в ведении всей текущей военно-санитарной статистики и 2) в исчерпывающей разработке всех собранных Военным ведомством за время войны санитарно-статистических материалов и составлении отчета по войне. Само собой разумеется, что в тех случаях, когда местные организации военного времени не смогут принять на себя самостоятельную разработку собранных ими материалов, или же такая разработка явится по существу дела излишним повторением аналогичных работ, материалы эти могли бы поступить для разработки или для объединения с другими материалами в центральный комитет на основаниях взаимного соглашения и договора.

Соответственно указанным заданиям и имеющимся статистическим материалам предстоящую работу комитета можно было бы разбить на 4 отдела:

1) отдел текущей военно-санитарной статистики,

2) отдел по разработке основных статистических карточных материалов об убитых, раненых и больных,

3) отдел по разработке специальных материалов (отчетов лечебных заведений, отчетных ведомостей войсковых частей, материалов клинических по предохранительным прививкам, по долечиванию раненых и больных воинов, хозяйственных, по эвакуации и др.),

4) отдел для собирания и разработки материалов по санитарному состоянию и демографии населения в военное время и изучения влияния войны на население в демографическом и санитарном отношении. Едва ли нужно долго останавливаться на научной и практической необходимости изучения и освещения этих вопросов: война вызвала в этом отношении такие резкие перемены, которые на долгое время наложат печать на весь уклад жизни населения.

Проектируемое учреждение должно быть компетентно и в достаточной мере обеспечено рабочими силами и средствами. Состав нового учреждения неизбежно будет очень многочислен; понятно, что только для разработки многомиллионного карточного материала о раненых и больных потребуется персонал из многих десятков счетчиков. Вместе с тем, располагая достаточным служебным персоналом и соответствующими средствами, основанное на коллегиальных началах новое учреждение будет в состоянии не только наполнять все намеченные проектом сложные и многочисленные функции, но и стать до известной степени объединяющим органом не только для военно-санитарной статистики, но и для санитарной статистики вообще.

Во главе проектируемого исполнительного комитета должен быть поставлен компетентный врач-статистик, причем в целях предоставления ему должной самостоятельности в специальном деле и в возможности непосредственного сношения с подлежащими ведомствами и учреждениями следует признать целесообразным установить за ним служебные права помощника главного военно-санитарного инспектора. Во главе каждого из четырех отделов комитета должен стоять особый заведующий с необходимым штатом помощников и счетчиков.

Новая организация потребует значительных денежных средств, но нужно думать, что в обновленной России найдутся средства для осуществления вышеуказанных задач большого культурного, научного, общественного и практического значения. Мы не скрываем от себя, что этот орган есть только часть того, что предстоит в смысле отчетности сделать по текущей войне. Настоящая война настолько потрясла весь организм государства и его экономический уклад, что санитарной статистике придется взять во внимание, не говоря о демографии, и пограничные области, — укажем хотя бы на пищевой режим и питательный паек. В последнее время все настойчивее и настойчивее выдвигается вопрос о возможности уменьшения рациона: массовые опыты вегетарианцев и физиологов в непродолжительном будущем заставят пересмотреть этот вопрос с медицинской, санитарной и экономической стороны. С этой точки зрения условия жизни нашей армии заслуживают самого серьезного отношения, да и не только армии, но и значительных групп населения.

Центральный комитет санитарного снабжения

Второй вопрос, разрешение которого возможно только путем учреждения коллектива, и который также близко примыкает к только что изложенному, — это вопрос об учете в государстве предметов санитарного снабжения, о правильном использовании внутренних и внешних рынков, планомерном и пропорциональном распределении запасов как по всему государству, так и на участках нашего тысячеверстного фронта.

Мы не будем здесь говорить об ошибках близкого прошлого. Писать о них — это значило бы писать черную историю хаоса и беспорядка в санитарном деле. Когда это будет сведено в систему, то мы, может быть, переживем немало тяжких минут при мысли о том, как много и напрасно потрачено денег, сил и добрых чувств в сравнении с малыми цифрами возвратившихся в армию, — и в сравнении с большим числом инвалидов. Мы не будем далеки от истины, если скажем, что конкуренции между Военно-санитарным ведомством и организациями было больше, чем между частными предпринимателями, причем конкуренция иногда принимала характер недопустимый. Верхом дезорганизации было распоряжение главного военно-санитарного управления приобретать на частном рынке в розницу отдельным учреждениям — перевязочным отрядам, лазаретам, госпиталям — предметы госпитальной обстановки, аппараты, инструменты и т. п. Тянулись вереницы таких покупателей от казенных учреждений к крупным центрам, выступая в качестве покупщика-обывателя с колоссальной переплатой. Мы позволим себе припомнить, с каким трудом пришлось нам лично убеждать главное военно-санитарное управление в необходимости массовых центральных заготовок, хотя казалось, что это его прямые обязанности. Далее, Главное военно-санитарное ведомство, хромая на обе ноги в деле не только запасов, но и в порядке администрации (неудачное распределение и функционирование полевых аптек и их полевых отделений), запретило, по примеру японской кампании, пользоваться запасами частных организаций. Лишь спустя долгое время оно само обратилось за помощью к общественным организациям как по оборудованию отдельных лечебных и эвакуационных учреждений, так и по обслуживанию целых районов.

В начале войны в этом направлении был отдан приказ принца Ольденбургского, но его вмешательство было на фронтах значительно ограничено, и этот приказ не был всецело выполнен на фронте.

Все это в качестве логических предпосылок приводит к одному заключению, а именно: к необходимости создать объединяющий орган по вопросам санитарного снабжения. Мы прилагаем проект основных положений такого органа.

1. При главном военно-санитарном управлении учреждается временный комитет санитарного снабжения в целях согласования заготовительных в связи с нуждами войны операций по снабжению предметами санитарного снаряжения всех ведомств, учреждений и общественных организаций, работающих для армии и флота согласно заданиям генеральных штабов.

2. На комитет возлагается: а) объединение деятельности всех учреждений военного и других ведомств и общественных организаций, производящих заготовки санитарного имущества, б) наблюдение за заводами, изготовляющими предметы санитарного снабжения, в том числе и за заводом военно-врачебных заготовлений, в) приискание и распределение рынков для закупок санитарного снабжения и г) осуществление учета запасов на складах всех ведомств и организаций.

Примечание. Все отдельные ведомства и организации сохраняют свою самостоятельность по производству заготовок в пределах, определенных комитетом.

3. В состав комитета входят: главный военно-санитарный инспектор, два помощника главного военно-санитарного инспектора, начальник завода военно-врачебных заготовлений, начальники 3 и 4-го отделений Главного военно-санитарного управления (по должности) и по одному представителю: от главного интендантского управления, от управления санитарной части флота, от управления главного врачебного инспектора, от Министерства путей сообщения, от ветеринарного управления армии, от Всероссийского земского союза, от Всероссийского городского союза, от Российского общества Красного Креста, от Центрального военно-промышленного комитета, от Совета рабочих и солдатских депутатов, от Общества военных и морских фармацевтов.

4. При комитете состоят: исполнительное бюро и канцелярии.

5. Исполнительное бюро комитета состоит из председателя, двух товарищей председателя и начальника канцелярии.

6. Председателем комитета является главный военно-санитарный инспектор; товарищи же председателя избираются комитетом из его состава и входят независимо от сего в состав военно-санитарного ученого комитета в качестве его членов.

7. Начальник и прочие чины канцелярии назначаются председателем комитета.

8. Комитет в заседаниях рассматривает вопросы: а) об общем направлении деятельности комитета по заготовкам, б) об учреждении или ликвидации складов, в) об организации заводов, г) о распределении заготовок между русским и иностранным рынками, д) об утверждении заграничных заказов, е) о наиболее удобных для заготовления типах санитарного имущества. Вообще ведению комитета подлежат все вопросы принципиального характера, касающиеся заготовок.

9. Канцелярия: 1) ведает делопроизводством собраний комитета и делопроизводством исполнительного бюро, 2) наблюдает за выполнением постановлений комитета, 3) ведает делопроизводством личного состава как самого комитета, так и его отделов, 4) ведет переписку от имени председателя, 5) ведает делами о штатах, 6) составляет представления на имя военного министра и пр.

10. Вся переписка ведется за подписью председателя или его товарищей.

11. Потребные на содержание комитета кредиты испрашиваются у военного министра на общих основаниях для всех учреждений Министерства.

12. Потребные на заготовки кредиты испрашиваются комитетом на общих основаниях.

Центральный орган по эвакуации во внутреннем районе

Из других вопросов, которые нуждались бы для решения в такой объединяющей конструкции, куда привлекались бы все общественные силы, нужно указать на эвакуационный вопрос, санаторно-курортный, призрение увечных.

По отношению целого ряда перечисленных вопросов Военно-санитарное ведомство волею сложившихся обстоятельств было освобождено от забот: с образованием Министерства социального обеспечения вопрос об увечных из ведения Военно-санитарного управления отпал. Санаторно-курортное дело, как и эвакуационное, взяли на себя в порядке инициативы московские организации.

Здесь можно было бы сказать и с принципиальной, и с исторической точки зрения — необходимо указать хотя бы на то, что организация московского эвакуационного совещания есть жизненное осуществление 54-й статьи положения о полевом управлении войск. Почему в свое время эта организация через два заседания прекратила свою деятельность — неизвестно. Нам казалось, что органическая ошибка была в том, что этот орган был только центром без аналогично построенных органов исполнения на периферии, а другая — та, что Генеральный Штаб в своем эвакуационном отделе должен был уступить в значительной мере дело эвакуации возникшему управлению верховного начальника санитарной и эвакуационной части. В настоящее время представлялось бы крайне необходимым возможно скорее вызвать к самой живой деятельности аналогичные московскому совещанию органы при каждом распределительном пункте. Иное дело, гдепоместить центр, сводящий и регулирующий всю работу во внутреннем районе: будет ли это Москва, с ее Центрэваком, или Петроград, где будет находиться Центральный врачебный совет при Правительстве и Главный генеральный штаб, который в сущности и есть регулятор общегосударственной эвакуации. Легче, конечно, установить контакт с фронтовым центром. В этом отношении едва ли придется испытывать какие-либо трения. В ставке по инициативе проф. Вельяминова в конце апреля 1917 г. организовано эвакуационное совещание, действующее аналогично московскому, одинаково осведомленное по отношению как к фронту, так и к тылу. Приказом Верховного Главнокомандующего оно конструировано в следующем виде.

1. Для объединения всех статистических данных, касающихся эвакуации больных и раненых и перевозки санитарных грузов по железным дорогам, для согласования распоряжений, исходящих от управления путей сообщения, управления главного полевого санитарного инспектора и Московского межведомственного эвакуационного совещания и для скорейшего разрешения всех возникающих вопросов и недоразумений в упомянутой области — учреждается при управлении путей сообщения санитарно-железнодорожное бюро.

2. Бюро является органом, который, руководствуясь общими указаниями и распоряжениями соответствующих управлений, выполняет всю текущую работу в объеме вопросов, указанных в пункте 1, причем всё распоряжения в письменной и телеграфной форме исходят за совместными подписями начальника управления путей сообщения и главного полевого санитарного инспектора или лиц, на то уполномоченных.

3. В случае невозможности для бюро решения вопроса по какой-либо причине об этом сообщается начальнику управления путей сообщения и главному полевому санитарному инспектору, коими и решается по взаимному соглашению.

4. В означенное бюро входят представители: от управления путей сообщения, от главного полевого санитарного инспектора и межведомственного эвакуационного совещания в Москве.

5. Бюро с согласия управления путей сообщения и главного полевого санитарного инспектора представляется право требовать все нужные ему сведения от всех органов, соприкасающихся с делом эвакуации больных и раненых и перевозки санитарных грузов.

6. Для разрешения более крупных и основных вопросов эвакуации и перевозки санитарных грузов на театре военных действий и для соглашения деятельности органов эвакуационного дела на фронте и во внутреннем районе периодически в зависимости от потребности созываются при управлении путей сообщения или главном полевом санитарном инспекторе совещания, в которых участвуют, кроме членов вышеозначенного бюро, представители генерал-квартирмейстера, главного управления Генерального Штаба, главного военно-санитарного инспектора, санитарных частей фронтов и представители Российского общества Красного Креста, Всероссийского земского союза, Всероссийского союза городов, состоящие при главном полевом санитарном инспекторе.

7. Журналы съездов докладываются начальнику Штаба верховного главнокомандующего и утверждаются им.

Эта учреждение находится в живой связи с центральной эвакуационной организацией, конструированной по соглашению московских организаций с Генеральным штабом в следующем виде.

Санаторно-курортная комиссия в Москве

Что касается санаторно-курортной помощи, то, как мы указали уже выше, Земский и Городской союзы выделили из среды своих работников особый состав под названием центральной объединенной санаторно-курортной комиссии на следующих основаниях.

1. В лечебные учреждения для санаторно-курортного лечения, к каковым относятся санатории для туберкулезных и легочных больных, грязелечебницы, минеральные воды и т. п., могут быть направляемы нуждающиеся в указанном лечении эвакуированные раненые и больные офицеры и солдаты, как состоящие на службе, так и уволенные в отставку вследствие утраты способности к несению службы.

2. Общая организация санаторно-курортного лечения больных и раненых воинов и их эвакуация возлагается на центральную объединенную санаторно-курортную комиссию в Москве.

В круг ведения центральной объединенной санаторно-курортной комиссии входят: а) выработка и установление общего плана санаторно-курортного лечения больных и раненых воинов и военно-увечных на основе объединения и координации всех работающих в этой области организаций, учреждений и ведомств; б) подготовка соответствующих декретов и проведение их через Правительство и законодательные учреждения; в) рассмотрение и утверждение общего финансового плана санаторно-курортного лечения и сметных предположений, отдельных сметных предположений организаций, учреждений и ведомств; г) контроль над осуществлением общего плана на местах; д) установление общего плана санаторно-курортной эвакуации и порядка распределения нуждающихся в санаторно-курортном лечении больных, раненых и увечных воинов; е) сосредоточение учета санаторно-курортных коек; ж) установление плана различных видов регистрации в области санаторно-курортного лечения и осуществление этого плана через посредство объединяемых Комиссией организаций, учреждений и ведомств; з) созыв съездов и совещаний, необходимых для осуществления задач комиссии.

3. В состав комиссии входят: а) 3 представителя врачебно-санитарных организаций главных комитетов Земского и Городского союзов; б) 3 представителя Военно-санитарного ведомства; в) 1 представитель Красного Креста; г) 3 представителя врачебно-санитарной организации московского городского самоуправления; д) 3 представителя московского губернского комитета Земского союза; е) 3 представителя врачебно-санитарной организации московского губернского земства; ж) по 1 представителю от районных санаторно-курортных комиссий; з) 1 представитель санаторно-курортного отдела Петроградского областного комитета городов; и) 1 представитель центрального эвакуационного совещания; к) 2 представителя правления всероссийской лиги для борьбы с туберкулезом; л) специалисты, прочие лица, а также представители учреждений, приглашаемые по постановлению комиссии.

4. Для осуществления на местах возложенных на центральную объединенную санаторно-курортную комиссию задач комиссия образует районные санаторно-курортные комиссии.

5. Содержание санаторно-курортной комиссии и ее районных отделений обеспечивается ассигнованиями правительства согласно представляемой комиссией смете. Проект в общем и в деталях настолько совпадает с запоздалыми предположениями военно-санитарными, что мы ограничимся лишь пожеланием успеха и прочного сотрудничества всем привлеченным организациям и учреждениям.

Во-первых, выдвинутый на неотложное очередное решение — это вопрос о помощи увечным, с которыми России придется заниматься не менее двух-трех десятилетий. Как и все, этот вопрос разрешался многими организациями в меру их понимания и их материальной мощности. Как он будет решен теперь, мы не знаем, но во всяком случае Военно-санитарному ведомству придется и здесь вступить в тесное сотрудничество как в организационной, так и в организованной работе будущего специального учреждения. Нам лично казалось бы, что на будущее время необходимо стараться приблизить ортопедическую помощь к больным. Нам по другому поводу еще в 1912 году пришлось отстаивать мысль о создании при губернских больницах, resp. уездных, ортопедических отделений с мастерскими для изготовления простых аппаратов и починочные мастерские. Речь шла тогда о лечении хирургического туберкулеза конечностей. Нам казалось бы необходимым и в этом вопросе стремиться к приближению ортопедической помощи к больным.

Для продуктивности работы всех этих учреждений мы должны иметь такие органы на периферии, которые, принимая совместно с центром выработанные задания, проводят их в жизнь сообразно местным условиям, которые далее, в свою очередь, с периферии должны ставить центру всякого рода вопросы и задания. Только при тесном взаимоотношении центра с периферией и в контакте со всеми параллельно работающими организациями мы могли бы сколько-нибудь уверенно разрешить назревшие вопросы как на фронте, так и во внутренних округах.

На фронте мы должны провести ту же самую идею слияния со всеми параллельно работающими организациями, а по отношению к тылу должны слиться с санитарно-общественными организациями, областными и губернскими. Естественное дело, что на формы военно-санитарных организаций современная жизнь наложила свою печать, и они начали равняться по принципу коллегиальности во врачебно-технической работе и по принципу демократизации в плоскости санитарно-бытовой (военно-санитарное попечительство соответственно полковым, дивизионным и другим комитетам).

Такое формирование, может быть, позволит приблизить административно-исполнительный механизм к жизни и с большей целостью провести дело санитарного благополучия сквозь густой туман действительности.

Что касается фронтовых организаций, то я не буду останавливаться на деталях, а только на общих основаниях, которые должны быть заложены в них. Врачебно-санитарная часть должна быть сосредоточена в руках специалистов этого дела с наделением их двумя жизненными нервами и центрами — правом кредита и правом инициативы, а также правом самоопределения в своих врачебно-санитарных технических задачах. Это нас приводит к необходимости коснуться вопроса о начальниках санитарных частей и санитарных отделов.

По основному положению о полевом управлении войск органа, объединяющего санитарную часть, в армии не имеется. Положение предусматривает, что общее руководство специальной деятельностью корпусных врачей должно лежать на начальнике санитарной части армий фронта, дело же обеспечения армии медицинским персоналом и санитарным имуществом — на начальнике этапно-хозяйственного отдела штаба армии. Для осуществления последнего в этапно-хозяйственном отделе учреждена должность заведующего санитарной частью, в помощь которому дан врач-делопроизводитель. Однако в самом начале войны организация эта была изменена. Должность заведующего санитарной частью была упразднена, а при штабе армии создан санитарный отдел, находящийся в непосредственном подчинении начальнику штаба армии. На начальника санитарного отдела возложено общее руководство всей санитарной частью в армии; в его ведении, по специальной службе, состоят корпусные врачи. Начальник санитарного отдела, подчиняясь непосредственно начальнику штаба армии, обязан исполнять все указания по санитарной части, исходящие от начальника санитарной части армий фронта. При начальнике отдела состоят врачи и офицеры для поручений, чины для делопроизводства, а также резерв врачей, фельдшеров и сестер милосердия.

Объединение и руководство всей санитарной частью в районе, подчиненном главнокомандующему армиями фронта, возложено на начальника санитарной части армий фронта. Он подчиняется непосредственно главному начальнику снабжения армий фронта.

Начальнику санитарной части подчинены все чины санитарной службы, находящиеся в тыловом районе фронта; начальники санитарных отделов и военно-окружных санитарных управлений и все санитарные чины, подведомственные им, находятся в ведении начальника санитарной части, причем он руководит и наблюдает за их специальной службой. Начальнику санитарной части в отношении санитарного персонала, состоящего на службе в районе, подчиненном главнокомандующему, присвоены права главного военно-санитарного инспектора.

Если принять во внимание, что в первый период войны на должности начальников санитарных частей и отделов могли быть назначены только офицерские чины, то мы можем себе представить тяжелое моральное и юридическое положение лиц, занимавших такие посты; затем были допущены, как упомянуто, врачи наравне с офицерскими чинами, т. е. начальниками санитарных частей (фронт) и санитарных отделов (армия) могли быть и врачи и офицеры, как это и оставалось еще до последних дней, например, на Кавказском фронте и в 6 армиях на Западном фронте. Этим создается чрезвычайно тяжелое положение: разве можно бросить этим лицам какие-либо упреки или обвинения в случае различных вольных и невольных упущений в военно-санитарном деле? Мы, врачи, не можем посадить на скамью подсудимых перед судом истории рядом с собой лиц, которые, в силу своего чисто образовательного ценза, будучи чуждыми вопросам санитарии и медицины, не могут в равной с нами мере разделить ответственность за недостатки нашего дела.

Во-вторых, на каждом фронте необходимо объединять все врачебно-санитарные организации, работающие на данном фронте, и выделить из своей среды для руководства и направления жизни врачебно-санитарный совет при начальнике санитарной части фронта. Какая дана будет им окончательная конструкция, сколько войдет в нее членов, в какой пропорции, будут ли эти органы постоянными или периодически совершаемыми — я не берусь сказать; жизнь на разных фронтах настолько разнообразна по условиям взаимоотношений, по условиям строительства той или другой организации, по условиям внутреннего самоопределения; организация Красного Креста и организация Земского и Городского союзов между собой очень различны; различны и их взаимоотношения; земская организация и смысле коллегиальной работы наметила определенные вехи и предложила готовые формы — и не только предложила, но и выявила их, доказав их полную пригодность и жизненность.

В-третьих, во всякого рода фронтовых организациях устанавливается тесная связь санитарных отделов (армия) между собою и с санитарной частью (фронт), фронтовые санитарные организации устанавливают связь, в свою очередь, между собою и со Ставкой, с одной стороны, а с другой — с Главным военно-санитарным управлением. Как это ни странно, связь эта, в сущности, столь необходимая, отсутствовала. В начале апреля, наряду с другими органами военного управления, в Ставке был учрежден объединяющий некоторые функции фронтов орган в виде Управления главного полевого санитарного инспектора. Не предрешая вопроса о возможных изменениях и поправках в конструкции управления, мы должны здесь подчеркнуть снова необходимость такого центра с многих точек зрения и указать на следующий этап: сближение фронтов, Ставки и Главного военно-санитарного управления.

Не нарушу я законов правды, когда скажу, что в сущности с самого начала войны военно-санитарное управление не знает, что делается на фронте, не потому, что оно не хотело бы знать, но потому, что оно беспечный хозяин, а правовое положение его таково, что представители Военно-санитарного ведомства и главный военно-санитарный инспектор фактически не имеют права ни ездить на фронт, ни производить ревизии. Мы можем только актом любезности со стороны главнокомандующего, со стороны командующих отдельными армиями явиться на фронт, принести предложение своих услуг, они могут быть приняты или отвергнуты, но в правовом отношении военно-санитарный инспектор забронирован. Я должен очевидцам фронта верить, но сам не имею права проверить, потому что я не имею права въезда на фронт. В результате этого создалось такое положение: когда мне пришлось в одной из комиссий совещания по обороне доложить о различных дефектах в организации Военно-санитарного ведомства, то теперь покойный Евдокимов заявил к общему изумлению: «Это, быть может, и верно, но я ничего не знаю, я не имею права въезда на фронт».

Если мы должны стремиться к прекращению в этом направлении этого порядка, то мы должны при главном военно-санитарном управлении создать тесную связь, я бы сказал, что нам необходимо создать такой орган, в который бы приходил фронт со своими нуждами, который осведомлял бы о своих нуждах главное военно-санитарное управление. Пусть этот орган даст директивы, мы охотно пойдем на удовлетворение их — то есть требование жизни.

Мы думаем, что в будущем будем вынуждены создать такой орган, который явится фронтовым отделом.

Мы лично имели опыт устройства аналогичного органа еще в конце 1915 года при подготовительной комиссии особого совещания по обороне в виде комиссии по пересмотру норм санитарного снабжения лечебных учреждений Военно-санитарного ведомства. Была составлена анкета, и вызывались представители групп боевых частей, корпусов, армий. Работа носила осведомительный характер с массой иллюстрирующего и цифрового материала. Совещания носили сессионный характер.

Нам думается, что в этом роде должны быть образованы коллегиальные органы — будь то при Ставке или в Петрограде, а вернее всего придется им функционировать и там, и здесь. У фронтов есть свои нужды — нужды специфически фронтовые, разряда санитарной динамики: это эвакуация, распределение учреждений организации, проведение тех или других предупредительных мероприятий в условиях боевой и мирной обстановки различных воинских частей. Центром работы, по-видимому, будет эвакуация с головных пунктов к тыловым и отсюда на распределители и организация санитарной и хирургической помощи во фронтовом масштабе.

Конечно, сюда должны быть привлечены, наряду с представителями врачебно-санитарных фронтовых армейских организаций Военно-санитарного ведомства, и представители аналогичных организаций Земского, Городского союзов и Красного Креста.

В этом направлении профессором Вельяминовым в Ставке разработан проект.

Наряду с этим органом и в тесном контакте с ним должен быть и орган в центре. Там должны быть решены вопросы санитарной статики — прежде всего вопросы снабжения, вопросы личного состава в широком смысле этого слова. Сюда, может быть, для большего контакта фронта и тыла должны быть привлечены представители внутренних округов, представители главных комитетов и управлений общественных организаций, ведущих работу параллельно с Военно-санитарным ведомством.

Этот орган, стоя в связи с фронтами, с тылом, естественно, вольется в главный врачебно-санитарный совет при Временном правительстве.

Как будут функционировать эти два учреждения — совет при Ставке и при главном военно-санитарном управлении — здесь может быть два ответа: для решения вопросов текущего момента в связи с боевой деятельностью или запросами санитарными в специальных сессиях работа должна быть признана наиболее желательной. Для разработки же вопросов, например, подготовки материала, разработки его для переустройства всего санитарно-врачебного уклада в армии, а равно для решения вопросов военно-санитарной службы в современных условиях, может быть, целесообразней иметь орган, работающий в виде нескольких комиссий по специальным вопросам.

Трудно решать и даже намечать вопрос о взаимоотношении коллегиальных органов центральных и периферических. Здесь должно создать определенные отношения научно-технической иерархии в порядке, который может возникнуть в связи с расширением прав Военно-санитарного ведомства как административных, так и финансовых.

Что касается организации тыла, то в плоскости врачебно-технической она должна быть построена на тех же началах: к работе административной и организационной должны быть привлечены лица, фактически делающие врачебно-санитарное дело в виде санитарных советов при инспекторах военно-санитарных округов, аналогичных санитарным советам при начальниках санитарных отделов и частей. По обстоятельствам военного времени жизнь округов, конечно, отличается от условий жизни мирного времени, но, тем не менее, здесь уже можно, вводя ту или иную организацию, думать о закладке фундамента более прочного. Из съезда делегатов военно-санитарных округов (10–18 апреля 1917 г.) мы мало вынесли практически поучительного. Нужно сказать, что этот съезд был первым съездом в истории врачебных округов. Врачебно-технические задания не выплыли перед съездом в достаточно яркой форме. Съезд встал на почву чисто санитарно-бытовую. Нам лично казалась нужнее в смысле реорганизации реформа дела, а не формы: по нашему представлению для округа жизненной могла бы оказаться организация аналогичная с земско-городской. При окружном военно-санитарном управлении должен быть санитарный технический совет, сильный преимущественно своим научным авторитетом, и административный совет, как проводящий и фактически контролирующий постановку всего санитарно-медицинского дела в округе. В их работе должно быть осуществлено полное согласование с деятельностью параллельно работающих земско-городских организаций. Мы настаиваем на выявлении этой стороны неотложно теперь же, когда запасная армия из тыла несет на фронт флору и фауну, получая ее нередко от населения мест расквартирования, а с фронта демобилизованная или эвакуированная волна нахлынет назад, будет размещаться по деревням и гнездиться на старых гнездах и принесет обильные потоки той же флоры и фауны; здесь встанет перед нами колоссальной трудности задача оберегания благополучия, быть может, всего населения.

С этим придется считаться еще более в период демобилизации всей армии в связи с окончанием войны. Врачебно-санитарное ведомство, на которое падет вся ответственность, само в состоянии изоляции ничего не сможет сделать; ему необходимо примкнуть к общественным организациям областным и губернским. В какой форме это будет, войдут ли представители Военно-санитарного ведомства в эти организации, или, наоборот, оно, как более сильно и определенно финансированное втянет в свою работу эти последние, — покажет, конечно, ближайшее будущее; мы со своей стороны в военно-санитарных округах должны подготовить коллективные рабочие органы такого типа, которые бы облегчили этот не только желательный, но и необходимый контакт.

Мы уже выше указали на то, как эти органы должны войти в связь с главным военно-санитарным управлением, а через него в контакт с фронтами и центральным врачебно-санитарным советом при Правительстве.

Мы выше неоднократно подчеркивали, когда шла речь о санитарных советах, их технически врачебную функцию и функцию санитарно-техническую. Это предполагает авторитет науки и техники. На советы возлагается, и они принимают на себя в этом отношении великую моральную ответственность явить то и другое. Найдут ли это они возможным сделать персонально, или будут решения вопроса путем широкого привлечения людей со специальными знаниями и специальным широким опытом — это их дело. Будут ли в этом направлении сделаны шаги по организации специальных комиссий, постоянно работающих, или по организации съездов, или созданы штаты специалистов — мы не знаем, но скажем здесь определенно, что санитарное дело в тесном смысле этого слова в русской армии нуждается в коренном переустройстве: текущая война нам ясно показала, что на войне столь же нужен полевой хирург, как и санитар, и эпидемиолог, и инфекционист, и венеролог. Кадры этих профессионалов не были предуготовлены Военно-санитарным ведомством, но сформированы были потребностями жизни, и нам всегда в таких случаях приходится вводить поправки с досадным опозданием: еще раз напомню о предохранительных прививках, о предохранительных санитарных мероприятиях, о борьбе со столбняком, с венерическими заболеваниями.

Не имея возможности влиять прямо на жизнь фронта, мы в отношении округов сделали в этом направлении первые шаги, введя в штаты округов представителей специальностей в виде консультантов, кроме ранее бывших окружных окулистов, хирургов, венерологов, эпидемиологов и санитаров. На этих лиц возлагается осуществление врачебно-технических и санитарно-технических заданий, фактическое руководство практической медициной и фактический контроль над деятельностью военно-санитарного округа.

Наряду с чисто врачебно-техническими организациями мы должны поставить организации, координирующие работу всех членов санитарной семьи в санитарно-бытовой области. Такие санитарно-бытовые организации на некоторых фронтах уже существуют. В какую окончательную форму выльются эти организации, каким будет их состав — теперь об этом еще трудно говорить.

На фронте санитарно-бытовые организации расположатся в градацию, аналогичную с военной: в полковые комитеты, в дивизионные комитеты, в корпусные комитеты и, наконец, в армейские съезды на фронтах.

В округах они пойдут по той схеме, какую наметил съезд округов: гарнизонный комитет по местам расквартирования войск и окружной по месту нахождения управления военного округа. Инициативные указания в этом направлении сделаны упомянутым съездом еще в апреле месяце, как они выполнены — мы в данный момент не можем сказать с исчерпывающей полнотой.

Санитарно-бытовые организации, преследуя целью согласование деятельности различных родов санитарной службы, явятся и местом самого живого общения профессиональных групп. Помимо этого, эта организация должна сыграть большую роль в санитарном воспитании армии. Теперь, например, санитарно-бытовая организация явилась главным органом проведения врачебно-санитарных мероприятий. Мы должны здесь указать на проведение предупредительных мероприятий противоэпидемических, противосифилитических и пр. В дальнейшем, мы надеемся, эта сторона деятельности, вероятно, займет очень видное место в жизни этой организации, ей придется взять в свои руки санитарное воспитание войсковых масс. Санитарно-бытовая организация после определенного внутреннего переустройства должна заняться и определенной работой. У нас так много нужно сделать по популяризации санитарных вопросов, предохранительных мероприятий в борьбе с острыми и длительными заразными болезнями. Мы должны теперь перед предстоящими событиями, особенно перед предстоящей демобилизацией, в целях охраны здоровья населения очень много сделать. Может быть, нужно открывать публичные лекции для состава гарнизонов, учредить специальные лаборатории для изготовления лекционных рисунков, картин, кинематографических лент, учредить специальные кадры лекторов и т. д. О других видах возможной работы в теперешних условиях едва ли приходится говорить.

Может быть, все подробности практической программы будут приведены впоследствии, но сейчас санитарно-бытовые организации в своей работе должны поставить определенную задачу: стать проводником центробежным для требований науки и техники в широкие массы армии и центростремительным — для требований жизни к центрам научно-техническим.

В заключение мы прилагаем три проекта в редакции Совета делегатов из некоторых армий и фронтов временных правил: а) о Главном военно-санитарном совете и Центральном фронтовом санитарном совете, б) о санитарных советах при начальнике санитарной части и в) о санитарно-бытовых комитетах.

О Главном военно-санитарном совете и Центральном санитарном совете фронтов

1. Для объединения военно-санитарного дела как на фронте, так и в тылу при Главном военно-санитарном управлении учреждается Главный военно-санитарный совет, руководящий и направляющий всю санитарную деятельность в войсках и разрабатывающий все вопросы реорганизации военно-санитарного дела.

2. Состав Главного военно-санитарного совета следующий:

а) главный военно-санитарный инспектор и его помощник,

б) представители врачей фронтов в количестве, не превышающем число входящих в состав каждого фронта армий,

в) по одному представителю от каждого внутреннего округа,

г) врач, представитель Совета рабочих и солдатских депутатов,

д) по одному представителю от каждой существующей медицинской организации.

В состав Главного военно-санитарного совета входят также представители врачей от Красного Креста и общественных организаций (Земского союза и Союза городов в числе, определяемом по взаимному соглашению).

3. Главный военно-санитарный инспектор входит в состав Главного военно-санитарного совета, как председатель по должности.

4. При Главном военно-санитарном совете образовываются профессиональные отделы (врачей, фельдшеров, фармацевтов, зубных врачей, санитаров, сестер и военно-санитарных чиновников); каждый отдел состоит из трех членов, выбранных от главного военно-санитарного совета, и трех членов по выбору от соответствующих военно-санитарных профессиональных организаций.

5. Для объединения санитарной деятельности на всех фронтах при Ставке Верховногою главнокомандующего учреждается центральный военно-санитарный совет фронтов, руководствующийся указаниями Главного военно-санитарного совета в составе: а) главного полевого санитарного инспектора, б) представителей-врачей по одному от каждого фронтового санитарного совета, в) представителя от Главного военно-санитарного совета, г) представителей-врачей от Красного Креста и общественных организаций (Земского союза и Союза городов) в числе, определяемом по взаимному соглашению.

6. Главный полевой военно-санитарный инспектор входит в состав Центрального санитарного совета фронтов как его председатель по должности.

7. Главный военно-санитарный совет и Центральный военно-санитарный совет фронтов при решении специальных вопросов должны приглашать сведущих лиц с правом решающего голоса.

8. Главному военно-санитарному совету вменяется в обязанность выработать наказ для руководства своей деятельностью.

Проект положения о санитарных советах

(утвержденный военным министром)

1. Санитарные советы организуются как постоянно функционирующие органы, руководящие и направляющие всю санитарную деятельность в пределах территории, относящейся к ведению того или иного органа санитарно-исполнительной власти (фронта, армии или части на правах армии, корпуса, дивизии, крепости, эвакуационного пункта).

2. В круг ведения Санитарного совета входят: а) обсуждение и принятие мер по сохранению здоровья и по общему санитарному благоустройству во всем районе, подчиненном органу санитарно-исполнительной власти; б) разработка руководящих указаний по санитарной службе и эвакуации раненых и больных в тыловом районе и по общему направлению санитарной службы и эвакуации войсковых районов; в) надзор за степенью обеспеченности армий всеми видами санитарного снабжения всех организаций, работающих в данном районе; г) соображения и распоряжения по обеспечению армии и крепостей предметами санитарного снабжения и по своевременному пополнению санитарных запасов тылового района; д) учет числа мест во врачебных заведениях района, числа раненых и больных, состоящих в заведениях всех организаций, работающих в данном районе; е) соображения по замещению должностей личным составом во всем районе, подчиненном начальнику дивизии, командиру корпуса, Командующему армией и Главнокомандующему армиями фронта, считаясь с указаниями профессиональных организаций; ж) обсуждение перечня кредитов, необходимых по военно-санитарной части; з) фактический надзор над деятельностью санитарных учреждении всех организаций, работающих в данном районе; и) периодические созывы совещаний врачей, как делегатских, так и по научно-практическим вопросам, и организация практических курсов для медицинского персонала.

Примечание. Кроме перечисленных функций санитарные советы обсуждают все другие санитарные вопросы и дела, возникающие по предложению членов совета, делегатских собраний и отдельных коллегиальных органов.

3. Председатель и члены санитарных советов несут равную юридическую и денежную ответственность.

4. Санитарный совет объединяет деятельность военных и общественных организаций, работающих в данном районе, в смысле распределения работы, пользования персонала и снабжения.

5. В состав санитарного совета входят: а) представитель санитарной исполнительной власти (начальник санитарной части фронта), начальник санитарного отдела, штаба армии или части на правах армии и т. д., б) представители от военных врачей, избираемые соответственными съездами: в санитарный совет армии не более 3, в санитарные советы корпуса и дивизии — числом, определяемым соответствующими съездами, в) в санитарные советы фронта по 3–5 врачей от армий и представители-врачи от организаций Красного Креста, Всероссийского земского союза и Всероссийского союза городов.

6. Представитель санитарной исполнительной власти входит в соответствующий санитарный совет как председатель его по должности.

7. Представителям санитарной исполнительной власти предоставляется право в экстренных случаях принимать необходимые меры, о чем они докладывают затем ближайшему заседанию санитарного совета.

8. Постановления санитарного совета осуществляются представителями санитарно-исполнительной власти и обязательны для всех санитарных учреждений общественных и частных организаций, работающих на территории данного района.

Примечание. В случае несогласия представителя санитарно-исполнительной власти с принятыми решениями дело передается в высшую санитарную инстанцию.

9. Санитарные советы имеют право непосредственного доклада через своего представителя командующим частями (фронта, армии и т. д.).

10. Время пребывания в санитарном совете’ считается служебной командировкой с сохранением прежней должности и связанных с нею всех видов довольствия и преимуществ.

11. По вопросам военно-санитарного дела, запрашивающим условия работы той или иной корпорации, входят представители данной корпорации с правом решающего голоса.

Об организации госпитализации и эвакуации раненых в Лодзинской операции

Очень многие авторы, когда касаются вопросов санитарии на войне, приводят слова Пирогова: «… Не медицина, а администрация играет главную роль в организации помощи на театре войны». Очевидно, все они считают, что эти слова — золотые слова, и что это положение должно служить фундаментом всей нашей деятельности на войне. Когда же дело касается санитарной практики, эти слова должны быть произносимы еще более твердо, еще более громко, ибо никогда так часто при отсутствии или малой деятельности администрации, несмотря даже на высоту положения медицины и хирургии, не создавались такие катастрофические положения, как при эвакуации раненых. Примеров этому много и за русско-японскую кампанию, и за минувшую империалистическую войну. Все они показывают, что дело эвакуации чрезвычайно трудно и требует внимательного изучения отдельных примеров собственных ошибок; требует полной осведомленности о ходе боевых операций, то есть полной постоянной связи со штабом: это необходимо для того, чтобы санитарная служба имела возможность быть сильной там, где этого требует момент.

Одним из наиболее ярких примеров сложности эвакуационной обстановки является обстановка, сложившаяся при Лодзинской операции.

К 20 октября 1914 года корпуса 2 армии (2 и 23 армейский, 2 сибирский, 4 и 1 армейские) отбросив немцев от Варшавы за реку Варту, расположились по линии Красневицы-Домбе-Шадек-Ласк-Длутов дугой, центром которой была Лодзь. К этому времени в распоряжение армии были даны следующие неприданные дивизиям передвижные госпитали: 331, 332, 392, 393, 342 и транспорты 1, 2, 3, 98, 99 и 100. Все они сконцентрировались в Скерневицах, были свернуты, и лишь 392 и 342 госпитали были развернуты и переполнены ранеными от предыдущих боев с отступавшим противником. В общем, считая раненых в Крестовоздвиженском этапном лазарете Красного Креста, к этому времени в Скерневицах оставалось не более 1500 человек, которые военно-санитарным поездом и были своевременно эвакуированы в Варшаву.

Было отдано приказание всем военно-лечебным заведениям немедленно двинуться из Скерневиц к корпусам и развернуться в следующих пунктах: 332-му госпиталю — в Ленчице, войдя в связь с корпусными врачами 2-го армейского и 23-го корпуса; 342-му — в Шадеке для обслуживания частей войск 2-го сибирского корпуса; 393-му — в Пабианице. В этих же пунктах были поставлены и транспорты: 2-й — в Ленчице для эвакуации на Кутно, З-.й — в Подембице, 100-й — в Шадеке, 99-й — в Ласке, 1-й — в Вадлеве. 331 и 392-й полевые подвижные госпитали прибыли в Лодзь 24.Х (6.XI), развернулись в отличных помещениях и сейчас же были наполнены больными. Приток раненых с вышеозначенного числа почти прекратился, зато приток больных увеличился. Преобладали простудные заболевания, инфлюэнца и брюшной тиф. В одном 393-м госпитале с 23.Х (5.XI) по l.XI (14.XI) брюшнотифозных, прибывших из частей 1 и 4-го корпусов, поступило 30. За тот же период во 2-м армейском корпусе констатировано 10 случаев холерных и холероподобных заболеваний, подтвержденных бактериологически.

Ввиду все увеличивающегося наплыва больных необходимо было обеспечить армию большим количеством лечебных заведений, почему я и просил начальника санитарной части Северо-Западного фронта о высылке в мое распоряжение необходимого числа военных госпиталей. Увеличение числа их в это время было тем более необходимо, что учреждения Красного Креста в Лодзь еще не прибыли, да и железные дороги из Варшавы (одна ширококолейная, через Лович и Згерж, другая, узкоколейная, через Скерневицы и Колюшки) были германцами при их отступлении основательно попорчены, поэтому приходилось более думать о стационарной системе, нежели об эвакуационной. Еще одно соображение побуждало призрение больных в Лодзи сделать стационарно-эвакуационным: заразных перевозить по железной дороге не представлялось возможным, тяжело больные (например, брюшнотифозные с кишечным кровотечением) должны были оставаться без движения, а легко раненные и больные (например, некоторыми кожными заболеваниями) для сохранения числа рядов в войсках не должны были эвакуироваться даже и в ближайший тыл.

К этому времени лазаретов и госпиталей Красного Крестя в Лодзи не было. Были сюда направлены из ближайшего тыла следующие: 11-й Уфимский, Екатеринбургский, Саратовский, высших учебных заведений, 1 и 11-й Иверокий (подвижные) и Белостокский. Из местных лодзинских предложили свои услуги около 11–12 мелких лечебных заведений, из которых 4 или 5 были хорошо оборудованы для хирургических больных. Кроме того, городом были открыты «ночлежки» с лежанками и распределительные пункты, целью которых было встречать раненых и больных и давать им направление в то или другое лечебное заведение. К нашему приходу в разных частях города в этих лечебных заведениях больных и раненых солдат было по 5–15.

С целью сконцентрировать всех этих больных в военно-лечебных заведениях 392-му госпиталю было приказано развернуться для приема специально венерических больных и больных с серьезными кожными заболеваниями, которых набралось порядочное количество, а 331-му госпиталю — принять больных инфекционными и простудными заболеваниями. Такую же функцию выполнял 393-й госпиталь в Пабианице, поместившийся в отлично оборудованной, имевшей хорошую операционную фабричной больнице, 342-й — в Шадеке и 332-й — в Ленчицах, который застал больных в этом городе в самой отвратительной обстановке — в переполненной маленькой уездной больнице, и тотчас же освободил ее от них.

Вокзалы — фабричный (узкая колея) и Калишский (широкая колея) — с успехом могли бы быть обслуживаемы эвакуационными пунктами: к тому и к другому подходил трамвай, могущий следовать прямо из Згержа и из Пабианицы.

К 1(14).XI была налажена эвакуация с обоих вокзалов, и поэтому удалось вывезти почти всех больных и раненых, очистив и военные госпитали, и городские лечебные заведения. К этому же времени прибыли и стали развертываться лечебные заведения Красного Креста.

К 30.X (12.XI) обозначилось наступление германских войск с северо-запада на фронт Домбе-Кросневица. 2(15). XI утром Ленчица была уже в руках неприятеля, и 332-й подвижной госпиталь, сдав 25 оставшихся больных брюшным тифом в уездную больницу, под артиллерийским огнем неприятеля принужден был поспешно уйти на Озерков и далее на Згерж, потеряв часть своего имущества. Второй транспорт, который был послан в распоряжение 2-го корпуса, отправился 1(14). XI г с больными на Кутно и Ленчицу, а впоследствии отошел из Кутно через Лович на Сохачев. Ушел он, не теряя связи со 2-м армейским корпусом, который к этому времени был выделен из состава 2-й армии. Третий военно-санитарный транспорт за эти дни проявил себя с самой лучшей стороны, работая все время под огнем противника и принимая иногда раненых прямо из окопов.

Эвакуация за эти дни шла почти исключительно через Кутно.

В ночь со 2(15) на 3(16).XI предписано было очистить Лодзь от всех обозов. Согласно этому приказанию пришлось и неприданные госпитали выдвинуть из Лодзи. Но уже через несколько часов после этого вследствие быстро менявшейся боевой обстановки направление и место расположения госпиталей пришлось изменить.

Все госпитали Красного Креста с персоналом 3(16).XI и 4(17).XI тоже были отосланы в Скерневицы и далее, и остался лишь один Георгиевский передовой отряд, часть врачей и сестер. Отряд этот расположился на Лодзь-фабричном вокзале и принял на себя первые значительные поступления раненых в почти лишенный тыла город. На этом же вокзале находился начальник 3-го головного эвакуационного пункта без госпиталей, которые он по своему усмотрению, вопреки требованиям момента, отправил в тыл, куда вскоре и сам скрылся.

Здесь же нужно отметить, что помощи от головного эвакуационного пункта армия в период Лодзинской операции почти не видела. Пришлось экстренно нам самим сформировать пункт, назначив начальником его штаб-офицера для поручений санитарного отдела штаба 2-й армии, который впоследствии, когда удалился комендант станции, исполнял даже и его функции. На этом же вокзале, когда он сильно обстреливался тяжелой артиллерией неприятеля, работал и весь персонал — врачи, сестры, фельдшеры и санитары 342-го Полевого подвижного госпиталя.

«6(19).XI после невероятных усилий и жертв противнику удался прорыв в районе Пионтека, после которого германцы широкой лавиной полились в образовавшийся промежуток, направляясь на Стрыков, Брезины, Колюшки, Тушин, Рзгов. Обтекая правый фланг наших войск, дравшихся в районе Лодзи и к западу от нее, германцы энергично и стремительно атаковали наши войска, угрожая им с тыла.

Кроме того, к 9(22).XI сильные германские колонны, наступавшие с запада к Варте, стали уже подходить к Ласку. В столь трудных условиях наши войска продолжали вести бой с возраставшей энергией» (от штаба Верховного главнокомандующего).

Таким образом, можно было считать, что Лодзь с войсками армии и с жителями была почти окружена, а единственными дорогами были шоссе на Ласк и не всегда безопасное — на Пабианице и далее на Петроков. Железнодорожное сообщение было окончательно прервано, и военно-санитарный поезд, присланный для эвакуации раненых и уже наполненный ими, так и остался стоять на путях станции до 14(27).XI, когда вновь стала функционировать дорога. Телеграф не работал, за исключением одной искровой станции, сообщавшейся не всегда успешно с Новогеоргиевском. Лодзь приходилось считать крепостью, в санитарно-тактическом отношении совсем не подготовленной для этой цели.

Вследствие невозможности эвакуировать раненых приходилось подумать об обеспечении их и кровом, и хлебом, и рациональной медицинской помощью. Кров был: в Лодзи было много больших, отлично оборудованных училищ, фабричных помещений, банк, концертный зал и т. п.

Персонала в Красном Кресте, за исключением вышеупомянутого, городских врачей, сестер местного Красного Креста и так называемых «санитарок», было крайне недостаточно для обслуживания свыше 22 000 раненых, которые в силу обстоятельств должны были оставаться более 2 недель в Лодзи. Из неприданных частям войск госпиталей в распоряжении санитарного отдела в Лодзи остался 342-й госпиталь, 98 и 99-й транспорты. Конечно, этого было совершенно недостаточно, если учесть даже и помощь местных организаций, кстати сказать, мешавших нам, вследствие своей крайней распыленности, вести правильно регистрацию и рационально подавать хирургическую помощь. В создавшейся обстановке решено было централизовать всех раненых, обеспечив их по возможности всем необходимым в эти очень тяжелые дни пребывания в Лодзи.

С этой целью по соглашению с корпусными врачами решено было воспользоваться приданными дивизиям учреждениями и открыть следующие крупные лечебные заведения, могущие вместить до 1000 и 1500 человек каждое:

1) в Мануфактурном училище — лечебные заведения (2 лазарета, 1 перевязочный и дезинфекционный отряд) 22-й пехотной дивизии;

2) в Промышленном училище — перевязочный отряд и лазарет 24-й дивизии с дезинфекционным отрядом;

3) в гимназии Брауна — 2-й лазарет 24-й дивизии;

4) в Немецком училище — перевязочный отряд 3-й гвардейской дивизии и 3-й отряд Всероссийского земского союза, часть которого с двумя автомобилями осталась в Лодзи;

5) в женской гимназии — 127-й госпиталь (2-го сибирского корпуса);

6) в Государственном банке — 93-й госпиталь;

7) в здании сводного лазарета 3-го и 4-го стрелковых полков — 5-й госпиталь, приданный 3-й гвардейской дивизии;

8) на фабрике Леонгарда — 6 госпиталей той же дивизии;

9) На Собрании малярного цеха — 74-й госпиталь, приданный 30 пехотной дивизии;

10) в местных казармах (Константиновская, 81) при 13 этапном батальоне приказано было открыть приют для легко раненных, придав к нему врачей даже из частей войск, достаточное количество сестер, которые были вместе с врачами присланы на автомобилях 12(25).XI из Варшавы окружным путем через Петроков, и санитарок. При этом приюте было оборудовано несколько перевязочных, а впоследствии туда же для усиления был придан и персонал 393-го госпиталя, прибывший 14(27).XI в Лодзь из Скерневиц.

Этот пункт сыграл большую роль в деле как регистрации раненых, так и их сортировки, что имело громадное значение для правильной эвакуации их и для решения вопроса о возвращении обратно в строй. Из этого пункта мы, не располагая достаточным количеством хорошо оборудованных военно-санитарных поездов, часть таких легко раненных (почти все ранены в руку) сажали в разгруженные от артиллерийского и интендантского груза вагоны и отправляли в тыл, а часть посылали пешком. Таким образом, еще в начале Лодзинской операции через Пабианицы в Петроков были отправлены двумя партиями под командой помощника начальника 3-го эвакуационного пункта 2000 раненых, а 17(30).XI, когда начальник штаба передал мне, что приказано войскам не оставлять Лодзи, пока не будут эвакуированы все раненые, я отправил с пункта 13-то этапного батальона сразу 5000 человек. С ними пошли только что прибывший 101-й транспорт и 393-й госпиталь со всем своим персоналом и с частью врачей и сестер, которые и обслуживали в пути этих раненых. Так как нельзя было надеяться, что в пути раненые найдут хлеб, я приказал 101-му транспорту захватить необходимое количество хлеба, который он привез только что в Лодзь из Скерневиц по моему же требованию (телеграммы мои транспортам). Эти 5000 легко раненых благополучно прибыли в Колюшки, часть их была 6-м эвакуационным пунктом посажена в товарные вагоны, а часть пошла далее на Скерневицы, куда прибыли и 393-й госпиталь, и 101-й транспорт.

В общем через этот пункт прошло более 15 000 легко раненных.

Подавляющее большинство (до 90 %) составляли ранения в кисти рук. Были уклоняющиеся от строя, показывавшие незначительную царапину или просто вред как ранение, очевидно, попадавшие в одно из лечебных заведений, открытых городскими жителями, минуя контроль своего полковом перевязочного пункта; попадалось, правда, незначительное количество и умышленно причинивших ранение. Третью категорию составляли совсем легко раненные, по выздоровлении возвращавшиеся в строй. Подлежащим же эвакуации раздавали, за печатью санитарного отдела, выработанные мной особые карточки, дававшие им право сесть в вагон для эвакуации в тыл или же идти командой по известному маршруту.

Из крупных лечебных заведений, обслуживавшихся местным комитетом и Красным Крестом, были:

1) фабрика Франца Вагнера, могущая принять до 1000 человек;

2) приют еврейской общины (в трех пунктах) — до 1000 человек;

3) мужская гимназия — до 550 человек;

4) фабрика Гейера — до 700 человек;

5) концертный зал, обслуживаемый Красным Крестом, — до 600 человек.

Остальные лечебные заведения, из которых было несколько хорошо оборудованных, и частные квартиры, могущие вместить каждая от 1 до 20 человек, заполнены были до максимума ранеными, которые с особой заботливостью и сердечностью обслуживались городскими врачами и жителями.

С 14(27).XI, когда число врачей и сестер милосердия увеличилось присланными из Варшавы на автомобилях и по железной дороге, когда прибыли неприданные дивизии военно-лечебные заведения и заведения Красного Креста, а главное, когда стала функционировать дорога на Скерневице, дело эвакуации значительно облегчилось, и число раненых в Лодзи быстро стало уменьшаться.

Кроме этого, еще ранее, когда эвакуация по железной дороге была невозможна, с помощью автомобилей Красного Креста удалось эвакуировать в тыл через Петроков около 15 офицеров и на автомобилях-грузовиках 2-й автомобильной роты — до 45 офицеров.

Часть тяжело раненных и умирающих числом около 300, не подлежащих эвакуации, осталась под флагом Красного Креста; их обслуживал и питал персонал госпиталя высших женских учебных заведений (6 женщин-врачей и 20 сестер милосердия). Все эти оставшиеся раненые ко дню нашего ухода из Лодзи были помещены в хорошо оборудованное Красным Крестом немецкое училище.

Посадка раненых в вагоны очень затруднялась вследствие длительного обстрела неприятельской тяжелой артиллерией. Здание водокачки вскоре было совершенно разрушено, газовый завод горел, некоторые вагоны были разбиты, в том числе и вагоны полевых подвижных аптек. Один паровоз, который должен был везти вагоны, был подбит и двое суток стоял на разбитом тем же снарядом пути. Выгрузка интендантского и артиллерийского грузов вследствие этого очень тормозилась, что мешало, в свою очередь, правильному движению всех поездов, и в частности, санитарных. Некоторые санитарные поезда не решались в связи с обстрелом пути продвинуться из Колюшек в Лодзь, и лишь с наступлением темноты, когда тяжелые снаряды ложились более редко, они подходили и забирали раненых.

Были случаи, например, когда разорвался снаряд на площади перед зданием вокзала и нанес поранения уже прежде раненным, которых выгружали из военно-санитарных транспортов в здание вокзала. Стекла здания были разбиты, в комнатах вокзала было холодно, что делало неудобным долгое пребывание в нем раненых, которые лежали на носилках или на лежаках.

Все это волновало раненых и затрудняло посадку в вагоны, которая в среднем каждый раз продолжалась, однако, не более 3 часов, а посадка легко раненных (около 1000 человек) в санитарный поезд однажды продолжалась всего лишь 1 час.

В ночь с 18 на 19.XI (1–2.XII) приданные дивизиям военно-лечебные заведения, согласно приказанию, свернулись, сдав раненых персоналу Красного Креста и местных организаций, вышли из Лодзи и присоединились к своим частям. То же самое на другой день сделали организации Красного Креста, погрузив свое имущество в вагоны, а часть персонала оставив при раненых.

Таким образом, оставшиеся раненые числом всего около 6000 обслуживались в тех же зданиях персоналом Красного Креста и местных организаций, 342-м полевым подвижным госпиталем в полном его составе и 98, 99, 3-м транспортами, а также и 103-м полутранспортом, прибывшими в Лодзь 17.(30).XI.

Так как эвакуация по железной дороге шла довольно успешно, то такое количество оставшихся нас не беспокоило: действительно, к 22.XI (5.XII) все они были увезены.

Бои шли, раненые прибывали и помещались непосредственно уже в вагоны.

К концу Лодзинской операции приток раненых увеличился; со стороны Пабианиц от частей 19-го корпуса (5-й армии) они шли отчасти пешком, а главным образом доставлялись на трамвае. В связи с затруднением в эвакуации тяжело раненных и накоплением их в 19-м корпусе по докладу начальника штаба 2-й армии была послана в корпус телеграмма с предложением помочь ему эвакуационными средствами; для этой цели туда был послан 103-й полутранспорт, который, нагрузив раненых, отправился уже 22.XI (5.XII) непосредственно в Колюшки. С 8-го числа вечером этого же дня начался отход наших вовек из Лодзи.

За 9 дней было эвакуировано 124 офицера и 23 105 солдат с помощью 23 поездов, из которых военно-санитарных было 14, товарных для легко раненных — 5, поездов земских организаций — 2, товарно-пассажирских — 2, пешком было отправлено 6374 рядовых.

Питание раненых за время Лодзинской операции осложнялось острым недостатком хлеба. Делали, что могли: покупали и всячески разыскивали муку, из нее выпекали сами хлеб; с помощью санитарных транспортов привозили его в Лодзь, если удавалось проскочить туда. Только тогда, когда стала функционировать железная дорога, из подвезенной интендантством муки стали выпекать в городских хлебопекарнях хороший хлеб.

Большой недостаток ощущался в соломе. Ее в одном госпитале заменили паклей, вагон с которой случайно был оставлен на путях Калишской дороги: из нее получились хорошие «лежаки» — не было сора, и мягко было лежать.

Когда весь перевязочный материал был израсходован, военно-санитарные учреждения снабжались из склада Красного Креста, который для этого на месте закупил марлю, вату и тут же ее стерилизовал. В свою очередь, 14(27).XI, когда прибыли военно-санитарные подвижные аптеки № 4 и 6, мы могли снабдить перевязочным материалом учреждения общественных организаций.

Благодаря постоянной связи центра с периферией — санитарного отдела с войсками, благодаря хорошей информированности санитарного отряда о ходе операций, мы постоянно имели возможность быть в курсе дела и направлять свои транспортные средства — автомобили организации Красного Креста, военно-санитарные транспорты — к передовым позициям, именно туда, где ожидался наибольший наплыв раненых, и поэтому случаев оставления раненых на поле сражения, по имеющимся сведениям, не было.

Эта же постоянная связь давала нам возможность направлять имеющиеся врачебные силы в тот пункт, который считался, по нашему мнению, наиболее слабым.

Перевязочный материал, белье доставлялись по первому же требованию автомобилями и военно-санитарными транспортами прямо на позиции, иногда же через приемщика от части, которая получала требуемое из склада.

Желая установить более прочную связь с врачами, начиная с корпусных и кончая старшими врачами полков, желая также выслушать мнение их о настоящем положении вещей, выработать различные правила, сообразно с переживаемым моментом, об эвакуации из окопов, о питании, о централизации раненых и многих других вопросах, было собрано совещание из всех корпусных, дивизионных, главных врачей и представителей Красного Креста. Это совещание привело нас к единодушному решению действовать согласованно, взаимно помогая друг другу. Корпусные врачи, оценив всю трудность той огромной задачи, которая выпала на долю военных врачей, работающих в городе, не замедлили отдать не только приданные дивизиям учреждения, но и многих врачей из частей, которые, как хирурги, могли бы принести особенную пользу именно в госпиталях, сравнительно хорошо оборудованных.

Резюмируя все сказанное, можно сделать следующие выводы.

1. Лодзь к периоду операции, т. е. к 14 ноября, явилась пунктом, совершенно не подготовленным ни для стационарного лечения, ни для эвакуации.

2. Этот пункт можно было бы хорошо оборудовать для стационарного лечения, если бы, во-первых, не были эвакуированы почти все неприданные дивизиям военно-лечебные заведения и все лазареты Красного Креста; во-вторых, если бы было время и возможность подвозить все необходимое или сделать заранее запасы.

3. Положение спасли военно-лечебные заведения, приданные дивизиям. Организовать из них сводные большие госпитали, обеспечить их постелями, углем, светом и хлебом при таком положении являлось делом чрезвычайно затруднительным.

4. Работа Красного Креста шла рука об руку, тесно переплетаясь с работой военно-санитарного ведомства; за весь период она главным образом выразилась в материальной помощи (белье, пункты питания), в транспортировке раненых автомобилями, в усилении личным составом.

5. Эвакуация более 25 000 раненых при всех колоссальных трудностях была выполнена удовлетворительно. Военно-санитарные и краснокрестные транспорты работали самоотверженно, все время впереди, под огнем противника. Некоторые из них, как, например, 100-й военно-санитарный транспорт, были почти совершенно уничтожены, потеряв во время боя 5–6(18–19). XI убитыми и ранеными врачей и часть солдат.

По поводу газовой атаки 25 сентября 1916 года

Всякая газовая атака должна стать предметом самого тщательного внимания со стороны врачей, особенно те газовые атаки, которые предпринимаются на определенных укрепленных позициях: здесь возможно ждать их повторения. Газовый бой volens nolens введен и в наших войсках, и в войсках союзников. Это обстоятельство также заставляет усугублять внимание к вопросам газовых отравлений, и, наконец, та фаза, в которую вступил вопрос о борьбе с газами — общая и индивидуальная профилактика — делает предметом особого внимания вопрос о преимуществах того или другого типа противогазов, об условиях их действия и т. д. Далее — вопрос о санитарной тактике в смысле порядка оказания помощи в местах первого притока газоотравленных, планомерная сортировка их, эвакуация их в район передовых перевязочных отрядов дивизии; характер помощи, сортировка и транспорт газоотравленных здесь, наконец, сортировка и распределение в районах головных эвакуационных пунктов — вот вопросы, которые тоже пора поставить на очередь для принципиальных и конкретных на них ответов. Наконец, вопросы клиники и терапии, которые еще далеко не ясно поставлены, и ответы на которые еще не слились в одно русло, а иногда звучат резким диссонансом.

Вот те линии вопросов, которые поставила перед нами последняя газовая атака. С этих точек зрения вопрос должен быть освещен; должно собрать весь материал по последней газовой атаке и подготовить его для ответов в указанных трех направлениях. Мы не надеемся исчерпать вопрос, но дать хотя бы приблизительные ответы мы обязаны.

С этой целью мы обратились за содействием к начальнику санитарного отдела д-ру Вейсу, начальнику головного эвакуационного пункта д-ру Вержбицкому и к товарищам врачам, подававшим помощь газоотравленным. Со всех сторон были оказано самое внимательное отношение, и нам удалось организовать специальное совещание в ноябре 1916 года. После мая 1915 года назрела необходимость организации противогазовой борьбы. Вскоре после мая разнимается усиленная заготовка различных моделей противогазов и возникает русская литература по газоотравлению — клиническая и экспериментальная. В настоящее время технико-санитарная эволюция противогазов еще не может считаться законченной, но более практичной нужно считать маску Кумманта-Зелинского. Мы не будем здесь перечислять все виды противогазов, а укажем лишь на то, что для нас было интересно — именно: 1) все ли были снабжены, 2) если все были снабжены, то вовремя ли надели, и 3) если запоздали, то по каким причинам. Затем для нас интересно узнать, какой род масок наиболее оказался ценным в смысле защиты. Об этом, конечно, можно было судить по тяжести заболеваний. Само собою, это предполагает очень тщательную и детальную разработку большого материала.

Мы лично имели возможность получить более точные данные относительно 250 человек, но это нам казалось очень малым, и мы привлекли к разработке всех коллег, имевших дело с газоотравленными как на перевязочных пунктах, так и в тыловых лечебных учреждениях. По причинам военного времени мы не будем здесь располагать всем цифровым материалом, а только групповым.

По данным, обнимающим нашу группу в 250 человек, мы имеем такой цифровой материал.

Вот те цифры, по которым мы можем себе составить конкретное представление о нашей профилактике. Конечно, цифры малы и, может быть, недостаточны для решительных суждений и заключений, но они, во всяком случае, симптоматичны и в достаточной мере указывают, что нужно делать, и куда обратить внимание.

Нужен или не нужен анализ цифр? Мы полагаем, что не нужен: едва ли может быть два мнения о том, что само по себе ясно — без масок только счастливые единицы попали в группу легко заболевших. Мы воздержимся от анализа еще и потому, что нам недостает некоторых данных о том, во всех ли трех атаках, бывших утром 25 сентября, все пострадавшие одинаковым образом использовали индивидуальную и общую защиту: мы имеем факты, что нет. Часть пострадавших пользовалась то индивидуальными, то общими защитными средствами: этого с точностью установить нам не удалось.

Но по отношению к некоторым лицам мы можем утверждать, что правильное пользование масками, например, Кумманта-Зелинского, давало возможность почти безнаказанно выдержать газовую атаку, и в этом лежит залог надежды на то, что, может быть, мы при определенном соотношении усилий будем в состоянии поставить борьбу с газовым отравлением так, что смерть будет или роковой случайностью, или преступной небрежностью. Конечно, здесь много условий: предполагающаяся работа по приложению принципов абсорбаторов, строгая дисциплина, тренировка, деловой фактический контроль над противогазовыми мероприятиями в широком смысле этого слова. Каждый нижний чин должен быть также научен индивидуальной защите против газов, как при самоокапывании: газовый и огневой бой равноценны по опасности, если первый не опаснее. Инструкторство нужно ставить, по-видимому, более заботливо, и контроль, переданный в руки врачей, должен быть расширен во всех отношениях. Только при совместном участии в профилактической борьбе возможно правильное использование уже имеющихся и могущих появиться противогазов.

Другие вопросы, которые поставила минувшая газовая атака, — это вопросы санитарной тактики, сортировки и подачи первой помощи. Газовая атака в случае ее удачи со стороны неприятеля есть отравление масс — десятков, сотен, а может быть, и тысяч человек. Уже a priori нужно думать, что штат полковых врачей не будет в состоянии справиться с массой даже добравшихся до перевязочного пункта, не говоря уже о тех, кто остался лежать в окопах, ходах сообщения и т. д. Сам по себе характер подачи первой помощи газоотравленным требует исключительной интенсивности, ибо отравление действует как бы скачками и обрушивается иногда всей тяжестью совершенно неожиданно как для врача, так и для самого больного — без предвестников. Мне лично пришлось неоднократно слышать от врачей Варшавского района, Осовецкого, Рижского и, наконец, самому убедиться, как часто человек, сегодня пришедший на ногах, завтра гибнет при крайне тяжелых явлениях отека легких, слабости сердца или тяжелых мозговых явлениях. Описаны случаи мгновенной смерти эвакуируемых на платформах, и, вероятно, в последующих докладах мы услышим не одно на это указание.

При такой обстановке 3–4 врача с фельдшерами и санитарами, естественно, будут персоналом слабым, да к тому же за одной газовой атакой будет вторая, затем третья и, наконец, огневой бой.

Первые часы отравления у газоотравленных пройдут в явлениях шока и тяжких явлениях со стороны дыхательных органов — достаточно вспомнить все описания и рассказы врачей, подававших первую помощь. Эта картина всем известна. Здесь врач должен бороться за поднятие деятельности жизненных центров и за кислород. Совершенно ясно и определенно тот вопрос поставлен год тому назад английским врачом Хиллом. Он дал целый ряд ценных указаний по подаче первой помощи — как в отношении защиты сердца от угнетающих действий рефлекторного характера, так и борьбы с массой выпота, затопляющего легкие: искусственная рвота, введение кислорода под давлением, помещение больных в камеру с высоким давлением. Относительно первого, ввиду большой предрасположенности газоотравленных давать кровоизлияния в белое вещество головного мозга, нужно оговориться: вероятно, здесь нужно рекомендовать большую осторожность.

Если принять во внимание, что большинство средств, применяемых при шоке, придется вводить подкожно, то мы можем себе представить, что за работа выпадет на долю врачей только по проведению этого лечения. Далее — дача кислорода. Существующий способ дачи кислорода — дело не всегда выполнимое у газоотравленных: они возбуждены, иногда мечутся и выбивают все из рук, подающих помощь. Поэтому здесь тоже будет спрос на персонал. Если же мы попытаемся провести кислородную терапию под давлением, а это нужно проводить, и легко достигнуть этого, то спрос на персонал еще увеличится. Часть врачебного персонала должна еще уделять внимание административным обязанностям по эвакуации и быть готовой защищать скопившихся у передового перевязочного пункта от последующих газовых волн.

Наконец, сортировка раненых: а) для подачи в перевязочную, где может быть оказано более активное вмешательство, как, например, венесекция, инфузия или трансфузия и т. п.; б) для отправки в перевязочный отряд; в) для отделения безнадежных тяжело больных. Легко себе представить лежащие группы газоотравленных в окружности землянки передового перевязочного пункта в несколько сот человек и трудно себе представить активно-продуктивную деятельность одного, много трех врачей. На пункте перевязочного отряда дивизии должна повториться та же картина с тем отличием, что в перевязочном отряде помощь должна быть серьезнее.

По нашему личному знакомству с обстановкой дела необходимо теперь же приступить к тому или иному решению этого вопроса, если не окончательно, то хотя бы в виде опыта: необходимо создать на местах повторных попыток неприятеля к газовым атакам склады медикаментов и кислородных баллонов. Но главное — иметь в распоряжении корпуса, которому по характеру занимаемой позиции может угрожать газовая атака, резервный отряд особого назначения именно на случай газовых отравлений или, скажем, массовых ожогов, что тоже возможно. Эти отряды, состоящие из врачей и сестер, движутся с возможно меньшей тратой времени на места газовых атак и поступают в ведение частей, подвергнутых газовой атаке. Фантастично это или реально, мы покажем на примерах.

В мае 1915 года была атака в 40–45 верстах от Варшавы. Автомобильный пробег — 2 часа.

25 сентября — атака на Икскюльском предмостном укреплении; автомобильный пробег при самой худшей дороге — полтора-два часа.

Атаки под Оссовцом — возможность добраться до места атаки также не превышала 2 часов.

Все эти примеры выбраны наудачу; из них следует, что если бы организовать такие отряды не то что при корпусах, а при штабах армий (например, 2 отряда), то тогда, располагая их в пунктах наиболее легкой доставки к местам, предрасположенным к газовым атакам, мы могли бы сильно поддержать врачебные силы врачей, рациональнее помочь и быстрее эвакуировать газоотравленных. Конечно, такие отряды во время бездействия должны быть использованы более или менее продуктивно, может быть, для целей медицинского наблюдения при работе газовых инструкторов или в работе близлежащих лечебных учреждений.

Такие отряды, в свою очередь, имеют необходимые запасы общего и специального инструментария и медикаментов. Мы предвидим массу возражений, но вопрос этими возражениями не будет ни решен, ни снят с очереди — ибо его ставит жизнь, и за отказ от решения придется платить чужой жизнью.

Мы не считаем себя вправе здесь передавать ни впечатления врачей, перед которыми лежали сотни отравленных, ни больных, которые видели, лежа среди сотен газоотравленных, что очередная помощь до них дойдет не скоро.

Вопрос об эвакуации в технической части теперь в значительной мере для русской армии решенный. В отношении газоотравленных нужно вести речь не о транспортных средствах, а о порядке эвакуации. Нам кажется на основании некоторых данных из отчетов лечебных учреждений о сроках прибытия и сроках смерти прибывших, что в отношении одной группы отравленных нужно желать возможно скорейшей доставки, в отношении второй, более тяжело пострадавшей, нужна строгая сортировка. Тяжко отравленных положительно не следовало бы перевозить: смерть в пути есть явление чрезвычайно тяжелое; в отношении же большинства этой группы нужна подготовка к эвакуации; определенное число таких больных нужно выдержать в лазаретах дивизии.

Смертность по срокам доставки

Ясно, что было бы лучше кандидатов на первую группу оставлять в лечебных учреждениях дивизии, выдерживать определенное время. Ввиду того, что по состоянию вопроса терапия и в районе дивизии, и в районе госпиталей головных пунктов по преимуществу симптоматическая и мало чем будет отличаться, задержка в смысле терапии упущений не принесет, а в смысле охраны сил газоотравленного выигрыш будет несомненный: непрерывно кашляющего, с постоянно изменчивым пульсом, только что оправившегося от шока газоотравленного везти по пыльной дороге не всегда рационально. При опросе были массовые заявления на тяжесть транспорта, хотя транспорт был наилучший и довольно скорый.

Мы ставим вопрос на разрешение и взываем к представителям терапии — пусть они скажут свой авторитетный приговор: слово за ними, пока мы не нашли в имеющейся у нас литературе каких-либо указаний в этом направлении.

Далее, так же остро стоит вопрос и об эвакуации из района головного пункта в ближайший и отдаленный тыл. Здесь, конечно, руководящим принципом является необходимость разгружать учреждения ближайшего тыла и «выяснение возможности эвакуации по состоянию здоровья». Первое условие — вещь определенная, второе — ничего конкретного не говорящее. Когда пришлось наблюдать эвакуацию врачами газоотравленных, то она была произведена сравнительно очень рано и, по нашему мнению, без нужды. В укрепленных районах и вообще при позиционной войне газоотравленные имеют возможность и должны задерживаться до значительного улучшения: по наблюдениям большинства врачей Рижского района, даже так называемая группа легко отравленных в течение первых двух недель давала ряд неожиданных осложнений в виде ослабления сердечной деятельности, инфарктов легких и мозговых кровоизлияний.

Далее, нами было замечено, что легко отравленные, которым разрешалось ходить, через неделю пребывания в лазарете Красного Креста жаловались на явления сердечной слабости, что подтверждалось и объективным исследованием; такие больные вынуждены были перейти к постельному режиму.

Кажется поэтому целесообразным всех газоотравленных первые дни без различия категорий подвергать постельному режиму и самых легких эвакуировать не ранее 2–3 недель. Для иллюстрации нашего предположения я позволю себе привести личные наблюдения за группой газоотравленных (28 человек). Все больные перенесли отравление на ногах, в госпиталь были доставлены на 7-й день — проведя это время частью в работе, частью в околодке: 12 человек поступили на 5-й день, 12 — на 7-й и 4 — на 8-й. Все ходячие. Все жаловались на те же болезненные явления, которые появились сразу после отравления: боль в груди, одышку, кашель, головную боль и головокружение. Объективно: сухие и частью влажные хрипы в бронхах. У всех отмечена легкая возбудимость сердца, пульс при небольшом напряжении сильно учащается, тоны сердца глуховаты; у 6 человек усиление первого тона, у 4 из них сопровождается шумом. Пульс сильный, неровный.

Всех, за исключением нескольких человек, казалось бы, можно было через несколько дней эвакуировать. Однако на 12–16-й день у 4 из этой группы оказалось кровохарканье, у одного — инфаркт легких, у одного на 10-й день тромб vena saphenae. У 5 возникает шум на первом тоне. Несколько человек этого же батальона, пролежав в лазаретах 10–12 дней и чувствуя себя субъективно здоровыми и объективно не давая сколько-нибудь серьезных расстройств, были выписаны в часть. На 3–6-й день они оказались все в околодке с жалобами на сердечную слабость: снова явились цианоз, одышка, легкая возбудимость сердца.

Я далек от мысли вторгаться в чужую мне область внутренней медицины — мне хотелось только обратить внимание на необходимость более точной разработки санитарно-тактических вопросов. Желательно только не вкладывать ее в застывшие формы.

Третий вопрос, самый обширный и самый спорный, — вопрос терапии газоотравленных.

Если мы посмотрим сводку по всем лечебным заведениям, куда попали газоотравленные, то увидим очень пеструю картину в делении больных по категориям, в сроках наблюдений до момента, когда они считались способными вынести эвакуацию, в характере наблюдений в смысле обращения особенного внимания на то или иное патологическое состояние, которое казалось кардинальным, и, наконец, различие в терапии.

Так, все лечебные учреждения военно-санитарного ведомства делят своих больных на три категории, учреждения Красного Креста — на две категории.

Насколько это произвольно, мы сейчас увидим.

Если мы посмотрим на эти деления и составим два других деления — процент смертности и осложнений по лечебным учреждениям, то мы увидим ясно, насколько произвольно это деление. Общая смертность была 64 человека — 6,1 %.

По лечебным учреждениям она распределится так.

Учреждения военно-санитарного ведомства

Учреждения Красного Креста

Если мы будем сопоставлять приведенные таблицы, то получим, что в тех госпиталях, где группа тяжело отравленных и абсолютно, и относительно велика, процент смертности ничтожен; наоборот, где эта группа была мала, процент смертности относительно и абсолютно велик.

Такова же система и учреждений Красного Креста.

В Георгиевский госпиталь № 2 поступают 64 ходячих, на следующие дни умирает 5 человек, давая 7,8 % смертности. Таким образом, в госпитале № 1 на 22,9 % тяжелых отравлений смертность — 3,2 %, в № 2 на 4 % тяжелых отравлений — смертность 3,8 % при незначительном числе легочных осложнений, вдвое меньшем сравнительно с госпиталем № 1; такое же отношение между госпиталями № 3 и № 4 к госпиталю № 1.

Терапия по лечебным учреждениям была проведена также крайне разнообразно, хотя, главным образом, если не исключительно, симптоматологическая.

Были попытки лечить и каузально, если можно так выразиться. Когда пришлось читать в отчетах врачей обоснование терапии, как, например, кровопусканий, вливаний растворов соды, солевого раствора, кровопусканий одновременно с внутривенным и подкожным вливанием, назначения тех или других щелочей и медикаментов — то не можешь отрешиться от впечатления, что в терапии был сильно выражен элемент эмпиризма.

Иначе не могло и быть. Современное состояние вопроса о сущности газоотравления страдает в значительной мере неопределенностью.

Так, прежде всего вопрос о действии газа — попадает ли он непосредственно в систему кровообращения или не попадает (респирабельность и ирреспирабельность).

По мнению одних авторов, он может насыщать кровь легочных альвеол, но мнению других, этого не бывает: например Леман, один из экспериментаторов, впервые изучивший действие хлора, доказал, что хлор поступает в кровь и дает определенные явления со стороны центральной нервной системы. Этому, по-видимому, противоречат опыты Шефера. Р. Бошем положительно отрицает для прижигающих газов возможность всасывания. К этим последним мнениям примыкает профессор Круглевекий, а Андреев допускает, наоборот, вероятность всасывания. Я далеко не могу, по условиям работы на фронте, исчерпать литературно весь материал. Патологоанатомичеекие исследования тоже, по нашему мнению, не дают ясных исчерпывающих указаний на эти вопросы: при анализе столь обычного при газоотравлении тромбоза указывается на изменение элементов крови — пластинок Бицоцеро (Bizzozero), изменения эндотелия, на возможность повреждения эндокарда, венечных сосудов и нервно-мышечного аппарата сердца. Все это возможно и, может быть, более чем вероятно, но ясных доказательств этому пока не дано. Есть одно еще обстоятельство, которое стоит вопросом. При газовом отравлении, по общему признанию, резко изменяется кровь: она сгущается, меняется ее вязкость, увеличивается способность свертывания. Но при всем том она не дает настолько резких морфологических изменений, чтобы можно было говорить о непосредственном действии яда, резервированного в легких.

Мы имеем в исследованиях Белова, Игнатовского, Круглевского, Вострова, Соловцовой, проф. Б. И. Словцова указания на нормальный состав крови, но одновременно с тем большинство указанных авторов говорит, что газ вредно действует на красные кровяные тельца — от ослабления стойкости до разрушения (Словцов, Черневская, Вершинин, Пожариский). Блинчиков опубликовал статью, в которой указывает на увеличение форменных элементов крови. Давая объяснения эритроцитоза, Блинчиков отрицает возможность объяснения этого явления пониженным разрушением, он допускает два других — одно сопутствующее расстройству сердечной деятельности там, где оно есть, другое телеологическое: «Действительное новообразование цветных элементов крови… и данном случае происходящее потому, что организм, попадая в атмосферу, насыщенную удушающим газом и бедную в силу этого кислородом, в целях возможно большего захвата этого последнего увеличивает число своих красных кровяных шариков».

Но патологическая анатомия не дала указаний на явления, обычные при усиленном распаде красных кровяных шариков. Этот факт такой же, как и тот, что морфологических изменений, резких и бесспорных, мы не находим, а между тем известен также и тот факт, что красные кровяные тельца проходимы для целого ряда электроотрицательных ионов кальция. [Моравиц (Morawitz)]. Об изменениях пластинок патологическая анатомия заключает только но наклонности крови к свертыванию, о чем заключают по находкам тромбов, но «тромбоз сам по себе не имеет ничего общего с свертыванием крови… Наиболее опытные патологи [особенно Шморль (Schmorl)] придерживаются того взгляда, что тромбоз должен быть принципиально отделен от свертывания» (Моравиц).

Между тем, все эти вопросы чрезвычайно важны для терапии: с точки зрения того или иного учения о резервировании газа можно приветствовать советы о кровопусканиях или их отрицать.

Второй вопрос: где резорбируется газ, resp. газы, какова их дальнейшая судьба? Как мы видели выше, по мнению одних авторов, он может циркулировать. Возможно, что он, как электроотрицательный ион, попадает в красный кровяной шарик и отдается тканям, имеющим большое сродство к нему — по мнению некоторых, например, мозговой ткани, особенно белому веществу мозга, — или хлор сейчас же дает альбуминаты хлора и хлорноватистые соли (полиурия у газоотравленных лошадей).

Если случится последнее, то терапия должна идти в направлении нагрузки организма щелочами; может быть, в этом случае можно и оправдать рискованную терапию в виде подкожного вливания 6 г двууглекислого натра на 1 кг воды, практикуемую некоторыми врачами.

Или с хлором произойдет то, что нам приходится наблюдать при лечении хирургических ран по Каррелю (Carrel) и Грюэ (Gruet): хлор, вытесняя водород в протеиновых телах, образует хлорамины.

Во всяком случае мы должны были бы ожидать повышенного содержания хлора в крови человека и животных. Это опять-таки вопрос, который недавно поставлен на очередь проф. Болдыревым. Мне известно случайное единичное исследование крови на хлор у газоотрявленного и у одного животного — в том и другом случае абсолютное содержание хлора было понижено: первое было произведено спустя несколько дней после отравления, второе — тотчас же после отравления. В обоих случаях было найдено пониженное содержание хлора. Мы не придаем какого-нибудь значения этим единичным исследованиям но, во всяком случае, говорить о перегрузке организма хлором, очевидно, нужно после точного обстоятельного исследования, и тогда уже приступать к нейтрализации его влияниями щелочей.

Патологоанатомическое исследование и на этот вопрос или по крайней мере на часть его отвечает отрицательно: признаков отравления кислотой не констатируется.

Поражение легких. Симптом самый резкий, занимающий центральное место в картине отравления с начала до конца. Относительно него также не существует единства взглядов. По мнению одних авторов, отек легких — следствие разрушения легочной паренхимы — обширный ожог своего рода поверхности дыхательных путей; по мнению других, отек — явление вторичное; третьи, как Андреев, признают преимущественное значение в происхождении отека легких чисто местных изменений в легком, однако не отрицают и участия сердца в происхождении отека легких. Опять-таки признание первого, второго или третьего мнения отражается на терапии.

Представители первого мнения требуют физиологического вливания без предварительного выпускания крови. Болдырев по этому поводу пишет (Врач. — санит. изв. Юго-Зап. фр. Кр. Кр. № 7 стр. 42): «Некоторые врачи высказывали убеждение, что солевые вливания могут увеличить существующий и без того отек легкого, вызывая якобы гидремию. Такой взгляд совершенно не правилен. Для случая отека легких, обусловленного первичной гидремией крови, такое рассуждение верно. Здесь же отек совсем другого происхождения; механизм его совершенно иной; отек вызван не изнутри, не из крови, а, так сказать, снаружи — ожогом дышащей поверхности легкого. Да, кроме того, вливанием жидкости в кровь последняя доводится лишь до нормы, и, может быть, остается даже ниже нормы по содержанию воды, и потому здесь и не может быть гидремии. Поэтому-то введенная в кровь жидкость не будет иметь стремления переходить из нее в ткани легких и усиливать их отек. Я видел благодетельные результаты таких вливаний на тяжело отравленных газами и еще больше слышал о них от многих опытных врачей, лечивших сотни таких отравленных — и далее: кровопускание здесь также мало полезно… и должно быть оставлено…». Проф. Ушинский, наоборот, категорическим тоном предостерегает от вливания физиологического раствора соли.

Далее вопрос об изменении крови. По общему мнению, она «сгущается», усилены вязкость, наклонность к свертыванию, потому она при венесекциях медленно и течет. Но в отношении сгущения тоже существует мнение как раз обратное (Блинчиков).

Далее: вязкость, обогащение тромбокиназой — все те симптомы, наличность которых признается большинством авторов, но о причине их возникновения снова различные мнения. Вызвана ли повышенная свертываемость крови поступлением ферментов из разрушенной легочной ткани, из повреждения форменных элементов крови, повреждения эндотелия сосудов, или она обусловлена изменением соляного равновесия в плазме за счет избытка солей кальция, вычерпнутого из костной ткани циркулирующим избытком хлора? Решение этого вопроса в отражении на терапию дает много возможностей. Возьмем практикуемое некоторыми врачами кровопускание. Если кровь пресыщена тромбокиназой, то большой вопрос: нужно ли делать венесекцию. Если будет сделано кровопускание, то в кровяное русло будет поступать межтканевая плазма, и значит, в первую очередь из обожженных легких, т. е. оттуда, где скопляется масса тромбокиназы.

То же самое нужно сказать и о страдании сердца, центральной нервной системы и т. д. Мы, не будучи специалистами в терапии, обойдем эти вопросы.

Естественно, это не может не отражаться на практической работе врачей, что создает обширное поле для индивидуализации, с одной стороны, а с другой — вводит в терапию значительную долю эмпиризма, пусть в лучшем смысле этого слава.

Мы знаем из истории медицины факты, когда эмпирическая терапия опережала понимание сущности заболевания, и врачебную мысль выводили на истинный путь строгое наблюдение и корректирование статистическими данными. Нам, судя по фазе, в которой находится этот вопрос, необходимо воспользоваться для решения вопросов терапии с практической точки зрения именно статистическим методом. Для этого необходимо выработать общий язык в виде установления номенклатуры и определенных схем для собирания и обработки клинического материала. Необходимо выработать рациональное объективное деление газоотравленных на группы, проводить однообразный постельный режим, тщательно и всесторонне исследовать всеми имеющимися в распоряжении по месту и времени средствами и лицами, организовать правильно секции и отсылать важные органы для микроскопических исследований, завести преемственный терапевтический листок. Тогда терапия, предпринятая тем или иным врачом, может быть учтена в своей целесообразности. Так, для иллюстрации скажу: легко отравленные, не подвергнутые постельному режиму, например в Ковенском лазарете, дали необычайно большой процент функциональных расстройств сердечной деятельности, параллельно с ними группа легко отравленных в приемнике, где постельный режим проводится с большой строгостью, дала ничтожный процент функциональных изменений. Там и тут одинаков был режим гимптоматологической помощи — в одном случае он действовал хуже, в другом лучше. В рамках официального отчета, может быть, этот факт выпал. Много можно привести аналогичных примеров. Процент смертности в наших лечебных учреждениях колеблется между 2,8 и 13,7, и мы совершенно не в состоянии разобраться в этом колебании, как мы уже отметили выше.

Все это приводит к настойчивому желанию ввести общие методы.

Насколько нам известно, в этом направлении пока еще ничего не сделано. Красный Крест сделал попытку и предложил опросный лист в таком виде:

Форма № 10. Составил профессор А. И. Игнатовский

Опросный лист о пострадавших от удушливых газов

Наименование лечебного заведения

Сведения даны с… по 19.. г.

1. Сколько доставлено в госпиталь отравленных удушливыми газами

II. При каких явлениях доставлены больные

1. Какие жалобы в порядке их последовательного развития

2. Общий вид больных:

а) ходячих

б) носилочных

3. Объективные данные:

а) со стороны верхних дыхательных путей

б) бронхов и легких

в) сердца

г) почек

д) желудка, кишок

е) глаза, уха

ж) нервной системы

з) и других органов

III. Сколько умерло

IV. Сколько наблюдалось осложнений

1. Пневмонией односторонней/двусторонней

2. Плевритом сухим/выпотным

3. Инфарктом

4. Абсцессом легких

5. Гангреной легких

6. Со стороны сердца

7. Печени (увеличение, болезненность, желтуха)

8. Желудка (боли, рвота и пр.)

9. Кишечника (запоры, поносы и пр.)

10. Брюшины

11. Почек (моча)

12. Селезенки (увеличение, болезненность)

13. Центральной нервной системы (головной или спинной мозг)

14. Со стороны глаза (зрение)

15. Слуха

16. Заболевания конечностей (эмболия, тромбоз, закупорка вен, артерий, боли)

17. Изменения волос, кожи (эмфизема подкожная), herpes labialis, кровоизлияния (подкожные, носовые кровотечения)

18. Изменения со стороны слизистой оболочки

19. Другие осложнения

20. В скольких случаях остались субъективные и объективные изменения у больных, назначенных к эвакуации:

а) кашель

б) одышка

в) сердцебиения

г) боли в груди

д) пульс (в спокойном состоянии и при движении)

е) другие изменения

V. Особенности наблюдаемых случаев

1. Какая терапия применялась (по преимуществу)

2. Личные впечатления о течении болезни и успех терапии

По этому поводу необходимо отметить, что деление газоотравленных на 2 категории крайне субъективно; далее, совершенно отсутствует точность наблюдений в первые дни, довольно подробно перечислены осложнения, но с редакцией их мы позволим себе не согласиться, например, относительно §§ 16, 17.

Вопрос о терапии тоже поставлен очень общо. В общем же для периода осложнений раздел четвертый может быть удержан с необходимостью разбить его по определенным периодам времени.

Мы с д-ром А. А. Христиани позволяем себе предложить деление больных на две категории — в основу положить наличность цианоза. Без цианоза ходячих считать легкими, с цианозом, одышкой, хотя бы и ходячих, относить в группу тяжелых и, следовательно, нуждающихся в постельном режиме и интенсивном врачебном наблюдении.

Мы берем этот симптом не случайно, а на основании наших наблюдений: дело в том, что у цианотиков «ходячих» отмечался целый ряд осложнений впоследствии как со стороны функциональных изменений сердечной деятельности, так и со стороны центральной нервной системы: от легких функциональных до тяжелых органических явлений. Значительное число так называемых легких газоотравленных было размещено в верхнем этаже здания Рижской духовной семинарии. На правах легких больных они первое время спускались в нижележащие этажи и поднимались в свое помещение. Вскоре многие из них заметили усиленное сердцебиение и одышку и отказались от хождения по лестнице, имеющей всего 20–30 ступеней.

Для более детального изучения симптоматологии газоотравления нужно принять определенную схему наблюдения и клинического изучения больного по 2 периодам: период первый должен обнимать срок, когда выступают на сцену явления прижигания газами, а второй — осложнения, являющиеся следствием первичного воздействия. В этом направлении высказывался проф. Пожариский еще в 1915 году.

Мы при изучении своей группы газоотравлений пользовались выработанной нами ad hoc схемой.

Первое место в схеме отведено было общим симптомам.

А. Цианоз, одышка, головокружения, головные боли, шум в ушах, жалобы на страдание, конъюнктивы, истечения из носа, resp. кровотечения.

Б. Температура — поступления первого периода, второго периода.

Второе — явления со стороны легких по периодам: симптомы субъективные, объективные, осложнения.

Третье — явления со стороны сердца кровеносной системы, крови.

Субъективные жалобы, объективные явления.

Четвертое — брюшные органы.

Пятое — мочеиспускательные органы.

Шестое — покровы: кожные, слизистые.

Седьмое — нервная система: периферическая, центральная. Восьмое — органы чувств: глаз, ухо.

Восьмое — органы чувств: глаз, ухо

Эта таблица обнимает собою данные клинического наблюдения.

Для полноты же картины и изучения газовых атак в указанном нами в начале направлении нужно принять определенную статистическую схему. Мы лично предложили бы такой план.

1. Тяжелые

2. Легкие

Сроки поступления в лечебные учреждения

Смертность по срокам

1. После отравления

2. После поступления

• смертность по месту

• на позиции

• на полковом пункте

• в дивизионном отряде

• в лазаретах дивизии

• в лечебных учреждениях головного эвакуационного пункта

• в ближайшем тылу

• по отдельным учреждениям ближайшего тыла

Снабжение масками

• не надевшие

• надевшие

• надевшие с опозданием

Тип масок

• марлевые

• горного института

• Кумманта-Зелинского

• английские шлемы

• прочие

• Смертность среди надевших маски

• Смертность среди не надевших маски

• Смертность среди надевших маски с опозданием

Число тяжело отравившихся

• среди надевших маски

• среди не надевших маски

• среди надевших маски с опозданием

Число легко отравившихся

• среди надевших маски

• среди не надевших маски

• среди надевших маски с опозданием

Соотношение между органическими и нервнобольными

Явления со стороны глаз

При исследовании 342 человек обнаружено.

I. Со стороны слизистой оболочки незначительное слезотечение у 5 %; жалобы на резь в глазах и сухость — у 10 %.

II. При офтальмоскопировании.

A. Венозная гиперемия сетчатки: резкое расширение вен, извилистость их, увеличение числа венозных петель при нормальном цвете соска зрительного нерва, венозный и артериальный пульс не обнаружен, артерии нормальны; V- Norma — 75 %.

Б. Капиллярная гиперемия сетчатки: резкое покраснение соска зрительного нерва, слитость его с окружающим фоном глазного дна; при чем обнаружено падение зрения: у 5 человек U-0,7–0,8; у 6 человек U-0,5; у 8 человек U = 0,3–0,4 (у обследованных).

B. Neuroretinitis резкое воспаление зрительного нерва и окружающей сетчатки с падением U до 0,2–0,3 у 3 человек (у 1 % обследованных).

Из них у 2 Neuritis nervi optici сочеталась с Neuritis acustic.

Таким образом, изменения наблюдались у 81 % газоотравленных.

Изменения со стороны слуха

Приведенная схема, вероятно, удовлетворит не многих, но мы задавались более скромными целями, именно, пока лаборатория не дает исчерпывающих разъяснений о патологии и терапии заболеваний, начать сбор доступными средствами клинических наблюдений и подготовлять, таким образом, материал для решения вопроса о газоотравлении и лечении газоотравленных на основании статистических данных. Так, имея точно собранный материал, мы можем ответить на вопросы профилактической ценности различных типов масок в смысле тяжести течения и осложнений при газоотравлениях, о влиянии режима, о влиянии того или другого последовательно проведенного метода лечения, как, например, вопросы кровопускания, кровопускания с последовательным вливанием физиологического раствора соли в вену, под кожу, наконец, вливания солевого раствора без предварительного выпускания крови. Мы намеренно отмечаем эти вопросы, ибо они злободневны и занимают центральное место среди терапевтических мероприятий у газоотравленных наравне с вдыханием кислорода.

На основании нашего материала мы можем сказать положительно о благоприятном действии только интравенозных и подкожных вливаний без выпускания крови, без многочисленных симптоматических средств. К ним мы прибегали в единичных случаях: в этом не чувствовалось и особой нужды.

Непосредственных осложнений в виде отека легких ни после интравенозного, ни после подкожного вливания мы не замечали (равно как и отдаленных осложнений вроде пневмонии, плевропневмонии). Органических нервных явлений наблюдалось среди нашего материала и абсолютно, и относительно меньше, чем в других учреждениях, где введение физиологического раствора не применялось.

Мы берем три учреждения: приемник Красного Креста, 2-й Георгиевский госпиталь и один из военных госпиталей. В этих учреждениях больные находились приблизительно одинаковое время до эвакуации — несколько недель, что чрезвычайно важно в смысле легочных осложнений; далее, в этих учреждениях проводились более или менее широко и под строгим наблюдением воздействия на кровь: в приемнике — внутривенные и подкожные вливания физиологического раствора, в Георгиевском госпитале — венесекции, в одном из военных госпиталей (д-р Стороженко) производились венесекции с одновременным введением подкожно значительного количества солевого раствора — до 900 г.

Если мы сопоставим процент смертности в этих учреждениях, количество осложнений и количество вмешательств, то мы увидим, что теоретический страх перед вливанием физиологического, изотонического раствора соли недостаточно основателен.

Если мы примем во внимание к этому, что больные по тяжести были почти равномерно распределены (приемник — тяжелых 109, легких 141; военный госпиталь — тяжелых 107, легких 72; 2-й Георгиевский госпиталь — тяжелых 26, легких 34), то увидим, что наиболее благоприятный процент был в приемнике и военном госпитале. Пусть это не свидетельствует о преимуществах лечения, но во всяком случае указывает на то, что вливания далеко не так опасны и далеко не обязательно увеличивают отек легких. Это еще раз подтверждает тот факт, что в легких при газоотравлении идет процесс совершенно иной, чем тот отек легких, которому может вредить введение в кровяное русло жидкостей.

Интересно, что мы не видели особо отличных картин изменений в легких у погибшего больного, получившего за несколько часов до смерти (за 12–16 часов) вливание — сравнительно с теми случаями, когда вливаний не делалось.

Далее, мы настаиваем на вливаниях малых по объему (200,0–400,0) и повторных. Первые вливания не должны быть больше 200,0. Они являются как бы пробными. Если бы они оказались тяжелыми, мы составили бы себе план последующей венесекции. Производя же наоборот, — венесекцию и затем обильное вливание — врач, идущий, как и мы, эмпирически, отрезает себе отступление чрезвычайной возможности исправить свою терапию, если она вызвала неблагоприятные симптомы.

Нужно сказать, что при венозных вливаниях мы видели, как правило, поразительно благоприятное действие: целый ряд тяжких симптомов, как одышка, цианоз, крайнее беспокойство или резкое возбуждение, исчезали на глазах. Больной слегка потел и засыпал крепким, спокойным сном. В историях болезни после вливаний очень часты отметки: больной дышит лучше, цианоз проходит, пульс полнее и реже на 10–20 ударов.

О других вмешательствах в виде впрыскивания понижающих свертываемость крови веществ (гирундина, пептона или введения щелочей с целью понизить предполагаемую кислотность (?) крови или введения кислорода с целью поддержать окислительные процессы) мы в данном случае говорить не будем и вернемся к ним по окончании нашей экспериментальной работы по введению О2 в кровяное русло и в подкожную клетчатку. Последний вопрос имеет в настоящее время не только теоретическую, но и практическую важность в связи с учением Конради (Konradi) о газовой гангрене.

Требования к обезболивающим веществам в будущую войну

Не может быть никакого сомнения в том, что выбор анестезирующих средств в хирургии во время войны и в мирное время совершенно различен. Военно-полевая хирургия предъявляет в этом отношении своеобразные требования. В хирургии мирного времени при решении вопроса относительно методов наркоза мы учитываем целый ряд моментов, соматических и психических, со стороны больного, характер заболевания, мы имеем определенную аппаратуру и, главным образом, время для проведения того или другого метода. Во время же войны, в обстановке военно-полевой хирургии, мы вынуждены отказаться от целого ряда этих условий и сформулировать следующие требования: безопасность в смысле огня, неспособность к взрыву, малый объем и вес и возможная простота применения.

Хотя эти пункты и разделяются многими авторами, однако общего согласованного мнения по этим вопросам не существует. Отдельные авторы считают, что при проведении наркозов в военной обстановке необходимо учитывать главным образом малый объем наркотического вещества и отсутствие опасности взрыва, но в то же время они полагают, что главным средством является эфир.

Упомянутые условия, хотя и строгие, должны быть, по нашему мнению, выполнены целиком. Опыт ПЕРВОЙ мировой войны 1914–1918 гг. дает нам возможность уже вынести некоторые решения в этом отношении. Условия будущей войны и изменения техники должны, несомненно, иметь свое отражение и в применении наркотических средств военно-полевой хирургией. Интересно, что итальянская война в Абиссинии, а еще больше — испанская, показали, что военно-санитарные организации на любом расстоянии от фронта подвержены опасности бомбардировки. Ввиду этого необходимо, чтобы взрывающиеся вещества в большом количестве не находились поблизости от расположения раненых. Точно так же санитарный персонал и материалы должны быть застрахованы от опасности пожара. Кроме того, надо обратить внимание еще и на то, что на войне приходится оперировать при различного рода освещении, а, например, при ламповом освещении опасность взрыва от эфира очень высока.

И опыт прошлой войны, и наши соображения об условиях будущей войны согласованно требуют следующего: обезболивание при хирургических вмешательствах в фронтовой полосе должно быть возможно проще и не требовать слишком много времени. В отношении указанных требований, поскольку речь идет о работе в войсковом районе, мы должны составить определенную шкалу — какие средства нужно применять в первую очередь, во вторую и в третью. Если располагать по этой шкале известные нам анестезирующие средства, то мы должны на первое место поставить общие наркотические вещества как эфир, хлороформ, хлорэтил. На второе место мы должны поставить местную анестезию — как регионарную, так и проводниковую. Что касается вопроса относительно применения газового наркоза в виде закиси азота, то он требует довольно сложной аппаратуры и помещения соответствующей величины. Это обстоятельство заставляет совершенно от него отказаться в условиях военно-полевой обстановки. Точно так же спинномозговая анестезия и анестезия под высоким давлением (по Киршнеру) не могут быть приняты, как правило, в военно-полевой хирургии. В этом отношении очень выгодным является метод проф. Вишневского.

Что касается размещения в порядке их ценности средств общего наркоза — хлороформа, эфира и хлорэтила, — то многим авторам представляется в высшей степени нежелательным отказаться от эфира, тем более, что в настоящее время эфирный наркоз является одним из самых распространенных и технически освоенных в условиях мирной хирургической работы. Замечательно то, что многие авторы, которые говорят относительно опасности взрыва, тем не менее, считают, что эфир является идеальным средством наркоза на войне. Некоторые, стремясь смягчить опасность эфирного наркоза в смысле взрыва, предлагают пользоваться, как правило, маской Омбредана. Но, несмотря на все эти оговорки, мы должны сказать, что опыт прошлой войны, даже в условиях позиционной войны, в отношении эфира дал неблагоприятные результаты. Дело в том, что бойцы очень часто страдают бронхитом, кроме того, среди них имеются и газоотравленные, у которых точно так же поражены дыхательные пути. При этих условиях применение эфира является противопоказанным.

Так же приблизительно обстоит дело и с хлорэтилом. Он тоже является огнеопасным. В настоящее время делается ряд попыток заменить его неогнеопасным средством, и задача эта разрешена в виде предложения пользоваться вместо хлората солестином.

Таким образом, мы подходим к вопросу о применении хлороформа, о праве поставить его на первое место. В самом деле, хлороформ неогнеопасен, он не дает взрыва, он не раздражает слизистой оболочки дыхательных органов, во всяком случае, не так сильно, как эфир. Далее, он требует очень мало места при укладке — ведь хлороформа для наркоза требуется в 10 раз меньше, чем эфира. Затем — сон при хлороформе наступает раньше, чем при эфире, период возбуждения короче, и, кроме того, при хлороформе мы точно так же, как и при эфире, можем создать так называемый опьяняющий, оглушающий наркоз. Но, отмечая эти благоприятные стороны хлороформа, мы должны указать на хорошо известные отрицательные его свойства и в них разобраться. Это — поражение паренхиматозных органов в различной степени. В отношении вреда, который наносится при хлороформенном наркозе паренхиматозным органам, имеется очень много расхождений: в то время как одни уверяют, что поражение паренхиматозных органов при хлороформе наблюдается очень часто, другие в этом сомневаются; между прочим, в отношении бойцов указывается на то, что это люди в большинстве случаев молодые, без предшествующих изменений паренхиматозных органов, поэтому у них относительный вред и опасность не могут иметь столь большого значения. Защитниками эфирного наркоза указывалось, между прочим, что наши врачи не знакомы с техникой дачи хлороформного наркоза, но в этом отношении могут быть и должны быть сделаны определенные возражения.

Вот эти расхождения мнений в оценке отрицательных сторон хлороформа заставляют нас пересмотреть вопрос о хлороформе со всех сторон: его вреда для паренхиматозных органов, техники проведения наркоза, подготовки кадров для проведения наркоза. Возможно, если завтра начнется война, то большинство врачей на фронте окажутся не знающими техники проведения хлороформного наркоза. Поэтому возникает вопрос: не пора ли нам подумать о том, чтобы возобновить практику применения хлороформа с тем, чтобы подготовить кадры врачей, умеющих его проводить?

Возвратимся к вопросу оценки опасности при хлороформном наркозе. Прежде всего, опасность хлороформного наркоза в отношении поражения паренхиматозных органов вовсе не так обязательна, как это кажется его критикам. Так, между прочим, Киршнер говорит, что отказ от хлороформа на основании теоретических рассуждений совершенно необоснован.

Если кто проштудирует историю хлороформного наркоза, то увидит, что с самого начала при применении хлороформного наркоза было указано, какими опасностями он может грозить, эти указания были сделаны как теоретиками, так и практиками; однако большие цифры наркозов, проведенных с хлороформом, показывают, что в этом вопросе были слишком большая настороженность и предубеждение, которые жизнь, однако, опровергла. Ведь мы знаем, что раньше в различных странах были организованы комиссии, которые изучали опасность хлороформного наркоза; замечательно, что значительное число авторов, в течение ряда лет применявших хлороформ как главное средство усыпления, не отмечает мрачных результатов, а число проведенных наркозов очень велико. Конечно, при этом нужно считаться с техникой наркотизатора и с состоянием больного.

Очень часто фигурируют извещения относительно смерти при хлороформном наркозе. Это так называемая смерть в течение первых секунд при наркозе хлороформом. Рен подверг исследованию на собаках влияние хлороформного наркоза на коронарные артерии и утверждает, что коронарные артерии у собак приходят в состояние резкого спазма. Но в отношении этих опытов нужно сказать, что это наблюдается только тогда, когда концентрация паров хлороформа является слишком высокой. Как известно, применения хлороформного наркоза такой концентрации на людях все хирурги избегают самым тщательным образом. Изучение на людях влияния хлороформного наркоза на сердце было сделано посредством электрокардиографии. У собак было найдено, что электрокардиограммы имеют очень большие изменения, а именно: нарушается переход возбуждения со стороны предсердия на желудочек, имеются угнетение ритма синуса и возбуждение вторичных и третичных центров раздражения. В отношении людей Хил сообщает, что у 50 % наблюдается сильное нарушение деятельности сердца, в особенности часто отмечаются экстрасистолы желудочка, но при дальнейшем течении наркоза все это сглаживается.

В настоящее время, когда встает вопрос о введении хлороформного наркоза и постановке его на первое место среди средств общего наркоза, небезынтересно отметить попытки предупреждения таких трагических осложнений при хлороформном наркозе, как паралич сердца. В этом отношении мы имеем очень важные экспериментальные работы, и наряду с ними — клинические наблюдения, которые указывают, что при хлороформном наркозе в высшей степени полезно применение атропина и адреналина. Делается инъекция раствора того или другого перед хлороформным наркозом, а затем и во время наркоза. Некоторые исследователи предлагают для того, чтобы понизить токсическое влияние хлороформа, вливать интравенозно раствор соды, а клиницисты, кроме того, предлагают понижать концентрацию паров хлороформа посредством примеси к хлороформу жидкого парафина, что позволяет уточнить дозировку хлороформа. Исследование и мероприятия для улучшения хлороформного наркоза в настоящее время еще не закончены; установлено только, как правило, что надо быть особенно осторожным именно в начальной стадии наркоза и стараться, чтобы хлороформ давался редкими каплями, и чтобы наркоз прерывался с тем, чтобы концентрация паров хлороформа в крови нарастала очень медленно, постепенно, с целью предупреждения судорожного сокращения коронарных сосудов сердца. Таким образом, вырабатываются определенные правила в отношении хлороформного наркоза: очень осторожное наркотизирование именно в начальной стадии и крайне внимательное отношение к передозировке.

Наряду с хлороформом, как мы уже указали выше, нужно поставить другие средства общего наркоза; в данном случае идет речь об интравенозном наркозе средствами, которые в настоящее время все больше и больше входят в употребление. Преимущества такого рода наркоза в высшей степени ценны с точки зрения военно-полевой хирургии, а именно: он щадит психику, дает спокойный, быстрый сон, быстрое пробуждение; кроме того, эти средства как будто удовлетворяют некоторым требованиям, которые мы выставили выше: небольшой объем, малый вес, отсутствие опасности возгорания и простота применения. Ведь для проведения интравенозного наркоза препаратами барбитурового ряда требуются лишь шприц и раствор. Интересно, что недавно хирург Боссе имел возможность испытать эти средства во время катастрофы при взрыве в Рейндорфе. Он получил в течение 4 часов 300 раненых и провел обработку этих раненых в тех случаях, где не требовалось продолжительного хирургического вмешательства, под интравенозным наркозом. Некоторые вмешательства, которые требовали большого времени, проведены были при сочетании этого интравенозного наркоза с эфиром или с хлороформом. Боссе отмечает, что особых осложнений при проведении такого наркоза не было. Один раз только было необходимо прибегнуть к введению корамина и лобелина.

Как известно, покойный С. П. Федоров написал статью относительно того, что в условиях военной хирургии желательно применение эвипана. Ряд авторов, в особенности германских, высказывается за то, что интравенозный наркоз в будущую войну будет играть очень большую роль, так как он не дает раздражения слизистой оболочки органов дыхания, что очень важно при газовых отравлениях. Однако другие авторы высказываются отрицательно по отношению к этому виду наркоза. Мы должны сказать, что мы имеем очень большой опыт с применением эвипана и не можем разделить оптимистические взгляды на возможность его широкого применения, потому что очень часто после наркоза наблюдалось возбуждение, которое принимало резкий характер. Подвергавшиеся интравенозному наркозу оперированные очень долго не просыпались, и поэтому необходимо было ставить около них специальных лиц; наблюдались случаи резкого возбуждения, которое длилось часами и требовало специально организованного ухода и наблюдения. Но некоторые авторы все-таки думают, что интравенозный наркоз будет иметь очень большое применение в будущую войну. Однако высказаться решительно в пользу или против этого вида наркоза в настоящее время не представляется возможным, потому что молодые лица реагируют на эвипан и наркон в общем хуже, чем старые люди, а ведь на войне придется иметь дело как раз именно с молодым организмом. Хотя противопоказания к этому виду наркоза в условиях подачи помощи молодым бойцам и отпадают, тем не менее, мы должны сказать, что ранения на войне будут создавать определенные противопоказания к применению этого вида наркоза, а именно: флегмоны полости рта, шеи, а также ранения области живота. Дальше, нам еще не известно, как будут переносить этот вид наркоза газоотравленные, тем более, что имеются основания предполагать, что интравенозный наркоз ведет с сокращению мускулатуры бронхиол.

С этими оговорками мы все-таки считаем, что вопрос о честном обезболивании имеет исключительно важное значение. Нужно сказать, что местное обезболивание в Первую мировую войну получило общее признание как метод в высшей степени рациональный, удобный и целесообразный, и теперь приходится жалеть, что в 1914–1918 гг. врачи не владеют техникой местной анестезии в надлежащих размерах. Но так как в настоящее время техника местного обезболивания врачами освоена лучше, чем раньше, то можно думать, что в будущую войну мы будем иметь дело с массовым применением местной анестезии, за исключением, конечно, тех случаен, когда психическое состояние раненого настойчиво требует общего наркоза. В отношении местной анестезии мы должны все-таки признать, что найдут применение только простейшие ее формы, а именно: регионарная и проводниковая. В отношении возможности применения местной анестезии мнения расходятся; в то время как одни ставят местную анестезию на шестое место среди методов обезболивания, другие, наоборот, указывают, что под местной анестезией при военно-полевых ранениях можно провести до 60 % операций. В особенности она будет необходима при явлениях анемии от кровопотери, при шоке и при тяжелых интоксикациях на почве инфекции. Практика мирного времени делает вероятной цифру в 60 %. Я позволю себе привести статистику нашей клиники — 65–70 % операций проводятся у нас под местной анестезией.

Таким образом, на основании нашего обзора мы приходим к следующим заключениям. Для получения анестезии мы имеем в качестве надежных средств, отвечающих выставленным раньше кардинальным требованиям военно-полевой обстановки, три средства: хлороформ, интравенозный наркоз и местную анестезию. Мы должны выработать себе тактику, как обходиться с этими тремя средствами при определенной обстановке на фронте. Конечно, при определенных условиях можно иногда применять и комбинацию этих трех средств. Здесь возможны следующие комбинации. Первая комбинация — местное обезболивание и интравенозный наркоз. Эта комбинация апробирована многими хирургами в мирное время, и возможно, что в военно-полевой хирургии она точно так же найдет применение, в особенности при повреждениях газоотравленных, при которых местное обезболивание является недостаточным, а применение ингаляционного наркоза противопоказано в силу раздражения дыхательных путей.

Вторая комбинация — интравенозный наркоз и хлороформ. Такого рода комбинация, но с эфиром, применяется очень часто в условиях мирной обстановки, в отношении же хлороформа большого опыта у хирургов мирного времени нет, но имеются указания со стороны некоторых авторов на то, что эта комбинация легко выполнима.

Третья комбинация — это местная анестезия и хлороформ.

Четвертая комбинация — местная анестезия и солестин. Такого рода комбинация потребуется для подкрепления местной анестезии или окончания операции, когда местная анестезия не дает удовлетворительных результатов.

В заключение мы должны отметить, что в вопросе относительно анестезии в условиях военно-полевой хирургии требуется решительный пересмотр тех установок, которые были во время Первой мировой войны. Во время этой войны почти отсутствовала авиация с точки зрения бомбардировки зажигательными снарядами. Дальше, минувшая война очень часто носила характер позиционной войны. Мы не можем, конечно, иметь ясного, исчерпывающего представления о том, какой будет будущая война, но по опыту японской войны мы должны заключить, что она будет носить характер групповой войны, где большей частью будет чередоваться позиционная и маневренная война. Это обстоятельство, при наличии мощной авиации, заставляет совершенно серьезно пересмотреть вопрос об эфире и хлороформе, и если мы признаем предпочтительным снабжение армии хлороформом, а не эфиром, то возникает и организационный вопрос относительно производства этого средства, а равным образом о введении его в практику мирного времени в целях подготовки кадров и ознакомления врачей с этим видом наркоза.

Характеристика хирургической работы в войсковом районе

I. Характер хирургической работы в войсковом районе

Понятие первой помощи охватывает все те мероприятия, которые оказываются раненым на фронте в форме доврачебной помощи, врачебной помощи на батальонных пунктах, в полковых учреждениях, на дивизионном пункте и в дивизионных лазаретах.

Опыт показывает, что в прошлую войну активное хирургическое вмешательство начиналось лишь с полкового пункта (ППМ). Здесь речь идет не только о защите раны от вторичной инфекции или о глинизации, впрыскивании болеутоляющих, сердечных средств или сывороток, что возможно произвести на БПМ[2], но об обработке раны в самом узком смысле: механическая очистка от загрязняющих ее предметов, обрезывание явно омертвевших участков кожи, удаление осколков костей, тампонада широко зияющих щелей, перевязка кровоточащих сосудов и, наконец, отнятие висящих на остатках мягких тканей конечностей, заведомо обреченных на омертвение. В указанных размерах врачебная обработка была возможна только на ППМ, и нужно представить себе, в какие тяжелые условия может быть поставлен этот пункт при современном развитии авиации и при максимальном развитии артиллерийского огня. Нельзя не привести данных из опыта Первой мировой войны: учреждения типа ППМ, вследствие близости боевой линии, недостаточного снабжения и незначительного штата, мало занимались хирургической помощью. В большинстве случаев там велась сортировка, подготовка раненых к транспорту, транспорт и уборка умерших. Дивизионные перевязочные отряды царской армии за редким исключением оказывали оперативную помощь 3–3,5 % раненых, ограничиваясь главным образом лишь подачей неотложной помощи. Главные перевязочные пункты германской военно-санитарной службы оказывали помощь в прошлую войну преимущественно по строго витальным показаниям: остановка кровотечения, трахеотомия, закрытие окклюзионными повязками открытых пневмотораксов, а вся широкая оперативная помощь, а также и иммобилизация, рассчитанная на продолжительную эвакуацию, были перенесены в полевые лазареты, которых имелось до десяти на корпус.

Французская армия, чтобы по возможности приблизить к фронту врачебную помощь при тяжелых ранениях, в период позиционной войны устраивала подземные лазареты, предполагая, что это даст возможность раненым получать радикальную помощь в первые же часы после ранения; но в действительности в этих лазаретах оперировались лишь единицы. К этой не оправдавшей возлагавшихся на нее надежд системе прибегли ввиду того, что в современной боевой обстановке чрезвычайно трудно развернуть близ линии фронта, и притом в безопасном месте, фронтовые лечебные учреждения. Организация и развертывание работы дивизионных перевязочных отрядов в мировую войну, за исключением периода позиционной войны или устойчивого фронта, нередко запаздывали вследствие дальнейшего продвижения войсковых частей.

Объем работы менялся в зависимости от количества оперативных вмешательств и числа раненых: одни отчеты говорят об единицах, другие — о тысячах.

Как известно, общепринятые установки первой помощи таковы.

1. Первая хирургическая помощь решает судьбу раненого.

2. Первичная обработка ран и первичный шов должны применяться в возможно ранние сроки, т. е. от 4 до 12–16 часов после ранения; ранее допускавшиеся сроки до 16–24–28 часов после ранения нежелательны.

3. Врачебная помощь должна быть высококвалифицированной, это требование включает правильную диагностику и высокую по качеству технику.

4. Госпитализация в дивизионных лечебных учреждениях по условиям современного боя, даже при позиционной войне устойчивом фронте, не говоря уже о маневренной войне, должна быть кратковременной.

5. Рациональная подготовка к длительной эвакуации так же важна, как и хирургическая помощь.

Первое положение в значительной мере, но не абсолютно, справедливо.

Что нам показала в этом отношении Первая мировая война? В понятие о первой хирургической помощи мы включаем доврачебную помощь и точно разграничиваем помощь доврачебную, врачебную на ППМ и врачебно-операционно-активную на ДПМ и ДГ. Эти пункты в своей совокупности осуществляют весь комплекс мероприятий, из которых слагается первая помощь. Но было бы односторонне думать, что эффективность помощи зависит только от манипуляций врачебного персонала. Здесь необходимо принимать во внимание условия транспорта, быстроту и способ передвижения раненого, обогревание, питание, т. е. все то, что включает в себя понятие ухода за раненым. Доврачебная помощь сводится к защите раны, нужно надеяться, полной, т. е. к закрытию всей раневой поверхности. Это будет иметь особое значение в будущей войне, которая повлечет за собой большое количество артиллерийских ранений и, возможно, ожогов, вследствие чего большое значение приобретет вопрос о первичной повязке. Учитывая возможность множественных ранений, нельзя не обратить внимания на недостаточную величину повязки: надо или увеличить размер индивидуальных пакетов, или выдавать их в двойном количестве. В конечном счете безразлично, будет ли эта первичная повязка импрегнирована, но во всяком случае она должна обладать большой капилляроскопичностью, т. е. способностью всасывать отделяемое из раны.

Встает вопрос, насколько рациональна импрегнация повязок. Какое бы средство ни было применено для импрегнации, оно при условии капилляроскопичности повязки, даже растворяясь в крови и в раневом отделяемом, будет удерживаться повязкой и потому не будет проникать в глубь раны. Следовательно, это средство может лишь до некоторой степени предохранить от инфекции непосредственно прилегающую к повязке поверхность и ослабить здесь развитие бактерий — это будет борьба с первичной инфекцией.

Не менее важна борьба с вторичной инфекцией, возникающей со стороны участков кожи, окружающих рану. Первичная повязка только в том случае сможет защитить рану от проникновения вторичной инфекции, если она закроет всю раненую поверхность и будет наложена достаточно плотно. Дезинфицирующее действие ее на окружающую кожу недостаточно, и поэтому в минувшую войну 1914–1918 гг. при наложении индивидуального пакета предлагалось смазывать окружного раны йодной настойкой.

Надо решительно отказаться от импрегнации первичной повязки солями тяжелых металлов, в частности, сулемой, что применялось во время Русско-японской и первой империалистической войны. Антисептичность такой повязки ничтожна, а отрицательные явления значительны: при длительном применении этой повязки кожа пограничной с раной области раздражается, а это, как неоднократно приходилось наблюдать, может служить помехой для обработки раны йодной настойкой в дальнейшем.

В германской армии индивидуальный пакет пропитывался 5 % раствором хлориодоксихолина. Большинство авторов не придает большого значения химическому действию первичной повязки на вторичную инфекцию, признавая некоторую пользу антисептических средств для дезинфекции самой раны. По этому вопросу на многих конференциях велись диспуты, и в результате пришли к заключению, что асептические повязки лучше, чем антисептические. Во всяком случае, особых преимуществ последние не имеют.

Нужно подчеркнуть, что предохранительные повязки должны удовлетворять двум основным требованиям: 1) повязка должна обладать высокой капилляроскопичностью, 2) повязка должна быть достаточно больших размеров, хорошо наложена и плотно фиксирована.

Проф. Преображенский в своей большой экспериментальной работе («Физическая антисептика», 1894) приходит к следующим выводам: физические факторы хирургической повязки (капилляроскопичность) и окружающей среды — важнейшие и вернейшие средства борьбы с микробами при лечении ран. Всасывающая сила (непрерывно действующая) и быстрое испарение отделяемого раны могут сделать бактерии безвредными для больного организма.

Иммобилизация переломов, проводившаяся начиная от санитарного инструктора и до батальонного пункта, была весьма примитивной и в отношении нижней конечности явно несовершенной. Не могу не привести здесь печальные примеры плохой иммобилизации.

На поврежденную конечность в целях иммобилизации накладывались различные предметы, в том числе и нечто вроде шин, но все они были очень коротки и, что всего ужаснее, накладывались главным образом на периферическую часть конечности, место же перелома захватывалось только верхним участком этой своеобразной «фиксирующей» повязки. Такая повязка по существу увеличивала вес конечности ниже места перелома и при движениях усиливала действие рычага, верхний болтающийся конец которого только увеличивал раневую поверхность.

Нельзя не упомянуть и следующий факт: на передовых позициях на БПМ и даже на ППМ не всегда имелась возможность раздеть больного и наложить как следует шину; фиксация производилась через одежду. Франц указывает, что из 711 раненых с переломами бедра 145, т. е. 20 %, были доставлены на главный перевязочный пункт без фиксирующих повязок. Мой личный опыт по работе на западном фронте во время первой мировой войны дает аналогичный материал. Во время боев под Варшавой я получил из района перевязочного отряда дивизии 215 раненых с переломами бедра без каких-либо признаков фиксации. Из расспросов выяснилось, что раненые были доставлены с линии огня и прошли через полковые пункты, причем переломы не были фиксированы. Раненые лежали на полу, на соломе; переломленные конечности были обложены кирпичами.

Наконец, о жгутах. Жгуты накладывались при раздроблениях конечностей, сопровождавшихся повреждением сосудов, — обычно при висящих на обрывках мягких тканей конечностях. Далее, жгуты накладывались при обширных рваных ранах мягких тканей и сравнительно редко — при изолированном ранении сосудов, как артериальных, так и венозных.

Настоятельная необходимость в наложении жгута возникает при открытой сосудистой травматической гематоме. При глубоких и закрытых сосудистых травматических гематомах обычно не бывает настолько явных признаков ранения сосуда, чтобы санитарный инструктор мог поставить провиденциальный диагноз и наложить жгут; пульсирующая гематома делается явной лишь через несколько часов.

Суммарная статистика для французской армии дает 5803 ранения сосудов на 2 052 984 ранения вообще, т. е. 0,3 %. О положении дела в германской армии мы можем судить только косвенно, изучая частные статистики, выводы которых в общем приближаются к французским. В частности, Франц имел по своему корпусу на 42 082 раненых 0,85 % ранений сосудов. В русской литературе не удалось найти сводной статистики. Из относящихся к Первой мировой войне статистик отдельных авторов статистика Розена, охватывающая свыше 100 его собственных случаев и упоминающая о нескольких сотнях случаев, наблюдавшихся за истекшую войну, не дает, к сожалению, каких-либо указаний об отношении их к общему числу раненых.

Для иллюстрации я приведу здесь свой личный материал, собранный мной в Лодзи, Скерневицах, Гройцах и на жирардовском отделении головного эвакопункта, который одновременно являлся районом расположения дивизионных лазаретов и отчасти главным перевязочным пунктом ввиду близости фронта. Наши цифры мы разбиваем по трем разделам: 1) ранения сосудов при переломах; 2) пульсирующие гематомы; 3) открытые кровотечения.

Приводимые цифры относятся к 82 600 раненым и взяты и из отчетов различных учреждений Военно-санитарного ведомства и Красного Креста. Всего сосудистых повреждений было 685, т. е. 0,8 %, из них пульсирующих гематом — 134, открытых ранений сосудов — 158, ранений сосудов с переломами — 393.

Все раненые, кроме имевших пульсирующие гематомы, поступили с наложенными жгутами. На основании данных ряда врачей и моей личной работы на полковом пункте я убедился в том, что жгуты накладываются гораздо чаще, чем нужно; очень часто жгуты накладываются при осложненных переломах с большими ранами мягких частей.

В будущей войне на долю врачей выпадет большая и ответственная роль — вести ранний контроль доврачебной помощи. Это особенно важно потому, что ошибки при подаче доврачебной помощи неизбежны: санитару, санитарному инструктору или фельдшеру в условиях окопов или поля битвы приходится иметь дело с нераздетым раненым, и потому им трудно ориентироваться в характере кровотечения; действительным коррективом может явиться в первую очередь контроль врача.

Интересуясь частотой наложения жгута, мы опрашивали раненых с осложненными переломами нижних и верхних конечностей. Из 112 опрошенных 33 раненым был наложен жгут, который был снят на полковом пункте, причем кровотечение не возобновлялось; жгут лежал от 2 до 6 часов.

Нужно также отметить случаи применения жгута при паренхиматозных и венозных кровотечениях.

На ДПМ и ДГ производятся жизненные операции, иммобилизируется конечность с дренажем, с окном, с вытяжением и т. д. А что с этими больными будет дальше?

По этому поводу передо мной воскресают споры о необходимости частых смен повязок, о смене дренажей, тампонов. Одним словом, на очередь ставится вопрос об этапном или «эшелонированном» лечении, т. е. о необходимости полной договоренности врачей войскового района, ближайшего и отдаленного тыла. Особенно нужно задуматься над лечением типовых форм повреждений, так как раненый при этапном лечении будет проходить через ряд «активных» рук.

Мы должны стремиться к исчерпывающей договоренности и добиваться ее по крайней мере при проведении основных элементарных мероприятий, и именно там, где речь идет о массовой помощи.

Если при ранениях сосудов можно вести дискуссию о сроках вмешательства, не опасаясь изменения цифры возвращающихся на фронт, то по поводу раненых с повреждениями мягких частей, переломами малых и средних костей, раненых, представляющих как раз те контингенты, которые могут возвратиться на фронт, согласованность должна быть, и ее можно постигнуть. Для этого, во-первых, прежде всего нужно вполне точно отредактировать выпускаемые руководства и инструкции; во-вторых, необходимы частые конференции по определенной тематическом программе, чтобы проработать на широких коллективных собраниях ряд актуальных вопросов. Это создало бы планомерную преемственность в лечении на всех пунктах следования раненого.

Интересно отметить недостаточную подготовку перед Первой мировой войной врачей французской и германской армий и переподготовку их во время войны.

Уже в первое полугодие они устраивали конференции и съезды хирургов, где вырабатывались общие теоретические концепции. Но, несмотря на это, возникали значительные расхождения во мнениях, в частности, по вопросу о первичной обработке и первичном шве. Здесь следует упомянуть об инструкции генерал-инспектора Делорма (Delorme), согласно которой предписывалось употреблять только асептическую повязку и обеспечивать дальнейший транспорт. Инструкция была одобрена и издана как пособие для врачей фронта. В дальнейшем же эта установка была изменена. Тюффье издал руководство по применению методов Дакена и возражал против метода первичного шва, признавая все же необходимость первичной обработки ран. По поводу применения первичного шва шли непрерывные дискуссии, которые окончились победой сторонников этого шва ввиду множества фактов, свидетельствовавших о его биологической ценности. Относительно тактической стороны, т. е. когда и при каких условиях надо применять первичный шов, споров не было, а сама жизнь показала, что при маневренной войне, именно в конце Первой мировой войны, первичный шов по тактическим соображениям и без дискуссии был оставлен. При проведении согласованных мероприятий все же во всех армиях предоставлялась в большей или меньшей мере свобода индивидуальным исканиям.

В царской армии, вследствие бюрократической инертности, ни до войны, ни во время войны не было сделано ничего существенно важного для решения вопроса о возврате раненых на фронт.

В Первую мировую войну в русской армии в строй вернулось не более 50 %, причем в эти 50 % входили не только раненые, но и больные.

В Первую мировую войну на 100 раненых, получивших врачебную помощь в лечебных учреждениях, процент выздоровевших и умерших был таков:

Выздоровевшие разделяются следующим образом: военно-способные строевые, военно-способные нестроевые, утратившие частично трудоспособность, утратившие полностью трудоспособность.

По данным Абрамова, в царской армии всего было убитых и раненых 4 413 559, из них убитых 664 890 и раненых 3 748 669; раненых, отправленных в тыловые учреждения, было 3 410 846. Вместе с ранеными направлялись в тыл и заболевшие. Всего было эвакуировано 4 800 000; следовательно, в числе эвакуированных был почти 1 миллион больных. Среди заболевших возврат равнялся 80 % (по данным Абрамова). Следовательно, при 50 % возврате вернулось на фронт 2 150 000; если вычесть 800 000 больных, то мы получим возврат раненых в 1 350 000 человек (не считая умерших в тыловых учреждениях); таким образом, при самых оптимальных расчетах возврат раненых в царской армии равнялся только 38 %.

Анализ приведенных цифр говорит о возможности получить исключительные результаты при высококвалифицированной хирургической помощи в борьбе с инфекцией и при использовании техники восстановительной хирургии. Проблема первой хирургической помощи и завершающего ее акта — анатомо-физиологического восстановления — могла быть разрешена удовлетворительно.

Организация помощи и успешность хирургического вмешательства основывались на двух принципах: 1) на лечебной и профилактической вакцино-серотерапии, применявшейся во французской армии, а главное — на современной концепции о биологии раны, обусловленной характером современных войн, 2) на тщательно разработанной системе эвакуации и организации тыловых лечебных учреждений; при этом вполне правильно учитывалось, что в современные войны вовлекаются миллионы людей, и потому очень быстро исчерпываются призывные контингенты. Вопрос о призывных контингентах уже в начале войны обращал на себя внимание военно-санитарных организаций, и недаром в статье главного санитарного инспектора французской армии Тубера был совершенно ясно поставлен вопрос о контингентах. Он начинает обсуждение этого вопроса с критики наполеоновской системы, когда набирали нее новые и новые контингенты, не заботясь о возвращении в строй старых бойцов. Западные государства во время мировой войны, исчерпав свои резервы, стали перед вопросом о необходимости возврата раненых в армию. Царская Россия, мобилизовав до 16 миллионов человек, в сущности, держалась наполеоновской тактики, считая свои резервы неисчерпаемыми.

Только по истечении двух лет войны Россия неожиданно узнала, что запасы ее почти иссякли, и что армия должна искать кадры для пополнения и укомплектования, выделяя из безмерно разбухшего тыла в боевую линию все, что годилось для пополнения строевых рядов и совершенно непроизводительно загружало и обременяло самый тыл. Ввиду такого положения члены бывшей Государственной думы и Государственного совета в числе 28 человек подали на имя царя записку, в которой указывали: «…Только за два года русская армия уже потеряла 5 500 000 человек, что принцип бережливости людской жизни не был в должной мере воспринят нашей армией и не был в ней достаточно осуществлен… В результате, в то время как у наших союзников размеры ежемесячных потерь их армий постепенно и неуклонно сокращаются, уменьшившись во Франции по сравнению с начальными месяцами войны почти вдвое, у нас они остаются неизменными и даже обнаруживается склонность к их увеличению».

Записка эта вызвала горячие возражения со стороны ставки и командующих фронтами и армиями.

Для нас здесь поучительно то, что врачебная работа в Первую мировую войну была плохо организована; врачи не подходили к раненому с точки зрения восстановительной хирургии; превентивная борьба с раневой инфекцией плохо осуществлялась, как и мероприятия, способные облегчить дальнейшее лечение.

Для иллюстрации нескоординированных действий войскового района, этапа и тыла я снова приведу осложненные переломы. Они проводились очень часто вредно для больного, так как игнорировались принципы восстановительной хирургии. В первый период войны на фронте весьма часто производились ампутации. Количество производившихся ампутаций достигало таких угрожающих размеров, что потребовалось вмешательство со стороны ответственных лиц. При моих контрольных объездах лазаретов Красного Креста и согласно информации головных пунктов, главным образом во время Лодзинской операции, выяснилось, что процент ампутаций при переломах бедра и отчасти голени достигал 26–32. Интересно, что и в других армиях высокий процент ампутаций привлек к себе внимание и вызвал определенную реакцию. Поразительно высокий процент ампутаций был в английской армии.

В чем здесь дело?

Во-первых, в недостаточно четких предвоенных общехирургических установках; во-вторых, в слабом знакомстве врачей с методами лечения открытых переломов, а также с этапными методами лечения, с правилами эвакуации и перспективами стационарного лечения. Для последнего я приведу следующий яркий пример. Один врач, работавший в тыловых учреждениях, пишет по поводу лечения огнестрельных переломов бедра следующее: «Удручающее впечатление производят раненые с осложненными огнестрельными переломами бедра, которые в числе 24 в короткий срок доставлены в нашу клинику. Половина из них вообще не имела никакой иммобилизации; незначительной толщины повязка была совершенно пропитана разложившимся зловонным гноем, который обильно вытекал по снятии повязки из пулевых отверстий. Все бедро сильно опухло; при дотрагивании отмечалась резкая болезненность. По расспросам оказалось, что не все, прибывшие без шин, вынуждены были эвакуироваться без иммобилизации из войскового района. В 12 случаях шины были сняты на этапах при смене повязок и не были наложены вновь. У тех же, у которых были гипсовые фиксирующие повязки, они были без окон, соответствующих входным и выходным отверстиям. Повязки были пропитаны разложившимся гноем, сильно пахли, и, что всего удивительнее, эти раненые имели сопроводительные таблицы с надписью: „Гипсовые повязки должны оставаться на раненом не менее трех недель“. Легко можно себе представить, что было под гипсовой повязкой у таких раненых!».

То же было и с повязками на верхних конечностях. Таков пример убийственной дезорганизованности и отсутствия установок!

А сколько было принесено напрасных жертв вследствие недоговоренности по поводу обязательности окончатых повязок!

Осложненные огнестрельные повреждения конечностей составляют в общей сложности 20–30 % ранений, и если вспомнить, что общая сумма ранений конечностей равна 60–65 % всех ранений, и что возврат в армию на строевую и тыловую службу падает именно на эту категорию ранений, то мы легко можем себе представить значение хотя бы только окон в гипсовой повязке. Уже эти примеры указывают на необходимость тесной неразрывной связи войскового района с этапами и тылом. Разве приведенные выше случаи со снятием шин на этапе и оставлением перелома без фиксации не должны квалифицироваться по статье Уголовного уложения как оставление раненого без помощи? Разве такой акт не портит и не аннулирует рациональной помощи передового района и не ставит в исключительно трудное положение хирургов тыловых районов?

Я привел описание этого ужасного транспорта, к счастью, не из русской литературы, а из германской, но и наша действительность была также безотрадна. Отсюда видно, что нельзя довольствоваться догматизированной формулой: «Первая хирургическая помощь решает судьбу раненого». Нет, ее решают и этапы, и тыл.

Насколько важна правильная организация работы на этапах, можно видеть из следующих взятых из жизни примеров: этапные лазареты часто не могли проконтролировать род ранений, состояние раны и даже просто измерить температуру, не говоря уже о пульсе. На этапах делались — и то очень редко — вынужденные операции, необходимость которых била в глаза. В большинстве же случаев на этапах не обращали внимания на положение проходящих больных. Да это и трудно было выполнить: легко представить себе всю трудность контроля состояния раненых с иммобилизирующими повязками верхних и особенно нижних конечностей, а здесь-то как раз и нужен был особенно тщательный контроль в отношении кровообращения и инфекционных осложнений. Часто на этапах персонал уделял большое внимание раненым с полостными ранениями, из которых большинство находилось в чрезвычайно тяжелом состоянии. Только в наиболее оборудованных и более или менее стабильных учреждениях ГОПЭП могла проводиться планомерная система этапного лечения. Здесь необходимо установить теснейший контакт и договоренность с учреждениями войскового района о всех деталях методики лечения ранений мягких частей, осложненных переломов, суставных ранений, о методе фиксаций, лечении полостных ранений (череп, грудь, голова). Другими словами, мы приходим к требованию унифицировать методику, основывающуюся на последних данных научно-практической хирургии. Интересны конкретные цифровые данные о работе этапных учреждений и пожелания врачей, работавших там.

Согласно отчетам и личному опыту, 100 госпитализированных раненых (жирардовское отделение головного эвакопункта) распределялись по роду ранений и осложнений следующим образом:

1. Осложнения при ранениях в мягкие части (что выявляется на 5–6–7-й день) — 15;

2. Нефиксированные переломы — 18;

3. Фиксированные переломы, требовавшие смены и корригирования повязок — 20;

4. Поздние кровотечения при ранении легких — 2;

5. Вторичная перфорация при ранении желудочно-кишечного тракта как после произведенных в дивизионных лечебных учреждениях операций, так и у слишком рано эвакуированных при консервативном лечении — 3;

6. Дальнейшие осложнения при ранении черепа у 6 оперированных в Днв. перевяз. отряде;

7. Менингит — 4 случая

8. Сильное кровотечение — 1 случай;

9. Пролабирование мозга — 1 случай;

10. Жировая эмболия при огнестрельном переломе бедра — 1;

11. Кровотечение при ранении таза (пузыря прямой кишки) — 1;

12. Продолжающаяся гематурия при консервативно проведенном лечении ранения почки (позднее удаление почки) —1;

13. Угрожающие разрывом пульсирующие травматические гематомы — 2;

14. Ранения, нуждавшиеся в подбинтовке — 31.

Большинство раненых подлежало, ввиду неустойчивости фронта, дальнейшей эвакуации. 15 раненых требовали неотложной хирургической помощи, чем и занялись врачи; из них 4 врача были заняты в течение 6 часов.

Я лично с целью хронометража занялся наблюдением над наложением окончатых и мостовидных повязок: на наложение 11 повязок на бедро, 5 — на голень, 2 — на плечо у врачей ушло 8,5 часов, т. е. по полчаса на повязку. Думаю, что такую работу нужно признать неудовлетворительной: у врачей слишком много времени уходило и на такие детали работы, которые могли бы быть выполнены хорошо подготовленными санитарами.

Еще больше времени уходило на смену уже наложенных гипсовых повязок, не имевших, как правило, пометок ни о месте перелома, ни о дате наложения. Наблюдая работу в день прибытия транспорта раненых на выдвинутом в район корпусов отделении головного эвакопункта, мне пришлось поставить три организационных вопроса: 1) хронометраж наложения гипсовой повязки; 2) должен ли ее делать врач; 3) следует ли, отправляя раненых в дальний путь, делать фиксирующие повязки с окнами или же фиксирующие повязки с окнами и вытяжениями.

Относительно хронометража имеются указания, что в одном германском лазарете повязки на бедро накладывались самое большее в 10 минут, и притом вполне безукоризненные, т. е. без надломов и перетяжек. У американцев гипсовые повязки накладывали специально инструктированные лица из служащих лечебных учреждений, а не врачи. Конечно, при этом врачи могли уделять больше времени врачебной работе и сосредоточить свое внимание на контроле течения ран, так как к этому времени может развиться газовая флегмона, тетанус, рожа, дифтерия раны.

Но главное — это решение третьего вопроса относительно вытяжения; среди лечебных мероприятий оно играет исключительно важную роль в судьбе раненого. Недаром во всех армиях в прошлую войну стремились уже на первых пунктах врачебной помощи накладывать фиксирующие повязки с вытяжением. И мне кажется справедливым сказать: если мы сплошную гипсовую повязку без окон над ранами считаем грубейшей ошибкой, то и повязку без вытяжения при осложненных переломах нужно признать неудовлетворительной. Врачей царской армии, эвакуировавших переломы без вытяжения, нельзя обвинять: не было соответствующих приспособлений, у широких кругов хирургов и врачей не было ни привычки, ни знакомства с шинами, хотя бы Томаса и даже Крамера.

Поэтому, регулируя работу на участках, мы добивались наложения фиксирующей повязки обязательно с окнами и дугами, не поднимая, вследствие недостатка снабжения, вопроса о вытяжении. Но в будущем мы должны, как правило, в возможно широких размерах и при малейшей возможности делать вытяжение, что предотвратит целый ряд осложнений. Таким образом, создается следующее звено лечебной цепи, связывающей лечебное учреждение войскового района с глубоким тылом. Но чтобы осуществить на практике вытяжение при фиксирующих повязках, надо организовать широкое снабжение военных и гражданских учреждений хотя бы шинами Томаса, чтобы врачи могли изучить правила пользования ими и методику вытяжения. Мы не говорим о других шинах, так как в основе их лежит все тот же принцип модели Томаса. Ясно, что снабжение шинами и умение ими пользоваться чрезвычайно важно, особенно если мы припомним, что число переломов достигает 16,5–18,9 % от общего числа повреждений. Особенно важно это в отношении переломов бедра, так как они дают очень высокий процент смертности сравнительно с повреждениями других костей.

В лазаретах смертность при переломах бедра составляла во французской армии 13,3 %, в германской — 9,0 %, в английской — 10,8 %.

Вместе с фронтовыми потерями в первый год войны смертность при таких переломах исчислялась в 51 %; более уточненные сводки за весь период войны дали в среднем для сводных отчетов 24 % — с этими цифрами надо считаться при планировании хирургической помощи, тем более, что смерть при тяжелых повреждениях наступает в ранние сроки — до 12 дней, а правильно и своевременно проведенное лечение дает ободряющие результаты.

Я мог бы взять любой вид ранения и проследить его от окопов до выписки раненого из тылового учреждения, чтобы иллюстрировать то положение, что каждое из вмешательств решает судьбу раненого. Возьмем для примера ранения суставов, которые стоят близко к осложненным переломам длинных трубчатых костей, так как и при этих ранениях увлекались ампутациями опять-таки в силу несогласованности рабочего фронта, этапа и тыла.

28,9 % ампутаций

Приведем сначала статистику вообще ранений, методику лечения, смертность и результаты излечения, пользуясь заграничными и нашими данными. Общее число ранений всех суставов по данным германским — 6,7 % (на 2 019 101 ранений), по американским — 13,3 % (на 174 296), по английским — 4,0 %, по русским — 9,9 % (Гальперн, на 65 312); по данным моей телеграфной анкеты по войсковому району всех фронтов — 8,4 % (на 1 813 690). Лечение суставов в начале войны велось несогласованно как у нас, так и на Западе. В первый период широко применялись ампутации — до 60–80 % (после дренажа, промываний, артротомий, которые давали жалкие результаты). В 1915 г. вводится первичная обработка и широко применяется лечение по Каррелю-Дакену; число ампутаций падает на 25 % в 1916 г. и на 7 % в 1917 г. Смертность падает с 15 до 8 %. Метод Карреля сменяется методом первичного шва.

Интересна статистика, касающаяся периодов применения трех методов лечения суставов, в частности, коленного, сменявшихся в течение войны на французском фронте. Эта статистика такова.

I группа

(лечение с эксцизиями-резекциями; 29 случаев)

Излечение с подвижностью — 7 случаев

Анкилоз без нагноения — 1 случай

Нагноение — 20 случаев

Анкилоз после нагноения и резекции — 10 случаев

Ампутация бедра — 10 случаев

Смертные случаи — 4 случая

II группа

Здесь перечислены и вторичные операции

(26 раненых, леченных по Каррелю)

Выздоровление с полной подвижностью — 15 случаев

Анкилоз без нагноения — 2 случая

Нагноение — 9 случаев

III группа

(первичная обработка со швом и суточным дренажем; 22 случая)

Выздоровление с сохранением подвижности — 19 случаев

Резекция, выздоровление — 3 случая

Но какой бы метод ни был рекомендован, его необходимо последовательно проводить с начального пункта до конца.

Возьмем метод первого периода войны — лечение пулевых ранений по Бергману с гипсовой и окклюзионной повязкой. Он пригоден только при пулевых сквозных ранениях или при частичном дырчатом переломе. Здесь окклюзионная повязка и иммобилизация дозволены и могут быть допущены при соблюдении от начала до конца принципа Бергмана о консервативном лечении такого рода повреждений. Но этот принцип может быть проведен при тщательном контроле во всех этапных учреждениях как состояния больного, так и состояния конечности. Конечно, при этом гипсовые повязки должны быть с окнами, а установки относительно срока движений раненого в сустав должны быть выработаны заранее.

При применении метода Карреля — Дакена опять-таки должна быть полная согласованность хирургов войскового района, этапов и тыла — ведь этот способ требует для орошения интервала в 10–15 дней. Представим себе вынужденную эвакуацию таких раненых. Врач, принимающий такого больного, должен знать, сколько дней нужно продолжать орошение, и когда надо наложить вторичный шов.

Способ первичной обработки ран нуждается в ежедневном внимательном контроле. Здесь нужно установить сроки и место оперирования, способ проведения послеоперационного периода, начало движений, дозировку их, последовательное лечение и возврат к норме с восстановленной боеспособностью, работоспособностью, resp. годным к несению тыловой службы. Раненых с первичным швом можно эвакуировать и поручать их судьбу врачам этапа только при идеальной согласованности работающих на фронте врачей. Имеются сведения, что это было осуществлено итальянцами во время абиссинской войны. Но ведь во время этой войны эвакуация происходила при исключительных условиях наличия безопасного тыла и свободы путей, так как полувооруженные и безоружные абиссинцы не могли мешать, да и поток раненых был невелик. Число же раненых, подвергающихся первичной обработке, как мы видели, велико, и в то же время эти ранения представляют благодарный материал для лечения.

Я думаю, что приведенных примеров ранений, именно таких, которые в массе своей доходят до тыловых учреждений и дают громадный процент выздоровления и, следовательно, дают материал для возвращения в строй, достаточно для иллюстрации высказанного мной положения о судьбе раненого в зависимости от рода первой врачебной помощи и работы в целом ряде преемственных этапов.

Выше я обещал привести требования, предъявляемые врачами-хирургами, работающими на этапах, к хирургам войскового района и к военно-санитарной организации. Один врач этапного хирургического госпиталя так формулирует свои требования, которые свидетельствуют о необходимости совершенно определенной договоренности.

1. Все раненые с повреждениями трех важнейших полостей должны оставаться в фронтовых учреждениях по крайней мере в течение первых 8–10 дней и эвакуироваться в ранние сроки только в крайнем случае.

2. Флегмоны, особенно газовые, подлежат транспорту только после основательной хирургической обработки.

3. Огнестрельные ранения позвоночника, равно как осложненные и неосложненные переломы, должны быть перед транспортом безупречно фиксированы гипсовой повязкой, причем при переломах конечностей обязательно должны быть фиксированы и соседние с переломом суставы.

4. Средства транспорта должны быть целесообразны, т. е. должен применяться исключительно автотранспорт.

5. Первичная обработка раны должна быть безупречной.

Может быть, эти требования покажутся банальными для данного времени, но они ценны как попытка тыла теснейшим образом связаться с поисковым районом. Это у нас всегда отсутствовало: тыл не сносился по-деловому с фронтом, а фронт не сообщал своих наблюдений тылу; часто рапорт заменял то и другое. А нужно было бы протоколы военно-полевых конференций, заседаний немедленно сообщать всем хирургам как фронта, так и тыла. Я до сих пор не могу без горького чувства вспоминать о бесчеловечном приказе: всех раненых в череп, не оперируя, направлять в Петербург. Врачи отказались подчиняться этому приказу, который затем и был отменен.

II. Значение раннего хирургического вмешательства

Вопрос о сроке подачи врачебной помощи по своей биологической сущности создает коллизию между обстановкой боевого фронта и требованием, основанным на научном представлении о течении инфицированной раны. Раны эти сопровождаются значительными механическими повреждениями, как это имеет место при артиллерийских и отчасти ружейных ранениях; но иногда, и не вызывая резких механических повреждений, они отличаются своеобразными явлениями по ходу пулевого канала.

В каждой ране различают две зоны: 1) зону мертвых тканевых участков; 2) соседнюю зону, сильно пострадавшую в морфологическом и в функциональном отношении. Последняя зона может быть, в свою очередь, разделена на ряд зон с убывающей интенсивностью повреждений.

В первой зоне нет надежды на оживление, во второй — ткани находятся между жизнью и смертью, между восстановлением и некрозом.

Чем большее протяжение имеют эти зоны, и чем сильнее нарушено кровообращение во второй зоне, тем благоприятнее условия для развития инфекции в ране.

Для развития инфекции требуется определенное время. Здесь-то и ставится задача «обогнать инфекцию», т. е. до развития инфекции обработать рану и при благоприятных условиях закрыть ее, или если не закрыть, то эксцидировать. Как известно, в этом отношении определенные сроки установлены Фридрихом (не позднее 6 часов после ранения), и германские авторы считают его основателем учения о первичной обработке раны с первичным швом. Французские авторы возводят учение о возможности удалять из ран инфекционное начало к Ларрею и Перси. Наконец, современники Первой мировой войны Годье (Gaudier) и Барани (Вагапу) независимо друг от друга применили первичную обработку ран с первичным швом. Этот метод вызвал ожесточенную полемику: одни находили его предложение целесообразным, другие отвергали его наконец, дискуссия была перенесена на почву объективного лабораторно-бактериологического исследования и строго объективного наблюдения за течением ран с точки зрения как бактериологической, так и биологической. Как бы то ни было, во второй период войны первичная эксцизия с непосредственным швом стала доказанным теоретически и практически методом, завоевавшим признание широких кругов хирургов, особенно французских. Теоретических возражений против этого метода не существует, а практика послевоенного периода дала блестящие массовые цифры.

Если подвести итоги применения метода первичной обработки ран первичного шва при огнестрельных ранениях, то нужно сказать, что этот вопрос в настоящее время следует трактовать не с точки зрения признания или отрицания этого метода — принципиально он, в конце концов, признан почти всеми хирургами, — а решать его в плоскости чисто практической: как создать на фронте такие условия, при которых хирург мог бы производить первичную эксцизию ран и мог бы асептически оперировать, асептически накладывать шов и вести послеоперационный период, учитывая возможные неудачи. Нужно поставить также вопрос и о том, какую систему следует проводить в тех случаях, когда не будет возможности осуществить метод обработки с первичным швом.

Для того, чтобы подойти к практическому разрешению вопроса о первичной обработке ран и первичном шве, об условиях, в которых этот метод допустим на практике, о некоторых деталях техники ее выполнения, о показаниях и противопоказаниях и пр., нам придется сделать обзор научного материала, накопившегося в мировой литературе за время первой мировой войны.

Прежде всего мы перечислим те методы обработки ран, с которыми хирурги пришли на войну, которые они разработали и применяли в военной обстановке. Мы можем их свести в три раздела.

I РАЗДЕЛ

Методы чисто консервативные

Заживление открытых ран под струпом

Асептическая окклюзионная повязка Бергмана

Рыхлая тампонада раны

Влажная повязка; масляная повязка (вазелиновая французских авторов)

II РАЗДЕЛ

Методы хирургической дезинфекции

Дезинфекция ран промыванием антисептическими жидкостями или продолжением влажных повязок, пропитанных ими

Химическая дезинфекция глубоких ран инъекциями в глубину раны дериватов хинина

Химическая дезинфекция ран в соединении с оперативным вмешательством

III РАЗДЕЛ

Методы оперативные

Расширение ран без эксцизии поврежденных тканей, с рыхлой тампонадой и фиксирующими швами

Эксцизия ран

Дезинфекция поверхностных ран и шов (раны лица, кожи)

Эксцизия ран и первичный шов

Эксцизия ран, химическая дезинфекция и первичный шов

Эксцизия ран, химическая дезинфекция и вторичный шов

Эксцизия ран, физическая дезинфекция и вторичный шов

По поводу применения этих разнообразных методов лечения ран велись многочисленные дискуссии. Чтобы решить вопрос так или иначе, надо было выбрать критерий для оценки того или иного метода. Одним из критериев для решения того или иного вопроса в медицине является статистический подсчет. Но в данном случае только статистическим путем решить вопрос нельзя; нужно было найти иные критерии. Такого рода критерием мог явиться только биологический подход.

Для решения вопроса пришлось пересмотреть целый ряд положений. Сюда относятся:

1) механическое воздействие ранения на ткани и анатомические изменения, происходящие в ране;

2) физиологические изменения в организме на почве анатомических изменений при ранении;

3) состояние вопроса о первичной инфекции ран;

4) изучение характера инфекции ран и течения инфекции в ране;

5) решение вопроса о самоочищении раны от бактерий.

По этим и ряду других вопросов во время войны появилось немало солидных и исчерпывающих монографий. Мы ограничимся здесь только краткими замечаниями ориентировочного характера.

Как оказалось, в каждой огнестрельной пулевой ране с ее каналом можно различить четыре зоны: первая зона, где непосредственно прошла пуля, будет зоной грубого размягчения и размозжения тканей; вторая зона — ушибленных тканей; третья зона — зона тканей, поврежденных в своем молекулярном состоянии; четвертая зона — реактивная, где часто наблюдаются явления местного тканевого шока с параличом сосудов и своеобразными изменениями иннервации.

Вопрос о физиологических изменениях в организме в результате механических разрушений в тканях и органах решался с точки зрения интоксикации продуктами распада, значения для организма гистамина и гистаминоподобных веществ. В этом направлении рядом физиологов были произведены многочисленные экспериментальные работы. По вопросу о шоке была создана особая комиссия. Сущность учения об отравлении веществами распада сводится к тому, что при травме в поврежденных тканях вырабатываются особые вещества, напоминающие по своему действию на организм токсины. В частности, гистаминоподобные вещества действуют подавляюще на центральную нервную систему. Существом шока, по этой теории, является остановка нутритивной функции плазмы и клетки. В доказательство этой теории приводится следующее наблюдение. Одному раненому с незначительным повреждением лучезапястного сустава был наложен на плечо жгут. Врач, видя незначительную рану, обработал ее и снял за ненадобностью жгут. Спустя короткое время раненый впал в тяжелое шоковое состояние и умер. Теория эта не могла объяснить все виды шока, но она отвела определенное место интоксикации организма продуктами распада. Вопрос о природе отравляющих веществ остается открытым. К этому вопросу мы еще вернемся в дальнейшем.

О развитии первичной инфекции в ранах, о видах бактерий, их размножении и проникновении в ткани написано очень много работ, которые в основном подтвердили учение Фридриха о том, что бактерии в ране начинают размножаться приблизительно через 6–12 часов после ранения. Некоторые авторы, проводившие бактериологический контроль ран, доказывают, что при некоторых видах ранений оперативное вмешательство может быть произведено через 2–3 суток, причем в дальнейшем при заживлении ран не получается каких-нибудь тяжелых осложнений. На основании этих исследований пытались установить сроки, в течение которых можно механически очистить рану от бактерий. Сроки эти следующие: 6 часов, 12 часов, 18 часов, 24 часа, 2 суток и 3 суток, но сроки свыше 6 часов уже являются сомнительными.

Таким образом, оказалось, что, применяя первичную эксцизию ран и первичный шов в течение таких сравнительно поздних сроков, мы можем получить заживление ран первичным натяжением. При таких поздних сроках вряд ли можно говорить о стерильности хорошо заживающей раны, а скорее можно говорить о том, что иногда наличие бактерий в ране не мешает первичному ее заживлению. Целый ряд хирургов подтвердил, что зашивание раны, в которой заведомо имеются бактерии, не препятствует довольно гладкому заживлению. Мало того, имеется ряд сообщений, что при бактериологическом исследовании поврежденных тканей не только в тканях, удаленных во время первичной эксцизии раны, но и в тканях, оставшихся в ране после операции, находили возбудителя газовой гангрены — C. perfingens, и тем не менее, эти раны очень хорошо заживали.

Из предыдущего видно, что при благоприятных физиологических условиях рана способна самостоятельно справиться с инфекцией — воспрепятствовать ее развитию.

Возникает вопрос: как же рана очищается, как в ней происходит развитие бактерий и их уничтожение?

Мы знаем из работ главным образом французских хирургов, что можно зашивать рану, заведомо инфицированную даже несколькими видами бактерий. Установлена определенная закономерность в заживлении ран под первичным швом при наличии бактерий в ране. В секрете раны, который добывается систематическими пункциями очень тонкой иглой, вкалываемой между швами, первые двое суток находятся бактерии и очень значительное количество полинуклеаров; на третьи и четвертые сутки количество бактерий становится меньше, полинуклеары исчезают, а их место занимают лимфоциты. Иногда при этом наблюдается фагоцитоз, иногда его нет. Интересно, что параллелизма между процессом фагоцитоза и заживлением ран не наблюдается. То же самое отмечает в своей работе и Райт, проводивший наблюдения над секретом инфицированных суставов. Он показал, что в иммобилизированном суставе не наблюдается явлений фагоцитоза, а в неиммобилизированном суставе долгое время можно находить бактерий, плавающих в секрете вместе со значительным количеством фагоцитов, но параллелизма между процессом фагоцитоза и гладким течением раны тоже не наблюдается.

Мы в клинике и на травматическом материале Института травматологии (дир. — проф. Н. Н. Приоров) вели наблюдения в этом направлении, поручив эту работу Кацнельсон, которая пришла к определенным выводам, подтверждающим сказанное.

Кроме бактериологических наблюдений, Кацнельсон провела и другую работу, очень интересную в смысле прогноза течения раны, а именно: она составила цитограмму секрета, или раневого сока, и нашла закономерность морфологии этой цитограммы. Мы придаем этой цитограмме, resp. пиограмме, большое прогностическое значение.

Наблюдения производились над травматическими и операционными ранами. Все травматические раны подвергались первичной обработке, заключавшейся в иссечении краев раны и размозженных тканей (вернее — видимых поврежденных тканей, причем захватывались и глубже лежащие здоровые ткани) с последующим глухим швом. Часть травматических ран была обработана хлорацидом и риванолом (материал Протезного института). Раневой сок исследовался в различные сроки после полученной травмы, начиная с 6 часов, через 2, 3, 4, 5, 6, 7 и 8 суток, и кончая моментом снятия повязки (раневой сок исследовался в указанные сроки не у всех больных, а в зависимости от тяжести травмы, необходимости перевязки и т. д.). Методика исследования была такова: в пастеровскую пипетку (диаметром не более 1 мм), введенную между краями раны, по законам волосности, без всякого давления, в первые несколько суток набирался раневой сок. В последующие дни (4, 5, 6-й и др.), если раневой сок самостоятельно не насасывался, прибегали к легкому надавливанию на окружающие рану ткани. Из содержимого пипетки делались три мазка: один мазок красился по Романовскому, как обычно кровь, второй красился как гной, для обнаружения бактерий по Граму в модификации Хусена, а в третьем мазке мы наблюдали пероксидазную реакцию. Бактериологически было обследовано 82 раны; из них 42 после чистых операций (грыжа, аппендицит, язва желудка, холецистит и др.) и 40 травматических после первичной обработки с последующим глухим швом. Стерильными оказались после чистых операций 22 (из 42) и после первичной обработки 11 (из 40).

При посевах из 49 ран обнаружены следующие бактерии: белый стафилококк — 31 раз, желтый стафилококк — 12 раз, грамположительные палочки — 11 раз, сарцины — 8 раз, кокки — 20 раз и спороносная палочка — 10 раз.

На основании просмотренных мазков можно сделать следующие предварительные выводы.

1. Более чем в половине случаев в мазках при соответствующей окраске можно обнаружить бактерии.

2. Начиная с первых суток, мы находим в мазках много зернистых нейтрофилов, много одноядерных клеток типа моноцитарных, очень крупные клетки с контурированными большими ядрами и гистиоциты.

3. После первых суток в упомянутых клетках ясно выражены явления кариолизиса, кариорексиса и цитолиза. При интенсивном развитии указанных явлений мы получаем, как правило, первичное заживление.

4. В тех случаях, когда раны нагнаивались, мы находили в мазках большое количество лейкоцитов, но без интенсивного развития кариорексиса, кариолизиса и цитолиза, с явлениями фагоцитоза.

5. Пероксидазная (ферментативная) реакция более активна в тех случаях, когда происходит распад клеток раневого сока и рана заживает per primam.

6. Надо думать, что кариорексис, кариолизис и цитолиз являются результатом активной пероксидазпой реакции и способствуют более быстрым регенерационным процессам.

Если при наличии бактерий в ране, вообще говоря, можно зашивать рану, то, может быть, решающее влияние на успех первичного шва оказывает определенный вид бактерий.

Уже Каррель указывал, что вторичный шов можно накладывать только при определенном виде бактерий. Согласно с данными Карреля, найдено следующее: 1) моноинфекция возбудителем анаэробной инфекции не опасна, 2) поливалентная инфекция (анаэроб со стафилококком) ведет к медленно развивающейся флегмоне, 3) инфекция анаэробом со стрептококком дает бурную картину и 4) наличие в ране сапрофитов В. cutis, В. pyocyaneus, В. carididus, В. mesentericus и В. регfringens не мешало заживанию раны первичным натяжением. Если же при обработке раны имелся стафилококк, то такая рана после зашивания нуждалась в строгом наблюдении; иногда приходилось снимать 1–2 шва. Стрептококк всегда давал осложнение, и раны, как правило, раскрывались.

Наблюдения других авторов все-таки привели к следующим выводам: 1) при стафилококковой инфекции было 35 % неудач; 2) наличие в ране стрептококка, как правило, вызывает нагноение, и первичный шов при нем совершенно не применим. Следовательно, если имеются основания предполагать, что данная рана заражена стрептококком, то первичный шов не должен иметь места. Из предыдущего ясно, что, применяя первичную эксцизию и первичный шов ран, надо было бы обязательно вести строгий бактериологический контроль.

Таковы были установки по поставленным вопросам, которые решались как экспериментально, так и путем бактериологических и клинических наблюдений.

Это дало возможность выработать определенные правила практической работы хирургов по отношению к эксцизии и закрытию раны швом наглухо, швом с дезинфекцией раны, швом без дезинфекции, а равно и к эксцизиям и туалету раны, к выработке показаний и противопоказаний к тому или другому виду хирургического вмешательства.

Начнем с эксцизии и первичного шва. Помимо идеального срока производства операции, не позже 6 часов после ранения, первым условием является тщательная остановка кровотечения.

Свежая, еще не свернувшаяся кровь обладает значительными бактерицидными свойствами, а свернувшаяся кровь способствует развитию бактерий в ране, представляя для них хорошую питательную среду. Вот почему важным моментом для первичного заживления является тщательная остановка кровотечения.

Вторым условием должно быть полное отсутствие натяжения тканей при закрытии раны, могущее повлечь за собой анемию тканей, а также и сдавление крупных сосудов, проходящих в области раны. Основное правило обработки — создать лучшие физиологические условия.

Третье условие — мобилизация тканей и пластические мероприятия для устранения натяжения тканей и создания условий хорошего питания их. Пластические мероприятия бывают необходимы для закрытия тех или иных дефектов, например, дефектов твердой мозговой оболочки, или при ранении области лучезапястного и голеностопного суставов, где очень поверхностно расположенные сухожилия, сосуды или нервы могут быть закрыты путем пересадок.

Четвертое условие для осуществления первичного шва — тщательный бактериологический контроль. Он необходим не только для выбора того или иного метода при обработке раны, но главным образом для учета и контроля течения раны, зашитой первичным швом, причем может оказаться необходимым своевременное снятие швов даже на второй день после вмешательства. Бактериологический контроль можно организовать так, чтобы мазки делались во время самой обработки свежей раны. Тогда к моменту окончания операции хирург будет знать, какого характера бактерии имеются в ране, и сможет заранее предупредить осложнения. Но и помимо бактериологического контроля самой раны необходимо учитывать степень загрязненности поля операции и окружности раны. Представьте себе, что ранение произошло в области, покрытой грязной портянкой или грязным чулком, или в непосредственной близости к грязной подошве сапог, которые носят 3–4 месяца, не проветривая и не высушивая. Легко себе представить, как обильна и опасна бактериальная флора данного места и раны в этой области.

Итак, бактериологический контроль раны обязателен во время операции, в первые сутки после нее, а также и в последующие дни. В противном случае дело будет носить характер статистического эмпиризма, никого ни к чему не обязывающего и никого ни в чем не убеждающего. Конечно, это требование при всей несомненной ценности его можно осуществить только в исключительно благоприятной обстановке. Его все же нужно проводить, где только возможно.

Пятым условием можно считать клиническое наблюдение за оперированным больным в течение 14–16 дней. Это в высшей степени важно в том отношении, что у раненого, предоставленного самому себе или переведенного на амбулаторное печение, после первичной эксцизии и первичного шва могут получиться тяжелые осложнения в течении раны, что может повлечь чрезвычайно плохие последствия. Наблюдение в течение 14–16 дней обязательно, потому что контроль позволит или своевременно вмешаться в течение раны. В последнее время предлагается сократить сроки обязательных наблюдений до 8–9 дней.

Относительно техники первичной обработки ран с первичным швом надо добавить следующее. Рапа должна быть чрезвычайно тщательно очищена. Здесь, особенно в случае огнестрельных ранений, могут быть применены два способа очистки ран: при первом способе огнестрельный канал обрабатывается так же, как и злокачественная опухоль, т. е. производят эксцизию всего пулевого канала, не вскрывая его; при втором способе удаляют ясно размозженные ткани, скопления и свертки крови, а затем промывают рану каким-либо химическим препаратом. Первый способ отвергнут большинством хирургов, второй же, хотя и был принят и рекомендован для практики, но не все были с ним согласны; так, некоторые авторы решительно высказываются против применения антисептических средств. Здесь, конечно, может быть поставлен вопрос: достаточно ли однократного применения дезинфицирующего средства для уничтожения бактерий? Защитники дезинфекции — главным образом французские и английские врачи — во время первой империалистической войны указывали, что, с одной стороны, ткани адсорбируют антисептические вещества, благодаря чему создаются условия, препятствующие размножению бактерий, а с другой стороны, ряд дезинфицирующих веществ связывает токсины и, вызывая раздражение тканей, создает гиперемию. Во всяком случае, желательно, чтобы все эти средства принадлежали к ряду цитофилактических.

Противопоказанием к применению первичного шва после первичной эксцизии является прежде всего тяжелое общее состояние раненого. Если раненый находится в состоянии шока, то первичная обработка раны противопоказана, ибо при состоянии шока следует воздерживаться от сложных манипуляций, если только шок не вызывается характером самого поражения — кровотечение, давление снаряда на нервные стволы.

Нужно сказать, что тщательная обработка раны и ее эксцизия требуют от хирурга большой опытности и являются очень кропотливой работой. Если врач плохо знаком с анатомией, то произведенная им первичная эксцизия раны может обусловить в дальнейшем уродство и инвалидность.

Противопоказанием для эксцизии являются также большие размеры раны и ее характер. Если рана носит следы сильного размозжения окружающих тканей и требует для механической очистки удаления слишком большого количества поврежденных тканей, то первичная эксцизия и первичный шов не должны производиться. Примером могут служить те обширные артиллерийские ранения конечностей, которые требуют удаления иногда целой группы мышц. Если бы, например, из четырех групп мышц бедра (сгибателей, разгибателей, приводящих и отводящих) пришлось в целях очистки раны вырезать и нарушить функцию двух или трех групп, то такой раненый по выздоровлении остался бы на всю жизнь тяжелым инвалидом вследствие функциональных расстройств бедра.

Далее, анатомическое отношение краев раны к сосудам крупного калибра и к сосудисто-нервным пучкам также не всегда позволяет произвести полную эксцизию и создать условия для первичного шва. Сюда же относятся и случаи осложненных переломов, где также не всегда возможна полная эксцизия, и, следовательно, первичный шов не будет надлежащим образом подготовлен.

Наконец, к числу противопоказаний нужно отнести и расположение раны. Среди неполостных ран раны нижней конечности не подлежат зашиванию первичным швом.

Как же отразились теоретические предпосылки на практической деятельности военно-полевых хирургов?

Прежде всего, за время Первой мировой войны была установлена определенная терминология. По-видимому, в начале применения обработки раны точной терминологии не было.

Обработка раны составляется из трех моментов:

1) первичная эксцизия — удаление всех поврежденных тканей, видимых невооруженным глазом;

2) дезинфекция вырезанной раны;

3) первичный шов.

Другая модификация такова:

1) первичная эксцизия;

2) первичный глухой шов.

В том и другом случае может применяться дренаж, который оставляется на короткое или на более продолжительное время.

Третья модификация:

1) эксцизия раны;

2) рана оставляется открытой при неудачной остановке кровотечения или при неполной эксцизии сложного раневого канала и тампонируется;

3) через 2–3 дня, смотря по состоянию раны, она или зашивается, или остается открытой;

4) при наличии показаний к закрытию раны это не требует дополнительных хирургических мероприятий;

5) для упрощения этого позднего шва уже при первой обработке при неглубоких ранах проводят через ткани и кожу нити из льна, которые завязываются лишь через несколько дней.

Терминология такова: эксцизия — по-русски это следовало бы назвать «иссечение раны».

Термин «первичный шов» требует комментариев. Для швов, накладываемых на 2–3-й день, введен термин «первичный запоздалый шов». Дитерихс предлагает новую терминологию — «первично-вторичный шов». Оба термина кажутся мало удачными, так как они не указывают на яркую разницу между первично-вторичным и вторичным швом, а также отмечают как бы некоторую инертность — неактивность хирурга. Не лучше ли термин «отсроченный, отложенный первичный шов»; быть может, он близок к термину «отложенная операция», — отложенная, но не отвергнутая. Термин «отложенный» дает до некоторой степени указания на какое-то действие со стороны хирурга.

Группа ритористически мысливших по поводу первичного шва хирургов, к которым принадлежал и Барани, выдвинула положение: без антисептики с первичным глухим швом без дренажей. Но вскоре оказалось, что такое ригористическое требование не может считаться правилом.

Учитывая сложность ранений и другие неблагоприятные условия (общий упадок сил бойцов, позднюю доставку), большинство хирургов прибегало к дренажам, заботясь о более бережливом отношении к раневым поверхностям; стеклянные дренажи применялись редко, а французские хирурги особенно широко применяли дренажи из нитей. При этом были выработаны правила дренирования: не ставить глубоких дренажей при ранениях мозга, суставов и при осложненных переломах; дренаж оставлять в ране на 24, 48 и 72 часа.

Во время Первой мировой войны был решен также и вопрос о дезинфекции ран после эксцизии. Определенное число ран было таково, что и после эксцизии не создавалось впечатления полного удаления травматизированных тканей, а следовательно, и возбудителей инфекции, и, естественно, являлось желание дополнить механическую очистку раны применением химических веществ. Как уже было упомянуто, имелись и сторонники, и противники этого сочетания. Теоретически наиболее ярко обосновал это Дельбе: он настаивает только на асептической обработке, мотивируя это необходимостью охранять ткани (цитофилаксия). Все антисептические средства, по его мнению, сильно влияют на клетки и парализуют защитные силы организма. Лучшая стерилизация ран — это аутостерилизация, которая начинается тотчас же после удаления некротических участков и выражается в интенсивном местном полинуклеозе. Для обеспечения же полноты иссечения некротических тканей ле Гран, единомышленник Дельбе, предложил инъицировать в раневой канал или вводить в полость раны смесь формалина и метиленовой синьки. Эта смесь окрашивает в черный цвет травматизированные ткани и помогает хирургу ориентироваться при первичной обработке.

Химические средства, применявшиеся после эксцизии при первичном шве, очень разнообразны и с точки зрения цитофилаксии не заслуживают признания. Употреблялись следующие средства: 1 % сулема, 5 % раствор йода в 60° спирте; английские хирурги дезинфицировали рану по Листеру и иногда смешивали 5 % раствор карболовой кислоты с 2 % раствором сулемы; в большом ходу были флавин и бриллиантовая зелень; французские хирурги употребляли растворы сулемы, эфир, перекись водорода, формалин, карболовую кислоту; при ранении суставов с повреждением костей применяли пломбировку раневых костных полостей йодоформом.

Наконец, интересны дискуссии о теоретических и практических обоснованиях наиболее выгодных сроков производства эксцизии с первичным швом. Фридрих установил для первичного шва 6 часов, французские авторы уже во время Первой мировой войны установили 8 часов; в эти сроки микробы еще не развиваются, и, следовательно, они являются наиболее благоприятными для эксцизии и первичного шва. Фактически же в военной обстановке первичный шов в эти сроки оказался выполнимым только в исключительных условиях.

Если обратиться к статистике Первой мировой войны, то оказывается, что доставить раненого в эти сроки в учреждение, где будет делаться первичный шов и вестись последовательное контрольное наблюдение, возможно или в осажденных крепостях, как это было в Перемышле, или при очень устойчивом фронте во время позиционной войны. Ввиду этого стали раздаваться голоса за более длительные сроки для производства первичного шва.

Клинические наблюдения над поздними эксцизиями ран с последующим первичным швом и дренажем на короткое время дали положительные результаты. В этом отношении были интересны и бактериологические данные, согласно которым для суставных обработок в смысле первичной эксцизии при слепых ранениях сроки могут быть удлинены до 48 часов. Этот срок планируется на бактериологических данных, а именно: выпоты в суставы при огнестрельных ранениях к этому сроку обыкновенно или совершенно стерильны, или же содержат очень незначительное число микробов даже тогда, когда выпот выглядит гнойно-серозно-фибринозным.

Французы в этом отношении пошли еще дальше, удлинив срок наложения первичного шва до 60 и 70 часов. Эти поздние сработки применялись при ранениях туловища, мягких частей конечностей, суставов, при осложненных переломах, при ранениях черепа.

Располагающий наибольшим материалом Годье все-таки считает, что оптимальным сроком являются первые 6–8 часов, и в исключительных случаях он допускает максимальный срок в 24 часа. Другие авторы шли дальше и с большим успехом оперировали ранения коленного сустава в сроки от 8 до 32 часов, и далее до 65 часов.

Как мы видели, авторы, оперировавшие в поздние сроки во всех областях и при различных видах ранений, давали более низкий процент смертности, чем при других методах лечения, однако нередко получали тяжелые осложнения в виде нагноений, сепсиса, приводивших зачастую к смерти.

Таким образом, поздние сроки нельзя считать безопасными и их не следует рекомендовать.

После этого делается понятным заключение Рувилуа по поводу поздних швов: попадая в организм, пуля или другие инородные тела, проникающие обыкновенно вместе с ней, вызывают катаклизмы, разрушая ткани и внося громадное число микробов. Последние атакуют свою жертву с все возрастающей силой: в первые 6–8 часов количество их еще не так интенсивно возрастает, но они становятся неисчислимыми уже через 12 часов после ранения.

Сопротивление здоровых тканей сосредоточивается на границе раны. Продолжительность сопротивления колеблется от нескольких часов до 3 суток (72 часа) в зависимости от характера тканей и от того, какие органы затронуты. Эти факты очень подкупают, но нужно смотреть на дело и с другой стороны. Приведенные данные доказывают возможность первичного натяжения после поздних эксцизий, но они не закономерны. Массовые же наблюдения (а мы должны считаться с «массовой хирургией») заставляют нас, особенно после предупреждений, исходящих от тех же авторов, все-таки придерживаться определенных, несколько схематизированных правил, базирующихся на биологических данных. При этом мы должны помнить, что здесь мы имеем дело с явлениями, зависящими от общего иммунобиологического состояния организма, от степени нарушения кровообращения, обусловленного непосредственным повреждением части сосудистой системы или рефлекторным ангиоспазмом, от рода и вирулентности бактерий, от синергизма или антагонизма определенных видов бактерий и, наконец, от иммунитета тканей. Хирургам-практикам уже давно известна различная резистентность тканей. Вопрос о местном или, вернее, тканевом иммунитете особенно интересен с точки зрения концепций, выдвинутых в последнее время в работах Безредки.

Итак, при трактовке вопроса о времени производства первичной обработки и наложения первичного шва с точки зрения массового применения мы должны трактовать вопрос скорее более узко, учитывая и обстановку в смысле асептики, и технику оператора, а также и возможность дальнейшего пребывания раненого в том лечебном учреждении, где производилась операция, для осуществления ежедневного контроля за ним.

Первичная обработка с первичным швом применялась в чрезвычайно разнообразных случаях: ранения черепа и мозга, ранения лица, ранения области рта, ранения грудного отдела и легких, ранения мягких тканей туловища и конечностей, ранения суставов, сложные переломы.

Для ранений каждой из этих областей были выработаны определенные правила поведения и определенные сроки; учитывалась величина раны — малой и большой зоны повреждения — и решался вопрос о пластических операциях до свободной пластики включительно.

Мягкие ткани (покровы, мышцы)

Сложные ранения (ранения конечностей с переломом костей)

Суставы (главным образом коленный сустав)

При больших разрушениях костей первичный шов не рекомендуется

Грудная полость

Экстракция инородных тел предпринималась в периоды до 24 часов; до 62 часов — только в соответствующей обстановке

Череп-мозг

А. Повреждения покровов — первичный шов на общих основаниях возможен до 24 часов без дренажа.

Б. Повреждение костей при целостности твердой мозговой оболочки — до 24 часов первичный шов возможен.

В. При повреждении мозга, главным образом тангенциальном, по миновании острых явлений инсульта.

В пределах 6–18 часов первичный шов возможен.

В пределах 18–24 часов допустим дренаж в покровы.

В более поздние сроки шов противопоказан.

Если попытаться на основании многочисленных отчетов составить ориентировочную схему, то мы будем иметь таблицу, по нашему мнению, слишком расширенных и оптимистических показаний к применению первичного шва.

Отложенные швы советуют накладывать после бактериологического контроля.

Что касается послеоперационного режима, то ежедневный контроль раны необходим до снятия швов, т. е. 8–15 дней, ввиду возможных осложнений, особенно при повышении температуры в ближайшие дни после операции. В послеоперационном периоде в первые дни идет энергично процесс аутостерилизации (полинуклеарный лимфоцитоз и фагоцитоз). В этом периоде наблюдается повышение температуры, которая на 2–3-й день падает. Это повышение не дает повода беспокоиться за течение раны; положительным признаком считается отсутствие явлений интоксикации и болей в ране. Края раны в первые сутки слегка красны и отечны; иногда наблюдается отхождение пузырьков газа. Однако через 18–24 часа все эти явления исчезают. Если же температура держится свыше 3 дней, то может возникнуть вопрос о частичном или полном снятии швов.

Неудачи при первичном шве, как уже было указано выше, обусловлены: 1) стрептококковой инфекцией, 2) недостаточно полной эксцизией и 3) послеоперационной гематомой. Тогда как второе и третье являются иногда техническими ошибками и могут быть предотвращены, первое имеет абсолютное значение.

Здесь следует напомнить о флоре ран: из 100 ран 35 оказались явно инфицированными, 20 сомнительными; из 100 ран артиллерийских явно инфицированных было 57 и 33 сомнительных. На 100 инфицированных ран, по данным французских авторов, находили стрептококк в 20 ранах, по немецким данным — в 12. Стрептококковые инфекции, как правило, не дают первичного натяжения при эксцизии и шве, но и при стафилококковой инфекции также наблюдается негладкое послеоперационное течение.

Из 180 случаев сборной статистики положительный результат получен у 127 раненых.

Менее удачные результаты получались при ранениях ног и седалищной области.

Но все же в конечном счете этот метод является величайшим завоеванием, и большой процент удачно закончившихся случаев поставил во французской армии на очередь вопрос о приспособлении всей военно-полевой хирургической организации к проведению этого метода. Как известно, в третий период войны 1914–1918 гг., период позиционной войны, эксцизия и первичный шов получили очень широкое распространение; однако в четвертый период, когда имели место маневренные военные действия, от этого метода пришлось отказаться и ограничиваться только первичной обработкой.

Причиной отказа от первичного шва являлась невозможность вести наблюдения в послеоперационный период, и теперь, когда ставится вопрос об организации военно-полевой хирургии в будущей войне, необходимо учесть условия, которые позволили бы осуществить этот метод, т. е. раннюю доставку раненых (через 6–8–12 часов), достаточное количество хирургов и возможность провести стационарно, послеоперационный период. Эти требования значительно ограничивают массовое проведение этого метода, особенно если присоединить сюда требование проводить бактериологический контроль по возможности при всех случаях первичного шва и обязательно при наложении отложенного шва.

При большом количестве бактерий и наличии гемолитического стрептококка ни тот, ни другой шов не накладывается. Если в мазках попадается приблизительно одна бактерия на два поля зрения, и среди этого редкого заселения ран нет стрептококка, то зашивание раны возможно.

Если даже отказаться от строгих требований бактериологического контроля, то все-таки встает много вопросов относительно проведения этого метода.

1. Можно желать, чтобы раненые доставлялись возможно раньше, но ввиду боевой обстановки это не всегда выполнимо. Более или менее регулярная ранняя доставка раненых возможна при позиционной войне. Кроме того, ранняя доставка предполагает механизированный транспорт.

2. Даже при своевременной доставке нужно иметь значительное число хирургов, притом опытных. Здесь важно количество поступающих раненых: уже в первую империалистическую войну на главные перевязочные пункты иногда поступало сразу несколько сот раненых. В будущую войну поражаемость будет еще больше: если раньше считалось, что дивизия за четырехдневный бой дает 1800 раненых, то в будущую войну потери дойдут, вероятно, до 30–35 %. Возможно, что раненый с показанием для первичного шва будет своевременно доставлен в хирургическое учреждение, но таких раненых скопится одновременно до 300 человек, и таким образом создадутся условия, при которых благоприятный срок будет упущен.

Далее, послеоперационный период предполагает стационирование на 8–10–12–15 дней. Но только как исключение возможно эвакуировать некоторых раненых в более ранние сроки, предоставив наблюдение за течением раны и швов следующим этапам. Во время Первой мировой войны такое положение бывало. При вынужденных так называемых административных эвакуациях переезд более или менее безопасен при поверхностных ранениях, но он совершенно недопустим при серьезных ранениях. Так, нужно сказать, что мозговые раненые, будучи оперированы, переносят несвоевременный транспорт гораздо хуже, чем неоперированные, и для этой группы раненых выгоднее попасть с опозданием на несколько часов на такой пункт, где они смогут провести 15–20 дней. То же приходится утверждать и относительно раненых в живот. Об этих ранениях вообще не было речи при обсуждении метода первичного шва, так как взгляд хирургов на этот вид ранений прочно установился.

Если принять во внимание все эти условия, то мы получим ответ на вопрос о том, где надо производить такую манипуляцию; ее нужно производить при первой возможности на ДПМ и в ДГ. На ДПМ для этого могут быть выдвинуты группы усиления и хирургические бригады. Но можно ли держать оперированных больных указанные сроки на ДПМ? Ответственность за положительный ответ возьмут на себя очень немногие. Хотя во время войны 1914–1918 гг. и были попытки в этом направлении, но лишь при особо благоприятном положении на фронте.

Во всяком случае, держать на ДПМ больных после первичной эксцизии с первичным, первично отложенным и вторичным швом возможно только при очень устойчивом фронте или при длительной позиционной войне. По данным Шикеле, первичное иссечение ран на дивизионных перевязочных пунктах было произведено 5 % всех раненых. Если здесь речь идет о туалете, ревизии ран, то эта цифра невелика, но если речь идет о первичной эксцизии как подготовительной операции для первичного или вторичного шва с возможностью провести послеоперационный период, который можно с точки зрения хирургической назвать обсервационным, то для позиционной войны она мала. Во всяком случае, при маневренной войне на ДПМ нельзя проводить эксцизии с первичным, первично отложенным или вторичным швом. Это может быть проведено только при исключительно выгодной фронтовой обстановке.

Следовательно, приходится думать о ДГ и зоне госпиталей; но здесь особенно важным становится вопрос о сроках доставки раненых. Доставка должна быть организована так, чтобы можно было проводить обработку ран с первичной превентивной эксцизией. Если же здесь не будет организована быстрая доставка, тогда при возможности оставлять раненых в указанных пунктах придется думать о вторичном шве, проводя раненых по методу Карреля-Дакена. Если же этого провести нельзя (на это потребуется самое меньшее 23 дня: 15 дней на дезинфекцию и 8 дней до снятия швов), то придется ограничиваться или первичной эксцизией, или туалетом раны. После первичной эксцизии наложить вторичный шов будет трудно, ибо эвакуированному раненому только тогда может быть наложен на последующих этапах вторичный шов, если все время проводилась систематическая дезинфекция, и если раненых сопровождал врач, принимавший участие в первичной операции, или же если этапы методически тесно увязаны между собой. Однако при большом количестве раненых это почти невыполнимо.

Какой же вывод на основании этого должны мы сделать относительно первичной обработки? Наиболее вероятный вывод таков: выбор метода будет зависеть от времени доставки больного на операционный стол. Мы должны считать указанные расширенные сроки, приведенные выше в виде сводной таблицы, слишком оптимистическими с точки массовой хирургии. Подтверждением этого являются и послевоенные наблюдения, доходящие у некоторых авторов до 3–4 тысяч (Леметр и др.). При обработке по методу первичной эксцизии с первичным швом получаются наиболее надежные результаты в период до 6–8 часов; 6–8–12-часовые эксцизии заканчиваются или швом с дренажем, или неполным швом; в период от 12 до 24 часов допустима эксцизия с немногими фиксирующими швами или без них. Через 24 часа даже первичная эксцизия без шва является вмешательством, не лишенным опасности, на что указывалось еще во время Первой мировой войны.

Следовательно, при организации широкой активной хирургической работы чаще всего будет применяться эксцизия, и в определенном числе случаев — вторичный шов; первичный шов и первичный отсроченный шов будут возможны при исключительно благоприятной обстановке на фронте или при эвакуации исключительно средствами авто- и аэросвязи. Обстановка линии Верден — Париж с ее мощным автотранспортом показала пример исключительной работоспособности эвакуационного аппарата.

Раз затронут вопрос о первичной обработке, нужно обязательно осветить и вопрос о легко раненных, которые остаются в зоне лечебных учреждений войскового района. Высказаны мнения о необходимости проведения среди этой группы раненых первичной обработки и первичного шва. Вопрос, где расположить эту группу раненых, чрезвычайно спорный, и едва ли мы здесь имеем право его разбирать. Поэтому мы укажем лишь на необходимость организации ежедневного контроля за такими ранеными. Если это будет кожная рана, захватывающая подкожную клетчатку туловища, или рана на проксимальной части конечности с мощно развитой мускулатурой, то в таких случаях первичная эксцизия и шов более или менее безопасны. Но, по-моему, сложнее обстоит дело с осложненными переломами на кисти. Здесь мы сталкиваемся с затруднениями в смысле восстановления функций и возможности тщательного контроля. Если и эта мера будет проведена, то возникает вопрос о значительном увеличении числа хирургов. Интересно, что французы имели специальных хирургов для малой хирургии, но ввиду полученных отрицательных результатов отказались от этого (Рувилуа). Этот опыт должен быть учтен при организации хирургической помощи. Мы не имеем точного указания на причины этого, так как автор, по-видимому, не считал возможным обсуждать их на данном этапе (1936). В дополнение к сказанному о первичной обработке и первичных швах нам следовало бы упомянуть о применении их при стойких ОВ. При этих ранениях отношение к ним отрицательное ввиду глубокого поражения тканей и очень обширного отека, сопровождающего такие поражения. К этому нам придется еще раз вернуться и дальнейшем, разбирая вопрос о специальной помощи в войсковом районе.

III. Качество хирургической помощи при различных ранениях

На один из важнейших вопросов еще недавно указывал товарищ Ворошилов: это вопрос о высоком в качественном отношении характере медицинской работы, т. е. о высокой квалификации работников. Все чаще и чаще этот вопрос поднимается на съездах и конференциях хирургов, а также и в литературе (проф. Гирголав, Павленко, Левит, Милостанов). На общих съездах, на специальных конференциях по переливанию крови, по травматологии, по нейрохирургии приходилось постоянно слышать выступления по этому поводу.

О качественной подготовке хирурга, работающего в войсковом районе, можно судить по различному объему работ аналогичных учреждений, стоящих рядом друг с другом и получающих одинаковый состав раненых: один делает большое количество операций, правильно выбирая случаи и получая удовлетворительные результаты; другой — сосед его — за это же время делает очень мало операций, сужая показания не в пользу дела. Об этом писал проф. Оппель, и мои личные наблюдения вполне совпадают с его заявлением. То же относится и к методам лечения, даже к простейшему мероприятию — смене повязок. Мне приходилось по этому поводу неоднократно выступать с призывом как-то рационализировать их. Проф. Цеге-Мантейфель в своих лекциях говорил об опасностях частой смены внутренних тампонов при инфекционных процессах и указывал, как это отражается на температуре.

Если поставить конкретные вопросы о качестве медицинской, в частности хирургической помощи в войсковом районе па ПГМ, ШМ и в ДГ, то желательно, чтобы на ППМ врачебный состав мог удовлетворительно поставить ориентировочный диагноз; это очень нелегкое дело при недостатке времени и при неблагоприятной обстановке. А между тем, при современной установке на транзитную эвакуацию направление определенных видов ранений в ДГ, на линию расположения госпиталей и в ГОПЭП, минуя предыдущие в этапной цепи лечебные учреждения, является очень ответственным моментом. Неправильная сортировка нарушит весь план эвакуации или загрузит фронтовые учреждения несоответствующей работой, заставит их снова производить сортировку или загрузит несоответствующим контингентом раненых, направляя умирающих в тыл, а подлежащих операции с обязательным и послеоперационным периодом — в ДПМ, что очень часто имело место в Первую мировую войну.

Интересный эпизод может быть приведен из Лодзинской операции. Доктор Тарасов, начальник санитарной службы, развернул дивизионные лазареты в госпитали большой емкости, заняв ряд общественных зданий. В первые дни боев эта мера сыграла положительную роль и усыпила бдительность военно-санитарного начальства в отношении дальнейшей судьбы поступавших тысячами раненых. Успех первых дней привел к тому, что не были мобилизованы ни Красный Крест, ни Земский союз, ни местное население. Раненые погибали в ужасающем количестве; размещение их было скученным; эвакуация была прервана. В дальнейшем, при отходе дивизии, приданные дивизиям лазареты свернулись и покинули раненых на попечение слабо представленных организаций Красного Креста и довольно мощного лазарета высших учебных заведений. В собранной мной только валовой статистике смертности поражал высокий процент смертности в течение первых суток. Взяв на себя сортировку при самом большом приемнике, я убедился в напрасных мучениях тяжело раненных, отправленных с линии фронта за 10–12 км. Та же самая картина была во время боев под Жирардовым. В тыл, минуя перевязочные пункты дивизий и дивизионные лазареты, на головной эвакуационный пункт посылались умирающие, которые и погибали на повозках или в первые же часы пребывания их в госпиталях.

Недостаточно тщательная сортировка чувствуется не только в передовых лечебных учреждениях, но и на головных эвакуационных пунктах.

Каковы же были причины указанных промахов?

Причин было несколько: во-первых, недостаток перевязочных средств, во-вторых, их несовершенство; в-третьих, неналаженносгь связей между лечебными учреждениями; в-четвертых, неподготовленность врачебного персонала.

Я остановлюсь только на медицинской стороне дела: как ставить диагноз при условиях, имеющихся на ППМ и ДПМ.

По этому поводу очень мало пишут, но много рассуждают о результатах диагностического разбора. Так, например, проф. Оппель в своей брошюре «Организационные вопросы передового хирургического пояса» на ряде страниц говорит только об этой стороне.

Нас интересует нечто другое, почерпнутое из тяжелого опыта боевой жизни.

На улице около отделения головного эвакуационного госпиталя, который функционировал как лазарет дивизии или как дивизионный перевязочный пункт, в морозную, вьюжную ночь стоят около 100 двуколок с ранеными. Над всем этим обозом тишина, кое-где стоны, кое-где вскрикивания, то безнадежные, то протестующие. Освещение скудное. Я пошел вместе с врачами разбирать больных. В ночном полумраке трудно было разбирать сигнальные карточки, приходилось снимать раненых по очереди, которая устанавливалась по внешнему виду, отчасти по пульсу и по охлаждению. Многие промокшие кровью повязки обледенели. Вторая фаза сортировки — внутри здания. Здесь диагностика повреждения оставляла желать многого. Прежде всего нужно было отобрать раненых со жгутами, кровотечениями и полостных.

Если такая тяжелая обстановка была на этапе, сравнительно отдаленном от линии огня, то легко представить трудность работы на ППМ и ГПМ вблизи линии боя. Врачу предстоит решать одновременно ряд вопросов: прежде всего отобрать раненых со жгутами и наружными кровотечениями, с внутренними кровотечениями, с полостными ранениями и, наконец, из большого контингента раненых в конечности отобрать наиболее ответственных раненых с осложненными переломами. Нужно сказать, что сосудистые ранения не всегда легко определить в первые часы ранения, за исключением, конечно, открытых ранений. В этих случаях безошибочно накладывается жгут, но в общем нужно сказать, что жгутов накладывается больше, чем нужно: их часто накладывают не только при ранении больших сосудов, но и при паренхиматозных кровотечениях, и задача врача — проконтролировать и возможно раньше снять их там, где они не нужны, или наложить их надлежащим образом и дать раненому направление в соответствующее лечебное учреждение. Полковой врач в некоторых случаях вынужден будет сам сделать перевязку сосуда в ране или на избранном месте. На ГПМ будет произведен более детальный осмотр раненых и выбор вмешательства. Но и здесь пройдет немало раненых с нераспознанными ранениями сосудов. И здесь классические симптомы еще не отчетливы, а иногда и совершенно отсутствуют, как пульсация, жужжание при исследовании рукой, шум, состояние пульса на периферии (отсутствие при полном разъединении, тромбе; наличие пульса при частичном дефекте стенки сосуда).

Для хирурга ГПМ обязательны:

1) немедленное оперирование при ранении с открытым кровотечением;

2) ревизия всех раненых, прибывших со жгутом;

3) диагностика внутритканевых гематом и так называемых сухих ранений в отношении ранения сосудов и обязательный транспорт их с шинами в тыловые учреждения; большинство хирургов рекомендует оперировать такого рода повреждения через несколько дней, если нет грозных признаков глубокого нарушения питания периферии.

Мы подчеркиваем необходимость шинирования таких повреждений на основании сообщений о возобновлении внутренних кровотечений при неосторожных движениях и напряжениях (сообщение врачей санитарных поездов: поднятие на верхнюю полку, напряжение при посадках на транспорте и т. д.). Получивших сухое ранение сосудов эвакуируют в тыл, но с обязательной отметкой о ранении сосуда и со жгутом, который не накладывается, но дается про запас. Раненые с узкой входной раной с умеренной разлитой гематомой, если она распознана, отправляются на линию госпиталей со жгутом про запас. Таких раненых нельзя отправлять в дальний тыл по двум причинам: 1) вследствие возможности бурного роста гематомы и 2) вследствие возможности общего нагноения со вторичным кровотечением.

Вторая категория раненых, подлежащая диагностической и терапевтической сортировке, — это полостные ранения живота, груди, черепа, в общей сумме составляющие 26–30 % всех ранений вообще.

Ранение живота. Процент этих ранений от 2,5 до 4. Следовательно, если мы примем, что потери ранеными за четырехдневный бой составляют 1/10 списочного состава, то до ГПМ их дойдет 1500–1800 человек, в том числе от 40 до 70 раненых в живот, а в будущей войне нужно ожидать еще больший процент потерь — около 30–35 %, следовательно, и раненых в живот будет втрое больше. Среди них будут умирающие, раненые в тяжелом шоковом состоянии, с перитонитом, ограниченным и разлитым, с выпадением внутренностей, со значительным внутренним кровотечением, с ранением паренхиматозных органов, с комбинированными ранениями соседних областей полости плевр, области таза.

Целый ряд перечисленных ранений и состояний ведет к быстрой смерти. Если число убитых на поле сражения исчисляется в 10–11 %, то смертность на главных перевязочных пунктах в первые же часы составляет от 20 до 38 %, а в лазаретах — до 29 %. В эту статистику входят все случаи ранений как с поражением желудочно-кишечного тракта, так и без такового.

Очень большое значение имеет ранний транспорт. Он даст возможность срочно отправить часть раненых дальше для производства операции с возможностью предоставить им покой; на ГПМ же остаются лишь явно безнадежные и те, которым показано срочное оперативное вмешательство. Валовая цифра не может отразить истинное положение дела.

При ранении с прободением желудочно-кишечного тракта смертность возрастает до 85–90 %, а согласно нашей личной валовой статистике, собранной по Лодзи, более чем на 80 000 случаев она составляла 71 %, в том числе грудобрюшные, брюшно-тазовые, брюшно-почечные; ранения в область живота с ясным повреждением желудочно-кишечного канала равнялись 78 %. Это в значительной мере объясняется поздней доставкой (от 16 до 24 часов), сильным охлаждением раненых и плохим транспортом.

Статистика различных авторов для раненых в живот дает смертность при оперативном вмешательстве в 60–63 % в среднем, для кооперированных — от 70 до 90 %. Статистические данные различны даже для однородных лечебных учреждений: так, для главных перевязочных пунктов с оперативным и неоперативным вмешательством — от 40 до 90 %, для полевых лазаретов — от 16 до 80 %, для госпиталей — от 2 до 75 %.

Деятельность диагностирующего врача и выработка показаний для операции на главном перевязочном пункте будут регулироваться следующими положениями: 1) оперативное вмешательство является обязательным при определенных видах ранения полости живота; 2) оно дает снижение смертности до 20–25 % по сравнению с консервативным лечением; 3) оно сопровождается определенным успехом при операции в первые 12–18 часов; 4) оно требует послеоперационного покоя; 5) раненые в живот с тяжелым шоковым состоянием не выносят неудобного транспорта даже в течение короткого времени.

Сортирующий врач должен: 1) выделить умирающих; 2) оценить устойчивость фронта; 3) оценить время и способ сообщения с лазаретами и госпиталями, ГОПЭП; 4) при устойчивости фронта расширить показания к лапаротомии на месте у раненых с признаками кровотечений, с выпавшими внутренностями; 5) при шоковом состоянии раненых в область живота определить этиопатогенез; при внутренних кровотечениях — оперировать; в противном случае оставить на месте и употребить все противошоковые средства; 6) при неуверенности в стабильности фронта, но при хорошей автосвязи с тылом врач сузит показания и отошлет возможно большее число раненых в тыл, оставив только действительно неотложные случаи — выпадение кишок и явное внутреннее кровотечение.

Такими правилами я руководствовался в личной практике, работая в учреждениях типа главных перевязочных пунктов, и должен сказать, что это было единственным выходом при данной обстановке. Читая основательно составленные отчеты по главным перевязочным пунктам, приходишь к убеждению, что применялись огромные усилия, чтобы спасти жизнь этим раненым, но выздоровление наблюдалось главным образом при больших травматических повреждениях желудочно-кишечного тракта, при ранениях печени, почек, т. е. при сравнительно незначительном повреждении желудочно-кишечного тракта, где не приходилось делать резекции, и где дело ограничивалось только швами. Но и здесь не остается уверенности за дальнейшую судьбу раненых ввиду необходимости срочной административной эвакуации.

Вторая группа раненых, очень серьезная группа, требующая определенных решений в смысле диагноза, вмешательства и порядка эвакуации, — это раненые в грудную клетку и легкие.

В передовых лечебных учреждениях статистика дает процент ранений грудной клетки от 3 до 8, причем повреждения самих легких составляют от 2,5 до 3 %. Смертность на главных перевязочных пунктах и в дивизионных лазаретах исчислялась в среднем в 20 %. Эти раненые, так же, как и раненые в живот, находятся часто в шоковом состоянии, главным образом при открытом пневмотораксе. Отчасти они уже получают рациональную первую помощь на ППМ в виде или окклюзионной влажной, или пластырной повязки, а иногда применялось и тампонирование. В единичных случаях накладывался первичный шов. В будущую войну это будет обязательно для работников ППМ.

С точки зрения диагностики перед ГПМ выступают следующие задачи.

1. Определение проникающих ранений. Насколько это было легко во время Русско-японской войны, когда превалировали ружейные ранения, когда имелись входные и выходные отверстия, и легко было мысленно представить себе ход пулевого канала, настолько в Первую мировую войну это являлось делом нелегким. Ранения осколками часто бывают множественными, и количество ран, например спереди, не соответствует числу их сзади. Между тем, для решения вопроса об эвакуации наличие слепых ранений имеет решающее значение.

2. При наличии гемоторакса надо сравнительно быстро решить, продолжается ли кровотечение, или оно уже остановилось, безразлично, вследствие ли компрессии или тромбам в пулевом канале. Это решает вопрос об эвакуации, способе ее и, следовательно, об отборе контингента тех раненых, которые должны, если есть возможность, переждать определенное время. Но, помимо этого, случаи с большим гемотораксом представляют исключительно тяжелую клиническую картину, когда притупление доходит до II ребра, когда имеются явления смещения с тяжелыми функциональными расстройствами.

Грегори и Рувилуа сделали очень интересное теоретическое и практическое наблюдение: кровь, излившаяся в плевру, по прошествии 5 часов не свертывается; в промежуток же до 5 часов она свертывается. Хирург, ставя диагноз, может решить, следует ли оставить такого раненого в абсолютном покое или удалить путем пункции от 200 до 300 см кубических крови и таким образом несколько облегчить тяжелое положение раненого. Едва ли в условиях ГПМ можно решиться на оперативное вмешательство при ранении крупных сосудов у корней легкого и в участках, лежащих между внутренними подмышечными линиями. Оперативное вмешательство будет малоуспешным, если на месте не будет мощной хирургической организации в виде группы усиления, снабженной автотранспортом, специальным инструментарием и, может быть, аппаратом для повышения давления.

Наконец, третья задача — борьба с открытым пневмотораксом. Насколько легко бороться с этим осложнением при легких и небольших ранах путем окклюзионных влажных или липкопластырных повязок, настолько трудно бороться с этой поистине катастрофой при значительных дефектах в стенке грудной клетки. При этом обязательно надо закрыть зияющую плевру путем наложения послойных швов на всю толщу трудной стенки и превратить таким образом открытый пневмоторакс в закрытый.

Такой же неотложной помощи требуют и вентильные пневмотораксы.

К чему сведется помощь на ГПМ? Редко — к возможности наложить швы на паренхиму легкого; иногда придется произнести тампонаду, стянув возможно плотнее рану над выходящими тампонами ввиду тяжелого шокового состояния раненого. Многие военно-полевые хирурги не рекомендуют оперировать в состоянии шока; рекомендуется только наложить хорошую окклюзионную повязку. Напомним, что после операции на легких транспорт допустим только через 10–14 дней. Иногда у врача нет уверенности в стабильности фронта, а транспорт при кровотечении опасен, и ему приходится рисковать, задерживая раненых на ГПМ до последней возможности.

Следующая большая группа — это раненые в череп, в головной мозг. Обычно в общих статистиках ранения головы составляют до 10–15 %, при более тщательном анализе повреждения головного мозга в собственном смысле составляют лишь 0,74 % всех ранений. Это и понятно, потому что раненые собственно в мозг остаются в громадном большинстве случаев на поле сражения.

На главных перевязочных пунктах погибает около 18,4 % (Гальперн) раненых в череп по отношению к общему числу умерших. Согласно нашей статистике, на 2000 смертей на главных перевязочных пунктах на череп приходилось 515 смертей, т. е. 26 %.

Процент мозговых ранений к ранениям других областей на главных перевязочных пунктах колеблется в зависимости от ровности или медленности эвакуации: при срочной эвакуации процент будет меньше, зато он поднимается на следующих этапах; при медленной эвакуации соотношение будет обратным.

По некоторым авторам, в первые 2–6 дней процент смертности в передовых лечебных учреждениях доходит до 68,49. Общий процент смертности для передовых лазаретов у разных авторов колеблется от 18,8 до 73 (Франция), в среднем получается 34,2.

Интересно привести наши личные наблюдения. Всего мной обследовано 1740 случаев в передовых отрядах, дивизионных лазаретах, лазаретах Красного Креста и в рижских госпиталях: 517 раненых умерли без оперативного вмешательства, т. е. 30 %; среди 1223 оперированных смертность составляла 42 %. Большинство раненых, доставляемых в передовые лечебные учреждения, находилось в тяжелом состоянии, а именно: с потерей сознания, с явлениями сотрясения мозга, шока, некоторые в состоянии возбуждения.

Врачу, сортирующему раненых на главном перевязочном пункте ГПМ, необходимо: 1) отделить умирающих; 2) выделить раненых с явным кровотечением и определить топографию источника кровотечения; 3) определить раненых с повышением внутричерепного давления, возможно, вследствие нарастающего внутричерепного кровотечения (решить вопрос о повышении внутричерепного давления в результате отека мозга на ГПМ представляется почти невозможным); 4) отобрать раненых с явлениями фокального раздражения; 5) осмотреть раненых с истечением мозгового вещества; 6) решить вопрос о раненых с явлениями сотрясения мозга, шока и находящихся в бессознательном состоянии; 7) поставить диагноз ранения только покровов без разрушения мозга.

Решение этих вопросов определяет деятельность хирургов как эвакуационную, так и оперативную.

Принципы, которыми руководствуется современная хирургия в отношении этого вида ранений, таковы.

1. Очень медленная реакция мозга на инфекцию заставила авторитетных нейрохирургов не видеть опасности и в более позднем оперативном вмешательстве при ранениях мозга.

2. Остро наступающие явления повышенного внутричерепного давления в первые сутки могут зависеть от внутреннего кровотечения, от острого отека мозга или от нарушения коммуникационных путей (острая гидроцефалия).

3. Явления сотрясения, бессознательное состояние вследствие травматического инсульта требуют, чтобы раненые были обязательно оставлены на месте.

4. Случаи касательных ранений, бороздчатых без непосредственного поражения мозговой субстанции, но с очаговыми явлениями, касательных с повреждением мозговой субстанции дают наиболее благоприятные результаты при оперативном вмешательстве.

5. Сегментарные ранения с точки зрения объема повреждения делятся на два главных типа:

а) входное и выходное отверстия лежат сравнительно близко одно к другому, между ними имеются осколки костей, как при тангенциальном ранении;

б) входное и выходное отверстия лежат довольно далеко друг от друга, и кость между ними не раздроблена.

При первом типе ранений показано оперативное вмешательство с целью удаления осколков как из глубины раны (без глубоких зондирований), так и по проекции пулевого канала; при втором ограничиваются только туалетом входного и выходного отверстий.

6. Диаметральные ранения обычно являются безнадежными; только при битемпоральных ранениях следует сделать туалет входного и выходного отверстий.

7. При слепых ранениях производится только туалет раны.

8. Оперативное вмешательство производится при сглаживании шокового состояния.

9. Раненые после операции эвакуируются спустя 10–14 дней, причем считается, что раненые неоперированные легче переносят транспорт, чем оперированные.

При таком положении вещей хирургическое вмешательство на ГПМ ограничивается только случаями кровотечений и фокальных раздражений (постоянные фокальные эпилептические припадки), и лечебная деятельность сводится к уходу зa ранеными в бессознательном состоянии, с явлениями сотрясения и шока.

Наконец, при диагностической и терапевтической сортировке на ППМ и в ДГ должен решаться вопрос по отношению к самому большому контингенту раненых — с ранениями конечностей и легкими ранениями туловища, причем особенно трудна сортировка случаев огнестрельных переломов больших трубчатых костей.

Перелом диагносцируется легко; затем учитывается характер смещения, наличие инородных тел; далее, сопровождающие переломы повреждения сосудов или одновременные с переломом кости, или последующие — вследствие ранения осколками костей. Наряду с афоризмом «Первая перевязка решает судьбу раненого» нужно поставить и другой: «Первый диагноз не менее первой повязки важен для судьбы раненого». Нередко врачи забывали исследовать периферический пульс, и на следующих этапах или в поездах приходилось делать ампутацию.

Позволю себе привести случай из мирной гражданской практики. В одном большом фабричном центре в хорошо оборудованную и прекрасно работающую больницу был доставлен раненый с огнестрельным ранением обеих конечностей. На второй день на одной из ног начинается омертвёние. Мне пришлось консультировать этого больного. На вопрос еще до осмотра больного, есть ли на периферии пульс, — я получил ответ, что сняли рентгенограмму, и там имеется наличие газа, «а пульс мы не смотрели». Это — эпизод (и я согласен, что это эпизод), это — случайность, это — растерянность, но в то же время это и отсутствие методики исследования, отсутствие знания правил ориентировочной диагностики. Можно ли при таких хирургах рассчитывать на правильную сортировку? Нужно взять себе за правило: при мобилизации учитывать не единицу-врача, а врача-специалиста.

Три момента работы являются самыми важными.

1. Контроль иммобилизации. Если иммобилизация хороша, и есть указание только на дырчатый перелом с узким входным и выходным отверстиями без нарушения периферического кровообращения (что надо снова обязательно проконтролировать!!), контролируется наличие инфекции. Иммобилизирующую повязку, если она хороша, при загруженности работой можно оставить. Если есть время, надо наложить повязку для транзитной эвакуации с вытяжением, указав на ней дату перевязки и место перелома.

2. Смена повязки при промокании. Ее надо обязательно снять и исследовать кровообращение в периферической части конечности. Если рана зияет, но нет опасного кровотечения и угрожающей инфекции, то производится туалет раны и — при благоприятных условиях — окончатая повязка для транзитной эвакуации на ГОПЭП.

3. Обязательное тщательное обследование переломов со жгутом: остановка кровотечения, обработка раны, иммобилизация. Отправка в ближайшие тыловые учреждения со специальным отделением.

При переломах с кровотечением прежде всего необходимо остановить кровотечение. Обработка раны, иммобилизация, направление в ближайший тыл в специальное отделение.

Наконец, остается обширная группа раненых с ранениями мягких частей, кожных покровов, подкожной клетчатки, поверхностно расположенных слоев мышц. Сортировка таких раненых будет зависеть от организации помощи: при наличии особых лечебных учреждений для легко раненых они будут туда направляться; при благоприятных сроках раны должны быть первично обработаны по системе эксцизий и первичных шин, при поздних случаях обработка сведется к туалету.

Приходилось часто говорить о первичной обработке в широком и узком смысле этого слова. Нужно помнить все-таки одно: бывают настолько гладкие ружейные ранения, что нет нужды обрабатывать входное и выходное отверстия. Опытность хирурга решит этот вопрос в каждом конкретном случае, но даже и наиболее ярые приверженцы активной первичной обработки в таких случаях ограничивались только наложением повязки.

При описании различных контингентов ранений мы неоднократно упоминали о шоковом состоянии. Опыт первой империалистической войны и личные наблюдения указывают, во-первых, на значительное число таких осложнений, во-вторых, на трудность борьбы с ними. Шок в лечебных учреждениях войскового района наблюдался очень часто при травме органов или полостей, при значительных кровотечениях при осложненных переломах с значительными разрушениями мягких тканей. Эти больные требовали ухода, их нельзя было транспортировать, они не должны были подвергаться и операции, так как наркоз, добавочная операционная травма в большинстве случаев усугубляли их тяжелое состояние. В наших фронтовых лечебных учреждениях за время минувшей войны 1914–1918 гг. не велось специального инструктажа относительно этого осложнения, а равно не проявлялось и собственной инициативы как в изучении этого осложнения, так и в организации лечения.

Этому вопросу необходимо уделить особенное внимание, так как приходится считаться с возможностью значительного увеличения числа указанного осложнения. Кроме обычных этиологических моментов, вызывающих шоковое состояние — механическая травма, кровопотери, психогенные факторы, — мы должны ожидать большое число шоковых состояний при термических и химических ожогах и ожогах ОВ. Я укажу лишь на те моменты, при которых могут развиться шокоподобные состояния. Это, во-первых, болевые раздражения, во-вторых, интоксикации веществами распада поврежденных ожогами тканей, в-третьих, наступающая обычно очень рано инфекция. Каждый из названных моментов может дать тяжелые общие явления.

Таким образом, мы здесь будем иметь дело с рефлекторами и интоксикационными формами шока экзогенного и эндогенного происхождения. Здесь могут наблюдаться и формы шока психогенного характера. Шок при инфекции, антисептическая, интоксикационная форма его, развивается обычно позднее, не проявляясь в первые часы после ранения.

Изучение природы шокового состояния повело к созданию целого ряда теорий. Существенным моментом во всех теориях пишется попытка выяснить его патофизиологическую основу. Она слагается из двух моментов:

I) расстройства гемодинамики, ведущие к уменьшению количества циркулирующей крови, что отчасти происходит за счет нарушения в системе периферического кровообращения и кровяных депо, и 2) вырождение плазмы из кровяного русла, что ведет в дальнейшем к истощению сосудистого центра. Ряд исследователей объясняет расстройство кровообращения первичным параличом сосудодвигательного центра непосредственно вследствие рефлекторного раздражения; с другой стороны, расстройство гемодинамики объясняется нарушением деятельности дыхательного центра (теория акапнии, считающая причиной функциональных расстройств недостаток СО_2 в крови). Некоторые объясняют патогенез расстройства гемодинамики истощением приводящих чувствительных эфферентных волокон, включающих в себя компоненты регуляции кровяного давления, как это может иметь место, например, при перераздражениях зрительного и слухового аппарата.

Интоксикационные теории объясняют патогенез шока угнетением всех компонентов нервной системы продуктами распада травматизированных тканей, главным образом мышц.

Ряд работ последнего времени отрицает объяснение расстройства гемодинамики при шоке параличом или истощением сосудистого центра и расширением периферических сосудов, указывая, наоборот, на сужение просвета их. Но это является, однако, лишь одной из фаз расстройства гемодинамики. Объясняется это перераздражением вегетативной нервной системы, сопровождающимся усиленным выделением адреналина. Это накладывает своеобразную печать на первую стадию шока, выявляя моменты возбуждения, которые потом сменяются фазой угнетения. В этой стадии шоковое состояние напоминает коллапс, эта-то стадия шока и является обычно объектом клинического наблюдения.

Борьбу с шоком следует начинать возможно раньше, пока шоковое состояние не приобрело еще характер коллапса, и кровяное давление держится на 100–90–85 мм.

К чему же должны сводиться мероприятия против шока?

Во-первых, к борьбе с перераздражением нервной системы, в частности, с моментами, вызывающими болевые ощущения. Здесь мы можем встретиться: 1) с непосредственным раздражением болепроводящих путей; 2) с рефлекторным раздражением нервной системы и 3) с непосредственной травмой центральной нервной системы.

Шоковое состояние наблюдается в следующих случаях:

а) когда инородное тело или осколки костей давят на нервные стволы и вызывают невыносимые боли;

б) при большой травме — обширная и глубокая рана, обширные размозжения тканей;

в) когда висящая на мягких тканях, оторванная конечность растягивает крупные нервы и сосуды;

г) при ранениях брюшной полости с рефлексом со стороны брюшины;

д) при открытом и вентильном пневмотораксе (рефлекс со стороны плевры);

е) при ранениях легких, особенно с повреждением крупных бронхов (рефлекс со стороны слизистой бронхов);

ж) при ранениях черепа; здесь наряду с шоком приходиться учитывать бессознательное состояние (травматический инсульт), сотрясение мозга. Хотя природа и патогенез их различны, но с точки зрения ухода и транспорта таких раненых можно отнести к раненым в шоковом состоянии;

з) после кровотечений (геморрагический шок);

и) при ожогах термических;

к) при ожогах химических;

л) когда шок обусловливается моментами психогенного характера.

Клиническая картина в существенных чертах описана Пироговым: раненый безучастно относится к окружающему, он лежит неподвижно; кожа холодная, лицо бледное, зрачки расширенные, неподвижные; цианоз, малый нитевидный пульс поверхностное дыхание, подавленное психическое состояние, апатия; сознание более или менее сохранено, но рефлекторная возбудимость резко понижена; двигательная и чувствительная реакции понижены. Такова обычная клиническая картина. Редко наблюдается эректильная форма, когда, наоборот, выступают резкие явления возбуждения.

Клинически различаются следующие формы шока.

I. По времени развития

А. Шок первичный

Б. Шок вторичный

II. По характеру

A. Шок остро протекающий

Б. Шок длительный

B. Шок эректильный

III. По этиопатогенезу

A. Геморрагический и интоксикационный:

а) эндогенный (на почве отравления продуктами распада тканей)

б) экзогенный (интоксикация бактериальными ядами)

Б. Шок анафилактический

B. Шок гемолитический

Существующую номенклатуру надо принимать как рабочую номенклатуру с чисто практической точки зрения, к ней следовало бы добавить с точки зрения этиологии смешанные шоки, когда мы у шокового раненого имеем и потерю крови, и интоксикацию, и инфекцию. Тяжесть шока определяется по Кайту (Keith) на основании следующих признаков:

1) систолическое давление около 95 мм, пульс 90–110 в минуту; прогноз благоприятный;

2) систолическое давление ниже 90 мм, пульс. 120–140 в минуту; прогноз осторожный, состояние серьезное;

3) систолическое давление ниже 70–60 мм, пульс не прощупывается; прогноз очень плохой, состояние тяжелое.

Насколько разнообразны теории, объясняющие шоковое состояние, настолько в настоящее время по существу бедны и трафаретны методы лечения шока.

На первое место следует поставить каузальную терапию. Хирург должен определить, что является непосредственной причиной шока: потеря крови, раздражение нервной системы, отравление тканевым распадом или молниеносно развивающейся инфекцией, — и устранить причину шока. Наряду с этим проводятся меры общего воздействия и ряд симптоматических мероприятий.

Ввиду практической важности в расстановке мероприятий общего и симптоматического характера необходимо конкретизировать деятельность хирурга согласно следующей схеме: общие мероприятия — абсолютный покой, согревание раненого, низкое положение головы, питье (при отсутствии противопоказаний) крепкого чая, кофе, теплого вина; при рвотах необходимо вводить воду и глюкозу в виде капельных клизм. Симптоматические средства распадаются на болеутоляющие и тонизирующие. В качестве болеутоляющего назначают морфии и одновременно в значительных дозах камфору (6,0–8,0–10,0 по Эрленмейеру). При таких дозах достигается сокращение сосудов в селезенке, кишках и в почках и повышение давления и области n. splanchnicus. Обычно же дается отдельно морфин, а также сравнительно небольшие дозы камфоры и кофеина, которые даются вперемежку через 2–3 часа. Сторонники того взгляда, что шок — явление, обусловленное сокращением сосудов, рекомендуют применять атропин. Применяются также препараты наперстянки: дигален, кардиазол, корамин. Кроме того, хирург должен бороться с расстройством гемодинамики. Там, где шок вызван кровопотерями, нужно возместить кровопотерю, вводя большие дозы крови. Пи там, где мы имеем плазморрею, т. е. выхождение плазмы из кровяного русла, возникает вопрос о наполнении русла. С этой целью рекомендуется вливание под кожу или в вену физиологических растворов соли с адреналином, растворов глюкозы, но эффект от этих вливаний скоропроходящ. Эффект наблюдали от применения раствора гуммиарабика в растворе поваренной соли (9:1000) или в растворе глюкозы (10 %), вливаемого внутривенно в течение 20–30 минут в количестве 500–1000 см^3.

Из модификации инфузий рекомендуют растворы соли с адреналином; вливание производят per rectum в виде капельных клизм 2–4 л в день. Это предложение очень рационально в том отношении, что утомленное сердце щадится от перегрузки во второй стадии шока. В последнее время начали применять внутривенные капельные вливания. В нашей клинике вливают эфедрин, которому нужно отдать предпочтение перед адреналином на основании ряда работ, проведенных в нашей клинике, а также и рядом других исследователей. Наконец, одним из наиболее эффективных методов является переливание крови дробными повторными порциями от 50–100 до 250–300 г.

Из всех перечисленных выше мероприятий должно быть обеспечено главнейшее — переливание крови и, несмотря ни на что, его следует проводить преимущественно перед всеми другими методами.

Почему мы сочли нужным остановиться так подробно на шоковом состоянии?

Шоковое состояние составляет очень трудную задачу для врачей на ГПМ. Согласно теоретическим исследованиям и практическим наблюдениям, при шоке не рекомендуется: 1) делать операции, 2) давать ингаляционный наркоз, 3) транспортировать раненого.

Эти общие правила вызывают, в свою очередь, ряд вопросов как лечебных, так и организационных.

К последним относится выделение особого помещения, где велись бы очень активные наблюдения, так как шоковые больные апатичны и нетребовательны. Организация этого отделения зависит от обстановки на фронте, но если при устойчивом фронте можно на 3–6–8–12 часов выделить такое помещение, то это принесет огромную пользу значительному числу шоковых раненых. Для обслуживания этих раненых нужно выделить специально инструктированный персонал (остерегаться полипрагмазии!).

В последние годы, когда начал разрабатываться вопрос о шоке, часто приходилось слышать недоуменные вопросы: как можно, воздерживаться от операции при шоке, если она жизненно показана? Перечислим жизнеопасные состояния: бьющее таксирующее кровотечение или нарастающее с катастрофическим падением внутреннее кровотечение, асфиксия тяжелой степени при ранении гортани и верхних дыхательных путей или при внутреннем вентильном пневмотораксе, при status elepticus и при ранении определенных участков мозга или же при бурно нарастающем внутричерепном давлении вследствие внутреннего кровотечения или нарастания явлений острой гидроцефалии, отека мозга. Во всех этих случаях неотложная помощь должна быть оказана и при наличии шокового состояния.

Вторая категория операций, допустимых при шоковом состоянии, это те операции, которые имеют целью устранить причину раздражения нервной системы; сюда относятся: отнятие конечностей, висящих только на мягких тканях; освобождение нервных стволов от давящего инородного тела или осколков костей.

При полостных ранениях, при отсутствии нарастающих кровотечений, сопровождающихся шоком, большинство авторов считает возможным отложить оперативное вмешательство на 2–6–8 часов с тем, чтобы уменьшить тяжелые шоковые явления. Так, для раненых в живот допускается ожидание от 2 до 3 часов, для раненых в грудную полость с открытым пневмотораксом — 6 часов (требование американских хирургов, работавших на фронте во время первой империалистической войны), при черепных мозговых ранениях — от 6 до 8 часов. Если, откладывая операцию, можно думать о возможной инфекции и смерти, то при наличии шока ставится вопрос о непосредственной смертельной опасности в данный момент: операционная травма и наркоз, если без него невозможно обойтись, усугубляют истощение сил организма и ведут к печальному концу. Поэтому операции, предпринимаемые во время шокового состояния, должны быть по возможности просты и сводиться к самым необходимым манипуляциям.

Интоксикационные моменты, раз они выявлены, например, при наличии сильно размозженных конечностей или при катастрофически быстро развивающейся инфекции, как это бывает при анаэробной инфекции, требуют вмешательства; оно устраняет причину шока. Здесь необходимо коснуться тактики обращения со жгутом. Выше был приведен чрезвычайно поучительный случай со снятием жгута и последовавшей смертью. Этот случай дал повод экспериментально проверить явления быстро наступающей интоксикации после снятия жгута с сильно поврежденной конечности у животных. С точки зрения физиологической было доказано, что в таких случаях обычно наблюдается значительное падение кровяного давления, причем объем циркулирующей крови снижается на 15 %. Наиболее значительное падение кровяного давления наблюдается у животных, которым предварительно было сделано кровопускание. После выравнивания давления ставился опыт со жгутом и повреждением конечности. У этих животных давление падало очень значительно — этот факт имеет большое практическое значение по отношению к раненым.

Далее, экспериментальные данные указывают, что давление падает особенно резко в тех случаях, когда па поврежденной конечности после снятия жгута возникает резко выраженный отек. При падении давления после снятия жгута с бедра достаточно зажать бедренную артерию, как давление снова сравнивается. Защитники учения об интоксикации объясняют его так: токсические вещества больше не поступают в общий круг, и поэтому давление выравнивается. Отрицающие интоксикацию из травматизированных участков видят в этом факте подтверждение своих взглядов, именно при снятии жгута токсины, если бы они были, имели бы возможность, поступать в общий круг кровообращения и, несмотря на вторичное зажатие бедренной артерии, могли бы продолжать свое действие. Но как бы то ни было, обе группы исследователей признают, что в области травмы образуются сосудорасширяющие вещества, вызывающие выхождение плазмы, обусловливающее отек, распространяющийся далеко за пределы бедра — до середины живота. Опыты с переливанием нормальным животным крови от животных в шоковом состоянии не дали подтверждений интоксикационной теории. Однако Шифф по поводу приведенных экспериментов высказался так: «Мы не думаем, что токсическая теория беспочвенна. Неудачи приведенных экспериментальных доказательств зависят от методики экспериментов». И действительно, трудно предполагать, чтобы вещества, способные вызывать расширение сосудов в травматизированных областях и пропотевание плазмы, не оказывали влияния на сосудистую систему вообще. Отрицательные явления при инфузии крови также не имеют характера experimentum cruris; здесь вопрос может быть решен только опытами парабиозом, и притом с учетом того, что реципиентом должно быть животное уже ослабленное; раненый, которому накладывается жгут, перенес и психическую, и физическую травму, и кровопотери. Наши опыты дают в этой постановке подтверждение теории интоксикации. Во всяком случае, токсические вещества, если и не являются единственной причиной шока, то все-таки представляют одно из важнейших слагаемых в этиопатогенезе травматического шока.

Таким образом, при снятии жгута мы будем иметь падение давления вследствие расширения сосудов и выхождения плазмы; кроме этого, отмечается поступление продуктов распада из обескровленной территории, находившейся если не в состоянии абсолютного обескровливания, то, во всяком случае, в состоянии резко выраженной аноксемии. Поэтому в определенных случаях нужно снимать жгут возможно медленнее и дать некоторое сопротивление в конечности, приподняв ее и забинтовав дистальный отдел или здоровую конечность эластичным бинтом, который следует постепенно ослаблять, в случае необходимости сопротивление может быть повышено переливанием крови. Эти требования диктуются экспериментальными данными, и вопрос требует серьезной организационной проработки.

Громадное значение при операции в послешоковом состоянии имеет вопрос об анестезии. Дело в том, что физиологические данные говорят за опасность наркоза, в частности, эфирного. Для наркоза допустимым считается наркоз закисью азота или дивениловым эфиром.

Во всяком случае нужно стремиться к тому, чтобы наркоз — эфир и хлороформ (раз без него обойтись нельзя) — применялся возможно более короткое время и в возможно меньшей дозе. Это разрешается применением опьяняющего наркоза эфиром или хлорэтилом (80–100 капель!) в сочетании с морфином и местной или проводниковой анестезией.

Спинномозговая анестезия при шоковом состоянии противопоказана ввиду того, что она вызывает значительное, иногда опасное падение кровяного давления. Применение во время шокового состояния эвипангексонала (советский препарат) или авертина в условиях ГПМ и ДГ нельзя рекомендовать, так как эвипан может вызвать возбуждение, а авертин требует значительной затраты времени.

Изложив объем хирургической помощи на ГПМ, мы, естественно, переходим к деятельности ДГ (первая линия госпиталей).

При устойчивом фронте на долю учреждений типа ДГ в первую империалистическую войну выпадала громадная работа и по числу, и по качеству оперативных вмешательств. Лично мне приходилось почти всю войну работать в этих и аналогичных им общественных организациях и учреждениях и в госпиталях второй линии, согласно настоящей номенклатуре. Здесь производились все полостные операции — на черепе, в области живота, в области груди, ламинэктомии, операции на сосудах при нарастающей пульсирующей гематоме, операции при открытых переломах с ранениями сосудов; здесь же можно было наблюдать начало инфекционных осложнений.

Интересно привести данные по развитию инфекции, сопоставляя их с теоретическими данными исследований по Фридриху и стадиями развития. «Нагноение может развиться очень рано: через 4 часа можно уже видеть напоминающий гной мутный коричнево-желтый секрет. Некоторые раны от осколков снарядов через 6.25–6.5 часов ясно были обложены гнойными массами. Через 8 часов в ранах после ранения осколками мин ясно находился густой гной. Через 8–10 часов гной наблюдается в значительном количестве. Не нужно забывать, что анаэробные военные инфекции очень часто протекают без гноя…» Очень важен вопрос о том, когда развивается флегмонозный процесс. Оказывается, что в редких, правда, случаях уже через 5–6.5–7 часов можно было наблюдать бурное его развитие. Также рано может обнаружиться с образованием газа и картина анаэробной инфекции: бронзовая окраска появляется через 19–20 часов.

Конечно, все изложенное не является абсолютно закономерным; в ДГ, как и на ГПМ, с этими явлениями приходится считаться.

Таким образом, здесь снова встает вопрос о первичной обработке и первичном отсроченном шве. Здесь при поздней доставке, по-видимому, главнейшим методом операции при ранах с малой и средней зоной повреждения может быть отсроченный или вторичный шов с дезинфекцией ран по Каррелю или же только эксцизии. Здесь же, вероятно, будет решаться вопрос о применении только туалета раны — debridement. Здесь будет решаться вопрос и о судьбе сложных переломов с одновременным поражением сосудов значительного калибра. Все эти вопросы встанут постольку, поскольку раненые будут доставляться, минуя ГПМ. Здесь же будут решаться и вопросы о первичной обработке одного чрезвычайно важного и чрезвычайно интересного в иммунобиологическом отношении органа — суставов. Выше мы уже упоминали об этом: исследования французских авторов дали исключительно интересный теоретически и буквально поразительный с практической точки зрения факт стерильности суставного пунктата в продолжение 23–48, даже 70 часов. Это расширяет на законном основании объем работы. На этих пунктах решалась судьба раненых в живот, и здесь вырабатывалась статистика, склонившая чашу весов на сторону активного оперативного вмешательства, — правда, всего на 20 %; это далеко от оптимистического решения вопроса, но многое зависит от улучшения транспорта (покой и быстрота доставки). Ранения живота и здесь дают большой процент смертности еще до оперативного вмешательства; начинающееся воспаление брюшины, генерализация его истощают раненого и приводят к печальному исходу. Но там, где есть надежда на силы раненого, и где прошло еще не так много часов после ранения, нужно делать операцию. Едва ли нужно так риторически отсчитывать двенадцатый час и делать этот срок роковым для раненого и оправдывающим бездейственность хирурга, даже если имеется картина нарастающего кровотечения, ранения мочевого пузыря или кишечника. Поднимая давление, поддерживая сердце, обеспечив постоянную инфузию крови, нужно решаться на операцию.

Выработать для хирурга правила поведения в каждом отдельном случае очень трудно, да, пожалуй, и невозможно без того, чтобы не впасть в теоретические размышления.

По нее же можно руководствоваться следующим:,

1. Нужно усвоить только одно правило, что в отношении ранения полости живота военно-полевой хирург в войсковом районе должен действовать так же, как хирург мирного времени.

2. Операция должна быть организована так, чтобы не пропадало напрасно время.

3. Операции должны производиться по испытанным общим методам, привычным для хирурга, но без технически осложняющих приемов, без применения которых цель операции все же может быть достигнута; например, при выпадении кишечника и при плохом состоянии раненого лучше его не вправлять, а только фиксировать выпавшую часть в ране.

4. При ранении кишечника, если раненый слаб, лучше вывести пораненную часть через операционную рану.

5. Атипичные операции при одновременном ранении живота и груди, полости живота и органов малого таза решаются каждый раз на основании конкретной ситуации,

Раненые в легкие, если они непосредственно доставлены в эту зону лечебных фронтовых учреждений, или им была оказана скорая помощь на ГПМ (в виде широкой тампонады или первичного закрытия отверстия при открытом пневмотораксе), получают здесь более полную и радикальную помощь с широкой торакотомией, обработкой ран как в покровах, так и на самой паренхиме, с фиксацией легких, с производством необходимых пластических манипуляций. Здесь необходимо пользоваться рентгеновским аппаратом и аппаратом для повышенного давления. Здесь во время послеоперационного периода могут возникнуть осложнения, но лишь в исключительных случаях ранения легких дают абсцессы и гангрену легочной ткани.

Наконец, третья группа полостных ранений — это ранения черепа. Выше мы уже не раз касались этого вопроса и определяли возможность оперативного вмешательства на ГПМ, его размеры, значение травматического инсульта коммоциональных и шоковых явлений.

Здесь в ДГ производят туалет раны, эксцизии при касательных ранениях, эксцизии входного и выходного отверстий. Эксцизии при касательных ранениях сопровождаются удалением внедрившихся осколков костей, осторожным удалением отторгнувшихся частиц и остановкой кровотечения.

В послеоперационном периоде здесь может возникнуть ряд тревожных осложнений: острый отек мозга, острая гидроцефалия, острый серозный асептический менингит. Эти осложнения могут вызвать тяжелое состояние вследствие повышенного внутричерепного давления.

За это же время может разыграться ряд воспалительных процессов, вызванных инфекцией, как менингит, менингоэнцефалит, ранний абсцесс. Эти процессы также вызывают повышенное внутричерепное давление, причем, особенно при последнем, наблюдается, как правило, пролабирование мозга, prolapsus cerebri. Приходится напомнить странное предложение одного из авторитетных русских хирургов — срезать эту часть мозга. Не нужно забывать, что эта пролабированная часть мозга может лежать в непосредственной близости к желудочку, а открыть при таких обстоятельствах желудочек — это открыть ворота смерти. Истечение мозга наблюдается в первые часы после ранения: кашицеобразные массы из разрушенного кровянисто окрашенного мозгового вещества медленно истекают через края раны; темп истечения усиливается при кашле, напряжении, глубоком вдохе больного или при неловком, вызывающем напряжение, поднятии и повороте раненого. Это истекают массы, отделенные, отторгнутые от вещества мозга, — непосредственное следствие механического разрушения органа. При пролабировании мозга набухают элементы мозговой ткани, находящиеся в связи с остальной массой, — это реакция на инфекцию. В основе того и другого и лежит повышение внутричерепного давления: при истечении ее мозговая ткань набухает; все, что лежит свободно, при этом выбухает через раневое отверстие и, будучи отторгнуто, истекает; при пролабировании имеется несоответствие между вместимостью черепной коробки и объемом набухающего под слиянием инфекционного процесса мозгового вещества. Через отверстие выступают отечные участки; с течением времени они могут на поверхности омертветь; эти омертвевшие участки желто-гнойным налетом, как пожелтевшие с черными пятнами мокрые листья, покрывают грибовидное выпячивание мозга.

Для работы хирурга на этом этапе чрезвычайно важное значение имеет постоянное наблюдение невропатолога, который на основании неврологической картины даст компетентное толкование, что и поможет хирургу провести рационально мероприятия, определить состояние сотрясения, шока или повышения внутричерепного давления. При повышении внутричерепного давления соответственно этиопатогенезу, по сонму невропатолога, проводится терапевтическое лечение в виде магнезиальных клизм, внутривенного введения 10–20 %, 15 % хлористого натрия или 15,0–20,0 50 % раствора глюкозы, дается указание относительно времени и места пункции (спинальной, вентрикулярной). Лишь в крайних, притом чрезвычайно редких случаях при уточненном показании окклюзии коммуникационных путей может возникнуть вопрос об оперативном вмешательстве вроде рассечении мозолистого тела. Чаще всего речь будет идти о расширении раневого отверстия в сочетании с систематическими пункциями и внутривенными вливаниями. При менингеальных осложнениях придется вырабатывать показание к интрадуральным введениям лечебных средств: в последнее время испробовано введение уротропина, стрептоцида как средств легко доступных и обычных во врачебной практике.

Здесь же для невропатолога и хирурга предстоит большая работа по установлению диагноза и ведению закрытых переломов черепа. Эти виды ранения будут иметь место в будущей войне чаще, чем в предыдущие, если принять во внимание массу эксплозионного материала, который будет выброшен на поля битв, и мотомеханизацию армий. Здесь поднимается вопрос о пункциях и о широком применении декомпрессивных операций как в области свода, так и в затылочной области, а также операций по удалению гематом, здесь-то и могут возникнуть вопросы о дренаже субокципитального пространства. Особенное значение придается вопросу о систематическом проведении послеоперационного режима, а также и о ведении больных, не подвергавшихся операции. Этого рода травматики требуют не меньшего ухода за собой, чем получившие огнестрельные ранения.

Что касается сегментарных ранений, то в отношении определенной категории таких раненых может быть поднят вопрос о расширенном вмешательстве в случаях, не особенно тяжелых, с незначительным расстоянием между входным и выходным отверстием, с кровотечениями или фокальными явлениями. Тяжело раненные, доставленные в ДГ, не подлежат оперативному вмешательству.

При большом расстоянии между входным и выходным отверстиями и при относительно хорошем общем состоянии делается только эксцизия входного и выходного отверстий с закрытым швом или швом с подкожным дренажем.

Диаметральные ранения — обычно пулевые; лишь немногие из этих раненых будут доставлены в расположение госпиталей. В этих случаях при малых входных и выходных отверстиях после бритья и дезинфекции окружающих участков кожи обычно накладывается повязка; в случаях же с более обширными входными отверстиями делается эксцизия со швами, обычно с дренажем под кожей.

Слепые ранения явятся здесь объектом не радикальных операций, а скорее только паллиативных, за исключением нескольких особо напрашивающихся случаев при благоприятном расположении инородного тела.

Стоящие близко к черепным ранениям ранения спинного мозга немногочисленны, но отличаются тяжелым течением и требуют сложного ухода; на этом этапе их следует наилучшим образом обслуживать в смысле предохранения от пролежней и подвергать операциям при жестоких корешковых болях вследствие давления отломков или инородных тел.

О сосудистых ранениях речь была уже выше, причем даны соответствующие установки.

На этих этапах могут уже проявляться анаэробные заболевания — столбняк и газовая гангрена. Это ставит снова и снова вопрос об анатоксинах и больших запасах противогангренозных (анаэробных) предохранительных и лечебных сывороток высокого титра.

При маневренной войне эвакуация пойдет на вторую линию госпиталей, причем будут учтены все отрицательные стороны дальности расстояний и длительности доставки, что вызовет определенные коррективы в методах лечения; большинство же вмешательств останется таким же, как было только что описано.

IV. Специализация лечебных учреждений войскового района

Когда идет речь о специальных лечебных учреждениях в войсковом районе, то хочется уточнить термины «подача специальной первоначальной помощи специалистами» и «подача помощи в специальных лечебных учреждениях». Из-за недостатка специалистов на фронте и проистекал ряд ошибок в отношении показаний к операциям как в сторону чрезвычайной активности (см. выше громадное количество ампутаций), так и, наоборот, непотизма, а также целый ряд ошибок с точки зрения требований хирургии: неправильно наложенные иммобилизирующие повязки или подчас их отсутствие, недостаточное понимание инфекционного процесса, недостаточная осведомленность в диагностике, недостаточное понимание вреда ранней эвакуации даже при отсутствии катастрофического положения на фронте и т. д. Это зависело от неправильного подбора врачей, неправильной расстановки сил, неправильного использования сил даже и при правильной расстановке, а главное, и самое печальное, — от общей неподготовленности врачей в области военно-полевой хирургии. Среди массы врачей хорошо работали земские хирурги, имевшие определенный багаж практических знаний и комплекс технических навыков. Очень часто, к сожалению, хирурги забывали мудрое правило о смелости: в военной обстановке иногда смелость равняется осторожности и благоразумию. Это заставило пересмотреть во всех армиях дело помощи, причем возникла мысль о необходимости специальных лечебных учреждений — травматологических, челюстных, полостных, мозговых. Так возникли консультанты, создались хирургические, специально оборудованные, с хорошо подобранным составом специалистов отряды, которые придвигались к фронту для операционной работы. Их значение было исключительно велико во время позиционной войны. Впервые в широких размерах эта организация осуществлена была во французской армии.

Такие отряды были выдвинуты очень близко к фронту. Предложено было устраивать хирургические посты под землей. Эти посты описаны в отчете Миньона, причем дано описание размещения, освещения, вентиляции. Практическая оценка таких учреждений была невысока вследствие трудности доставки раненых и малоемкости постов; в конечном счете такие учреждения обслуживали единицы.

В германской армии, судя по литературе, вышедшей за годы войны, и по изданным отчетам, вопрос решался путем устройства полевых лазаретов с хорошо подобранными кадрами хирургов и широкой организации консультативной работы: почти каждый корпус имел консультанта по хирургии.

В русской армии роль общехирургических учреждений с квалифицированными кадрами выполняли лазареты Красного Креста и общественных организаций. Относительно лазаретов Красного Креста нужно сказать, что эта организация по подбору хирургических кадров и оборудованности была лучшей сравнительно со всеми другими лечебными учреждениями общественных организаций, которые были мобилизованы ввиду явной несостоятельности учреждений военного ведомства: последних было мало, кадры в них были теоретически и технически не подготовлены, у них не было достаточного оборудования. Характеризуя убожество снабжения, я сказал на одном заседании комиссии по обороне государства, что это снабжение может служить на помощь только войскам Вильгельма.

В большинстве лазаретов Красного Креста был спаянный предыдущей работой персонал (общины Красного Креста), во главе их стояли хирург и врачи, работавшие в этих общинах; имелось значительное число опытных сестер. Эти лазареты выделяли от себя летучие отряды, которые иногда стояли в межуточной зоне ППМ и ГПМ; сами же лазареты располагались иногда на линии ГПМ, чаще в районе дивизионных лазаретов, а реже в районе отделений головных эвакуационных пунктов. Чтобы охарактеризовать работу этих учреждений, которые выполняли работу, аналогичную описанным выше французским учреждениям, я на основании отчетов деятельности этих учреждений отмечу следующее.

Во-первых, персонал их использовался иногда как группа усиления, может быть, еще недостаточно оформленная. Группы хирургов, сестер, санитаров с запасами инструментов, перевязочного материала и наркотиков направлялись на те участки фронта, где возникали затруднения как в обработке раненых, так и в эвакуации их. Такие группы, в которых участвовал и я, работали в Гройцах и оказались особенно нужными в Лодзи. За 3 дня работы в Гройцах проделаны следующие операции.

Иммобилизированные повязки при переломах — 148

То же при больших повреждениях — 14

Перевязка сосудов

при пульсирующих гематомах — 3

при переломах бедра — 7

при переломах голени — 1

при переломах предплечья — 1

Ввиду того, что группа усиления прибыла на место по истечении 40 часов, раненых в живот с повреждением желудочно-кишечного тракта пришлось в большинстве случаев проводить симптоматически. Всего таких раненых было 7; можно было оперировать только двух с ограниченным перитонитом. Кроме того, 5 раненых в область живота имели ранения только покровов; раненых в грудь было 8 человек; из них четверо имели ранения только покровов; двое с ранением кортикальных участков легких велись консервативно, двум другим с повреждением легких и гемотораксом делали пункции плевры. Раненых в череп было 11 человек, из них трое с сегментарными ранениями имели менингиты, двое — ранения покровов, и шестеро (тангенциальные ранения) были оперированы.

Группа, прибывшая из Варшавы в Гройцы, нашла лечебные учреждения, приданные дивизиям, в совершенно беспомощном положении: у них не оказалось ни перевязочных, ни иммобилизационных, ни эвакуационных средств. Раненые были помещены в здании больницы местечка на соломе; раненые с переломами бедер лежали, обложенные кирпичами. Сарай во дворе был полон трупами погибших от полостных и тяжелых ранений. Легко раненные, по словам уходивших за своей дивизией врачей, за отсутствием транспорта побрели в Варшаву (приблизительно 40 км).

Оперированных оказалось всего 6 человек: 2 — с ранением в области ягодицы, 3 — с ранением мочевого пузыря, одному было ампутировано плечо. По местечку — в школьном здании и в брошенных домах — было найдено около 120 раненых средней тяжести; из них 26 человек нуждались в туалете ран, 19 — в ампутациях, и 13 человек — в операциях по поводу начавшихся уже осложнений ран.

В Лодзи группа хирургов Красного Креста во главе с проф. С. К. Соловьевым (Днепропетровск) была послана на помощь ослабленному хирургическому фронту. Здесь была создана своеобразная, как было упомянуто выше, обстановка: приданные дивизиям лечебные учреждения были развернуты как госпитали на 300–400 раненых и размещены в общественных зданиях, которые были оборудованы благодаря добровольной помощи населения и путем реквизиции. Когда дивизии начали передвигаться, то дивизионные лазареты должны были выступать за ними и оставили раненых в стенах помещений на соломенной подстилке, не передав их официально никому. Здесь группа врачей сыграла исключительную роль, проведя компетентную сортировку и подготовку к эвакуации. Работа операционного характера выпала на лазарет высших учебных заведений (с хирургом, ныне профессором, В. В. Гориневской).

Вторая форма работы соответствовала специальным хирургическим учреждениям — полевым лазаретам и госпиталям. Выше было уже указано место их расположения. Во время устойчивого положения на фронте они доводили число вмешательств до 10–12 %, в то время как в перевязочном отряде дивизий, который был выбран мной как лучший, процент вмешательств равнялся 3–5. На многих участках фронта эти лазареты приняли на себя всю тяжесть операционной работы по обработке полостных ранений, главным образом области живота, черепа, resp. мозга, в меньшем числе — области груди, а также и по подготовке к длительной эвакуации. Эта работа развивалась более или менее удовлетворительно по количеству и по качеству в периоды устойчивого положения на фронте и позиционной войны, когда эти учреждения могли до 20 дней выдерживать раненых, подвергавшихся полостным операциям. Иногда в результате положения на фронте создавались благоприятные условия для использования железнодорожных путей: линия или ее ветка подходила близко к фронту, и можно было производить погрузку раненых на линии дивизионных лазаретов. Тогда у таких пунктов располагались учреждения Красного Креста и других общественных организаций, и туда головной эвакуационный пункт высылал свое отделение, которое распоряжалось сортировкой и эвакуацией. При неустойчивом фронте, когда нельзя было в должной мере развивать полостную хирургию, они выполняли еще и третью задачу, обеспечивая рациональную эвакуационную подготовку раненых. Они явились прототипом, может быть, несовершенным, групп усиления и специальных хирургических отрядов. Я привожу отчет по лазаретам в Лодзи, в Жирардове, где мне пришлось работать в условиях, аналогичных дивизионным лазаретам и отчасти главным перевязочным пунктам. В Жирардове удалось организовать три специализированных лазарета; из них один был отведен главным образом черепно-мозговым и легочным раненым, второй — раненым в брюшную полость, третий был смешанный. Значительный процент раненых доставлялся в сравнительно ранние сроки — от 6 до 12–16 часов. С ранениями черепа, мозга в эти учреждения было направлено 386 человек. На 34 846 раненых, прошедших через отделение головного пункта, с ранениями органов грудной области было 93 человека, с ранением области живота — 124 человека.

Из 386 получивших черепно-мозговые ранения не подлежало операциям 84 вследствие очень тяжелого состояния.

302 случая по областям ранения распределялись так:

касательные (тангенциальные) с повреждением твердой мозговой оболочки — 28 случаев;

касательные с повреждением мозгового вещества — 94 случая;

сегментарные с незначительным отстоянием входного и выходного отверстий (тангенциально-сегментарные) — 86 случаев;

сегментарные с значительным отстоянием (типично сегментарные) — 56 случаев;

диаметральные — 12;

ранения основания черепа и височно-орбитной области с повреждением твердой мозговой оболочки — 26.

Здесь впервые мной был применен по инициативе д-р Бритнева в 12 случаях первичный шов.

Из 93 случаев легочных ранений оперативное вмешательство было произведено в 23 случаях, не считая пункций; первичная обработка входного и выходного отверстия при касательных ранениях проведена в 12 случаях.

Резекция III и IV ребер по поводу ранения крупными шрапнельными осколками — 4 случая.

Закрытие открытого пневмоторакса — 4.

Тампонада при ранении легкого с фиксацией легкого к стенке груди — 4.

Из 124 ранений живота оперативное вмешательство было произведено только в 58 случаях. Не подвергались оперативному вмешательству следующие категории:

с ранениями только брюшных стенок — 16 случаев;

находившиеся в крайне тяжелом положении — 30;

сомнительные по времени доставки — 9;

с ранением поясничной области без перитонеальных явлений — 11.

Из 58 подвергнутых операции с ранением, проникающим в брюшную полость, но без ранения желудочно-кишечного канала, было 12 человек.

40 подвергнутых операции с проверкой на операционном столе ранения желудочно-кишечного тракта распределялись так:

ранений желудка, диафрагмы и плевры слева — 3 случая;

справа — 1 случай;

и тонких кишок — 4 случая;

и селезеночной петли толстых кишок — 2;

ранений тонкого кишечника — 28 случаев;

тонких кишок и органов таза: пузыря и прямой кишки — 8.

Общая смертность среди 46 оперированных по поводу ранений живота составляла 63,5 %.

До Первой мировой войны господствовало общее представление о безуспешности оперативного лечения огнестрельных ранений на войне, а в то же время практика мирного времени давала все основания для активного вмешательства. В частности, мой учитель проф. Цеге-Мантейфель в клинике настаивал на лапаротомиях, а в военное время перешел на сторону отрицавших активное вмешательство. Во время его объездов я вел с ним большую дискуссию по этому вопросу и решил оперировать. Среди первых 24 раненых, оперированных в первые 6–8 часов, я получил 50 % хороших исходов, о чем и сделал сообщение в Варшаве (см. Отчет XIV съезда хирургов, прения).

В 18 случаях это были раненые только в тонкие кишки, 10 случаев одиночных ран, 5 — с двумя отверстиями, 2 — с тремя отверстиями, 3 — с множественными отверстиями и 6 — с отрывом брыжейки и ранением толстых кишок (резекция кишок). Из них умерли: 5 с резекциями, 2 с множественными отверстиями, 1 с тремя отверстиями и 4 с единичными ранениями тонких кишок. В дальнейшем раненые, вследствие изменившихся условий фронта, доставлялись в поздние сроки — от 12 до 20 часов; они дали худшие результаты, причем общая смертность дошла до 62,5 %.

Работавший в Жирардове лазарет Военного ведомства проводил раненых в живот консервативно и имел 47–48 % выздоровлений. Однако здесь следует оговориться, что в лазарет, где я работал, присылались с сортировочного пункта наиболее тяжелые раненые с ясными признаками ранения желудочно-кишечного тракта, а раненые с сомнительной диагностикой направлялись в консервативный лазарет. Наряду с полостными ранеными в лазареты Красного Креста направлялись и другие тяжело раненные, а именно с ранениями сосудов. Из них:

при осложненных переломах −12;

ранение артерии и крупных венозных стволов — 16 (со жгутами);

закрытые гематомы, не пульсирующие, с расстройством периферического кровообращения — 6.

Закрытые гематомы, неясно пульсирующие, без расстройства периферического кровообращения, но с симптомом шума.

Я лично, к сожалению, не мог принять участия в бывшей по этому поводу дискуссии и доложить о своем опыте по этому вопросу.

Такая же работа проводилась мной впоследствии и на других участках западного и северного фронта и в Ковенском лазарете во время боев, в ковенских госпиталях и в госпиталях Вильно, под Ригой (12-я армия).

Я не могу обойти молчанием данные лазарета Земского союза, где работал приват-доцент московской клиники Павлов-Сильванский. Его прекрасно обработанный отчет дает материал по составу раненых, очень близкий к только что приведенным данным; месторасположение и условия работы были у него почти аналогичны. В его отчете даны два положения, важные для затронутого вопроса; это, во-первых, что хирургические лазареты с хорошим оборудованием и с надлежащим подбором персонала успешно производили серьезную хирургическую работу (по отношению к полостным ранениям, стоя на линии дивизионных лазаретов и получая благодаря этому тяжело раненых сравнительно рано; при устойчивом фронте их послеоперационный период протекал в надлежащих условиях; во-вторых, такие учреждения дали возможность очень выгодно разделить лечебную и эвакуационную функции хирургически слабых дивизионных перевязочных отрядов.

Вот цифровой материал этого одного из лучших учреждений данного типа: раненых в череп — 60, смертность — 24,2 %; раненых в область груди — 102 (из них 71 с повреждением полости плевры и легких), смертность — 12,7 %. Раненых в живот оперировано в первые 13 часов 156 человек; смертность — 62 %; неоперированных было доставлено в эти же часы 64 человека; смертность — от 46 до 72 %.

Материал Павлова-Сильванского и мой по исходам совпали впоследствии с опубликованными данными русских и иностранных хирургов: сводная статистика Эндерлена дает для проверенных случаев повреждений желудочно-кишечного тракта 61,9 % смертности, сводная статистика Прокина (1423 случая) по поводу оперативного вмешательства при проникающих ранениях полости живота — 61,5 %, причем на собственном материале Пронин имел 64,7 % смертности.

В лазарете Павлова-Сильванского было сравнительно небольшое число ранений других областей: позвоночника, органов таза — 19, шеи — 9.

В отчете не фигурируют ранения суставов, костей, сосудов. Нужно думать, что у Павлова-Сильванского было определенное соглашение о направлении к нему по преимуществу только полостных раненых, и это нужно считать правильным. Мы старались настойчиво проводить этот принцип: этого требовала сама жизнь. Нужно представить конкретную обстановку на фронте. Во время некоторых боев в лечебные учреждения одновременно прибывает до 15–20 раненых в живот; прибывают они, как неоднократно уже указывалось и нами, и другими русскими хирургами, работавшими в фронтовых лечебных учреждениях, через 8–12–16 часов, и, следовательно, если не всех, то многих нужно было бы оперировать тотчас же по прибытии. Но даже при работе на 3–4 столах это все-таки требует немало времени, и приходится прилагать огромные усилия, чтобы не упустить жизненно важные сроки. По данным как нашей литературы, так и иностранной, создается впечатление, что этот вид хирургических учреждений признан (и по данным прошлой войны, и для будущего времени) одним из наиболее целесообразных и действенных. Теперь это сделалось уже общепризнанным правилом.

Мы привели иллюстрации из жизни царской армии, как много можно было сделать даже в учреждениях импровизированных, явившихся по существу прототипом современных организованных хирургических групп усиления и хирургических отрядов. Таким образом, возникает вопрос о специализации в отношении полостных ранений: ранений брюшной полости, определенных форм повреждения грудной полости и черепа — мозга, когда время и опытность хирургов являются решающими моментами для жизненных операций. Несмотря на вполне доказанную пользу и продуктивность идеи мощной хирургической организации и всеобщего признания ее целесообразности, все-таки необходимость выделения лечебных учреждений специально для полости живота, для грудной полости, для раненых в центральную нервную систему далеко не всеми признана. Речь идет здесь — я хочу уточнить — о войсковом районе.

Идея устройства подобных специальных лазаретов не нова. Но время Русско-японской войны японцы устроили специальный лазарет для раненых в живот. В отряде проф. Цеге-Мангейфеля был устроен лазарет раненых в центральную нервную систему не в войсковом районе, а на линии тыловых учреждений армии; раненые туда доставлялись сравнительно поздно, и притом транспортными средствами, убийственными для всех видов полостных ранений и осложненных переломов бедра. Японский опыт кончился неудачно. Опыт Русско-японской войны в отношении ранений центральной нервной системы по существу не решал вопроса о специализации в войсковом районе. Отчасти этицифры, но главным образом статистические данные дают повод возражать против устройства специальных лечебных учреждений в войсковом районе. Анналы цифровых данных по Первой мировой войне дают основания возражать против специализации в войсковом районе. Эти цифры ранения по различным областям и соответствующей смертности приводятся в следующих таблицах.

Ранения по областям в процентах

Приведенные цифры нуждаются в определенных комментариях. В графе «Голова, лицо и шея» фигурируют цифры 13–16,6 %, но собственно на непосредственное ранение мозга падает лишь 0,72 %; если же сюда прибавить ранения осколками костей при тангенциальных ранениях костей черепа и гематомы при непроникающих ранениях, то процент повреждений возрастает до 2,1–3,2. Ранения челюстей составляют 1,5 %.

При ранении груди на ранение собственно легких падает лишь 2,6 %.

Смертность при полостных ранениях, как видно из приводимой ниже таблицы, очень высока. В значительном проценте случаев она падает на первые сутки. При ранении же конечностей, которые составляют от 67,4 до 71,7 % всех ранений, она относительно низка.

Смертность оперированных раненых от осложнений ран

во время войны 1914–1918 гг. в процентах

Анализируя эти данные, противники специализации выставит следующие соображения: при организации специальных учреждений в войсковом районе произойдет загрузка района и лечебными учреждениями; при специфическом течении полостные ранения дают высокий процент смертности, следовательно, койки будут пустовать. Если же принять во внимание необходимость строго проводить послеоперационный период, то гибкость учреждения упадет: может создаться такое положение, что многозначительный процент коек будет занят послеоперационными больными, и приемная способность учреждения уменьшится. Расширение же коечного фонда поведет к излишней загруженности войскового района.

Такие же возражения делаются и относительно специальных челюстных лечебных учреждений войскового района.

Приведенные соображения очень серьезны, но полностью согласиться с ними нельзя.

Мы не должны забывать право каждого раненого на лучшую форму помощи и обязанность государства, военного командования и врачей возможно полнее удовлетворить это право.

Проф. Леонардов подчеркивает значение хорошо поставленной санитарной службы как одного из факторов, способствующих победе.

Мужество бойцов Красной Армии питается глубоким, горячим патриотизмом, и энтузиазм их имеет другие источники, чем на Западе, но, тем не менее, и сознание наличия скорой квалифицированной и исчерпывающей помощи имеет известное значение. Я в одной из своих статей писал о необходимости достигнуть максимальных усовершенствований и создать такую обстановку, чтобы наши бойцы считали излечение боевых ранений не чудом, а правилом. Вопрос может быть решен двояко: или устраивать не учреждения, а специальные отделения в военно-санитарных учреждениях, приданных дивизиям, или же в составе персонала лечебных учреждений войскового района иметь хирургов с соответствующими специальными уклонами, тщательно подбирая их по принципу наибольшей потребности.

При первом варианте все-таки определенный контингент коек останется неиспользованным. Этот принцип проводится лишь в отношении осложненных переломов. При большом количестве этих случаев (28,7 % ранений конечностей) и при невозможности проводить их длительное лечение в массовом масштабе как в армейском, так и во фронтовом районах их следует эвакуировать глубже в тыл и там проводить лечение, требующее нескольких недель и даже месяцев. Для этого пути, какой бы род эвакуационных средств ни был избран, нужна рациональная повязка, фиксирующая и с вытяжением, обеспечивающая возможность контроля состояния раны. Такая повязка с необходимым туалетом раны с учетом возможности отека и инфекционных осложнений должна быть наложена сведущим и опытным лицом, обладающим определенными специальными техническими навыками. В этом направлении могут быть использованы лечебные учреждения войскового района ГПМ и ДГ, если на ГПМ будут организованы отделения, специально предназначенные для подготовки раненых для эвакуации на дальние расстояния.

Но наряду с этим представляется чрезвычайно желательным при отказе от специальных лечебных учреждений и отделений иметь в войсковом районе хирургов со специальными уклонами специалистов полостной, челюстной хирургии. Возможно, что и в этом отношении встретятся затруднения при комплектовании кадров, но все-таки это легче осуществить, чем устраивать специальные лечебные учреждения. Так, на каждом ГПМ и в каждый ДГ должны быть включены хирурги с уклоном в травматологию и ортопедию, в челюстную хирургию, в нейрохирургию.

Я намеренно здесь употребляю термин «с уклоном»; в этой фазе лечебной помощи нужно обеспечить по существу рационально обоснованную с точки зрения принятых принципов первоначальную помощь в отношении повреждения как локомоторного аппарата, так и лицевого скелета. Что касается полостных ранений, то нужно считать, что масса наших хирургов имеет достаточный опыт в отношении лапаротомии; слабее дело обстоит с легочной хирургией. Нейрохирургические кадры значительно возросли: в Советском Союзе достаточно баз, которые пропускают и пропустили сотни хирургов. При таком составе кадров можно обеспечить квалифицированную начальную помощь раненым, и, таким образом, эти учреждения приобрели бы тип поливалентных учреждений. Для этих учреждений особенно ценными окажутся врачи периферических участков, ведущие самостоятельно хирургические отделения, где они имеют дело с разнообразным материалом, вследствие чего приобретают прекрасную технику и нуждаются лишь в получении более широких теоретических знаний.

Где же начинается специальная помощь?

На этот вопрос нельзя дать трафаретного ответа.

Полостные ранения требуют оперирования в короткие сроки. Ранение легких требует во фронтовой полосе неотложных вмешательств, которые могут быть выполнены любым опытным хирургом. Кроме того, эти категории раненых могут быть прекрасно обслужены хирургическими отрядами и группами усиления, которые придут на помощь учреждениям, приданным дивизиям, и соединятся с персоналом ДПМ и ДГ. Хирургия черепно-мозговых ранений требует консультативного участия невропатолога с уклоном в хирургию или же хирурга с уклоном в нейрологию.

Ни при одном из поражений нет тех осложняющих моментов, как при повреждении мозга, и, может быть, ни при одном ранении решение вопроса о показаниях и противопоказаниях к операции не является столь сложным, как именно здесь. Здесь речь идет о травматическом инсульте с бессознательным состоянием, о сотрясении мозга и симптомокомплексе повышенного внутричерепного давления. В последнем нужно разобраться и установить его этиологический момент, а именно: кровотечение, острый отек, острая гидроцефалия, распространенный серозный асептический менингит, или скопление воздуха, или ранний абсцесс, что хотя и не часто, но приходится наблюдать, или, наконец, правда, еще более редкое осложнение, — анаэробная инфекция. Вот для этих целей и нужна компетентная консультация, дающая возможность соответственно направить лечение, воздержаться от операции или же, наоборот, срочно оперировать.

Для решения задач, выдвигаемых особенностями ранений настоящей группы, необходимо в составе или ГПМ, или ДГ, или в хирургическом отряде иметь лицо, компетентное в нейрохирургии, т. е. на дивизию одного специалиста. Техника обработки черепно-мозговых ранений не сложна, и каждый хирург в состоянии произвести туалет раны с эксцизией размозженной ткани покровов, с резекцией костей черепа (расширение и сглаживание краев) и удалением осколков. Но дело не в сложности техники, а в правильной ориентировке. Нужно с уверенностью сказать, что из трех моментов повреждения центральной нервной системы — механического разрушения, патофизиологических явлений и инфекции с ее последствиями: поздними абсцессами, образованием кист, рубцов, — ни один не играет в первые дни после ранения такой роли, как указанные выше реактивные явления: отек мозга и остро наступающая гидроцефалия. Повреждения черепа, сопровождающиеся сотрясений и контузиями, при современном артиллерийском оснащении армии и при мотомеханизации должны будут встречаться чаще, чем в прежние войны.

Вот те основные соображения, которые заставляют желать более специального обслуживания травм центральной нервной системы.

Что касается помощи раненым в область лицевого скелета и главным образом челюстей, (resp.) головы в целом, то здесь нужно учесть обстоятельства: высокий процент ранений области лица и лицевого скелета и челюстей, равный 5,4 (специально челюстей — 1,5) и необходимость оказании первой помощи, потому что, хотя эти повреждения, за редким исключением (западение языка, быстрое развитие отека шейной клетчатки), и не относятся к особо тяжким травмам, но они лишают раненых возможности пить и есть и действуют на психологию раненого, особенно при затруднении дыхания. Между тем как раз эти ранения в дальнейшем мало отражаются на работоспособности и боеспособности раненых. Некомпетентное же ведение этого рода ранений ведет к тяжелым уродствам лица, неподвижности челюстного сустава, тяжелым деформациям прикуса и нарушению акта жевания.

Может ли при этого рода ранениях рациональная первая помощь быть оказана более или менее опытным и к тому же специально подготовленным хирургом?

Мы должны ответить утвердительно. На войне мы видели, наряду с беспомощностью, и удовлетворительное разрешение этого вопроса. Но нужно помнить, что беспомощность рождалась от бесталанности административного аппарата, а также и от того, что эта отрасль хирургии вообще не культивировалась в царской России.

Где же начинается систематическое оказание специальной помощи? В лечебных учреждениях армейского и фронтового района и в лечебных учреждениях тыла с организацией отделений при госпиталях армейского района и со специальными отделениями в районе фронта.

Но всеми этими рассуждениями не снимается один кардинальный вопрос, где комплексная работа токсиколога, терапевта и хирурга является не подлежащей дискуссии, — .это вопрос о БОВ.

Какие газы будут применяться в будущей войне, трудно сказать, так как химическая промышленность во всех трапах неимоверно растет, и в изобретении токсических химикалий также, по-видимому, нет недостатка. Конечно, специалисты могут строить более или менее вероятные предположения, но все-таки есть основания думать, что определенное число отравляющих веществ, применявшихся в прошлую войну, ряд веществ, описанию которых посвящаются статьи в журналах, и специально химических, и общих военно-санитарных, и, в частности, хирургических, будут применяться и в предстоящую войну. Здесь может идти речь о веществах общетоксических, удушающих и веществах нарывного действия, но возможно, что будут применяться ОВ, оказывающие смешанное действие.

В настоящее время имеется большое количество химических веществ, которые могут применяться как химическое оружие. Условно принятая классификация в Красной армии делит все БОВ на пять групп: 1) вещества удушающего действия (типа дифосгена), 2) общетоксического действия (СО и HCN), 3) слезоточивые, 4) раздражающие слизистые оболочки носа и носоглотки и 5) нарывного (накожного) действия.

При обсуждении характера подачи помощи в войсковом районе отдаленные последствия интересуют нас меньше, чем острые фазы. Смерть вызывается рефлексами со стороны дыхательного центра или кровообращения. Чаще всего особенно ярко выступает картина острого отека легких, который ведет к смерти. «Цианотические, задыхающиеся, отхаркивающие в большом количестве пенистую розоватую жидкость, скопляющуюся у ноздрей и на углах губ, такие отравленные удушающими газами имеют вид настоящих утопленников».

Наряду с этим имеются формы и слабо выраженного воздействия респираторных газов.

С хирургической точки зрения особенно важно изучение второй стадии — стадии облегчения. Военно-полевые хирурги возлагают в этой стадии большие надежды на возможность произвести оперативные вмешательства, администраторы военно-санитарной службы — на возможность эвакуации. Возможно, что это правильно, но не нужно забывать, что эта фаза обманчива, она может симулировать полное выздоровление, тем более, что отравленный выражает радость диаметрально противоположную драматическим переживаниям первых минут отравления.

Далее, с хирургической точки зрения, первая стадия, фаза рефлексов — фаза раздражения громадной поверхности дыхательных путей: помимо непосредственного воздействия на легочный эпителий, она вызывает шоковое состояние.

Наконец, с хирургической точки зрения чрезвычайно важно сгущение крови и легкое возникновение тромбов, о чем в русской литературе впервые писал проф. Адельгейм (Рига), с которым мы вели наблюдение над газоотравленными на двинском фронте.

В решении вопросов о хирургическом вмешательстве с точки зрения наркоза, с точки зрения возможности неотложных операций имеет особое значение наклонность к тромбозу. Для борьбы с ним авторы советуют делать довольно значительные кровопускания — до 750 см^3 в первый раз и повторно до 200–150 см^3, а при шоке, наоборот, рекомендуется делать переливание крови.

Но наиболее интересен вопрос об обезболивании. Нас практически интересует, какой вид обезболивания придется применять у раненого, уже пораженного удушающими ОВ. Логически представляется естественным отказаться от всех видов ингаляционного наркоза; речь идет о местной анестезии авертине и о внутривенной анестезии эвипаном — препаратом, получившим в настоящее время широкое распространение

Полагая, что из всех перечисленных видов неингаляционной анестезии и общего обезболивания наиболее популярной является местная анестезия, техникой которой большинство наших хирургов владеет в совершенстве, я хотел бы здесь обратить внимание на необходимость пропаганды и популяризации видоизменения местной анестезии по методу инфильтрационной анестезии проф. Вишневского (Москва). Этот метод при газоотравлении может оказаться очень полезным в случае необходимости более или менее обширного вмешательства как на мягких тканях, так и при ранении полости живота.

Рекомендованный авертиновый ректальный наркоз дает не только надежную общую анестезию, но как будто положительно влияет и на течение отравления фосгеном. Не надеясь видеть в авертине лечебное средство, мы имеем в этом препарате анестезирующее средство, во всяком случае щадящее дыхательный аппарат. Его неудобство — продолжительность периода засыпания перед стадией полной анестезии. При массовом наплыве газоотравленных с этим нужно считаться.

Поднимался вопрос в литературе и об эвипане. Это очень удобный препарат, но он дает кратковременный наркоз, длительностью около 20 минут. В настоящее время вырабатывается у нас и за границей метод внутривенного наркоза слабым раствором эвипана, вводимым медленно, по каплям. При этом нужно указать, что еще нет данных о том, не вызывает ли эвипан сокращения мускулатуры бронхов. Кратковременный сон при введении концентрированных растворов эвипана дает длящееся иногда часами возбуждение; кроме того, методика внутривенного наркоза эвипаном не освоена широкими кругами врачей.

Таким образом, на сегодняшний день остается местная анестезия — регионарная и проводниковая. Спинномозговую анестезию нельзя рекомендовать, так как она сопровождается во многих случаях падением кровяного давления.

При неотложной лапаротомии можно думать об анестезии n. splanchnici.

Но как бы то ни было, мы должны, во-первых, ограничиваться у газоотравленных, в случае необходимости применения анестезии, вмешательствами только в самых неотложных случаях, и во-вторых, все вмешательства при этом должны сводиться лишь к самым необходимым манипуляциям как по времени, так и по объему.

Наконец, учитывая большую наклонность к свертыванию крови и к образованию тромбов, следует избегать наложения жгута. Во многих случаях вместо жгута лучше произвести предварительную временную перевязку сосуда in loco electione или в непосредственной близости от предполагаемой линии ампутации.

Некоторые авторы предлагают не особенно тщательно лигировать мелкие сосуды и, кроме того, чаще ампутировать, но надеясь на консервативную терапию.

Остается нерешенным вопрос о переливании крови, над чем нужно срочно и углубленно работать.

Изложенные выше замечания приводят к одному логическому выводу: необходимо серьезно взвесить перед операцией доводы в пользу как срочности вмешательства, так и выжидания до момента стихания острых явлений, т. е. выполнения его через 3–5 дней. При отравлении дифосгеном нужно помнить и учитывать коварство «фазы облегчения» и производить несложные оперативные вмешательства без ингаляционного наркоза. Независимо от того, будет ли произведена та или другая операция, или врач ограничится только туалетом раны и наложением соответствующей повязки, система терапевтических мероприятий должна планомерно проводиться токсикологами-терапевтами.

Интересно, как отражается на течении ран воздействие удушающих хлорсодержащих ОВ в отношении инфекции. На это имеется очень мало указаний. При двинской атаке у тех немногих раненых, которые подвергались отравлению, мы не наблюдали особых отклонений от обычного течения.

Вторая группа отравленных ОВ — отравленные ипритом и люизитом (типа везикантов). Это — вещества, легко растворимые в липоидах, медленно реагирующие. По внешнему виду вызываемых ими поражений им дано название «нарывных» ОВ. Эти вещества вызывают и местное поражение, и общие интоксикационные явления.

С хирургической точки зрения при поражении ипритом нас особенно интересует поражение кожных покровов. При действии только паров иприта это имеет место главным образом на местах незащищенных или плохо защищенных. Клинические явления наступают через 6–12 часов. При воздействии жидкого иприта симптомы появляются скорее и выступают резче — эритема, инфильтрация кожи, отек, затем, через день, — фликтены, пузыри различной величины (иногда пузырь покрывает всю спину) с прозрачным содержимым; в этом отличие иприта от люизита и вообще арсена. Иногда пузырь постепенно подсыхает, иногда образуется струп, а под ним торпидная язва. Здесь нельзя опустить описание изменений эритемы или, вернее говоря, эволюции ее клинической картины; эритема сначала ярко-красного цвета; начиная со второго дня, она темнеет и становится последовательно медно-красной, потом коричневой и, наконец, темно-бурой или черной. Эта темная окраска, то ровная, то в виде пятен, в некоторых случаях настолько интенсивна, что больные кажутся совсем почерневшими.

Иная картина разрушения будет наблюдаться в случаях соприкосновения с лишенными кожных покровов тканями, где имеются растворители иприта — жиры и липиды; там явлении некроза должны быть резко выраженными и глубокими.

С хирургической точки зрения, наряду с мероприятиями, касающимися общего состояния и поражений покровов, нужно учитывать прежде всего фактор времени, т. е. время, протекшее с момента воздействия ОВ до момента оказания хирургической помощи, будь то смена повязки, контроль иммобилизации, то или другое вмешательство.

Здесь некоторые авторы дают такую схему:

1) хирургическое неотложное вмешательство у ипритированного;

2) раненый подвергается поражению ипритом во время хирургического вмешательства;

3) воздействию иприта раненый подвергается после того или другого оперативного вмешательства.

Мы со своей стороны должны добавить следующее:

4) ранение причиняется ипритсодержащими осколками специальных снарядов;

5) одновременно имеет место воздействие и газообразного, и жидкого иприта.

Из всех перечисленных возможностей вторая, пожалуй, менее всего вероятна; во всяком случае, это будут редкие эпизоды.

При всех этих комбинациях раненый поступит: 1) в скрытом периоде заражения, 2) с местными явлениями со стороны дыхательных органов и покровов, 3) с явлениями развившегося общего отравления.

Практически, когда к хирургу поступает раненый после общей ипритизации, возникает важный вопрос: можно ли зараженную ипритом рану освободить от иприта, и в какие сроки?

Мы видели, что иприт принадлежит к ОВ, «действующим медленно». Однако лабораторные наблюдения говорят, что иприт in substantia может быть удален только в течение первых часов. Действуют ли специфически его дериваты — на это ясных указаний нет. А раз так, то нельзя ли по истечении предельных часов рассматривать раненого с отравлением как обычного раненого определенных сроков, и с точки зрения этих сроков и решать вопрос о способе обработки раны?

Второй важный вопрос также общего характера — это дезинфекция пораженной эритемой кожи в том случае, если раненому предстоит оперативное вмешательство (возьмем такой благоприятный случай) в определенные для данной операции часы с целью первичной эксцизии.

Здесь необходимо поставить вопрос, была ли произведена профилактическая обработка. Если нет, то ее необходимо провести тем веществом, которое является и «нейтрализатором», и дезинфектором. Таким раствором может быть жидкость Дакена или хлорамины по способу Эдере. Здесь же нужно попутно поставить вопрос о применении дезинфицирующих средств в полости раны — вопрос, еще недостаточно разработанный и не решенный в отношении химических средств.

Третий вопрос общего порядка — о наркозе. Здесь нужно руководствоваться правилами, относящимися к респираторным ОВ. Кроме того, ввиду поражения паренхиматозных органов, не рекомендуется применять эвипан.

Четвертый вопрос — о разрезах кожи для первичной эксцизии ран и туалета, а также о глубоких разрезах или вскрытиях полостей. Рекомендуется избегать разрезов через пораженную кожу, для чего иногда приходится делать атипичные разрезы. Однако в определенных случаях приходится все-таки делать разрезы в области пораженных участков.

Пятый вопрос — о выполнении первичной эксцизии. Если эксцизия предпринимается для удаления иприта, то она должна быть произведена в больших размерах, чем обычно. И так как у хирурга никогда не может быть уверенности, что при эксцизии удалено все до «последней молекулы», то рану, как правило, рекомендуется оставлять открытой, не накладывая швов.

В отношении слепых ранений рекомендуется более сложное вмешательство. Вероятно, в запущенных по времени случаях придется как при ипритных апликациях, так и при обычной загрязненности ран пользоваться дакеновской жидкостью или хлорамином, а также перекисью водорода.

Операции, как эксцизионные, так и другие, производятся в резиновых перчатках, часто обмываемых противоипритными растворами (содовый раствор, хлорамин и др.). Инструменты держат до операции и во время операции в содовом растворе.

Шестой вопрос — о повязках на ипритированной коже и по соседству с ней. Рекомендуется делать обширные повязки, по возможности прикрепляя их на здоровых участках кожи мастизолом или клеолом. Для эритематозных участков (и только для них), если приходится на них накладывать повязку, рекомендуется пудра: тальк 400,0, углекислая известь, углекислая магнезия, окись цинка.

Едва ли придется решаться на разрезы через занятую фликтенами область и в том случае, если эритема, находившаяся около операционной раны, эволюционирует в фликтену. Тогда рекомендуется смазывать окружность раны перувианской мазью или пастой следующего состава: тальк, углекислая известь, известковая вода, 30 % глицерин, взятые в равных количествах.

Наконец, о воздействии иприта на раненых, уже оперированных. Это относится больше к эвакуации и выработке предупредительных мер, вроде применения исключительно металлических шин и шинных аппаратов е вытяжениями, которые можно было бы легко дезипритировать. Исключительные трудности могут возникнуть в том случае, если на находящийся в пути транспорт обрушатся ипритные снаряды, или если хирургическое лечебное учреждение, где лежат сотни раненых, будет обстреляно ипритными снарядами. В этих случаях нужно раздать противогазы — это можно сделать легко и скоро. Трудно осуществить дезипритацию кожи, постелей, белья, повязок и тампонов. Еще труднее все это сделать в пути. Не вытекает ли отсюда правило об ускоренной эвакуации?

Все сказанное по поводу иприта в значительной мере должно быть отнесено и к группе арсинов, в частности, к люизиту. Хирурга интересуют по отношению к этим поражениям, так же, как и при иприте:

1) общее состояние с точки зрения общих показаний для вынужденного хирургического вмешательства;

2) поражение дыхательных путей с точки зрения показаний и противопоказаний ингаляционного наркоза;

3) поражение кожи с точки зрения применения дезинфекции и производства разрезов.

Целый ряд общих и конкретных задач хирургического вмешательства при отравлении люизитом решить еще труднее, чем при ипритном отравлении.

Картина отравления ОВ изложена нами очень кратко. В данной работе мне хотелось дать только иллюстрацию к двум очередным задачам сегодняшнего дня:

1) необходимость устройства специального лечебного учреждения в войсковом районе для микстов;

2) необходимость срочного издания хотя бы краткого руководства по хирургии при поражениях ОВ.

Необходимость эта диктуется громадным числом поражений БОВ в последние годы Первой мировой войны (до 30 %), а также и громадным ростом химической промышленности во всех странах. В будущую войну мы должны будем ожидать чаше, чем в мировую войну, ранений артиллерийскими снарядами, содержащими ОВ. Из первой мировой войны известен случай, когда германцы посредством бризантных снарядов буквально залили г. Армантьер (7–8.IV.1918 г.), причем иприт тек по улицам города. При этом англичане потеряли 7000 человек.

V. Вопросы эвакуации

Выше мы привели характерные черты хирургической помощи в войсковом районе, может быть, недостаточно выявив ее перспективные размеры. Это отчасти было сделано и сознательно, чтобы не стать на почву предположений, которые могут значительно разойтись с будущей конкретной действительностью. Я, сколько мог, старался придерживаться фактов. Но то, что доносится с полей битв Абиссинии, Испании, Китая, заставляет серьезно задуматься над построением сети лечебных учреждений войскового района и над объемом и характером хирургической работы, а главным образом — над эвакуацией при современной технике боевых средств и моторизации всех частей армии. Дальнобойная артиллерия, авиация, моторизация больших войсковых соединений, значительное и разнообразное применение БОВ — все это может настолько изменить на некоторых участках фронта и в определенные периоды положение войскового района, что о привычной стабильности лечебных учреждений нельзя будет и думать.

Вопрос эвакуации зависит от директивных установок, дающихся командным составом. Военно-санитарная служба, готовясь к войне, должна заранее выработать определенные правила в этом отношении. Возможна следующая постановка:

1) максимальное лечение в лечебных учреждениях войскового района с возможно широким использованием мощных средств эвакуации;

2) максимальная эвакуация при минимальном лечении в лечебных учреждениях войскового района: раненые должны быстро доставляться в госпитали, чтобы их можно было оперировать в сроки, показанные биологическими законами, и выдерживать хотя бы минимальное время;

3) этапное лечение системой лечебных учреждений, где нет места «максимальности» ни первой, ни второй формулы.

В современных условиях не может быть оснований к тому, чтобы возвращаться к воспоминаниям о той катастрофе с сортировкой и эвакуацией, которая имела место в Первую мировую войну в русской армии. Виной этому, помимо общей непродуманной системы, был и характер войны, неблагоприятной для русской армии: вынужденные и очень частые отступления. Неуверенность на фронте не позволяла развернуть в нужном количестве лечебные учреждения, а отступления создавали условия, при которых невозможно было решаться из хирургическое вмешательство в тех случаях, которые требовали проведения послеоперационного периода в госпитальной обстановке. Ко всему этому присоединялось чрезвычайно медленное развертывание и свертывание ГПМ и ДГ. Если разобрать приведенные выше формулы по существу, то первое построение предполагает наличие таких условий, при которых лечебные учреждения войскового района типа ГПМ и ДГ получают возможность госпитализирования. Это может иметь место при позиционной войне, или при очень устойчивом положении на фронте с возможным продвижением вперед, или в том случае, если эти лечебные учреждения располагают транспортом такой мощности, что они смогут в течение нескольких часов произвести тотальную эвакуацию, свернуться и следовать за дивизией, совершающей передвижение по тактическим заданиям военного командования.

Но возводить первую формулу в систему и на этом строить хирургическую помощь было бы очень рискованно. Если будет возможно осуществить это в определенные периоды войны, то это будет не осуществление системы, а факультативное мероприятие, свидетельствующее о гибкости военно-санитарной организации. Я позволю себе привести два примера: один — из опыта французской армии, другой — из русской. Перед началом наступления германцев весной 1918 г. (27.V-5.VI) в районе расположения 6-й французской армии были потеряны лечебные учреждения с двадцатитысячным коечным фондом при довольно развитой моторизации французской армии. Второй пример — Лодзинская операция, на которую я уже ссылался раньше: превращение приданных дивизиям лечебных учреждений в госпитальные базы с максимальным развертыванием коек. Дивизии, отступая, увлекли за собой лечебные учреждения, а те оставили раненых на попечение жителей города и маломощной организации общественных лечебных учреждений.

Вторая формула, с точки зрения военно-полевой хирургии с современными биологическими концепциями, является более рациональной. Она была вызвана к жизни и будет неизбежно вызываться при тактических или стратегических отступлениях армий. Примером этого является французская организация первого периода Первой мировой войны, которая вынуждена была свести до минимума производство операций в войсковом районе и организовать эвакуацию во внутреннем районе.

То же самое было и в третий период войны. Брока описывает «неоперированных раненых», доставленных в парижские госпитали из-под Вердена, и приводит статистические выводы по поводу различных ранений и по обработке ран. Нужно сказать, что слишком значительной разницы он не отмечает.

При так называемой транзитной системе после тщательной и компетентной диагностики (опытными ответственными хирургами) раненый направляется в определенное лечебное учреждение соответственно необходимой ему помощи, минуя промежуточные этапы. Таким образом, при этой системе в районе батальона и полка после контроля доврачебной помощи и исправления ее раненый с учетом его состояния направляется прямо в ДГ или ГОПЭП. Но к этой системе предъявляют очень серьезные требования. Эта система должна удовлетворять требованиям для операций первичного шва и для операций полостных, которые нуждаются в первичной обработке. Решающим моментом является время, прошедшее между ранением и доставкой раненого на назначенный пункт.

Сроки для первичного шва мы расширяем до 12 часов, принимая во внимание сроки сопротивляемости тканей. Они таковы:

для костной ткани — 12 часов;

мягких тканей — 18 ″;

суставов — 24–42 часа;

мозговой ткани (при черепно-мозговых ранениях) — 24 часа;

легочной ткани — 72 ″.

Но эти сроки — предельные с точки зрения иммунобиологической концепции и рискованные для первичного шва с точки зрения клинической.

Во внутреннем районе может быть обеспечено спокойное проведение послеоперационного периода, что при неустойчивом фронте не могут обеспечить лечебные учреждения дивизий. И в этих учреждениях придется ставить вопрос о дальнейшей эвакуации: они должны быть готовы к приему новых потоков раненых, но все-таки при этой системе по отношению к ряду категорий раненых будут созданы благоприятные условия для получения лучших исходов.

Начнем с первичного шва: 1) общее минимальное требование — тщательный контроль до снятия швов; 2) максимальное требование — 15–16–17 дней. В отношении осложненных переломов первичный шов не получил такого признания, чтобы этот метод мог считаться правилом. Здесь нужно напомнить, что военно-полевая хирургия должна последней делать эксперименты, но она первой применяет в больших масштабах апробированные методы. По отношению к осложненным переломам придется, вероятно, и во многих случаях придерживаться такого правила: проводить первичную обработку, накладывать хорошую гипсовую окончатую или шинную с вытяжением повязку и таким образом подготовлять к длительной эвакуации в тыловые учреждения.

В отношении полостных ранений послеоперационный период нужно разделить на минимальный и оптимальный:

1. Для оперированных с ранением полости живота без поражения органов, содержащих бактерии (например, печень, почки) — 6–8–10 дней;

2. С ранением органов, содержащих бактерии, при отсутствии осложнений в виде межтканевых абсцессов — 6–8–10–14 дней;

3. То же при наличии межтканевых абсцессов — до 20 дней и более;

4. При прободных ранениях груди с кровохарканьем, гемотораксом, плевритом — 10–18–24 дня;

5. При ранении мозга:

а) при первичном шве в случае касательных ранений — 10–16 дней;

б) при сегментарных с туалетом входного и выходного отверстий −не менее 14–18 дней;

в) при диаметральных с туалетом входного и выходного отверстий — 14–18–20 дней;

г) при раннем абсцессе с пролабированием после операционного вмешательства;

д) с ранним менингитом после операционного вмешательства.

Указанные сроки послеоперационного периода выработаны на основании опыта минувших войн. Бывали моменты, когда положение на фронте требовало неотложной эвакуации неоперированных и оперированных раненых, причем ранняя транспортировка — до 8 дней — при ранениях органов живота нарушала образовавшиеся у неоперированных спайки, и дело кончалось общим перитонитом. Несколько реже это бывает у оперированных, но и на них преждевременный транспорт отражается вредно. Раненые в легкие, неоперированные и оперированные, очень плохо выдерживают ранний транспорт конно-гужевой, автомобильный и даже железнодорожный.

Среди раненых в мозг неоперированные в отношении развития общих явлений и инфекций сравнительно лучше переносят преждевременную эвакуацию, чем оперированные. Мы встречали указание на это и в литературе и могли его проверить на нашем личном материале.

В чем нужно искать объяснение этого по существу парадоксального явления?

Наш нейрохирургический опыт позволяет сделать следующее предположение: после ранения, вследствие своеобразной реакции на нарушение кровообращения, в поврежденном, по не отторгнутом участке нервной ткани развивается местный отек, который может охватывать большие или меньшие участки гемисфер. Далее, все авторы отмечают одно чрезвычайно важное явление — отсутствие истечения спинномозговой жидкости; наконец, наблюдения нейрохирургов на операционном столе указывают на значительные смещения гемисфер при различных положениях черепа. Если принять все это во внимание, то можно допустить, что отечное состояние мозга, его тесное прилежание к раневому отверстию, механическое закрытие субарахноидального пространства создают своего рода фиксацию мозговой раны и закрытие периваскулярных щелей, по которым может идти всасывание и внедрение бактерий. Все это при признанной толерантности мозговой ткани к покоящейся инфекции может иметь большое значение. При оперативном вмешательстве фиксация мозга уже не имеет места; создается свободная циркуляция в кровеносных сосудах, освобождение от сдавления периваскулярных пространств, начинается всасывание и более легкое проникновение микроорганизмов как по периваскулярным пространствам, так и по освободившейся субарахноидальной щели.

Этот вопрос неоднократно дискутировался в литературе, и за большую безопасность эвакуации неоперированных раненых в череп, как уже было указано, высказался ряд авторитетных хирургов. Наш личный опыт, начиная еще с Русско-японской войны, подтвердил это положение. Во время Русско-японской войны в силу вынужденных отступлений деятельность в войсковом районе была очень слабо развита, и притом русская армия располагала только конно-гужевым транспортом. Поэтому почти все раненые, за исключением очень небольшого процента, эвакуировались неоперированными.

Во время Первой мировой войны условия работы лечебных учреждений войскового района были почти аналогичны условиям в Русско-японскую войну.

Находясь в прифронтовых учреждениях, я мог сравнить вред транспорта для неоперированных и для оперированных раненых с поражением центральной нервной системы, области живота и легких.

Сопоставляя свои наблюдения, я должен сказать следующее: за время Русско-японской войны в лазарете Красного Креста, во главе которого стоял мой учитель проф. Цеге-Мантейфель, лапаротомии делались очень редко. На основании опыта англо-бурской войны он отрицал лапаротомии и был сторонником консервативных методов лечения. Однако незначительное количество лапаротомий в указанном лазарете обусловливалось не столько приведенными соображениями, сколько тем, что мы получали раненых к концу суток или на вторые сутки с явлениями общего перитонита.

Раненые в область груди с повреждением легких, за исключением ранений кортикальных, прибывали в исключительно тяжелом положении, и в отчетах о Русско-японской войне мы почти не видим упоминаний об этой категории раненых. Конно-гужевой длительный (до 12–28 часов) транспорт по плохим грунтовым дорогам буквально добивал раненых. Повторные кровотечения, гемоторакс с ослаблением сердечной деятельности были обычными непосредственными причинами смерти как во время транспорта, так и в первые же сутки по прибытии в лазарет. Вот почему, между прочим, мы имеем в официальном отчете «Война с Японией» (издание Военно-санитарного управления, 1914) очень высокий процент выздоровлений в лечебных учреждениях тыла, почти равный проценту, приводимому во французских и германских отчетах: транспорт добивал всех сколько-нибудь тяжело раненых.

На этом мрачном фоне выделяются раненые в череп. Они, несмотря на тяжелые условия транспорта, относительно благополучно переносили перипетии переезда, оказывавшиеся столь трагичными для раненых в полость живота и груди. Статистические данные д-ра Хольбека за время Русско-японской войны по вопросам смертности в войсковом районе и в тылу совпадают с данными французов и германцев за Первую мировую войну, отличаясь на 2 %, а между тем и французы, и германцы имели лучшие условия и лучшие средства транспорта.

Собранный мной материал за Первую мировую войну об оперированных и неоперированных полостных раненых говорит не в пользу эвакуации после операции без выдерживания послеоперационного периода. Во всяком случае, процент смертности оперированных был выше сравнительно с обычным процентным отношением, установленным на большом материале для определенных групп ранений.

Однако это нуждается в комментариях. Здесь возможен и нужен целый ряд оговорок. Прежде всего, большое значение имела исключительная неналаженность железнодорожного транспорта: некоторые из поездов были специально оборудованы, некоторые же были составлены из обратного товарного порожняка. Приходилось видеть тяжелые сцены: легочные раненые лежали на полу, а раненые в череп в течение суток должны были сидеть, не имея возможности прилечь. Поезда часами стояли на ближайших разъездах под Вильно, причем раненые не имели ни достаточного питания, ни врачебного ухода. Однако нужно помнить, что вынужденных эвакуаций и нарушения предположенных сроков доставки раненых иногда будет невозможно избежать, и к этому нужно быть готовым. Эти случаи учат нас многому, и при планировании помощи и войсковом районе они ставят перед нами ряд вопросов, на которые нужно дать совершенно конкретные ответы.

Где же будут находиться учреждения с обеспеченной стабильностью в 14–18–20 дней, и сколько времени понадобится на переброску туда тех раненых, которым необходимо обеспечить послеоперационный некой?

Здесь придется снова вернуться к факультативности организации помощи таким категориям в районе дивизии, но при неуверенности в организации этой помощи в районе дивизии придется организовать ее в районе армии или даже фронта.

Что касается сроков оказания помощи, то здесь и возникает главное затруднение — это вопросы победы над временем, а она зависит от пространства и средств эвакуации. Вопросам размещения лечебных учреждений в войсковом районе в будущей войне придется уделить особое внимание.

Рациональное разрешение вопроса об оказании быстрой и превентивной, в смысле развития инфекции, помощи может быть достигнуто путем моторизации транспорта. Тогда вопросы расстояния, а следовательно, и времени теряют в значительной мере свой коллизионный и трагический характер.

На самом же деле при осуществлении транзитной системы, с точки зрения хирургической, должны быть решены вопросы срочности доставки и качества транспорта.

Если для категории, предназначенной для первичного шва, важна срочность доставки, то при полостных ранениях важна скорость, и качество транспорта.

При прежних транспортных средствах говорить о такой системе представлялось занятием бесполезным.

И если во французской армии она была осуществлена лишь только в третьей фазе войны, в 1918 г. весной, и оправдала себя, то это объясняется в значительной мере моторизацией транспорта. В первой фазе войны транзитная система, как известно, потерпела неудачу в смысле своевременной доставки неоперированных раненых из-за недостатка моторизованного транспорта. Припомним, что до войны и в первую фазу ее санитарных машин у французов было очень мало; лишь в сентябре 1914 г. было сформировано 25 взводов, располагавших 500 машинами; к 1916 г. имелось 120 взводов с 2400 машинами; в третьей фазе было уже 206 взводов с 4120 машинами, которые проделали громадную работу, перевезя до 10 миллионов раненых и больных (считая в том числе и повторные перевозки). Попутно нужно сказать, что англичане, располагая меньшей сравнительно с французами армией, имели 6000 санитарных машин.

Автомобильный транспорт должен в будущей войне сыграть исключительную роль.

Далее идут железнодорожные пути, как полевые, так и обычные. Они являются по качеству перевозки раненых в отношении тряски более щадящими, чем автомобиль, идущий по грунтовым дорогам.

В отношении использования железных дорог в русской армии царил характерный и неизбежный при общей дезорганизованности того времени хаос, доводивший порой до отчаяния лиц, ответственных и прикосновенных к транспортировке раненых.

Для иллюстрации движения, оборудования и персонала в поездах и условий, созданных для больных, мною были собраны по анкетам подробные сведения.

Только в последнюю фазу войны нам удалось выработать и ввести в жизнь график санитарно-эвакуационных поездов. Теперь понятны блестящие результаты железнодорожной эвакуации, когда санитарные поезда шли со скоростью курьерских, продвигаясь к войсковому району. На будущее время необходимо дать такую конструкцию вагонов, чтобы они легко могли быть приспособлены к погрузке носилочных раненых.

Наконец, авиационные средства транспорта. В послевоенное время этот вопрос разрабатывался чрезвычайно интенсивно, и на сегодняшний день Женевская конференция зарегистрировала этот вид санитарного транспорта. Авиатранспорт приобретает особое значение по следующим соображениям: он важен, во-первых, в начале военных действий, когда санитарные отряды еще не успели развернуться; во-вторых, когда нужно освободить передовые пункты подачи первой помощи, которые только что успели развернуться и не организовали эвакуации, и, наконец, в-третьих, — при большом потоке раненых, когда требуется в указанный срок перевезти определенные группы раненых в госпитали армейского или фронтового района при невозможности обслужить их в передовых лазаретах.

Нужно, однако, помнить, что эвакуация этого рода ставит ряд вопросов, которые на практике почти разрешены. Это — влияние положения тела, быстроты и различных высот полета, организация общего и индивидуального ухода, показания и противопоказания к авиатранспорту раненых. Последнее особенно важно.

Принято считать этот род эвакуации для раненых в легкие и брюшную полость опасным. Из практики альпинистов известно, что на большой высоте даже у нормальных людей наблюдается ряд общих и местных явлений: кровотечение из носа, из десен, кровохарканье. Возможность подобных осложнений имеет большое значение при перевозке раненых. Следовательно, переброска на аэроплане раненого в легкие является сугубо опасной при большой высоте полета. Для раненых в живот, как не подвергавшихся операции, так и подвергавшихся операции, в первые дни после операции авиационная эвакуация является опасной. В разреженной атмосфере наблюдается вздутие кишок до очень значительных размеров, при прободении кишечника начинаются выделения, или же усиливается выхождение кишечного содержимого: при значительных раскрывающих стенки живота ранениях возможно выпадение кишечных петель. После операции ранняя эвакуация на большой высоте может также повести к неприятным осложнениям в виде разрыва отгораживающих спаек и возможности разрыва швов. Это и понятно, если мы примем во внимание данные, приведенные Строевым о том, что на высоте 5000 м кишечные петли раздуваются до двойного размера.

Остальные виды раненых могут быть транспортированы, но с оговоркой относительно мозговых ранений. Раненых, перенесших бессознательное состояние вследствие травматического инсульта, которое затем прошло, лучше транспортировать наземным путем. Здесь может быть следующая ошибка: видимое улучшение может оказаться светлым промежутком перед вторичным бессознательным состоянием.

Мы не беремся определять количественную мощность транспортных средств, а ограничиваемся только существом требований военно-полевой хирургии. Конно-гужевой транспорт мы считаем необходимым оставить только на определенных участках коммуникации с коротким пробегом. В то же время мы хотим подчеркнуть необходимость моторизации военно-санитарных учреждений.

Из сказанного о транзитной системе видно, что хирургическая помощь в войсковом районе оказывается в районе первой помощи и в районе госпитализации.

Первая помощь состоит в повязках, иммобилизации, производстве неотложных операций; она осуществляется батальонными, полковыми и дивизионными учреждениями. На них же ложится правильная сортировка для транзитной эвакуации. Неотложные операции производятся на ДПМ, ДГ, в хирургических отрядах и силами групп усиления.

Раненые госпитализируются в районе корпусов, армии и фронта. Не ближе, чем в районе армии, функционируют и госпитали специального назначения. Специальная помощь в районе дивизии осуществляется включением в штат лечебных учреждений хирургов с указанными выше уклонами.

Система этапного лечения по существу неизбежна при наличии только конно-гужевого транспорта и при отсутствии железнодорожных путей. Она в более или менее выраженной форме имела место в различных армиях, а в первую империалистическую войну в русской армии это была не планомерно введенная система, а сам по себе сложившийся порядок. Мне лично пришлось пережить все ужасы и тяготы этой системы и до некоторой степени сглаживать их расстановкой общественных организаций.

Нельзя не привести здесь краткого обзора построения лечебной эвакуации в различных странах, чтобы видеть, как мало значения придается этой системе. Еще недавно (1935) Губер поместил в «Revue militaire frangaise» статью под заглавием «Влияние изменений в вооружении и тактике на организацию санитарной службы». Из нее видно, что в дивизионном районе на лечебные учреждения возлагается главным образом сортировка и подготовка к транспортной эвакуации. Характерно определение: в дивизионном районе «эвакуация доминирует над перевязкой». Этим хирургическая работа сводится к жизненно неотложной помощи: к оказанию помощи при кровотечениях, отнятию раздробленных и безнадежных в смысле оживления конечностей, к трахеотомии. Эту работу легче выполнять там, где имеется возможность создать железнодорожный погрузочный пункт.

Более широкий объем лечебной помощи, по мнению французских авторов, маловероятен, а в большинстве случаев и невозможен в силу изменения условий сражений и потока раненых. Первая помощь отодвигается в корпусные лазареты, которые оставляют у себя и оперируют раненых, нуждающихся в неотложной операции; остальные же раненые следуют еще дальше, в армейский район.

Таким образом, госпитализация начинается в корпусном районе и в эвакуационных госпиталях, в 30–50 км от фронта, и в эвакуационных госпиталях, отстоящих за 150–200 км.

Группа корпусных лазаретов, по Рувилуа, будет в недалеком будущем заменена двумя лазаретами смешанного типа, всецело моторизированными и организованными по новому принципу. Каждый лазарет будет иметь хирургическое отделение с операционной, стерилизационной и легкой рентгеновской установкой и терапевтическое отделение с противогазовыми средствами. Этот новый лазарет — очень подвижный: он может развернуться в 6 часов и свернуться в 3 часа. Кроме того, будет выделен госпиталь первой линии специально для эвакуации. К нему будут придвинуты армейские лазареты.

Более глубокие тыловые эвакуационные пункты второй линии представляют собой обширный лечебный городок, и раненые, которых нельзя было лечить в передовых госпиталях, могут там подвергнуться полному и спокойному лечению вдали от опасностей войны.

В германской армии в схеме эвакуации раненых допускается возможность госпитализации в районе дивизий, и тогда дивизионные лазареты могут принимать раненых и производить операции, после которых требуется проведение послеоперационного периода в течение нескольких дней. При благоприятном положении фронта эти учреждения приближаются к главным перевязочным пунктам. Иногда и последние оперируют раненых, нуждающихся в послеоперационном покое. Германцы, так же, как и французы, если имеется возможность использовать железнодорожный транспорт, осуществляют транзитную эвакуацию в глубокий тыл.

Близко к германской организации стоит схема польской армии.

Английская армия приближается по схеме к французской армии, располагая в корпусном и армейском районах лечебными учреждениями, в которых проводится госпитализация.

В американской армии введены так называемые медицинские полки, приданные дивизиям. Санитарный полк делится на три батальона: передовой, транспортный и госпитальный.

Большое значение придается транзитной эвакуации. Раненые из хирургических госпиталей-лазаретов в дивизионном районе, играющих роль ГПМ, идут транзитно до эвакогоспиталей армейского района. Здесь же развивается и хирургическая оперативная работа.

В большинстве армий легко раненные размещаются в армейском районе.

Таким образом, мы видим, что построение схем эвакуации во всех военно-санитарных организациях отрицает идею этапного лечения, что основывается на мнении ряда авторитетных хирургов, проводивших военно-полевую хирургическую работу: они твердо настаивают на необходимости лечения раненого тем хирургом, который производил ему операцию. Так, почти все французские хирурги говорят об этом по отношению к методу первичного, первичного отложенного и вторичного шва; то же говорится об оперированных черепных раненых, о раненых легочных; меньше говорится в литературе о раненых в область живота. В последнем случае вообще трудно говорить об этапном лечении.

Защитники системы этапного лечения могут видеть в опыте организации итальянцами во время абиссинской войны этапного лечения подтверждение своих взглядов; но эта война была войной односторонней: это был поход моторизированной армии против малочисленного, слабо вооруженного противника, притом при наличии безопасных коммуникационных путей. Но все же было бы рискованно ригористически отвергать эту систему. Она может оказаться необходимой и единственно возможной при боевых операциях в гористых, болотистых и лесистых местностях, где мало удобных дорог для автомашин, где нет железнодорожной сети.

Данные Испанской войны в сущности воспроизводят французскую организацию построения военно-полевой хирургии. Но с некоторыми изменениями: сильное развитие авиации сказалось на характере работы и построении военно-санитарные организации. По свидетельству работавших там врачей для военно-санитарной организации, авиация является самым страшным врагом. Она бомбит на фронте и в тылу все санитарные объекты, уничтожая находящиеся в госпиталях солдатские резервы. Времена, когда мы привыкли более спокойно работать в тылу, безвозвратно прошли. Теперь мы должны научиться, и нам нужно приспособиться защищаться от врага.

Санитарная служба была организована на принципе усиления врачебной работы в войсковом районе, начиная с батальонного пункта (батальон имеет врача). При позиционной войне ряд батальонных врачей находился или в окопах, или на расстоянии 300–600 м от передовой линии, располагая санитарной машиной легкого типа. Врач батальона руководил фельдшерскими пунктами и принимал меры по остановке кровотечения, иммобилизации и применению предохранительных сывороток — антитетанической и поливалентной антигангренозной.

Затем в 3–5 км располагался сортировочный пункт, направлявший полостных раненых в автомобилях в хирургические отряды, объединяющиеся в своей работе с подвижным лечебным учреждением (подвижной хирургический госпиталь). Часть раненых по системе транзитной эвакуации направлялась в госпитали армии.

Автохирургическая группа производит неотложные полостные операции, ампутации и подготовляет раненых к дальнейшей эвакуации, находясь в 7–10 км от линии огня.

Кроме автохирургических групп, имеются и группы усиления. Автомобильные хирургические отряды оказались хороши и тем, что они способны быстро развернуться и начать свою работу. Отряды должны сильно маскироваться, а при работе в открытой местности (не в поселении) рыть окопы для защиты персонала и раненых от воздушных нападений. Часть отрядов (50 %) придана дивизиям, а кроме того, 50 % находится в распоряжении корпусного и армейского врача. Управление отрядами требует большой гибкости административного аппарата.

Специальные виды помощи оказываются в лечебных учреждениях армейского района.

При значительных потерях в современных боях решающая роль принадлежит транспорту, его оснащению и организации. Главная роль выпадает на долю автотранспорта: санитарная двуколка почти исчезла, санитарная авиация также почти не нашла применения.

Автотранспорт должен иметь автомобили двух типов: легкие машины в передовой зоне войскового района и тяжелые санитарные машины, которые обслуживают вторую зону войскового района, доставляя раненых, смотря по ситуации, или в более отдаленные госпитали в 20–30 км от линии огня, или на железнодорожные станции.

Я считал бы свой краткий по объему затронутого предмета очерк неполным, если бы не коснулся вопроса о факторе биологического порядка, который сыграл, и которому предстоит сыграть еще очень большую и решающую роль в деле помощи раненым. Это — прививки. Если вспомнить эпидемии, которые уносили из армии вдвое и втрое больше бойцов, чем ранения, то можно совершенно определенно сказать, что бактерии являлись решающим фактором, побеждая иногда ум и талантливость полководцев и храбрость бойцов. В последнюю войну против определенных групп микробов, возбудителей эпидемических заболеваний, найдены средства: тетравакцины, антидизентерийные прививки, детрит, и все-таки было около 2000 оспенных заболеваний. Я был в то время поражен массовым заболеванием гриппом, что не нашло, к сожалению, отображения в появившихся до настоящего времени официальных отчетах. Эти заболевания, как и брюшной тиф, сыпной тиф, холера, малярия, часто осложняли хирургическую работу. Из специальных хирургических массовых инфекционных заболеваний Первая мировая война узнала газовую гангрену и тетанус. Русская царская армия в этом направлении была беспомощной; не применялись ни предохранительные, ни лечебные прививки против газовой гангрены; так же обстояло дело и со столбняком, предохранительные повторные прививки против которого сыграли громадную роль у французов, англичан и германцев. Во французской армии установлена законом обязательная противостолбнячная прививка (анатоксины). Значение анатоксина тетануса огромно; иммунитет держится долгое время и только иногда нуждается в подкреплении.

Противогангренозная сыворотка также принята во всех армиях.

Что касается вульгарных инфекций — стафилококком и стрептококком, то в этом отношении бактериология располагает вакцинами и сыворотками лечебного характера; в последнее время начаты работы по анатоксину стафилококка, но добытые результаты пока еще незначительны. В недавно появившейся работе дается отчет о двухлетней работе с анатоксином стафилококка. Пока он употребляется не столько как профилактическое средство, сколько как терапевтическое, но, к сожалению, терапевтический эффект его при таких гнойных поражениях как остеомиелит и септицемия не оправдал возлагавшихся надежд. Но, во всяком случае, работа в этом направлении, если бы удалось достигнуть результатов, аналогичных со столбняком, совершенно изменила бы вопрос о первичной обработке ран с первичным швом, расширяя сроки резистентности тканей. Иммунобиологические мероприятия в определенной части должны быть проведены в войсковом районе, начиная по возможности с батальонного и полкового района, и лишь при крайне неуверенном положении на фронте переносятся в район корпусов.

Я должен указать на ничтожное число зарегистрированных случаев анаэробной инфекции — столбняка и анаэробной инфекции, известной под именем газовой флегмоны, газовой гангрены. Мне удалось собрать 1383 случая по головным эвакопунктам, и, кроме того, мной лично собрано во время работы в войсковом районе 960 случаев. О таком же количестве сообщили Флеров и Крымов. К сожалению, нет возможности привести сводные таблицы с процентным исчислением за всю войну для бывшей царской армии. У различных русских авторов данные колеблются от 0,6 % (Опокин) до 4,9 % (Павловский). По данным отчетов западных стран, мы имеем для газовой гангрены следующие цифры:

I. Газовая гангрена (по Францу):

в английской армии (лето 1918 г.) — 1 %

во французской армии (первая фаза войны) — 0,6 % (в среднем за всю войну 4,46 %);

в германской армии — 0,5 % (при запрещении делать информационные сообщения).

Как бы то ни было, получается впечатление, что в бывшей царской армии случаев анаэробной инфекции В. perfringens, В. oedematicus, В. oedema malignum и В. hystoliticus было меньше, чем в армиях Антанты и центральных государств. То же самое нужно сказать и о столбняке. Приведем здесь сравнительные цифры.

II. Столбняк (по Франсу):

В английской армии — 0,88 %;

Во французской — 0,5 %;

В германской — 0,38 %.

Если мы возьмем официальные данные для царской армии, то мы имеем следующие абсолютные цифры, которые и без процентных вычислений дают представление о незначительном сравнительно с приведенными данными количестве этого вида осложнений при общей потере ранеными почти в 5 миллионов.

Эти данные можно объяснить, во-первых, неудовлетворительной постановкой статистики в царской армии, а во-вторых, может быть, тем, что русские армии чаще других меняли места своих стоянок, и битвы происходили на мало унавоженных полях; в-третьих, в первые годы войны в русской армии производилось исключительно большое число ампутаций, главным образом нижних конечностей, и этой жестокой операцией снижались массовые цифры анаэробной инфекции.

Вопрос об иммунобиологической проблеме — вопрос о сыворотках — приобретает особенное значение для будущей войны. Нам известно, что в войне Испанской республики сывороточное дело было поставлено очень широко. Этот вопрос приобретает особенное значение и с чисто практической снабженческой точки зрения. Как известно, до последнего времени общеупотребительная дозировка сывороток, применяемых с предохранительной и лечебной целью, требовала больших количеств ее, а именно:

В. perlringens — 40,0;

oedema malignum — 30,0;

oedematicus — 20,0;

hystoliticus — 10,0.

Противотетаническая сыворотка профилактически вводилась в количестве 20 антитоксических единиц, т. е. 5 см^3 (Беринг). В настоящее время по международной номенклатуре предохранительная профилактическая доза — 2500 единиц, лечебная доза — 12 500.

Лечебные дозы для газовой гангрены были те же, что и профилактические. Для столбняка они, по предложению некоторых авторов, были очень значительны (метод наводнения немецких авторов) — от 500 до 1700 см^3. Если смотреть на это с точки зрения снабжения, то встает вопрос о количестве заготовок, о сроках годности хранимых сывороток. Если принять во внимание, что у лабораторных лошадей можно брать только определенное и сравнительно небольшое количество крови, то возникает вопрос о большом количестве необходимых лабораторных лошадей при широких показаниях к применению предохранительных сывороток. В то же время установлено, что при употреблении больших количеств сыворотки осложнения наблюдаются чаще, чем при введении меньших количеств. Эти два обстоятельства и заставили французских бактериологов выработать для предохранительных мероприятий сыворотки очень высокого титра. Современная постановка вопроса об анатоксинах столбняка существенным образом влияет на применение предохранительных и лечебных сывороток.

Надо помнить о необходимости усиления иммунитета у раненого, которому была произведена прививка анатоксина.

Введение в практику предохранительных антигангренозных сывороток высокого титра позволит увеличить и масштаб их применения. Выработать детальные показания к применению предохранительных сывороток соответственно характеру ранения, месту и времени применения, сочетания с оперативным вмешательством, с наркозом (введение сывороток во время наркоза) является неотложной задачей сегодняшнего дня.

Заключение

В этом основанном на моем личном опыте кратком очерке военно-полевой хирургии в первую империалистическую войну я постарался выявить все недостатки ее в бывшей царской армии. Уроки истории, независимо от их отрицательного или положительного содержания, всегда поучительны и всегда вызывают потребность сделать из них соответствующие выводы.

Органические пороки организации хирургической помощи в прошлую войну обусловливались всем бюрократическим режимом царской России. Совещательный орган при Военно-санитарном управлении часто занимался массой мелких административно-хозяйственных вопросов, а известные ученые и представители врачебной общественности не привлекались к широкой творческой работе.

На огромное многомиллионное государство имелось всего 24 тысячи врачей, хирургов же было приблизительно около двух, может быть, двух с половиной тысяч. А между тем они должны были во время империалистической войны обслуживать 16 миллионов мобилизованных.

Но и эти ничтожные силы, вследствие нераспорядительности и формального выполнения мобилизационного плана, распределялись крайне нерационально: хирурги и даже консультанты-хирурги, профессора, назначались на административные должности, вследствие чего фронт и тыл были лишены компетентной хирургической помощи.

Широкая хирургическая общественность не обращала должного внимания на вопросы обороноспособности страны.

Из отчетов хирургических съездов видно, что вопросы травматизма на них почти не затрагивались. В декабре 1904 г., в самый разгар Русско-японской войны, состоялся съезд хирургов, и из 46 докладов было только 2 доклада по военно-полевой хирургии; на съезде 1906 г., когда можно было ожидать отчетов хирургов о проделанной ими во время этой войны работе, докладов не было ни одного на военную тему. Правда, после Русско-японской войны появился ряд очень ценных работ в виде отдельных работ и диссертаций (Герцен, Хольбек, Вреден, Гусев, Дьяконов, Побеннет), но все это были лишь единичные труды. На съезде 1913 г., состоявшемся за 8 месяцев до империалистической войны, было заслушано только 3 доклада, имевших отношение к вопросам стоматологии.

И как военно-санитарное ведомство могло заострить внимание врачей, если оно только через 10 лет издало отчет о Русско-японской войне?! Отчет получился сухой, формальный, без глубокого научного анализа, без теоретических обобщении громадного практического опыта как в отношении постановки военно-санитарного дела, так и в отношении проблем военно-полевой хирургии. Такая обстановка не создавала направленности у хирургов в отношении подготовки по вопросам оборонного характера.

С оборудованием дело обстояло не лучше, чем с комплектованием кадров. Вопросы о стерилизационной аппаратуре, об инструментарии, об аппаратах для иммобилизации и пр. не были разработаны. Все это давало себя чувствовать уже с первых месяцев войны.

Появившиеся общественные организации должны были как-то помочь Военно-санитарному ведомству. Но и это не было надлежащим образом увязано. Военно-санитарное ведомство рассматривало эти организации, как укор своей организационной и административной неспособности.

А между тем врачебный состав общественных организаций обладал и большими теоретическими общехирургическими познаниями, и немалыми практическими навыками, особенно земские участковые хирурги.

Мы должны помнить, что от одной войны к другой накопляется опыт военно-полевой хирургии: отказываются от отживших хирургических приемов и вводят новые. Так, первая империалистическая война установила значение первичной эксцизии и первичного шва, химической дезинфекции ран, обосновала принцип цитофилаксии, выяснилось значение биологических факторов в борьбе с инфекцией (предохранительные лечебные сыворотки).

Военно-полевая хирургия должна также тщательно изучить все то, что может оказаться полезным во время войны: все выработанные и испытанные методы травматологии, ортопедии, стоматологии и нейрохирургии, широко разработанные в Советском Союзе.

Наконец, нужно обратить серьезное внимание на изучение поражений БОВ и выработать определенные правила поведения хирургов при обработке ран, осложненных химическими веществами.

Важнее всего установки по актуальным вопросам хирургии: трактовка полостных ранений, сроки и способы вмешательства, широкая организация автохирургических отрядов; проведение послеоперационного периода, применение всевозможных видов транспорта, начиная от двуколки и кончая аэропланом.

В этом отношении мы должны изучить материал начавшейся Второй мировой войны, основательно ознакомиться с работами и опытом хирургов испанской республиканской армии, китайской республиканской армии; учесть значение авиации с точки зрения расстановки лечебных учреждений и характера ранений, причиняемых авиационными средствами поражения как механическими, так и термическими.

Мы должны особенно тщательно изучить опыт наших товарищей во время исторических подвигов Красной Армии у озера Хасан при отпоре японской военщине.

Суммируя все сказанное, мы видим, что наши задачи в основном сводятся к следующему.

1. Вооружение всесоюзного хирургического коллектива теоретическими знаниями.

2. Воспитание кадров (включая сюда и вспомогательный врачебный персонал) и углубление их практических навыков.

3. Выработка установок по вопросам активной хирургии на всесоюзных и республиканских съездах и в медицинской литературе.

4. Тесный контакт с представителями разделов хирургии, выделившихся в специальные дисциплины (травматология, ортопедия, стоматология, нейрохирургия).

5. Контакт с пограничными биологическими дисциплинами — бактериологией, токсикологией и др.

6. Обсуждение ряда организационных и снабженческих вопросов на узких и расширенных конференциях.

Эти задачи уже осуществляются, но они должны разрешаться шире и глубже: для этого у нас имеются все условия. Наша медицинская общественность работает в теснейшем контакте с Военно-санитарным управлением над рядом намеченных им вопросов.

Ряд наших хирургов прекрасно владеет техникой, а в лице преподавателей хирургических кафедр наших 54 медвузов мы имеем и руководящие кадры консультантов.

Подготовка кадров начинается уже в вузах и продолжается в институтах усовершенствования врачей, а также на конференциях и съездах; в программу и тех, и других неизменно входят вопросы оборонного характера.

При современном развитии индустрии и химической промышленности снабжение и оснащение, к которым органы НКВ и ВСУ проявляет такой живой интерес, могут быть полностью удовлетворены. Выполнение нашей мощной промышленностью заказов на специальное оборудование, а также другие организационные проблемы ставятся под контроль хирургической общественности.

Все это преломляется сквозь призму нашего политического сознания. Будущая война будет войной двух мировоззрений, двух миропонимание с одной стороны — народ страны победившего социализма, защитник мира, с другой стороны — фашистские агрессоры, проповедующие войну против миролюбивых стран и исполненные злопыхательства против Советского Союза.

Разрешая с определенной направленностью перечисленные хирургические задачи, мы приближаемся к выполнению призыва великого вождя трудящихся товарища Сталина: «… Нужно всемерно усилить и укрепить нашу Красную армию, Красный флот, Красную авиацию, Осоавиахим. Нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая „случайность“ и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох…».

Хирургическая работа в войсковом районе

Среди литературы по военно-полевой хирургии нечасто встречаются статьи, посвященные вопросам будущей войны. Из общей текущей военной литературы мы знаем ряд произведений, написанных на тему «Война будущего». В них обсуждаются технические и организационные практические задачи, стоящие перед различными родами войск, вопросы тыла, химической и бактериологической войны. В этом отношении хирургическая литература отстала, хотя, несомненно, в этой области накопилось немало новых предложений, рассчитанных на равнение с техникой современных армий. Об этом можно судить по отчетам Международной комиссии по санитарным нормам, где происходят обсуждения нововведений в военно-санитарном деле. Но адекватны ли эти предложения с техникой и тактикой современных армий — об этом с точностью говорить не приходится. Если просмотреть отчеты по военно-санитарной службе прежних войн, то необходимо будет констатировать, что начало и конец войны резко различны между собой. Характерен в этом отношении отчет французской армии, где прямо поставлен этот вопрос, и где совершенно ясно отмечается факт неполной подготовленности и недостаток предвидения запросов будущей войны. Но это и совершенно естественное явление — во время войны выступает целый ряд факторов, на которые приходится реагировать во время их появления и производить перестройки. Это имеет место во всех областях военного дела, в том числе и военно-санитарной, и, в частности, в военно-полевой хирургии. Наконец, искание новых решений вследствие непригодности и неудовлетворительности старых решений заставляет принимать ряд новых мероприятий и перестраиваться. Конечно, никто не перевооружает армию во время войны, но каждая воюющая сторона делает целый ряд нововведений для достижения своих целей — возьмите и нашу специальность. Германская военно-санитарная служба вступила в мировую войну с правилами Бергмана с асептикой и с отсутствием представления о газовой инфекции. Французская армия не учла опасности столбнячных полей, и только во время войны Пастеровский институт начал массовое производство противостолбнячной сыворотки, доведя ее производство до 20 000 ампул ежедневно; то же нужно сказать и о газовой гангрене. Совершенно так же обстоял вопрос о первичной обработке ран, равно как и об асептике и антисептике. Всем нам хорошо известен целый ряд фактов: в германской армии — с дериватами хинина, во французской армии — с методом Карреля, в австрийской и германской армиях — с предложением Барани.

Последнее предложение созвало новое течение. С введением этой системы, если ее последовательно проводить, нужно было бы менять коренным образом систему эвакуации. Сейчас я не буду останавливаться на этом, а вернусь к нему позднее. Возьмем факт более примитивного порядка — смену повязок. Всем известно, какие конфликты возникли по этому вопросу в связи с распоряжением во французской армии об ограничении смен повязок.

Не меньше вопросов возникало и на мелких точках военно-полевой хирургической организации по вопросу об оперативных вмешательствах и срочности эвакуации. Однако, несмотря на все перечисленные факты большего или меньшего масштаба, для санитарной службы остаются основными следующие вопросы:

1. Основные функции военно-санитарной и военно-полевой хирургии: профилактика и лечение раненых, эвакуация и восстановление боеспособности их;

2. Четкость организации обеспечивает направление и преемственность работы на различных этапах и дает руководящие установки работникам с учетом тех обстоятельств, возможность и вероятность которых могут быть предусмотрены на основе опыта прошлого с соответствующими поправками на будущее. Это приобретает особо важное значение в организации хирургической помощи в войсковом районе, объем и характер которой во многом будет зависеть от боевых условий, местности, системы эвакуации (моторизованный или конный транспорт), размера санитарных потерь и пр. Достаточно посмотреть на отчеты о работе в различные периоды главных перевязочных пунктов и полевых лазаретов войскового района, и вы сейчас же увидите (по заголовкам и далее по отчетным цифрам) громадную разницу в числе проходящих бойцов, в качестве подачи помощи в этих учреждениях и, мало того, в самих функциях их. На этом последнем пункте и следует фиксировать все наше внимание особенно сегодня, потому что этот вопрос касается самого существа — функции подачи помощи в войсковом районе, и именно помощи врачебной, активной помощи, качество и объем которой решают в полном и ответственном смысле судьбу раненого.

Через организацию этой деятельности преломляются в решающем смысле четыре указанных выше функции: профилактика, лечение, эвакуация и реконвалесценция. Войсковой район участвует в жизненном претворении этих функции рядом процессов: во-первых, путем профилактики, которая мыслится в основном в форме защиты раны, которую мы признаем первично инфицированной, от вторичной и третичной инфекции, во-вторых, предохранением раненого от кровопотерь; в-третьих, подачей своевременной помощи при указанных опасностях, в-четвертых, фиксацией переломов, так как нефиксированные переломы вносят дальнейшую травму и кровотечение; в-пятых, рациональным подготовлением раненого к длительной транспортировке, в-шестых, срочным производством операции неотложного типа, куда, помимо борьбы с кровотечением, относятся ранения полостей живота, легких, черепа.

К лечению наравне с активными хирургическими процессами, только что перечисленными, относится ближайший после операционный период. Неправильно проведенный послеоперационный период сводит к нулю результаты первичного вмешательства при ранениях живота, легких, черепа и при первичной обработке ран.

По этому вопросу необходимо внести ясность. Какие современные установки мы имеем в теории и практике хирургической дисциплины?

1. Хотя всякая случайная рана, в том числе и огнестрельная, первично инфицирована, однако на основании опыта прошлой войны и послеоперационного периода в мирное время доказано, что первичная обработка раны является идеальным средством в борьбе с дальнейшей инфекцией.

2. Все полостные ранения, патологические перфорации в области живота с попаданием инфицирующего содержимого из просвета желудочно-кишечного тракта, мочевого пузыря и желчных выводящих протоков, а равно и ограниченные воспалительные очаги, как аппендицит, требуют раннего вмешательства, и чем раньше оно производится, тем лучше получается результат.

3. Ранение полости черепа при отсутствии тяжелого инсульта подлежит оперативному вмешательству, и чем оно скорее произведено, тем лучше будут результаты; в этих случаях, как и в отношении полости живота, допустимо наложение первичного шва.

4. В отношении легких при наличии гемоторакса умеренной степени требуется только покой; при угрожающих явлениях со смещением сердца в сторону неповрежденного легкого — извлечение из плевральной полости 200–300 сантиметров кубических излившейся крови; при продолжающемся кровотечении — торакотомия и манипуляция на самом легком в смысле наложения швов и пневмопексии; при открытых пневмотораксах — возможно раннее закрытие швом, при одновременном ранении легкого — обработка последнего и пневмопексия; при клапанном пневмотораксе — перманентное освобождение от воздуха полости плевры.

Возможно ли все эти показания выполнить при условиях фронтовой обстановки? На это нужно ответить положительно, но с определенной оговоркой по вопросу об эвакуации.

Залогом успеха является ранняя доставка раненых в лечебные учреждения.

При перечисленных операциях необходим покой и врачебное наблюдение: в одних случаях покой необходим по природе течения патологического процесса, в других — покой в смысле транспорта может быть и не так необходим, но неизбежно нужен регулярный ежедневный контроль. Это замечание вообще относится ко всем первично обработанным ранам, так как несоблюдение этого правила привело на фронтах, где оно не применялось, только к отрицательным результатам и тяжелейшим, с трагическим концом, осложнениям.

Обстановка боя — напряженность его — предопределяет и различную напряженность работы в лечебных учреждениях войскового района и, следовательно, характер и объем работы их, а также пространственные отношения между батальонным, полковым и дивизионным пунктами. Для иллюстрации я приведу следующие цифры возможных потерь ранеными в дивизии, взятые из доклада на международном совещании. При 4-дневном бое они таковы: 1-й день — 600–800 человек, 2-й день— 600, 3-й день — 400–200, 4-й день — 200. Легко представить себе, как это может отразиться на сроках доставки раненых, и как это скажется в отношении нагрузки медицинского состава, особенно если принять во внимание, что около 30 % раненых требует более серьезного вмешательства. Возможно, что в таких случаях могут потребоваться средства усиления. Иное дело, конечно, если речь идет о длительной позиционной войне. Здесь для работы учреждений войскового района создаются более благоприятные условия.

Однако необходимо указать, что в ряде важнейших армий в прошлую войну для дивизионного района подчеркнуто была взята установка на эвакуацию: так, во французской армии дивизионные учреждения не несли лечебной функции, ее выполняли корпусные организации, в германской армии — полевые лазареты, приданные дивизиям, являлись лечебными учреждениями, а учреждения, несущие функцию ДПМ, не несли функций лазаретов, т. е. стационирования раненых и больных. Но различные условия боевой обстановки на фронте в прошлую войну, как, например, длительные позиционные периоды, меняли указанные функции, и часто дивизионные перевязочные отряды развивали деятельность лазаретов. Так, в официальном отчете французской санитарной службы говорится, что усиленная деятельность дивизионных учреждений при позиционной войне развивалась в таких размерах, что она осуждала корпусные учреждения на бездеятельность. Однако продолжалось только в определенные периоды и потребовало пересмотра расположения и устройства помещений этих учреждений особого типа, именно блиндажного и подземного расположения.

При подземном расположении площадь обстрела орудийным огнем перестает играть роль, и действительно, французская армия имела такие учреждения на расстоянии от 800 м до 3 км.

При хорошей общей обстановке этих помещений оставалось неразрешимой задача пространственных отношений для помещения больных. Согласно описанию Мариона, в них мало было помещения для раненых (8–10–12 коек), да и операций было произведено сравнительно немного. Тем не менее, этот опыт должен быть учтен на будущее время.

В германской армии дивизионные учреждения также переходили на лазаретный тип работы. Я позволяю себе указать хотя бы на отчет Оберарцта Гише: 100 auf Verbandplal operierte Schadelverletzungen (Bruns Beitr. 106. 5).

Но нужно сказать, что обстановка у этого автора была достаточно благоприятной: он мог производить и первичную обработку ран с первичным швом. Вскоре, однако, наступили другие условия, и он, вследствие сильного обстрела, вынужден был производить раннюю эвакуацию. Таких примеров можно привести очень много. В частности, и главные перевязочные пункты царской армии в Первую мировую войну могли производить госпитализацию раненых. Из собранных мной отчетов наиболее в этом отношении характерны отчеты двух перевязочных отрядов. В них хирурги при позиционной войне производили не только полостные операции, но и целый ряд операций мирного времени. Так, д-р Грегори на 3–16 операций военного времени сделал 146 операций мирного времени. Ясно, что операции проделаны в период затишья, но они свидетельствуют об обстановке, в которой можно производить целый ряд операций, до полостных включительно. То же самое имеем мы и в отчетах других перевязочных отрядов. Лично я, работая на головном эвакопункте, получил раненых с трепанациями, с закрытым швом грудной клетки. На Двинском фронте некоторые дивизионные перевязочные отряды стояли на позициях до 5 недель неподвижно при защищенном расположении. При этом они могли производить без всякого риска полостные операции и выдерживать нужные сроки после операции.

В течение прошлой мировой войны и в русской армии, и в иностранных иногда организовывались специальные лазареты в помощь учреждениям войскового района; эти учреждения брали на себя роль усиливающих групп; при особо благоприятных условиях они производили обработку полостных ранений, переломов и челюстных ранений. Они оказывали значительную помощь, когда главный перевязочный пункт не мог самостоятельно справиться с выпавшей на его долю работой, т. е. оказать неотложную помощь и подготовить иммобилизацию для эвакуации (отчет Павлова-Селиванского и дивизионного врача Кривошеина). Отсюда вытекают принципиальные выводы для работы санитарных учреждений войскового района. При благоприятной боевой обстановке необходимо приближать по возможности операционную деятельность к фронту, а при неблагоприятной — организовывать рациональную сортировку и эвакуацию и производить лишь неотложнейшие вмешательства, направляя основную массу раненых в учреждения ближнего и дальнего тыла — дивизионные лазареты, а иногда и прямо на головные эвакопункты. Я не буду касаться конкретных форм усиления хирургической помощи на ДПМ и ДГ, хочу лишь подчеркнуть, что эти учреждения должны быть гибки в своей работе и достаточно потенциальны для развертывания большой хирургической работы со стационированием в благоприятные для этого моменты.

Встав на такой путь, ряд работников, занимающихся этим вопросом, пришел к естественной мысли создать схему минимального и максимального объема, а также характера хирургической помощи на этапах эвакуации войскового района. Я лично участвовал в обсуждении этого вопроса и взял на себя редактирование проекта схемы, которая могла бы явиться объединяющей наши взгляды и стать после ее апробации руководящей директивой в деятельности врачей, которым предстоит работать в войсковом районе.

Конечно, эта схема не решает фактически задачи приблизить помощь к раненому так, чтобы он попадал в руки врача с еще незараженной раной, т. е. в первые часы. Боевая обстановка часто не позволяет этого сделать. В боевой обстановке часто раненый попадает на ДПМ через 6–18 часов. Следовательно, нам придется, как я уже выше сказал, учесть опыт приближения хирургических учреждений к фронту со специальным их устройством.

Предложенная схема главную массу работы отводит ДПМ. Для выполнения этих задач нужна четкая организация ДПМ — размещение, расстановка сил, установление принципа правильной сортировки и пр. Работа должна быть уложена в определенную систему. Нам лично представляется дело таким образом, что нужно создать определенный путь потока раненых и уточнить функции учреждения дивизии, на котором будет производиться первая серьезная хирургическая помощь.

Функции эти следующие: 1) сортировка, 2) контроль перевязок, их исправление и уточнение показаний для операции, 3) операции, 4) послеоперационный уход: перевязки и фиксации при переломах, аневризмах, повреждениях позвоночника.

Для бесперебойного выполнения этих функций требуется прежде всего соответствующее размещение частей ДПМ: нужна большая сортировочная, откуда раненые при повреждении мягких частей и при легких ранениях направляются в отдельную перевязочную, а кровоточащие и с полостными ранениями — в одну или две операционные; из операционных после обработки ран, в случае нужды в фиксации, раненые передаются в фиксационное помещение. Сюда же направляются и все раненые с переломами простыми, и раненые, не подлежащие обработке, — сложные переломы, сквозные пулевые ранения. В войну 1914–1918 гг. такая система была введена в английской армии, и нам лично удалось это провести в Троицах под Варшавой.

В разработанной схеме редко встречается упоминание о первичной обработке ран с первичным швом. Я считаю нужным обратить внимание на этот вопрос. Первичная обработка ран и первичный шов, позволяющие получить заживание случайной раны в такие же сроки, как и чистые операционные раны, — это идеал хирургии и ее раздела — травматологии. Это есть наиболее совершенное выполнение четвертой задачи военно-полевой хирургической организации — реэвакуации. Известно, что в Первую мировую войну западные страны возвращали большой процент раненых на фронт, а в царской армии реэвакуация была по сравнению с французской и германской армиями ничтожной. Какие к этому были причины — мы уже не раз об этом говорили. И хорошо, что говорили и сделали себе из этого соответствующие выводы. Но позволим себя спросить с точки зрения учения о первичном шве, неужели этим миллионам раненых, возвращаемых на фронт, производились операции первичной обработки ран? Я старался себе ответить на этот вопрос и, насколько позволяла возможность, пытался собрать статистику случаев первичной обработки ран по литературным данным. Их сотни, тысячи, пусть десятки тысяч, но далеко не сотни тысяч. Если даже разделить 100 тысяч на 5 государств-участников войны, дотянувших ее до конца, то в среднем это даст нам по 20 тысяч на государство, а ведь вернулись сотни тысяч. Я взял книгу Барани, который, излагая свою концепцию, собрал мировую литературу по этому вопросу и не нашел там таких больших цифр. Следовательно, не только первичный шов объясняет высокий процент реэвакуации. Я касаюсь этого вопроса в аспекте массового применения. Далее, французские авторы Грегуар и Мондор, широко применявшие метод первичной обработки с первичным швом, пишут, что из 135 раненых они отобрали годных для первичного шва только 35. Опять это я привожу с точки зрения массового применения.

Гудор (Goudor) и Гросс (Gross) на 762 (382 без повреждения костей) ранения черепа только в 36 случаях нашли возможным применить первичный шов. Что же касается принципиального отношения к первичному шву, то едва ли кто-нибудь будет скептически относиться к этому. Но необходимо здесь напомнить биологию первичного шва, откуда логически вытекает определение времени, места и наблюдение за оперированными по этому методу. Ле Гранд (Le Grand) начал в этом отношении работать первым. Каждые сутки из ран, обработанных с первичным швом, он аспирпровал секрет, причем в первые сутки были найдены полинуклеары, бактерий найдено не было, или они были обнаружены внутри полинуклеаров. Часто находились палочки, сходные с C. perfringens, как свободные, так и в лейкоцитах. Эту фазу ле Гранд рассматривает как стадию аутостерилизации. Часто находили гной — распавшиеся полинуклеарные лейкоциты. Затем исчезают бактерии, и появляются мононуклеары. Характерно, что между фагоцитозом и аутостерилизацией нет параллелизма. Период аутостерилизации возможен при стафилококках и возбудителях анаэробной инфекции, при наличии стрептококков он не имеет места и поэтому в этих случаях для ликвидации острой инфекции требуется немедленно переходить на открытие раны и применение метода Карреля. Период аутостерилизации сопровождается первые 2–3 суток повышенной температурой — требуется частый контроль раны. Насколько при первичной обработке удается убрать инфицированные ткани, вопрос очень важный. Нужно откровенно сказать, что это, по-видимому, вообще не удается. Я просил после обработки раны, уже непосредственно перед закрытием раны, вырезать со всей предосторожностью кусочки ткани, и, как правило, всегда получается рост следующих бактерий: сапрофиты, Вас. Pyocyaneus, Вас. mesentericus, Вас. staphylococcus, Вас. streptococcus, Вас. perfringens. Обычно флора была смешанная, что ухудшало предсказание в смысле удачи первичного шва. Дальше, после первичной обработки и шва нужны не только наблюдения, но необходим и полный покой. Райт установил следующие два явления: первое — кровь и межтканевая плазма только в течение 2 суток обладают бактерицидностью, после этого срока кровь и плазма превращаются, наоборот, в питательную среду для бактерий; второе — бактерии, внедрившиеся в ткани, например, в мембрану суставов, влагалища сухожилий, при покое погибают, если же происходит разрушение плазмы клеток, как это может иметь место при движениях раненых частей, они попадают в межтканевую плазму, здесь культивируются и ведут к нагноению.

Итак, для первичной обработки ран и первичного шва требуется строгий индивидуальный отбор больных, а в дальнейшем покой и ежедневное тщательное наблюдение, а также обеспечение свободной циркуляции крови в области обработанного участка.

Я позволяю себе привести данные из работы Депажа, которые могут дать основание для тождества этого метода. Речь идет о ранении коленного сустава — повреждении, лечение которого в военно-полевой хирургии имело свою поучительную историю. Она хорошо известна по классическим работам Пирогова. В мировую войну Депаж имел 124 случая ранения коленного сустава, которые он лечил по трем методам — консервативному, по методу Дакэна и по методу первичной обработки с первичным швом по Кодье (Caudier).

Не менее доказательные цифры можно привести и относительно ранения мягких частей.

Также доказательны данные и относительно черепно-мозговых и легочных ранений.

Понятно, что этот метод получил всеобщее признание и начал широко применяться во всех армиях, пока война носила исключительно позиционный характер.

В последний же период войны во время сложных и обширных боевых операций этот метод, например, во французской армии по Туберу (Archiv de medicin militair, 1912) был оставлен и заменен методом, применявшимся в начале войны, конечно, с внесением в него некоторых поправок и улучшений, добытых опытом.

Быстрый и удобный транспорт способствовал развитию метода позднего шва: г/з швов, наложенных на раны в последний период войны, относится к поздним швам в учреждениях глубокого тыла.

При этом были тщательно изучены условия транспорта в отношении влияния его на течение ран у неоперированных больных при ранениях легкой и средней тяжести. Это делалось в целях разгрузки работы учреждений войскового района, на которые упала главным образом сортировка раненых и подготовка к эвакуации. На фронте в корпусных и армейских учреждениях оставались раненые, требующие неотложной помощи, и полостные раненые.

Эти блестящие результаты получены не в войсковом районе, а в тыловых учреждениях при обстановке стационаров, приближающейся к условиям работы в городской больнице или клинике.

Следовательно, наложение первичного шва без возможности стационирования больного не может производиться без серьезной опасности для судьбы больного, которая может оказаться в этом случае худшей, если совсем отказаться от первичного шва. Это положение совершенно определенно доказано практикой Первой мировой войны и последующих так называемых малых войн, главным образом колониальных, оно подтверждено также и практикой мирного времени.

Дальше необходимо здесь же определенно и ясно поставить вопрос о расширенных сроках вмешательства. Во французской литературе имеется целый ряд сообщений о применении первичного иссечения с первичным швом через 24, 48 и 60–70 часов с благоприятным течением. Раненые с фронта попадали в парижские госпитали, где и производились такие операции. Этот опыт, однако, не был принят и подвергся очень резкой критике.

Наконец, о хронометраже. Операция первичной обработки при решении наложить первичный шов не так проста, требует и времени, и опыта хирурга с хорошим знанием топографической анатомии.

На основании всех приведенных фактов и соображений во французской армии было принято за правило предложение Окинчица. Каждый метод обработки ран, как то: эксцизия с тампоном, эксцизия с применением метода Карреля и эксцизия с первичным швом, имеет свои индивидуальные показания, и последние два метода проводятся в зоне армейских лечебных учреждений; при тяжелых повреждениях с шоковыми явлениями вмешательство сводится только к защитной повязке и иммобилизации, а в некоторых случаях дополнительно производится только инцизия, без шока — только эксцизия. Интересно, что и один из творцов первичной обработки ран, Барани, придерживается такого же взгляда, и больше того, при наступательной и маневренной войне он считает невозможным даже заниматься и эксцизией, а рекомендует ограничиваться только инцизией и повязкой. Я думаю, что вопрос о первичном шве достаточно освещен.

Учитывая громадное значение метода первичной обработки ран с первичным швом для определенных видов ранений, именно: 1) предупреждение септической инфекции, 2) возможность идеального заживления в кратчайший срок, 3) громадная экономия времени в послеоперационном периоде, 4) безболезненность течения инфекции, 5) лучший функциональный результат вследствие отсутствия грубых глубоких рубцов, 6) громадная экономия материала, — нельзя, тем не менее, применять его в войсковом районе, так как там нельзя иметь условий, обеспечивающих при значительных повреждении покой и контроль в течение 10–14 дней, а также и в стационарных условиях должен быть тщательный анализ показаний к нему. Лишь при позиционной войне он в определенных случаях может быть проведен надлежащим образом. Примером этого может служить опыт Барани, который одним из первых его осуществил в условиях работы в осажденной крепости (Перемышль). Французские хирурги также применяли его только в определенных условиях, и в этом отношении характерно заявление Тубера, указывающего, что французские хирурги, когда фронт перестал быть устойчиво позиционным, отошли от метода первичной обработки ран в смысле первичного шва и вернулись к методу первичной обработки ран и транспортной иммобилизации, осуществляя принцип эвакуации из войскового района.

Обозрение современных способов лечения ран

Первая мировая война 1914–1918 гг., мобилизовавшая 58 миллионов человек, давшая до 25 миллионов ранений — поставила вопрос о лечении огнестрельных ран и о лечении ран вообще перед всем ученым медицинским миром крайне остро. С первых же дней военного времени начали появляться статьи, заметки, брошюры по этому вопросу, затем они сменились монографиями и обзорами литературы, посвященной данной теме. Вопрос одновременно с этим углублялся, — началось изучение флоры ран, были выдвинуты попытки установить закономерность преемственности появления тех или иных видов бактерий [Дистазо (Distaso)], условия, благоприятствующие инфекции ран, условия для развития длительного течения инфекции, были детально изучены условия для развития анаэробной инфекции, и соответственно этому был предложен целый ряд мероприятий как превентивных, массовых и индивидуальных, так и лечебных.

Сумма и многообразие предложений в этом направлении были столь велики, что монографии, выходящие по этому вопросу в последнее время [Бруннер, Гаца (Brunner, Gaza)], содержат сотни и тысячи цитат. Все предложенные способы лечения можно в педагогических целях разбить на три главные группы. Эти методы — физические, химические и биологические. Физический метод лечения ран по Райту называют иногда физиологическим. При этом методе главная забота сводится к дренажу раны или к заботе о более полном и совершенном удалении секрета. Прототипом этою является сухая повязка (Преображенский) и дренаж раны со всеми ее полостями. Здесь рана предоставлена самой себе, ей приходят на помощь только удалением секрета. Сюда должно отнести:

а) открытый способ лечения рая;

б) лечение ран горячей водой и горячим паром;

в) лечение влажным и сухим теплом: горячий воздух, термофор, катаплазмы;

г) лечение ран солнцем в горах, в равнинах;

д) лечение ран искусственным солнцем

При химическом методе лечения в рану вводятся химические вещества, действующие бактерицидно. Идеалом является бактериотропность таких веществ и индифферентность по отношению к протоплазме. Сюда должно отнести все вещества, применяемые в виде порошков, масел, мазей, жидкостей, применяемых или при тампонации, или в виде постоянного орошения или в виде периодического увлажнения. В последнее время являются предложения [Бир, Клапп (Bier, Klapp)] вводить антисептические вещества в глубину тканей как в целях профилактических, так и лечебных.

В отношении этого метода наблюдается сильное разногласие — многих смущает то обстоятельство, что при всех этих вмешательствах происходят разрушения ткани, распад белых кровяных телец. Критика в этом направлении и была отправной точкой при введении и укреплении физических, физиологических методов лечения. Наблюдения за мировую войну 1914–1918 гг. и многостороннее изучение ран в последующие годы, однако, все более и более укрепляют значение этого метода, и число его приверженцев растет. Все доводы против него разбиваются данными клиник. «Клинический аргумент стоит впереди всех остальных», — как сказал Поцци (Pozzi) в заседании медицинской академии, когда докладывал о способе Карреля (Carrel). И действительно, существует какое-то непонятное противоречие между доказанным на опыте фактом разрушения тканей от действия антисептических растворов и прекрасными результатами лечения ран ими же. Может быть, здесь, как предполагает Берар (Berard), играет роль усиление фагоцитоза вследствие всасывания продуктов распада лейкоцитов, действующее одновременно с уменьшением или исчезновением в ране бактерий под влиянием химических средств. Конечно, некоторое значение имеет и то, что средства эти применяются в виде омываний ран, постоянных ванн и т. д., и, следовательно, здесь получается комбинация антисептического и физиологического действия их.

Метод биологический состоит в применении превентивных и терапевтических инъекций сывороток и вакцин в форме гетеро- и автовакцин, неспецифическое активирование протоплазмы (альбумозо- и протеинтерапия). Мы намерены дать в ряде последовательных очерков освещение всех указанных здесь способов лечения — изложить способы их применения, привести клинические данные и дать биологические обоснования и для оценки их указать показания и противопоказания применения их в том или ином случае раневой инфекции.

Согласно указанному плану, мы рассмотрим физические способы лечения, и из них, в частности, открытый способ лечения. Нужно здесь сказать, что большинство физических методов для лечении есть в сущности лечение ран бестампонное.

Открытое лечение ран. Способ этот, в сущности, давний, и его судьба чрезвычайно поучительна для прогресса мысли. В течение прошлого столетия он был открыт «заново» три раза. Так, между прочим, он широко практиковался в Франко-прусскую войну 1870–1871 гг.

В основу его было положено примитивное наблюдение над заживлением ран у животных, которое протекает в полном смысле открытым. Это наблюдение с таким утверждением подверглось критике: животные, где только могут, облизывают или зализывают раны и, следовательно, очищают их от корок из секрета; далее, у животных, имеющих длинную шерсть, последняя оклеивается секретом и дает своего рода влажную камеру или струп, под которым и идет заживление. Однако эта критика не совсем верна — приходится все-таки утверждать, что у животных целый ряд ран заживает совершенно определенно открытым способом. Суть дела не в том, как и когда у животных идет заживление, а в том, что это наблюдение, точное или неточное, явилось отправным пунктом для основателей этого учения. В последнее время — время нужды и экономии — к этому способу обратились как к наиболее дешевому. В 1914 году этот метод был широко введен в целом ряде учреждений, особенно в Германии, и ряд выдающихся хирургов горячо рекомендовал его. Однако спустя некоторое время начали раздаваться сначала сдержанные критические замечания, а затем и более определенные, хотя этот способ в настоящее время не забракован окончательно.

Применение его простое. Рана должна хорошо проветриваться, высыхать, зиять в полном смысле этого слова, но не засоряться и не пылиться, особенно если этот способ приходится проводить в больничных помещениях, и не загрязняться мухами и другими насекомыми. Для достижения этого рана защищается очень простыми приспособлениями. Над ней, если можно и позволительно так выразиться, раскидывается палатка из трех слоёв марли на проволочном корсаже, по форме своей напоминающем хлороформенную маску. Импровизация в устройстве такой палатки может дать много и других приспособлений. Защищенная таким образом рана остается круглые сутки открытой. Из нее стекает через край гной или на подложенные подушки из марли, лигнина, моха, ваты и т. п., или иногда подкладывается подходящий сосуд.

Больные иногда остаются в палатах, иногда их выносят на веранды, где они, независимо от температуры воздуха и погоды, проводят целые сутки [Грифиц (Griffith)].

Клинические наблюдения над ранами, леченными этим методом, дают следующее: рана быстро подсыхает, секреция ее уменьшается при условии отсутствия омертвевающих в глубине участков тканей. Рана не тревожится, как это имеет место при перевязках, не происходит ни нарушения покоя на больной конечности при поднятиях, ни травмы грануляций, что имеет место при тампонации. Очистка раны сводится к смене поглощающих подушек и удалению корок, насыхающих на краях раны. Некоторыми авторами отмечается, что при такой способе лечения удается быстро проветривать дурно пахнущие раны. Все авторы указывают, что омертвевающие поверхностно лежащие ткани при этом способе быстро высыхают, и это дает возможность превращать влажные гангрены в сухие, чего так ревностно добивается хирург при лечении влажных гангрен при диабете, артериосклерозе, при обморожениях.

Спустя неопределенное время, когда секреция раны значительно ослабла, и начинается высыхание грануляций и распад их, чего, собственно, не следует дожидаться, — переходят к лечению ран приемами, облегчающими выполнение раны. Это вторая стадия течения и лечения раны [Клапп (Klapp)]. Моментом, проводящим такую грань, является ослабление инфекции или самоочищение раны от бактерий.

Это чрезвычайно важный момент, который заставляет быть хирурга на страже. При затянувшемся открытом лечении наступает остановка заживления, которое слагается, собственно, из двух моментов: выполнения полости раны грануляциями и эпителизацией раневой площади. Эти-то два процесса и останавливаются. Раз это наступает, нужно перейти к окклюзионным перевязкам или к применению мазей. Но здесь возникает одно соображение: окклюзионную повязку по Биру мы можем применять только при неинфицированных ранах, равно и повязку с мазями при живой инфекции не всегда желательно применять. На этот случай адепты открытого метода лечения предлагают комбинированные способы лечения: рана обливается, орошается гипертоническим раствором соли, растворами перекиси водорода, раствором квасцов или выполняется перувианским бальзамом, парафином или, наконец, покрывается несколькими слоями марли, смоченными каким-либо из упомянутых растворов. В последнее время Вернер (Werner) марлевую палатку превратил в палатку из резиновой материи и создал таким образом собственно влажную камеру.

Перечисленные здесь коррективы нужно было неизбежно ввести в метод открытого лечения ран, ибо не только происходит замедление заживления, но создается и прямая опасность для ухудшения течения ран. Если высыханию подвергаются подлежащие кости, сухожилия, сосуды и нервы на сколько-нибудь длительное время, то наступает некроз их, то есть создаются условия, углубляющие процесс.

Раз будет достигнуто очищение раны от патогенных бактерий, то от открытого лечения должно перейти к закрытому, как уже сказано. Какой это срок по времени? Ответить на этот вопрос не всегда возможно — бактериологическое наблюдение дает сроки от 2 до 3–3,5 недель.

Таким образом, при всей своей, казалось бы, технической простоте, этот способ требует, в сущности, много забот и больничной обстановки. Легко себе представить, как тщательно надо будет уложить конечность, если по этому способу будет производиться лечение при осложненном переломе. Брауном (Braun) была предложена довольно удобная шина, употребляемая при переломах голени, независимо от него была сделана почти такая же шина доктором Семеновским (ст. врач Рязанского госпиталя) для голени и для бедра. На этих шинах конечность покоится, отчасти фиксированная бинтами или мастизол-клеаловыми полосами или липким пластырем.

Ограничение по времени применения этого метода ставит неизбежно вопрос о подготовке раны после повреждения. Гаррэ (Garre) высказал афоризм: при машинных повреждениях, resp. при размозженных огнестрельных ранениях (ранения артиллерийские), лучшим дезинфицирующим средством является нож и ножницы. Затем, при подходящих условиях, рана лечится открытым способом. Применение этого способа является желательным в мирное время при повреждениях, происшедших в условиях сильно загрязненной обстановки, или где происходит размозжение тканей при раздавливающей травме — железнодорожные повреждения, при переезде колесом тяжелой телеги, экипажа или машинное повреждение, но главным образом этот метод является показанным в случаях влажной гангрены, когда нам желательно ее превратить в сухую.

Нам лично пришлось за время работы на фронте и в тыловых военных учреждениях не один десяток больных проводить по указанному методу. Самым трудным было определить момент прекращения такого способа пользования. Не находя нигде ответа и строго объективных указаний, мы применяли способ пиокультур согласно указаниям ряда хирургов [Дельбэ (Delbet)]. Пользуясь способом пиокультур, мы лишь только получили самостерилизацию гноя в термостате, быстро переходили к лечению повязками по большей части с мазями или перувианским бальзамом, а в последнее время к окклюзионным перевязкам, которые обеспечивают рост грануляциям и эпителию благодаря температуре и влажности. Не входя пока в точное описание этого метода, я в целях исторической правды должен сказать, что метод окклюзионной повязки в 1912–1913 году был предложен проф. Юрьевского университета В. П. Курчинским в одном из заседаний Пироговского общества.

О первичном шве и первичной обработке ран

Письмо первое

Для освещения и понимания настоящего полезно перевернуть нисколько забытых страниц истории медицины, а может быть, и не столько забытых, сколько для многих и неизвестных. Жаль, что у нас история медицины не входит в план преподавания на каком-либо этапе его в том или другом объеме, а ведь это, по существу, очень важно. Возьмем примеры из области хирургии: сколько было предложено операций, которые часто получали своеобразное название «операции выбора». Нельзя без замечания оставить этот неудачный термин, представляющий плохой перевод немецкого термина die Operation der Wahl. Правильнее всего было бы перевести это немецкое выражение так: «избранная операция». При таком переводе признается за данной операцией ее совершенство. В термин же «операция выбора» привходит элемент незаконченного процесса признания ценности данной операции. Но, может быть, определенная, признанная условность делает адекватной неправильную и нерусскую конструкцию с правильной, точной русской конструкцией.

По поводу ретроспективного обзора значения некоторых хирургических операций я хочу вспомнить поразительные по содержанию и значению циклы лекций Ивана Петровича Павлова о методах физиологических экспериментов, выводы из них и последующие изменения и поправки. Замечательны были и выводы Ивана Петровича: «Не могут быть оставлены без проверки и так называемые установившиеся и общепринятые мнения и положения».

Я имел счастье быть на двух лекциях, посвященных экспериментам на блуждающем нерве. Все опыты были проанализированы, и указаны извилистые пути к современному представлению.

С этой точки зрения изучение ошибок и несовершенства методики и, самое главное, методологии, часто не возвышающейся над эмпиризмом, являлось ценным педагогическим приемом формирования мысли и направленности внимания лиц, желающих заняться исследовательской работой. Это устанавливало совершенно определенное отношение к тем историческим обзорам, которые занимали от четверти до трети прошлых диссертаций. Обзоры эти из-под пера авторов диссертаций часто представляли хронологический перечень без учета конкретной обстановки, соответствующей тому отрезку времени, когда производилось то или другое исследование. Поэтому часто ни у автора самого, ни у читателя не получалось представления, как и почему автор диссертации оказался в состоянии говорить новые слова, разъяснять неясное, если, конечно, он не являлся рабским копировщиком. Интересно, что в Академии художеств копиистам вообще не дают звания дипломированного художника. В практике медицинских факультетов в этом отношении раздача академических высоких званий всегда и до последнего времени была более щедрой.

Эти соображения приходят невольно, когда задумываешься над такими хирургическими мероприятиями, которые должны будут применяться в массовом масштабе, т. е. на большом числе пострадавших и большим числом врачей. Эта категория вопросов и хирургических предложений иная, чем, например, вопрос об операции, предлагаемой и пока производимой без подкупающей убедительности, по поводу ракового поражения пищевода — в смысле удаления пищевода in toto. Операция эта заслуживает исключительного внимания по различным основаниям, и изучение ее нельзя снимать как с теоретической, так и с практической точки зрения. Не о таких операциях разумелось, когда поднималась речь о массовости; нам хочется затронуть здесь вопрос о первичной обработке и первичном шве, который в настоящее время приобретает исключительное значение, ибо ему предстоит сыграть решающую роль, которую мы недооцениваем. Я беру на себя смелость утверждать, что анатоксины, первичная обработка ран и первичный шов на основе применения анатоксинов, подкрепленных дополнительными дозами вакцин и сывороток, могут совершенно перевернуть вопросы санитарной и военно-полевой статики и динамики. При решении этих вопросов изменятся вопросы эвакуации, вопросы о сроках первичной обработки ран. В настоящее же время, когда вопросы об анатоксинах только еще ставятся и внедряются в жизнь, конкретные задачи первичной обработки и первичного шва требуют исключительного внимания. Вопрос этот не нов, и без боязни обвинения в трюизме я должен сказать, что этот вопрос был поднят Гиппократом и по-своему решен. В средние века вопрос о первичной обработке и первичном шве принимает характер дискуссионный. В 1820 г. вводятся Бруно и Лангобургом (Bruno a. Langoburg) термины prima et secunda intentio, и поднимается вопрос о первичной обработке заживления посредством первичного шва или нагноения.

Термины переходят в века, являясь свидетелями остроты и точности наблюдения и систематического клинического мышления. Раскрытие этого положения и представляет собой вся история учения о первичной обработке и первичном шве травматических повреждений от средних веков до лабораторных исследований Фишера, когда была под них подведена теоретическая база. В этой истории раскрывается значение клинического мышления и практики как предшественниц теории и ее фундамента с ясными контурами будущего здания, если под первым разуметь собрание точных наблюдений и правильной их систематизации. Боргоньони (Borgognoni) в XII веке в Италии и Мондевилль (Mondeville) в XIV веке были убежденными защитниками первичного шва, базируясь только на клинических наблюдениях.

Как глубоко этот чисто практический метод мышления владел умами медиков, можно видеть на истории развития мыслей Пирогова, и нужно удивляться, как этот метод, правильно проведенный, приближал мыслителей к объективной истине, впоследствии получившей освещение в лабораторных исследованиях.

В настоящее время современная медицина оказалась счастливой наследницей и владетельницей синтеза теории и практики, как будет видно из дальнейших строк.

Мондевилль — военно-полевой хирург, в своем руководстве хирургии отвергает зондирование ран и утверждает, что раны могут и должны заживать без нагноения, раны промываются теплым вином с целью механического удаления попавших туда посторонних тел, края раны соединяются для защиты лежащих глубже тканей от раздражающего и вызывающего нагноение действия воздуха, причем он высказывается против грубого растяжения краев раны и насильственного удаления не отделившихся от подлежащей ткани осколков костей. В частности, в отношении ран черепа он учил: при открытых ранах черепа раны следует зашивать с соблюдением определенных сроков в зависимости от окружающей среды: при теплой погоде шов дозволителен в первые 24 часа, при холодной — в течение 48 часов.

В XV веке Аргиллата (Petro Argillata), проф. Болонского университета, вырабатывает совершенно определенные показания и противопоказания, возвышаясь почти до идеи первичной эксцизии. Они сводятся в следующую схему.

Первичный шов не может применяться в следующих случаях:

1. Если рана глубока, и в случае образования нагноения в глубине гною будет трудно найти выход.

2. Если изъян вещества настолько велик, что трудно соединить края, чтобы можно было надеяться на prima intention.

3. Если рана сильно изменена вследствие «влияния воздуха» (но, впрочем, при слабом повреждении краев раны, в особенности если она не глубока, — шов может быть наложен).

4. Если рана очень сильно размозжена.

5. Если в ране развилась «apostema» (воспаление, отек??).

6. Если область ранения очень болезненна.

7. Если травмированные участки омертвели.

8. Если в рану предлежат концы переломанных костей.

9. Если рана носит язвенный характер (ulceratio — трофическая язва).

Если дать себе труд модифицировать это учение и отрешиться от разрыва времени, то нельзя не поместить ряд этих соображений на страницы современного учебника. В самом деле, здесь налицо понятие о запоздалом шве, понятие о малой и большой зонах повреждения, понятие о допустимости позднего шва при малых зонах повреждения. Намечены понятия о воспалении в ране: боль, отек, гной, омертвение. Его преемники по идее — итальянец Цезарь Магати (Maggatis, 1579) и французский хирург Беллост (Belioste, 1700) — развивают учение о значении первичного шва с биологической точки зрения, именно с точки зрения профилактики как первичного, так и вторичного нагноения, может быть, «стихийно» допуская мысль о том, что определенное количество вируса может быть преодолено живыми тканями. Именно Магати утверждал, что первичным швом можно предупредить процессы разложения в ране, а Беллост сравнивал процессы заживления раны под защитой первичного шва с заживлением костей при закрытых переломах. «Поведение природы при заживлении перелома костей должно для нас служить примером для излечения ран».

Для своего времени — мысль блестящая; в особенности, если сюда добавить требование хирургов тех веков об общем усиленном питании, о бережном отношении к травмированным тканям, о запрещении зондирования и вдавливания, воздержании от частых смен повязок, то мы получим в этих правилах живой укор современникам прошлой войны, когда понадобились приказы, запрещающие зондирование, приказы в отношении частоты перевязок и полипрагмазии — в отношении лечения ран.

Если названными хирургами не было высказано требование о первичной эксцизии, то об этом говорил и это производил Амбруаз Парэ. Это мероприятие прошло через века и для нашего времени остается доминирующим законом лечения военных ран.

Соединение первичной эксцизии с первичным швом в истории военно-полевой хирургии было осуществлено Дезо и Перси, французскими хирургами, во время боя при Невбурге (1783). Если ампутации раздробленной и омертвевшей конечности дозволительно принципиально причислить к эксцизии как родовому понятию, то в 92 случаях ампутаций бедра был применен первичный шов, и в 86 случаях было получено первичное натяжение. Для 1783 г. это историческое событие, но оно может вызвать удивление и в наши дни. Повод к такому поведению названных хирургов дала работа англичанина Элэнсона (Alanson), появившаяся в 1779 г.: Practical observations upon amputation and the after treatment London.

В чем здесь дело? Большинство современных хирургов не склонно к таким приемам, не надеясь даже при нашем антисептическом и асептическом вооружении получить такие блестящие результаты. Может быть, следует и, может быть, окажется возможным с большей или меньшей вероятностью объяснить эти результаты, полученные и доантисептическое и асептическое время так. Здесь возможны следующие предположения: во-первых, операции производились на поле сражения и иногда буквально под огнем, а следовательно, время с момента ранения до операции измерялось 1–2, 3–4 часами, во-вторых, операции делались, по-видимому, при расширенных показаниях, а следовательно, можно думать, что участки на месте ампутаций были имбибированы кровью и травматизированы. Далее нужно предполагать, что операции производились в «избранных местах» — in loco electiono. Избранием места операции руководила легкая доступность в здоровых тканях к сосудам, что обеспечивало быстроту обработки культи. Не позволяя себе настаивать на конкретной ценности высказанных предположений, я приведу все-таки один факт в пользу своих соображений: в день Бородинского сражения Ларрей самолично произвел 200 ампутаций бедра; считая по 5 минут на операцию, это составит 14 рабочих часов. Если же считать по 7 минут, то это составило бы 23 часа. Ясное дело, что в 5 минут операцию ампутации бедра с перевязкой 5–6 сосудов и перепиливанием кости и швом, если он применялся в некоторых случаях, можно производить только в области здоровых тканей, где вся анатомическая картина ясна. Хирурги знают, что иногда бывает не так легко найти сосуд, и даже крупный, в резко измененных тканях с явлениями дислокации в силу гематом.

В эти же годы Гунтером (Hunter) поднимается вопрос о первичном шве при ранениях черепа, а во время войн Наполеона Ларрей во время похода в Египет и Сирию применял первичное закрытие ран груди. В начале того же XIX столетия Монье предлагает после трепанации зашивать наглухо кожные покровы черепа. В 40-х годах Вальтеру удалось получить вживление кусков кости черепа, освобожденных при трепанации, а в середине XIX столетия Диффенбах издает оперативную хирургию, в которой имеются главы, где излагается учение о первичном закрытии ран грудин черепа без достаточно яркого описания вопроса о первичной предварительной эксцизии. Ей уделялось зато много внимания в 60-х годах прошлого столетия германскими хирургами Барделебеном и Симоном (S. Simon), которые определенно требуют иссечения краев раны. В частности, Симон предлагал сделать циркумцизию входного и выходного пулевых отверстий, а пулевой канал, особенно при его поверхностном расположении, сдавить так, чтобы стенки его пришли в соприкосновение. При ранах без пулевого канала дело ограничивалось эксцизией краев.

В начале 70-х годов в Америке, во время войны между Северными и Южными штатами, Говард сформулировал учение о первичной эксцизии и первичном шве при ранах груди, живота, называя это treatment by hermetically sealing (лечение посредством герметического закрытия). Положения Говарда признавал и д-р Шизголм (J. J. Chisholm), который расширил показания, считая полезным производить эксцизию и первичный шов и при других видах ранения.

Все перечисленные авторы не задавались вопросами этиологии нагноительных процессов ран. Вся приведенная литература — это литература авторов и прозелитов. В основе их поведения была концепция о влиянии воздуха на рану.

Против предположенного «влияния воздуха» восстал Буров (Burow), доказывая в ряде работ (1859–1870), что открытое лечение ран дает лучшие результаты, чем при лечении первичным швом. Это бала не первая брешь в учении о первичной circumcisio и первичном шве.

Как было уже сказано, вопрос о первичном шве всегда был дискуссионным, и это понятно при отсутствии асептики и антисептики, при отсутствии представлений об этиологии и патогенезе. Легко себе представить, сколько было неудач, сколько было осложнений, и сколько было по этому поводу горьких разочарований и сдачи позиций. Так, например, Симон во второй половине своей деятельности отказался от первичного шва. Барделебен очень недоверчиво относился к предложению того же Симона посредством компрессирования сдавливать до уничтожения просвета пулевой канал. Но этот метод дал, что мог, и начал избивать сам себя, вступив в ту фазу, которая является опасной для истины. Эта фаза напоминает неустойчивое качание коромысла весов: появляется положительное сообщение, оно склоняется в одну сторону, появляется отрицательное сообщение — на другую. Адекватность мышления и действительности попадает в рискованное положение, в эти моменты нужно искать другие методы, чтобы добиться изучения закономерности, более совершенно приближающей исследователя к достоверности.

К этому периоду появляется такой метод, вытекающий из учения Земмельвейса (Semmelweiss), Листера, Пастера, Коха. Имена и их учение настолько хорошо известны, что позволительно не входить в изложение их. Может быть, необходимо сделать только исключение для Земмельвейса, имя которого менее популярно среди некоторых кругов врачебной общественности. Он установил контактную инфекцию как причину пуэрперального сепсиса: через исследующий палец акушера заносятся «zersetzte tierische Substanzen» (гнилостные живые субстанции). Идея Земмельвейса не получила признания среди его соспециалистов, навлекла на него ряд неприятностей, а у него не было смелости мысли раскрыть свою идею до полного объема и включить в орбиту своего внимания и хирургические инфекционные заболевания — пиемию, сепсис, флегмону, рожи. Но у него были ясные представления об этом на основании знакомства его с трупным заражением и заразными свойствами гноя — там и тут он видел zersetzte tierische Substanzen.

Как это ни странно, но новые идеи, новые методы бактериологических исследований не отразились практически на популяризации учения о первичной эксцизии и первичном шве. Факты вызывают изумление и родят недоуменные вопросы!

Учение Листера, обнародованное в ряде работ, начиная с 1867 по 1881 г., было отчасти основано и на опытных данных Пастера, и на основании наблюдения над дезодорирующим действием карболовой кислоты канализационных вод города Карлийля (Carlyle).

Впервые метод дезинфекции ран был применен над случаями осложненных переломов в марте 1865 г. Затем начался ряд наблюдений над больными с различными видами повреждений; положительные выводы из своих наблюдений Листер опубликовал в 1867 г. Но его первые сообщения не произвели на его соотечественников впечатления.

Германия того времени оказалась более чуткой, и большинство авторитетных германских хирургов — Фолькман, Нусебаум, Тирш (Volkmann, Nussbaum, Tiersch), из военно-полевых хирургов Шульце (Schulze) — восприняло идеи Листера.

Однако во время войны 1870–1871 гг. этот метод ни Фолькманом, ни Тиршем использован не был по причине малого знакомства с техникой его применения, да и потому, чти во время работы в войсковом районе этот метод оказался слишком громоздким.

В дальнейшем тогдашние хирурги Рейер и Бергман в мирное время широко применяли изучали метод Листера, и в войну 1876–1877 Рейер применял его на Кавказском фронте. Для него были созданы исключительно благоприятные условия, а Бергман, работавший на главном фронте, этим методом не пользовался; он производил окклюзионные повязки, был сам удовлетворен ими, получив чрезвычайно эффективный результат при лечении 14 пулевых повреждений коленного сустава. Эти случаи были показаны Н. И. Пирогову, который приветствовал достигнутые результаты. В дальнейшем это легло в основу учения Бергмана о лечении огнестрельных ранений. Таким образом, на судьбе первичного шва идея Листера как будто ничем не отразилась, и притом в течение двух больших кампаний.

В чем здесь причина? Метод Листера по своему существу как бы отодвигал вопрос о первичном шве на задний план. Для Листера в смысле заживления было безразлично, закрыта рана или открыта, для него была ясна этиология, и причину нагноения он уничтожает непосредственно, а асептическая рана должна быстро заживать без общих явлений интоксикации и без местных нагноений. Это, пожалуй, можно объяснить и влиянием учения Гунтера о заживлении ран. Он учил о заживлении ран первичным натяжением, о заживлении ран под струпом и о заживлении с нагноением, причем он придавал большое значение заживлению ран под струпом как абортивному лечению нагнаивающихся ран.

В дальнейшие годы Шиммельбуш обосновывает учение об асептике на основе успехов бактериологии. Хотя асептика не решала вопроса о лечении инфицированных ран, тем не менее, вопрос о первичном шве в период господства учения об асептике не активируется.

Я считаю, что это может быть объяснено замечательной работой Преображенского о физических свойствах перевязочного материала. Эта работа была известна за границей; в 1897 г. она была напечатана Е Ann. de l’lnstitut Pasteur под заглавием «Le bases du traitement antiparasitoire des plaies». На русском языке им издана работа «Физическая антисептика при лечении ран» (1894). В этой работе даны были теоретические обоснования возможности лечения инфицированных ран асептическими повязками. Это, вероятно, повлияло и на настойчивость Бергмана — проводить последовательно учение об окклюзионных повязках и в условиях военно-полевой работы. Теоретические обоснования и указания Эсмарха на сложность и затруднение проведения асептических методов листеровского характера, да, наконец, опыт Русско-турецкой войны привели Бергмана к утверждению, что при огнестрельных ранах достаточно одной окклюзионной повязки. Так это мнение и держалось на протяжении ряда лет, как мы увидим дальше, до Первой мировой войны включительно. Иногда защитники учения Бергмана и представители его школы допускали и при окклюзионной асептической повязке применение антисептических.

Со времени работ по асептике и работ бактериологов школы Пастера и Коха накопился громадный материал о действии на бактерии целого ряда химических, органических и неорганических веществ. Правда, испытания дезинфицирующих средств в пробирке и на живых объектах показали различное действие их, а неудача дезинфекции ран, произведенной в различных модификациях на экспериментальных животных, дала право Шиммельбушу и его шефу Бергману отрицать возможность уничтожить бактерии в ране. В определенных случаях это так и есть. Но заключение носило характер слишком большого размаха: Бухнер (Buchner) еще в 1878 г. доказал, что если применение антисептических средств не умерщвляет до полного уничтожения микробов, тем не менее, свое действие оно имеет, подавляя размножение бактерий, т. е. ослабляет их вирулентность.

Безуспешность очищения ран антисептическими веществами во многих случаях объясняется следующими моментами: во-первых, не учитывался принцип цитофилаксии, а во-вторых, для эксперимента брались иногда спорообразующие бактерии (опыты Шиммельбуша с бациллами сибирской язвы). Однако были и положительные факты, когда создавалось благоприятное соотношение цитофилаксии и избирательной бактериотропности дезинфицирующих средств, но система еще не родилась.

Вот в это-то время напечатал Лангенбух в Dtseh. med. Wochenschr. (1892) статью под заглавием «О первой помощи легко раненым на поле битвы».

В ней он пишет:

«Во время Сербо-болгарской войны раны очень часто припудривались йодоформом и перевязывались бинтами. Однако они были инфицированы и нуждались в хирургической обработке в нашем лазарете в Софии. Мы видели очень мало йодоформированных ран, которые излечивались без хирургического вмешательства. Тогда укрепилось у нас убеждение, что только немедленное полное закрытие раны является единственно возможной формой асептики и делает в большинстве случаев ненужным дальнейшее применение антисептики».

Дальнейшие рассуждения в этом направлении и продолжавшиеся наблюдения в мирной обстановке сформулированы в лозунге лапидарного стиля: «Ни антисептики, ни воды, ни искусно наложенных отнимающих время повязок». Руководиться этими лозунгами — это значит брать иглу, нитку, иглодержатель и шить… Автор этих лозунгов так и делал. При линейных ранах даже значительного протяжения накладывается непрерывный шов. После швов накладывается липкий пластырь для фиксации бактерий на коже (сравни клеол и мастизол Финка и Эттингера). Такое рассуждение повело Лангенбуха к созданию своего рода стратегии в обработке ран на поле битвы. Он предполагает, что в будущих войнах число раненых достигнет 100 000. Врачи будут заняты тяжело раненными, а легко раненные, которых будет большинство, останутся без надлежащей обработки и будут подвергнуты опасностям осложнений и затяжного течения и, следовательно, не смогут быть возвращены в ряды бойцов. А это представляет большую опасность для армии и народа. В этом отношении он идет очень далеко по организации массового обслуживания: каждый раненый должен быть снабжен перевязочным пакетом, стерильной иглой и ниткой. Шов в крайнем случае накладывается не врачами, а вспомогательным, специально инструктированным персоналом. Но не все раны следует шить; маленькие входные отверстия до 1 см просто заклеиваются пластырем. Раны большего размера зашиваются, особенно на таких участках тела, где повязка очень легко соскальзывает и может, в свою очередь, внести вторичную инфекцию.

Что же касается первичной инфекции при пулевых ранениях, то, по Лангенбуху, она маловероятна: по его мнению, температура пули сама в состоянии уничтожить и ослабить инфекцию.

Если разобрать теоретическую концепцию и практические выводы Лангенбуха, то первая сводится к следующему.

1. Большинство пулевых ран следует рассматривать как неинфицированные.

2. Окклюзионная повязка не предохраняет рану от первичной инфекции, если она уже имела место.

3. Окклюзионная повязка при зияющей открытой ране может сама повести ко вторичной инфекции при соскальзывании и трении о раненые ткани.

4. Шов предохраняет от вторичной инфекции.

5. Шов, наложенный на первично инфицированные раны, может быть снят при контрольном осмотре.

6. Операционное поле, т. е. место наложения швов, не следует подготовлять применением жидкостей из опасения загрязнения раны.

7. Растворы химических веществ, уничтожающие бактерии в пробирках, не достигают цели дезинфекции в ране.

Практические и организационные выводы.

1. Шов накладывается на поле сражения.

2. Вторичная инфекция сшитой раны предупреждается липким пластырем.

3. В войсковом районе наложение швов при недостатке врачей поручается вспомогательному персоналу.

Практика давала Лангенбуху оправдание его предположений: наблюдения во время Сербо-болгарской войны и в больнице в мирное время, на десятках и сотнях случаев, оправдывали теоретические рассуждения и практические мероприятия.

Представленный Лангенбухом доклад во время хирургического конгресса в Берлине в том же году встретил резкую критику в отношении как теории, так и практики. Это и понятно: доклад был сделан в неблагоприятный исторический момент. Ведь это время было временем триумфального шествия асептики, и пионеры ее были особенно требовательны к скрупулезному соблюдению всех деталей этой системы. Я сам был учеником исключительно строгой асептической школы проф. Цеге-Мантейфеля, о котором я храню светлые воспоминания, исполненные сердечной благодарности за мое «асептическое воспитание». Естественно, критика пошла по двум направлениям: 1) первичной стерильности пулевых ран, 2) опасности первичного шва через неочищенную кожу, 3) опасности контактной инфекции со стороны вспомогательного персонала, и притом в тяжелой фронтовой обстановке, и, наконец, 4) классификации ран — как легких, так и тяжелых. Правда, результаты лечения и больные, которые были представлены Лангенбухом, не вызывали недоверия, но, с другой стороны, не вызывали и энтузиазма.

Таким образом, со стороны классического учения об асептике предложения Лангенбуха были отвергнуты, и сам он в дальнейшем перестал заниматься этим вопросом, подавленный, как говорили его друзья, выступлениями против него всех авторитетных германских хирургов того времени (Брунс, Регер, Меснер, Лауэнштейн, Кениг, Эсмарх, Тренделенбург, Барделебен) и, наконец, школой Бергмана.

Сторонников было мало, и среди них наиболее объективным был Клебе, который изучал состояние пулевых каналов на секционном материале. Он доказывал на ряде случаев, как он мог убедиться сам, что пулевые каналы в мозгу, печени, легких, селезенке заживали per primam intentionem, если они не имели непосредственного контакта с внешней средой. Кохер, который допускал возможность шва, но указывал на опасность поручения неопытному персоналу накладывать такие швы, внес предложение в качестве материала для швов употреблять проволоку.

Характерно, что Лангенбух, зная о предложении циркумцизии краев раны, отвергал ее, думается, по следующим соображениям: опаснее мыть окружность раны и зашивать с грязными растворами, чем не мыть. Но как бы то ни было, хотя и без формулировки, но предложение Лангенбуха и его опыт утвердили, правда, как неосознанный во всей яркости следующий факт: несмотря на инфекцию, которая присуща почти всем огнестрельным ранам, возможно получить prima intentio за счет иммунобиологических процессов в тканях и организме — факт, получивший свою оценку и признание только в конце мировой войны 1914–1918 гг.

Лишь только закончились дебаты по концепции Лангенбуха своеобразной игривой репликой Тирша: «Итак мы сделаем хорошее дело: раны, как и прежде, оставим открытыми, а дискуссию закроем», как делается на ту же тему сообщение Фридрихом (Friedrich) в 1897 г. Вопрос, поднятый Лангенбухом, был очень интересен и должен быть отнесен к числу вопросов, способных будить мысль, ставить на очередь новые и новые вопросы.

Так является ряд работ Фридриха первичной эксцизии, работа Римана (Zur Behandlung der Kompliecirten Frakturen), в которой автор приводит обозрение лечения по принципу первичной обработки осложненных переломов с первичным швом. Это является как раз ответом на требование, предъявленное к Лангенбуху Тренделенбургом: доказать эффективность его предложения на больных с открытыми переломами.

Но ни Фридрих о Лангенбухе, ни Риман о Фридрихе, а также и о Лангенбухе ничего не упоминают. Странное бытовое явление, но очень заразительное! К сожалению, оно часто повторяется и в наши дни. Когда его наблюдаешь и испытываешь, приходится утешаться и радоваться, что ты не всегда работаешь впустую, если и другие делают так же, как ты.

Фридрих утвердил принцип первичной эксцизии из-за скептического отношения к возможности удаления бактерий химическими средствами. Это, в сущности, — механическое удаление вероятных очагов инфекции. В течение шести часов, согласно его всем известному теперь мнению, это еще только местная инфекция, но не очаг, откуда начинается резервирование. Последнее начинается после шести часов.

Фридрих рекомендует удаление раненой кожи, мускулатуры, костей, вырезывая края ран на глубину нескольких миллиметров и более. И далее, Фридрих выставляет второй важный момент своего предложения: «Если иссечение проделано тщательно, и проделано в промежуток времени между 5–6 часами после повреждения, то мы можем наложить на рану швы».

При более продолжительных сроках между повреждением и обработкой Фридрих оставляет рану открытой. Свою работу Фридрих докладывал на германском конгрессе 1897 г., причем вопроса о первичном шве в докладе не касался, а г. своем выступлении в 1905 г. он говорил о применении своего метода только при небольших ранениях. В противоположность Лангенбуху, он не касался вопроса обработки огнестрельных ран мирного или военного времени.

Упомянутая выше работа Римана говорит о том, что Риман практически пошел дальше: он провел с первичной обработкой и первичным швом 72 случая осложненных переломов и получил в 55 случаях первичное заживление; во второй серии на 144 случая с обширной травмой мягких тканей он получил в 86 случаях первичное заживление.

Так обстояло дело с учением о первичной эксцизии и первичном шве: Лангенбух отвергнут, Фридрих признан; первый говорил о военно-полевых ранениях, второй — о травме мирного времени, и довольно скромно и сдержанно.

В отношении военно-полевой хирургии учение Бергмана об асептической окклюзионной повязке оставалось незыблемым не только в Германии, но и в других странах. Русско-японская война прошла в отношении первичной эксцизии и первичного шва под знаменем учения Бергмана: и русские хирурги во главе с проф. Цеге-Мантейфелем и Вреденом, и финские во главе с проф. Фальтиным проводили принципы Бергмана. Войны на Балканском полуострове в 1912 г. также не принесли ничего нового, что особенно удивительно потому, что на этой войне был и Фридрих. Однако он оказался очень сдержанным в отношении эксцизии и первичного шва. В частности, в отношении ранения черепа он не пошел дальше того, что было сделано в русско-японскую войну группой Цеге-Мантейфеля. Он высказался как-то очень опасливо в отношении этого вида ранений: «В мозгу мы имеем орган весьма благоприятно обеспеченный в отношении кровоснабжения, но плохо обеспеченный в отношении реактивных явлений со стороны соединительнотканных компонентов (глии)».

В отношении тангенциальных и бороздчатых ранений он высказался за срочное вмешательство, но с очень бережным отношением к костям черепа, советуя ограничиваться минимальным расширением пулевых отверстий. При трансверзальных ранениях он советует вообще воздержаться от первичного вмешательства.

В сравнении с хорошо известными по японской войне данными д-ра О. М. Хольбека это уже шаг назад.

Все это оставляло схему Бергмана в отношении огнестрельных ранений стабильной.

Характерно, что и французская хирургия перед мировой войной, хотя и без упоминания имени Бергмана, имела ту же установку в отношении огнестрельных ранений, как это видно в книге Фурместро «История французской хирургии», выпущенной в 1936 году. В главе о мировой войне 1914–1918 гг. он удивляется тому, как мало задумывались его коллеги о будущей войне, и иронически замечает, что «их горизонт перспективного мышления не простирался дальше забора военных казарм и госпиталей и, следовательно, какой-то новой установки». Системы же хирургической стратегии не существовало, и французской хирургии пришлось перестраиваться на ходу, отказываясь от исключительного пользования асептическими повязками; перестраивалась схема расстановки лечебных учреждений войскового района, заново решались вопросы эвакуации, и создавались новые формирования медицинских кадров, в частности, «хирургических групп усиления» и «армейских консультантов».

Первичная эксцизия и первичный шов

Письмо второе

В начале войны 1914–1918 гг. порвалась литературная связь не только с нашими противниками, но и с союзниками. Это было непонятно — как раз во время войны нашему Военно-санитарному управлению следовало бы организовать не только свою собственную, самую широкую, но и самую точную осведомленность по мероприятиям у союзников и у противников, хотя бы через нейтральные страны; далее, осведомить всех начальников фронтов, армий, правление Красного Креста, Земского и Городского союзов и консультантов об этих мероприятиях. Ни того, ни другого, ни третьего сделано не было. Кое-что, и нерегулярно, получалось в тогдашних книжных магазинах. Хотелось думать, что если мы, рядовые работники, не осведомлены, то, может быть, где-то в недрах тогдашнего Военно-санитарного управления, где так царил бюрократический бог, все-таки есть этот материал, но он «засекречен». Как оказалось впоследствии, когда я получил возможность рассмотреть «секретные залежи», там ничего не было, за исключением чисто формальных приказов.

Военно-санитарное тогдашнее руководство даже не сумело использовать взятых в плен самого Барани и Егера, начавших уже тогда работать над проблемой первичного шва, — Барани был возвращен в Австрию, а Егер погиб от сыпного тифа в Иркутске. При этом у Барани перед возвращением на родину отобрали копии его работы. Какую судьбу им уготовили цензурные учреждения — остается неизвестным: во всяком случае, Военно-санитарное ведомство об этом или не знало, или не сумело ими воспользоваться. Не знаю, но во всяком случае использование копий не было бы даже плагиатом, так как к этому времени подлинник был уже напечатан. Интересно также здесь и следующее: американцы регулярно получали во время войны германскую литературу, и Кушинг написал Барани письмо 10.11.1916 г.

На фронте уже с первых месяцев чувствовалось отсутствие военно-санитарной и, в частности, военно-полевой хирургической стратегии. Появились грозные случаи анаэробной инфекции, грубейшим образом нарушалась система асептики и антисептики, отвратительно производилась иммобилизация, царила какая-то вакханалия ампутаций, вставлялись преступным образом турунды, превратившиеся в затычки раневых отверстий, транспорт носил характер долгожданного и случайного, расстановка врачей принимала циничный характер, эвакуационный процесс превращался в путь продленных и отягощенных предсмертных страданий.

Все это не внушало мысли военно-санитарному руководству послать, если можно так выразиться, военно-санитарных атташе к союзникам и поручить нашим атташе в нейтральных странах гнать и гнать к нам литературу. Как это ни грустно за оскорбление своего народа, а нужно в отношении наших бюрократов перефразировать выражение Фурместро: если французские военно-санитарные заправилы имели границы своего горизонта в заборах госпиталей, то у наших заправил этой границей были абрисы их носа, согласно пословице: дальше своего носа ничего не видно.

Было бы несправедливо замалчивать деятельность, инициативу и порывы врачей улучшить положение, сгладить провалы, создать разумное, новое и в деле организации, и в деле лечения. К числу светлых моментов нужно отнести работу д-ра Бритнева, который первый и самостоятельно начал применять первичную обработку и первичный шов при определенных видах черепно-мозговых ранений. Об этом сообщил мне мой друг Н. Н. Петров. Это была волнующая новость, возбудившая сначала недоверие у меня, ученика школы Цеге-Мантейфеля. Но убеждение в том, что непонимание факта не дает права на его отрицание, заставило меня написать письмо своему учителю д-ру Хольбеку, который мне сообщил о том, что д-р Барани бывший у нас в плену, производил первичную обработку и закрывал освеженные раны первичным швом, иногда наглухо, иногда с турундой между кожных краев, и первичный шов способствовал быстрому заживлению, предохраняя мозговую ткань от травм турундами и тампонами.

Попытки добыть работы Барани и связаться с д-ром Бритневым мне не удались; последнее — потому, что на нашем участке развились ожесточенные бои, и отлучаться было нельзя. Но это сообщение дало мне повод собрать литературу.

Хронологически Барани был первый, который сообщил о своих наблюдениях по первичной эксцизии и первичному шву при черепно-мозговых ранениях за время с ноября 1914 г. по 19.IV.1915 г., и соответствующая работа появилась в печати 20.V.1915 г. в Wiener Klin. Wochenschr. под заглавием: «Primare Wundnaht bei Schussverletzungen speciell dcs Gehirns».

Но одновременно с ним и независимо oт него учение о первичной эксцизии и первичном шве, а пожалуй, даже и раньше, чем он, стали проводить в жизнь Делоре и Жак Кохер (Delore и J. Koeher), которые 15.VI.1915 г. произвели первичную эксцизию и положили глухой шов при ранении коленного сустава. Англичанин Грей (Gray) около того же времени сообщил, что он начал применять первичную эксцизию и первичный шов уже с ноября 1914 г.

Нас интересует, почему ряд людей независимо друг от друга и утверждая независимость от предыдущих работ (допустим, что это факт) приходят на различных пунктах фронта мировой войны, работая в разных условиях театра военных действий, к одинаковым выводам и устанавливают почти тождественные методы работы. Ведь из исторического обзора было видно, что первичная эксцизия предлагалась и по-своему обосновывалась, что первичный шов предлагался и тоже обосновывался. Первичная эксцизия и закрытие раны тоже предлагались, и на травме мирного времени это было блестяще доказано Риманом на громадном материале осложненных переломов. В частности, Бергман предлагал и произвел в пяти случаях первичную обработку и первичный шов при черепно-мозговых повреждениях, правда, в мирное время.

Очевидно, создалась какая-то общая на всех фронтах ситуация, которая повелительно повела к однородным заключениям, противоположным установкам, существовавшим до войны. Это было вызвано изменением характера вооружения армии и изменением тактики боев, а именно, массовостью артиллерийского огня. Уже в Франко-прусскую и Русско-японскую войны начиналось увеличение числа артиллерийских ранений по сравнению с прежними войнами, как это можно видеть из помещенной ниже таблицы.

В мировую войну 1914–1918 гг. артиллерийские ранения вырастают до поразительных размеров. Общие валовые цифры складываются в следующие отношения по годам:

в 1914 году артиллерийских ранений — 75,00 %, ружейных — 23,00 %,

в 1917 году — 67,03 %; 11,65 %,

в 1918 году — 61,00 %, 15,00 %,

недостающие проценты падают на новые способы поражения:

в 1914 — 2,00 %,

в 1917 — 21,32 %,

в 1918 — 24,30 %.

Несмотря на новые виды вооружений, выводящие из строя бойцов, — авиация, газоотравления, — все-таки мы видим малое изменение в отношении артиллерийских повреждений и пулевых ранений.

Для выяснения поставленного нами вопроса важны данные 1914 и 1915 гг., когда и возник вопрос о первичной эксцизии и первичном шве. Массовый артиллерийский огонь, принимающий характер ураганного боя, определил характер ранений и, наряду с тяжестью их, неправильностью хода раневого канала, — частоту слепых ранений, исключительную наклонность этих ран к осложнениям. Невиданные размеры анаэробной инфекции с тяжелым течением и ужасающей смертностью, достигающей 80–95 % при абсолютном числе только в германской армии до 150 000 (Franz) и не меньшим числом во Франции. Там родился термин «тетанические поля», заставившие Институт Пастера ежедневно выпускать 20 000 флаконов антианаэробной сыворотки, всего же за время войны было выпущено 6 000 000 различных сывороток, в том числе только за 1918 г. было выпущено 380 000 доз противостолбнячной сыворотки. Не без основания французская палата депутатов имела по этому поводу жаркие дебаты. Германцы анаэробную инфекцию назвали «бич божий».

Вот моменты, объясняющие однородный сдвиг в учении о лечении ран, вот причина, почему система Бергмана, молчаливо принятая во всех армиях с окклюзионной асептической повязкой, — с первых же месяцев войны потерпела крах.

Вот что говорилось в начале 1915 г. в Брюсселе по поводу характера ран: было отмечено несравненно большее число артиллерийских ранений, чем пулевых. Далее было отмечено, что первые дают очень высокий процент осложнений, что объясняется, во-первых, тем, что осколки гранат загрязнены землей, вносят с собой частицы камней, дерева, одежды, обуви и часто химические вещества, во-вторых, характер артиллерийских ран гораздо неблагоприятнее сравнительно с пулевыми ранениями: вследствие сокращения иногда нацело перебитых или разорванных мышц грязь и инородные тела попадают с сократившимися мышцами далеко в глубину раны, создаются карманы и полости с нарушенными участками различных тканей (мышц, фасций, костей, костного мозга и др.), где бактерии имеют прекрасную питательную среду. Если дело обстоит таким образом, то каждое без исключения ранение осколками гранат является резко инфицированным, здесь создаются исключительно благоприятные условия для развития инфекций [Гаррэ (Garre)].

Это было общее впечатление, и приблизительно в тех же выражениях делились своими впечатлениями хирурги всех армий, и в административные центры Военно-санитарных управлений в массе шли рапорты с фронтов.

Но, кроме того, дело еще осложнялось и тем, что артиллерийские ранения дают большее число слепых ранений, чем пулевые, а там, где имеются сквозные ранения, раневой ход представляется извилистым, негладким, с массой зигзагообразно расположенных бухточек, с многогнездными скоплениями кровяных сгустков.

Величина ран была также поразительна. На перевязочных пунктах можно было видеть раненых в буквальном смысле со снесенными участками грудной клетки, с вырванными покровами живота, с развороченными бедрами и поясницами. Это были раненые с обширной, дотоле невиданной зоной повреждения. Осмотр полей битвы с неубранными ранеными и после их уборки производил тягостное впечатление силой поражения.

Все это разрушало представление о значении индивидуального пакета, об асептической повязке.

У всех быстро сознание откочевало от окклюзионной повязки к обширному активному вмешательству — сначала к механической очистке, вскрытию каналов, расщеплению гематом, к воронкообразному тампонированию и дренажу. Но и этого оказалось мало: газовые инфекции росли, нагноения были часты, наряду с асептикой, потерпевшей также крах, выступают антисептические мероприятия, но они, за исключением метода Карреля, оказывались малоэффективными. Это ведет к требованию эксцизии и, возможно, настойчивому удалению снарядов при слепых ранениях. В этом отношении даже были примеры слишком большой активности. Один германский хирург Гаррэ (Garre) давал совет пальцем нащупывать инородные тела, предпочитая опасность дополнительной травмы и возможность вторичной манипуляционной инфекции опасности первичной инфекции, в наличии которой не было сомнения, а была глубокая уверенность. По-видимому, мысль этого хирурга работала так. Вопрос о первичной эксцизии привлекает все большее и большее число хирургов, и, наконец, после оформления этого взгляда создастся новая система обработки ран, более активная, которую Шапю характеризует термином «epluchage».

Эта система в свою очередь поставила ряд биологических вопросов.

1. Об инфицировании ран вообще и, в частности, раневых ходов.

2. О быстроте развития инфекции ран.

3. О зонах повреждения канала огнестрельных ранений, об исследовании соседних с полостью раны участков.

4. О глубине и территории эксцизии.

5. О применении промывания ран до и после эксцизии.

6. О сроках очистки ран.

7. О вторичном шве при наступлении стерильности ран.

Данные по всем этим вопросам, как будет дальше изложено, оказались нужными и для обоснования учения о первичном шве.

В отношении очистки ран в период эксцизии создал своего рода эпоху метод Карреля, и французская хирургия удержала этот метод до конца Первой мировой войны, сделав отступление в пользу первичного шва в третий период войны, чтобы возвратиться к нему в последней фазе войны, когда начался период маневренных боев.

1. По первому вопросу были произведены хорошо всем известные исследования ряда авторов. В этом отношении из многочисленных данных различных авторов наиболее точны и демонстративны данные Шукевича, Левена, Поликара, Фелина, Мердведеля. В громадном числе случаев названные авторы, признанные авторитетными, находили возбудителей нагноения: они отсутствовали лишь в ничтожном проценте случаев. Во время войны эти исследования обогатились изучением анаэробных бактерий в отношении их родов, семейств и их патогенности. Исследования велись в различных странах. К сожалению, в течение войны не были найдены способы быстрой ориентировочной диагностики в отношении возбудителей анаэробной инфекции. Но громадным достижением нужно признать прочно установленную классификацию их и их характеристику в отношении клинической картины, характерной для каждой группы анаэробных бактерий — Вас. perfringens, Вас. oedematicus, Вас. oedema malignum и Вас. hystoliticus и для анаэробного стрептококка. Не был также изучен метод иммунизации анатоксинами. Установлена частота находок бактерий тетануса и вульгарных возбудителей нагноения, а также изучены явления синергизма анаэробов и аэробов.

Но этого для мероприятий первичной эксцизии было мало: был поднят вопрос о локализации возбудителей инфекции в различных отрезках огнестрельных каналов. Он очень жизненный: когда встал вопрос об эксцизии, то тотчас же возник ряд детальных вопросов: если рана была невелика, то затруднений эксцизия не представляла; если огнестрельный канал был небольшого протяжения, то вопрос решался тоже просто; если же канал имел большое протяжение, например, с диаметральным расположением через бедро или продольное вдоль бедра, то здесь предстоящая операционная травма по иссечении канала могла вызвать ряд затруднений; или ранение было слепое с неизвестным протяжением канала. Даже рентгеновское исследование не всегда могло дать точное представление о длине канала; канал мог быть извилистым. Наконец, самое важное — пулевой канал проходил по соседству с нервно-сосудистым пучком.

Рассмотрим в этом отношении: 1) слепые ранения пулевые, 2) слепые ранения осколками гранат, 3) сквозные ранения пулевые, 4) сквозные ранения гранатными осколками.

При слепых пулевых ранениях при бактериологическом исследовании оказалось, что пулевой канал по всему протяжению равномерно инфицируется только как исключение. Обычно имеется более засеянный микробами участок около входного отверстия и гнездо бактерий в непосредственной близости около инородного тела. Середина канала в большинстве случаев мало инфицирована. При этом в смысле нагноения наблюдают: очаги развившейся инфекции у входного канала — чаще всего, на втором месте стоят абсцессы около инородного тела, ранние и поздние. Иногда же инородное тело не дает абсцесса, обрастая грануляционной тканью и являясь очагом дремлющей инфекции. На третьем месте стоят абсцессы в середине протяжения пулевого канала.

При ранении осколками гранат обсеменение бактериями охватывает весь канал и бывает всего сильнее выражено, а сама флора разнообразнее, чем это наблюдается при ружейных пулях.

Среднее место занимают ранения шрапнельными пулями. Здесь идет речь об областях тела, не содержащих обычно бактерий, как это имеет место в желудочно-кишечном тракте, в области легких, придаточных полостях черепа и лицевого скелета.

2. К этому вопросу примыкает непосредственно и второй вопрос — о быстроте развития инфекции. Фридрих на основании своих исследований ставил определенные сроки, в точение которых развиваются общие явления инфекции. Это 7–8 часов. Эти сроки рассматривались как сроки латентной инфекции, инкубационный срок. Но и в опытах были колебания в ту или другую сторону.

Клинические и бактериологические параллели в этом отношении дали еще более широкие границы диапазона. Наряду с ранними проявлениями инфекции в течение 5–7 часов в виде ясно развившихся флегмон при заражении стафилококками и стрептококками и развития анаэробной инфекции в виде бронзовых окрасок и отеков с явным наличием газов, наблюдались и случаи более длительных сроков, в которые выступала картина развивающейся инфекции, иногда к концу вторых суток. Клинические наблюдения, а их было много миллионов, дают в этом отношении исключительно ценный материал, основанный на больших цифрах. Эти колебания всякий раз зависят от многих причин.

В общем за время войны в этом отношении наблюдения вылились в следующую формулировку: сроки развития инфекции и длительность инкубационного периода очень различны. Сроки, указанные Фридрихом, хотя и дали для клинического мышления важные теоретические основы, но они не могут быть признаны как абсолютные для клинической практики. Инкубационные периоды у людей не только в мирное, но и в военное время подвержены значительным колебаниям. Быстрота развития инфекции в военной патологии зависит от рода, качества бактерий, термических и химических вредностей, а также и специфического действия токсинов определенных видов бактерий. Конечно, при этом играет и важнейшую роль характер раны; ее размеры, глубина, степень и род повреждения прилежащих тканей, нарушение циркуляции крови, также механическое нарушение покоя раны при неумелой первой помощи, общее состояние больного и характер оказанной первой помощи. В отношении значения общего состояния больного на развитие инфекции (желая избавить себя от подозрения в трафаретности) я позволю себе привести указание на очень оригинальный, но прошедший как-то незаметно для последующих поколений доклад на Международном хирургическом съезде, бывшем в 1898 г. в Москве, о влиянии шока на инфекцию. В этом докладе сообщались результаты опытов над развитием инфекции в условиях создания шоковых состояний. Шоковые состояния вызывались без нанесения добавочных травм или кровопусканий: это было главным образом воздействие на органы чувств и анализаторы.

Материал этого доклада заставляет задуматься и невольно переносит мысль к значению нервной системы в иммунобиологическом состоянии организма.

3. Упоминание о степени и роде повреждения прилежащих тканей нужно усилить. Дело в том, что разящий снаряд, кроме, того, что он причиняет изъян вещества у места своего прохождения, производит вследствие большой живой силы повреждение тканей не только в ближайшем соседстве, но и в расположенных довольно отдаленно.

В этом отношении особенно поучительны данные гистологических исследований при отвесных пулевых ранениях черепа и тех случаев закрытых травм мозга, когда наблюдаются явления противоудара. При тщательном гистологическом исследовании по ходу мысленно продолженной линии полета пули, resp. снаряда наблюдается линейное расположение точечных кровоизлияний, проходящих через весь мозг диаметрально. Это дало повод поставить в литературе вопрос об уточнении термина «противоудар» и «продолженное — отдаленное — действие».

Такие же очень распространенные точечные кровоизлияния наблюдаются и при касательных ранениях как в мозгу, так и на периферических нервах при ранениях соседних с нервом территорий.

Приведем более грубые примеры. Борст (Borst) описал случаи своеобразных изменений почек при выстрелах в поясницу. При гладких пулевых ранениях через поясничную мускулатуру неоднократно наблюдались своеобразные изменения почек, которые выражались, если случаи не заканчивались смертельно, гематуриями. В случаях же секции Борст находил, что при этом в почке иногда наблюдаются трещины почти линеарного направления, идущие через орган с передней на заднюю поверхность. Эти случаи, по мнению Борста и Геневейна (Genewein), являются демонстрацией отдаленного действия пули, обладавшей большой живой силой в момент ранения и развивавшей при этом боковое действие значительной интенсивности.

Но возвратимся к пулевому каналу и прилежащим непосредственно к нему соседним участкам тканей и органов. Наиболее точное описание дал Геневейн в отношении пулевых каналов в мозгу: он дает измерения диаметра пулевого канала, достигающего от 1,8 до 2,5 сантиметров при 8-миллиметровом диаметре пули, при шрапнельных пулях ширина пулевого канала относительно уже: при диаметре в 1,3 см канал имеет диаметр 1,8 см.

Каналы окружены прилежащей разрушенной мозговой тканью, отделившейся от здоровой мозговой ткани. Этот участок ткани пропитан кровью, здесь же находятся инородные включения — волосы, осколки костей, частицы земли, частицы одежды, частицы снаряда. Эту зону он называет вторичным каналом.

Прилежащие к вторичному каналу участки, хотя макроскопически и являются неизмененными, однако при микроскопическом исследовании дают картину резко выраженного некроза. Это — зона молекулярных сотрясений. Почти так же, с некоторыми изменениями, описывает и Борст пулевые каналы не только в мозговой ткани, но и вообще в других тканях. Именно он различает три зоны: 1-я зона — пулевой канал с отделившимися участками тканей и с инородными включениями, 2-я зона — травматического невроза участков ткани, но еще не отделившихся от оставшейся микроскопически неповрежденной ткани и, наконец, 3-я зона — молекулярных сотрясений. Эта зона еще не совсем мертва, но ее жизнеспособность значительно ослаблена. Здесь наблюдаются изменения протоплазмы и ядер клеток, пикноз, жировое перерождение. При этом часты разрывы мелких и мельчайших сосудов с кровоизлияниями, придающими пятнистый рисунок тканям (Борст). В наружных отделах этой зоны имеются участки тканей, способных ожить, но во всяком случае эта поврежденная зона мало устойчива в отношении инфекции, и чем она шире, тем большая создается опасность для проникновения инфекции к здоровым тканям. Протяжение этой зоны, по Геневейну, очень значительное: оно достигает 37 см. Правда, это в отношении мозговых ранений, где особенным образом влияют силы гидродинамического порядка. Борст при этом пишет: «Эти зоны имеют решающее значение как для течения инфекции, так и для процесса заживления».

Вся эта картина относится к сквозным пулевым ранениям. Гораздо сложнее отношения при ранениях осколками, о чем было уже сказано выше, а особенно при оскольчатых больших, и еще вдобавок могущих причинить и химическое воздействие на ткани.

Конечно, все это еще может отягощаться ранением лежащего по пути более или менее значительного сосуда, которое может дать кровотечение, вызвать сдавлением окружающей ткани еще большее нарушение питания находящихся в состоянии почти некробиоза тканей и исключить возможность восстановления их жизнедеятельности.

Так в общих чертах сложились данные по поставленным трем первым вопросам.

4. Какие же из этого нужно сделать выводы: следовать ли данным Фридриха о вырезывании поврежденных тканей на 1–2 мм или делать эксцизию так, как это делается при удалении злокачественных опухолей, т. е. возможно дальше и глубже (Альбрехт, Вена)? Вот здесь и возникает ряд трудных положений, от которых не может так легко отойти хирургическая техника. Ведь мы живем уже не в ту эпоху, когда говорилось: режь — где мягко, перевязывай — где кровоточит, и пили — где твердо. Это время «хирургической джигитовки» кануло в Лету забвения.

Из всех этих положений варварского периода хирургии — да позволено мне будет так выразиться — ни одного не осталось: резать нужно с учетом важности анатомических образований, пилить по Цур-Верту (Zur Werth) тоже нужно с оглядкой для будущего протезирования; в костях черепа не нужно прокладывать режущими кость инструментами борозду от одного уха до другого через темя; при кровотечении не всегда нужно перевязывать, а по возможности, где позволяет калибр сосуда, зашить его, а иногда и перевязать совсем неповрежденный сосуд, как это рекомендуется делать при вынужденной перевязке, например, art. poplitea, перевязывать неповрежденную v. poplitea или v. jugularis communis при перевязке art. carotis.

Ответим на ряд конкретных вопросов, относящихся к этому параграфу: как глубоко нужно эксцизировать. На основании бактериологических данных и на основании опыта рекомендовалось вырезывать на глубину от 0,8 до 1 см в надежде, что на такой глубине уже будут встречаться здоровые, хорошо кровоточащие ткани. Если же таковых нет, то, смотря по предлежащей ткани, можно идти и глубже, но до известного предела, который нужно предоставить благоразумию, такту и чувству меры хирурга. Не знаю точно, но отчетливо помню, как один из авторов говорил, что у Бергмана было «чувство раны» — Gefiihl der Wunde. Я думаю, что это адекватно приведенным только что мною словам.

Далее, при предлежании сосудисто-нервного пучка на большом пространстве необходимо поставить вопрос о дозволенности подобного обнажения его-на большом протяжении — рекомендуется бережное отношение к нему, и дается совет после эксцизии прикрыть его освеженными тканями.

Далее, при канале большой длины, идущем на протяжении 15–20, 30–40 см, как поступать? Нанесенная операционная рана на таком протяжении не будет ли слишком тяжелым вмешательством? Я недавно имел случай именно такого ранения: входное отверстие было над правым плечом в области m. romboideus, а выходное — у нижнего угла лопатки слева. Хирург сделал, по моему мнению, очень разумно, раскрыв входное отверстие на 6–8 см и выходное — на 5–6 см; через 2–3 месяца мне пришлось скрыть два гнойных скопления посередине пулевого канала справа и слева от позвоночника. Дальше, не в каждом органе возможен такой широкий размах, как это предлагают некоторые авторы, например, Альбрехт (Вена); он пишет, что при сегментальных черепно-мозговых ранениях следует пулевой канал в мягких частях экстирпировать, как опухоль, и добавляет при этом: «Без соприкосновения с раной».

Но где выход из таких коллизионных положений? Выхода два: один заключается в отказе от эксцизии, и только в расщеплении канала и дренаже; другой — открыть канал у входного и выходного отверстия на несколько сантиметров, середину не трогать на основании описанных выше бактериологических данных, а на месте обозначившихся скоплений a priori делать небольшие инцизии.

Гораздо труднее положение при артиллерийских огнестрельных каналах вследствие их извилистости. Не менее сложна задача при слепых ранениях: здесь два достоверных гнезда инфекции: у входа и у инородного тела, и одно — вероятное — по ходу канала. Эксцизия делается по ходу канала и идет до инородного тела, если оно достижимо: если же недостижимо, то эксцизия приближается к месту его нахождения и подводится тампон; некоторые авторы советуют при очень удаленном расположении инородного тела от входного отверстия и при более или менее удобном его положении по отношению к поверхности сделать инцизию и по возможности приблизиться к нему, оставив инцизионную рану открытой: об этом говорят авторы в случае слепого ранения осколками гранат. Полезна ли частичная эксцизия так, как она здесь описана? Опыт показал, что она имеет свой смысл и дает более или менее удовлетворительные результаты. В отношении пуль такие манипуляции могут быть и не нужны. Мы знаем случаи вживления пуль в различные органы без нагноения или инкапсуляцию их в изолированном гнойнике; у меня лично были наблюдения над пулей в сердечной мышце, пять случаев в мозгу, три случая в легком и семь случаев в позвоночнике.

Нельзя здесь не упомянуть об отношении авторов к слепым и сквозным ранениям легких. До последнего времени об эксцизии пулевых ходов в легких не говорилось; напротив, давалось правило как при сквозных, так и при слепых ранениях легких делать эксцизию входного и выходного отверстий и предлагалось накладывать глухой шов. В первую империалистическую войну вопрос несколько изменился в смысле более активной терапии. Вопрос об эксцизии огнестрельных каналов в легких очень активировался во вторую половину войны, причем возникла оживленная дискуссия о необходимости и пользе аппарата для повышенного давления при обработке легочных ран. Германские авторы считают его необходимым; наоборот, английские и французские с успехом обходились без него. И удивительно, что только в 1 % случаев ранений были осложнения в виде абсцесса легкого, — быть может, это зависит от того, что в легочной ткани по роду ее строения нет благоприятных условий для развития отдаленного действия, как это имеет место в других тканях, где может развиваться гидродинамическое действие, как думает, например, в отношении мышц Геневейн.

Таким образом, мы видим, что учение об эксцизиях, несмотря на теоретическое обоснование его, столкнулось с целым рядом технических затруднений, и из этой коллизии пришлось выйти с компромиссным решением.

Не говоря уже о неполной эксцизии, можно ли быть уверенным, что с эксцизией при удачном ее выполнении действительно удается совершенно освободить ткани от бактерий? Это по существу и не ставилось никогда целью эксцизии, ведь конечной целью эксцизии является превентивная борьба с осложнением ран, что достигается «снятием» благоприятных моментов для развития бактерий — это удаление субстрата в виде размозженных тканей и кровяных скоплений и частичное удаление попавших в рану бактерий. Но все это должно быть сделано в свое время и в определенные сроки, пока бактерия, развиваясь на мертвой ткани, не инфицировала и здоровые участки. Вот в этом направлении и раздавались предупреждающие голоса. Первичную эксцизию следует производить возможно раньше — она является противопоказанной в опоздавших случаях. Клинически установленные благоприятные сроки — 8–12–14 часов, последними сроками большинство считает 20–24 часа, хотя были голоса и за 36 часов. После этих часов обработка раны в виде эксцизии считается вмешательством рискованным; такое манипулирование может повести к генерализации инфекционного процесса. Но остаются или нет в том или другом уменьшенном или прямо минимальном количестве в ране бактерии? Во всяком случае, клиническое наблюдение над эксцизиями констатировало положительные результаты: после эксцизии в ближайшие дни рана покрывается радующими своей свежестью грануляциями. При производстве эксцизии считалось правилом производить последующую обработку ран дезинфицирующими средствами, — это одно уже исключает мысль о том, что на эксцизию смотрели как на прием, нацело освобождающий рану от бактерий, и затем большинство авторов после эксцизии дренировало рану, пользуясь дренажными трубками, иногда для перманентного или периодического омовения ран дезинфицирующими средствами.

5. Дезинфицирующие средства применялись различные. Из них наиболее популярной была жидкость Дакена, применявшаяся Каррелем для дезинфекции ран по выработанному им методу. Состав и методы достаточно ясно и многократно описывались в учебниках и руководствах. Французские авторы охотно применяли перувианский бальзам (Годье и Амин). В английской армии воскресил старое листеровское средство — растворы карболовой кислоты — ученик Листера Вастон-Чейн (Waston Cheyne). Он употреблял 5 % карболовую кислоту в смеси с 2 % сулемой.

Смит (Smith) употреблял только растворы карболовой кислоты. Торнтон (Thornton) усердно и до, и после операции применял обработку ран флавином и бриллиантовой зеленью. В большом ходу был гипертонический раствор поваренной соли (Райт). Германские авторы, согласно предложению Клаппа, широко пользовались вуцином и обычными дезинфекционными растворами, горячо рекомендуя растворы перекиси водорода, фенол, камфору, йодную настойку, раствор 3 % карболовой кислоты, лионтавин (метилвиолет).

Из всех предложенных средств здесь следует остановиться на вуцине, который, правда, появился на сцене только в 1918 г. Но важны принципиальные установки в отношении этого средства: вначале он предлагался Клаппом в разведении 1:10 000, причем его действие было не столько бактерицидно, сколько раздражающе — он усиливал экссудацию и лейкоцитарную инфильтрацию. Далее Клапп предлагал его в целях профилактики после инцизии вводить шприцем в глубину подлежащих тканей. Этот метод получил название глубокой антисептики, и прием был возведен в ранг открытия принципиального значения. Однако оказалось, что бактерицидность вуцина в предложенном растворе ничтожна. Тогда автор предложил более высокие концентрации: 1:1000, 1:500, 1: 100. Но эти растворы вели к некрозу ткани. Что же касается бактерицидного действия, то оно установлено было положительно в отношении стафило- и стрептококка и сомнительно в отношении анаэробных бактерий. В результате дискуссий Миллером было высказано такое положение: демонстрация результатов не подлежит сомнению, но эти результаты получены не благодаря вуцину, а обязаны прекрасной технике общехирургического лечения ран. Тем не менее, предложение Клаппа нашло широкое применение.

Таким образом, можно сказать, что на военных фронтах, помимо известных антисептических, первое место в антисептических методах лечения занимали метод Карреля-Дакена, лечение растворами карболовой кислоты и глубокая антисептика вуцином.

Что же касается очистки ран перед операцией эксцизии, то здесь рекомендовалось некоторыми авторами не брить, почти всеми авторами не обмывать, а, механически очистив от приставших инородных частей, смазать края и доступные участки раны йодной настойкой. Другие положения сводились к имбибиции (sic!) чистой карболовой кислотой [Кохер, Заттлер (Koeher, Sattler)] и затем к эксцизии.

Наш личный опыт в этом отношении был несколько иной — готовить немытую кожу с наслоениями на нее грязи, засохших кровяных сгустков, покрытую грязными волосами, немытую в течение недель — нам казалось мало смазать Тinctura Jodi. Я чистил окружность бензином и смазывал йодом раневую поверхность и кожу. После этого окружность раны на большом протяжении я смазывал клеолом, закрывал это место марлей, которая легко приклеивалась, и через нее резал кожу. Я надеялся таким образом меньше вносить инфекции при резании, и после окончания манипуляции, если предполагалось не применение метода Карреля — Дакена, а тампонада, снова окружность раны покрывалась клеолом в предохранение от соскальзывания повязки. В русской армии имели довольно значительное применение метод Карреля — Дакена и способ Сапежко.

6. При эксцизии раны с последующим применением антисептических средств или без него рана очищается от некротических, хотя и мельчайших некротических участков, секрет ее делается минимальным, прекрасные грануляции выстилают раневую поверхность, края раны хороши, начинает кое-где сползать в глубину эпителий. А бактерии? На этот вопрос должна ответить бактериология и клиника. Клиницисты давно знают факт самоочищения раны от бактерий независимо от того, применялись ли антисептические вещества или нет. И характерно, что в дискуссиях по поводу предложений новых антисептических средств говорили, что сроки очищения раны при применении того или другого средства не отличаются от сроков самостоятельного очищения. Бактериология учила, что при смешанной инфекции ран различными возбудителями темп роста бактерий неодинаков, затем был установлен факт синергизма и антагонизма бактерий, и была сделана попытка подметить определенную закономерность в развитии раневой флоры по дням. Поликар и Фелип (Policard и Phelip) в этом отношении провели очень точные исследования: они действительно установили, что различные бактерии выступают в своем развитии по определенному ряду — сначала развиваются грампозитивные бациллы (vibrio septicus) и В. perfringens, затем грамнегативные группы В. coli, затем стафилококки, стрептококки, диплококки и многочисленные сапрофиты. Но отношения при множественной инфекции очень сложны, а практические запросы со стороны хирургии в военно-полевой обстановке были сравнительно просты — нужно было дать ответ на вопрос, очистилась рана от патогенных бактерий или нет, и в зависимости от этого ставился вопрос о шве или о прекращении воздействия антисептическими средствами. Установлено, что такие сроки укладываются в 14–18–20 дней.

7. Вторичный шов одни хирурги накладывали на основании вида раны, другие — не после более или менее и часто систематически-массового обследования, а от случая к случаю, и, наконец, третьи требовали тщательного и систематического обследования флоры перед наложением шва. Вторичный шов требует освежения раневой поверхности и закрытия раны наглухо. Здесь встает вопрос о стрептококке, который и здесь и, как увидим дальше, при первичном шве разрушает результаты хирургических усилий: там, где были неудачи с вторичным и первичным швом, всегда находился в ране стрептококк. Нужно сказать, что статистика флоры патогенных бактерий очень запутанная. Так, Франц в своем руководстве по военно-полевой хирургии указывает на 12 % стрептококковых инфекций, а Левен (Lawen) — на 40 % и подчеркивает превалирование во время первой империалистической войны стрептококковой инфекции над стафилококковой. Он сделал предположение, что это зависит от применения йодной настойки, которая с большей эффективностью действует на стафилококков, чем на стрептококков.

Я лично, работая с бактериологом И. И. Шуневичем и Акинфиевым, получил результаты частого нахождения стрептококков в ране более чем в 18 % случаев. Мне понятно требование некоторых хирургов систематических и уточненных исследований секрета ран, так как и в литературе, и на основании личного опыта приходилось встречать поздние абсцессы после вторичного шва, а при стрептококковой инфекции он вообще редко удавался.

При подозрительном состоянии ран некоторые авторы предлагали не накладывать швы, а стягивать пластырем. Я лично в таких случаях всегда, за неимением хорошего пластыря, стягивал раны клеолом.

Все изложенное выше значительно подготовляло широкие слои хирургов к восприятию идей о первичном шве и практически подготовляло методику применения первичного шва, так как и для первичной эксцизии, и для первичной эксцизии с первичным швом теоретические предпосылки очень близки.

Если отрешиться от частностей во всем учении о первичном шве, то центральными вопросами являются следующие: может ли организм, resp. местные ткани, оправиться с определенным числом определенного вида и определенной вирулентности патогенных бактерий при освежении ран, создании благоприятных условий для кровообращения и, следовательно, для регенеративных процессов?

Собственно, ответ на это дает в течение ряда лет асептическая хирургия, олучающая, как правило, первичное заживление ран, неизбежно инфицирующихся. Никто из хирургов, зашивающих даже асептическую рану, не уверен, что в нее не попадет бактерия из воздуха; а зашивание раны живота после операций на желудочно-кишечном тракте — разве может кто-нибудь сказать, что в брюшной полости и в ране живота не было бактерий, а вся хирургия перфоративных язв разве не является доказательством этого?

Я не буду приводить другие примеры меньшей доказательности. Но, тем не менее, в хирургическом мире, на всех фронтах, мысль о первичном шве делает нас свидетелем какой-то массовой аберрации сознания. Все, за немногим исключением, в первую половину военного времени выступали против первичной обработки с первичным швом. Почему? Говорят, что историю полезно изучать для понимания настоящего — ничто не проходит бесследно. Каковы же были взгляды широких кругов хирургов к этому времени? Звучали ли страстные прения по поводу слишком своеобразных предложений Лангенбуха? Давил ли авторитет Бергмана с его учением об асептической окклюзионной повязке? Оказали ли влияние примитивно и механически воспринятые данные бактериологии? Было ли на практике поведение Фридриха во время Балканской войны, научно обосновавшего учение о первичной эксцизии и первичном шве, настолько нерешительным, что оно вызвало сомнение в применимости его концепции?

Да, все эти моменты имели место.

После прений по поводу предложений Лангенбуха мнение Бергмана получает силу закона, и тогдашнее руководство Военно-санитарного ведомства принимает его как метод.

Во Франции в начале войны генерал-инспектор Делорм издал инструкцию, по которой требовалось раны закрывать и транспортировать раненых в тыл. Далее Делорм издает книгу, в которой с радостью заявляет, что академия наук одобрила его взгляд, отпечатала специально для фронта нужное количество экземпляров и разослала их врачам. Эта книга, по словам Брона, была одной из причин тяжелых осложнений ран. Делорм затем разослал другую инструкцию с отступлением от своего требования, но последняя не имела такого распространения, как первая. Последствия были тяжелые: сомнения устранялись, совесть врачей успокаивалась. Первичная активная хирургическая помощь осуждалась на бездействие, активные хирурги на фронте по существу оказывались ненужными.

Австрийское военно-санитарное руководство отвергает предложение Барани о применении первичного шва при ранениях черепа, легких, суставов и рекомендует обратиться к специалистам.

Как же относятся к предложению Барани авторитеты хирургии в течение первой половины войны?

Я приведу фразу Г. Шёне: «Zunachst allerdings hatten wir alle einen Kampf gegen die Naht zu fuhren». Этим сказано достаточно ясно за всех германских хирургов. В дальнейшем Бир все-таки признавал допустимость первичного шва.

Австрийские авторитетные хирурги Эйзельберг, Хоенег на предложение Барани испробовать метод первичного шва ответили в официальном заседании медицинского острой критикой. Барани добивается частных переговоров, просит Эйзельберга предложить врачам его школы, работающим на фронте, применять метод первичного шва и получает деликатный отказ, мотивированный невозможностью давать приказы о проведении недостаточно освоенных методов. Хоенег был более сговорчив. В конце концов, представители той и другой школы работали по вопросу первичного шва.

Во Франции Тюффье на предложение широкого применения первичного шва издал циркуляр, в котором он настойчиво рекомендовал метод Карреля и подчеркивал, что только при этом методе возможно достигнуть стерилизации ран и производить безопасно вторичный шов.

Из всех конфликтов наиболее трагичным был конфликт Барани — этого инициатора действительно замечательного метода. Пожалуй, его трагедию можно и понять; он слишком много дискутировал, полемизировал, скрупулезно собирал материал своих последователей и мало оперировал у хирургического стола. Жаль и то, что, пропагандируя свой метод, он, будучи прекрасным специалистом по отологии, иногда поражает автодидактическими рассуждениями о физиологии центральной нервной системы, говоря, например, о присасывании субарахноидальным пространством. При ранении мозга, особенно огнестрельном, хирурги, за редким исключением, не видели истечения цереброспинальной жидкости — мозг быстро отекает и плотно прилежит к раневым отверстиям черепа; далее представление о мякотных оболочках как дренажных трубках для бактерий, советы делать теоретические надуманные операции, которых сам автор не делал. Но, несмотря на это, Барани имеет все права на признание его больших заслуг в разработке вопроса о первичном шве.

Авторы других стран не так трагично завоевывали право гражданства для первичного шва, хотя во Франции и были жаркие дебаты по поводу инструкции Делорма и Тюффье. Не лишен своеобразного не столько бытового, сколько, вернее, психологического интереса инцидент поруганной скромности. Когда Брока, Дельбе, Годье громили инструкцию Делорма, берет слово военный врач Буске (Bousquet) и заявляет, что он в самом начале войны с блестящим успехом оперировал с первичным швом ранения коленного сустава, но не сообщал об этом, думая, что все так делают. По этому случаю Брока ему прочитал очень строгую нотацию. Поучительный инцидент, который заставляет многих задумываться о своей инертности.

Из всех работ, написанных по первичному шву (я собрал 86 оригинальных работ, не считая дискуссионных и полемических выступлений), центральное место по своей научности принадлежит работе ле Гранда (G. Le Grand) «De l’auto-sterilisation des places de guerre», Soc. de chir., 1917, p. 1308.

Работа посвящена изучению, чтобы точнее выразиться, раневого сока. Исследование было организовано таким образом: при перемене повязки через 24 часа после шва аспирировалась капиллярной трубкой капля раневого секрета, вернее, межтканевого сока. Обследовались бактерии и цитологический характер секрета. Через 24 часа находилось значительное число целых полинуклеарных лейкоцитов, в них иногда наблюдались явления фагоцитоза, иногда нет. Часто в секрете находились бактерии типа Вас. perfringens как внутри лейкоцитов, так и в свободном состоянии. Эту фазу ле Гранд рассматривает как фазу стерилизации. Иногда наблюдались значительные количества распавшихся полинуклеаров.

По этому методу было произведено затем много работ, которые позволили изучить флору ран после первичного шва с заживлением первичным натяжением, кончавшихся или расхождением краев раны, или вынужденным снятием швов. При этом оказалось, что при ряде известных бактерий, до анаэробов включительно, процесс аутостерилизации проходит успешно, но он всегда терпит крах при наличии стрептококка. Период аутостерилизации сопровождается иногда общими клиническими явлениями. Об этом я подробнее писал в статье, помещенной в журнале «Военно-санитарное дело» в виде экстракта доклада об объеме хирургической помощи в войсковом районе. В течение ряда последних лет коллективом нашей клиники этот метод введен как тест при изучении первичного шва и при испытании всех дезинфекционных средств, а также и изучение пикограммы стало обиходным приемом.

Гистологическое исследование ран с первичным швом несколько отличается от гистологических картин обычных операционных ран из-за явлений в зоне молекулярных сотрясений, в которой лично нам пришлось убедиться и клинически, и гистологически — процессы заживления при огнестрельных ранениях протекают медленнее и с большей лейкоцитарной инфильтрацией.

В отношении первичного шва за время войны выработалась определенная система, предусматривающая сроки его применения, органы и ткани, ранения которых подлежат обработке с первичным швом, методику дезинфекции, пластику при этом методе, непосредственные и отдаленные результаты. Эпистолярная форма не подходит для детального изложения различных сторон указанных вопросов, и мы дадим здесь эскизное их освещение: Барани применил первичный шов вначале при черепно-мозговых ранениях определенного типа, не проникающих и проникающих тангенциальных. В дальнейшем стали расширять показания и по отношению к сегментальным, диаметральным и слепым ранениям. Одновременно с этим Барани внедрял применение первичного шва при ранении легких и суставов и при ранах мягких частей с очень гладкими пулевыми каналами.

И по же время во Франции Годье (Gaudier) начал применять первичный шов сначала при ранении мягких частей при всех видах ранений, как при пулевых, так и при артиллерийских. Вскоре этот метод начинает применяться во Франции при ранениях черепа, грудной области, суставов и осложненных переломах. В так называемом третьем периоде войны 1914–1918 гг. метод первичной обработки и первичного шва является в руках определенной группы хирургов доминирующим.

Мне удалось собрать во французской литературе до 50 оригинальных работ, посвященных вопросу первичной обработки с первичным швом.

Но метод первичного шва не всеми, однако, понимался так ритористически, как этого требовал Барани, т. е. как герметически закрытый шов. Левен называет таких ригористов «первично-швейными фанатиками». Многие авторы практиковали дренирование на короткие сроки, до 2–3 суток, некоторые — до 5 суток. Однако всеми делалось исключение для ранений грудной области — здесь глухой шов был правилом; в отношении черепа дренажи или тампоны не рекомендовалось вводить до соприкосновения с веществом мозга. Чрезвычайно интересны были наблюдения над первичным швом при ранениях коленных суставов с повреждением и без повреждения костей, а также при осложненных переломах. Робкое, осторожное отношение при первых случаях сменилось уверенностью в правильности метода и широким размахом. Однако если в отношении коленного сустава надежды на первичный шов оправдались, то при осложненных переломах дело пошло негладко, и после войны французское военно-санитарное руководство объявило этот вопрос нерешенным, а мероприятие рискованным. Здесь по понятным причинам не приходится говорить о ранах органов, нормально содержащих бактерии. Сроки оперативного вмешательства как оптимальные укладываются в первые 12–16 часов, допустимыми признаются первые сутки, в более поздние сроки производились операции с благоприятным исходом, но они не могут быть признаны бактериологически обоснованными. Как исключительные нужно рассматривать сроки Хуфмидта и Эккерта, которые производили операции через 96 часов.

При производстве операций требовалась достаточно обширная эксцизия, тщательная остановка кровотечения и дезинфекция образовавшейся освеженной раны. Последняя, как и при эксцизии, большинством авторов производилась растворами сулемы (1:1000) по отношению ко всем ранам, до мозговых включительно. Только один автор, Сенсор (Sencert), высказывался против всякой антисептики, считая ее даже вредной с точки зрения нарушения жизнеспособности тканей.

Ряд авторов подкреплял эксцизии и первичный шов применением трипофлавина и вуцина при обработке суставов.

При производстве эксцизии с намерением произвести первичный шов часто приходилось сталкиваться с затруднением добиться закрытия раны ввиду изъянов как в коже, так и в более глубоко лежащих тканевых покровах, в частности, при дефекте твердой мозговой оболочки. Вопрос этот решался очень смело: или делалась пластика на ножке выкраиванием нужного участка из периоста, или работали свободной пластикой из фасции бедра, на коже иногда делались разрезы по соседству, иногда выкраивались лоскуты с попоротом.

Как у инициаторов, так и у последователей метода первичной обработки с первичным швом получались очень эффектные результаты. Наиболее импонирующими были результаты Депажа (Depage) при ранении коленных суставов. Он дал обзор 124 случаев, из них он выделил 83 наиболее тяжелых повреждения. Эти случаи в различные периоды войны обработаны различным образом. Депаж делит их на три группы.

Первая группа с начала войны до 15.IX.1915 г. проводилась по открытому методу с артротомиями и применением антисептики (перекись водорода, формол, карболовая кислота) — 29 случаев; из них: 7 случаев — хороший результат с подвижностью, 1 случай — анкилоз без нагноения, 21 случай — нагноение (резекция и без резекции); из последних: 10 случаев — анкилозов; 10 случаев — ампутаций бедра; из этих групп в 4 случаях — смертельный исход.

Во второй период первой мировой войны до I. VII. 1916 г. применялась обработка по Каррелю — 26 случаев. Из них: 15 случаев выздоровление с полной подвижностью, 2 случая — с анкилозом без нагноения, 9 случаев — с нагноением.

В третьем периоде метод первичной обработки первичного шва с применением кратковременного дренажа в некоторых случаях — 22 случая: 19 случаев — выздоровление с полной подвижностью, 3 случая — выздоровление с резекцией. Ни одной ампутации. Ни одного смертельного случая.

Аналогичные результаты были получены и другими авторами и в отношении других областей.

В подготовленной мною монографии, представляющей обзор первичного шва по областям, я приведу детальную статистику.

Перехожу к изложению показаний и противопоказании к первичному шву. Они в значительной мере сходны с показаниями первичной эксцизии, но более строги: там рана остается открытой — секрет с возможно оставшимися большой вирулентности бактериями частично выделяется на поверхность. Уже при изложении первичной эксцизии были указаны трудности со стороны топографии пулевых каналов, со стороны повреждения по Геновейну. Наконец, обширность и глубина повреждения ставят определенные ограничении к применению этого метода, а главное, более или менее уже развившийся воспалительный процесс. Из отчетов авторов видно, что иногда только 20–25 % доставленных однородных раненых подлежали обработке с первичным швом. Дальше противопоказания выступают во время самой операции — это кровотечение, которое не поддается обычной остановке. Барани, как пионер, глухо говорит об этом затруднении: скопление крови в наглухо зашитой так или иначе, но заведомо инфицированной ране представляет большую опасность; Райт давно уже указал, что кровь только короткое время бактерицидна, а затем она делается мертвым субстратом, хорошей питательной средой для бактерий и даже для интоксикации. Это опасно для всех видов ран, но особенно для коленного сустава с его многочисленными сумками.

Наконец, одним из существенных противопоказаний является общее тяжелое состояние раненого. При сложном расположении огнестрельного канала, когда в глубине придется заниматься тщательной остановкой кровотечения и сшить, может быть, сосуд, а иногда и нервы (как это и делали некоторые авторы), далее произвести пластику жировой фасцией — все это создает определенный хронометраж, с которым надо считаться, а если взять эксцизию легких, то и она тоже требует создания обстановки и времени. Да, кроме того, — наркоз. При слабом состоянии раненого нужно ограничиваться рациональным минимумом активности.

В заключение нужно сказать о течении послеоперационного периода, ближайших и отдаленных осложнениях. Выше уже было указано, что при наличии стрептококка, как правило, шов не удавался, но и без стрептококковой инфекции приходилось снимать швы и применять метод Карреля. В целом ряде работ, касающихся обработки коленных суставов и осложненных переломов, имеются такого рода данные, не говоря уже о работах противников первичного шва как метода. Но как бы то ни было, повышенная температура, переходящая за период аутостерилизации (2–3 дня), или нарастающие очаговые явления заставляли раскрывать швы. Иногда просмотренные местные осложнения кончались распространенными флегмонами, сепсисом и ампутацией. Недаром все серьезные хирурги, признававшие полезность и ценность первичного шва, требовали выполнение этой операции поручать опытным хирургам, специально подготовленным. Так было во время войны 1914–1918 гг., так повторяется и теперь, уже через 20 лет после войны (Рувилуа).

Следовательно, послеоперационный период требует особой заботы и внимания со стороны оператора, а как часто в литературе находишь у авторов — последователей метода первичного шва — данные о числе произведенных операций на перевязочном пункте и отправке оперированных в тыловые учреждения! При таких условиях ни оператор, ни врач, которому попадал такой раненый, не были в состоянии ни понять положения раненого в данный момент, ни ответить на его дальнейшую судьбу; врач этапа или, удивленный, снимал швы, или отправлял такого раненого дальше, не зная, нужно ли и можно ли снимать швы, а врачи тыла писали, что иногда им приходилось делать ампутации после непрослеженного шва.

Что касается отдаленных результатов, то уже к Барани в первый год применения стали поступать сведения о поздних абсцессах после первичных швов, и притом с отхождением фасций, имплантированных при операции обработки и первичного шва.

Я очень сожалею, что мне не удалюсь в настоящий момент установить процент неудачных швов в военной обстановке, но здесь важна качественная сторона дела, которая призывает к определенной осторожности, чтобы не дискредитировать сам по себе очень ценный метод.

Приведенные осложнения и неудачи не обесценивают этот метод, тем не менее, и во время войны, и теперь, спустя 20 лет, этому методу не придается значение исключительной системы организации военно-полевой хирургической работы: и Тубером, и Рувилуа во Франции, и в официальном германском отчете оценка дана одинаковая; хотя его значение и высоко расценивается, этот метод имеет следующие преимущества:

1) в подходящих случаях обеспечивает заживление огнестрельных ран первичным натяжением;

2) способен предохранить от тяжелых септических осложнений ран;

3) избавляет раненых от мучительных ощущений;

4) в случаях удачного течения обеспечивает сохранение функции;

5) дает хорошие рубцы;

6) сокращает сроки заживления и выздоровления;

7) облегчает работу врачебного и ухаживающего персонала;

8) дает экономию перевязочного материала.

Но он требует и точной, и авторитетной оценки раны, опытного оперирования, строгого контроля в течение 8–14 дней, и, следовательно, он может быть применен при определенных положениях на фронте и при специально организованной эвакуации. Интересен в этом отношении отчет Губера по французской армии: хирургическая работа им по своему характеру делится на 4 периода.

1-й период — начало войны 1914–1918 гг., когда была система Бергмана, как это показывает инструкция Делорма: окклюзионная повязка, перевязка сосудов, ампутация, инцизия при сформировавшихся гнойниках.

2-й период — господство метода Карреля.

3-й период — первичная обработка и первичный шов наряду с методом Карреля.

4-й период — при изменившемся положении на фронте первичная обработка и первичный шов сошли со сцены и уступили место методу Карреля.

В заключение хотелось бы дать себе отчет, сколько всего случаев обработано по методу первичной эксцизии и первичного шва.

Этого очень важного материала точно в данном месте я не могу привести. Но, считая все случаи, опубликованные у упомянутых авторов, это составляет все-таки не сотни тысяч, а только десятки тысяч. По статистике реэвакуации для Франции мы знаем точно — ежемесячно возвращалось на фронт около 50 000 человек; так же велико было число возвращавшихся на фронт и в Германии, где этот метод был значительно скромнее развит, чем во Франции. Это я говорю для тех товарищей, которые думают, что высокие цифры реэвакуации обязаны первичному шву.

Первичная эксцизия и первичный шов в будущей войне. Письмо третье

Третье письмо самое ответственное. Если в первых двух письмах мое авторство выражалось в комментариях и критических заметках, то в этом письме мне хотелось дать посильную концепцию того, что нас, военно-полевых хирургов, может ожидать, к чему мы должны быть готовы, и с чем мы можем выступить. Задача эта велика и, может быть, одному человеку и не по силам. Поэтому я старательно буду держаться только в границах поставленного вопроса. Но его нельзя рассматривать изолированно, и поэтому невольно являешься обязанным, хотя бы для общего освещения, затронуть и другие стороны военно-санитарного дела.

Задумываясь над вопросом о значении первичного шва в будущей войне, я прочел недавно очень поучительную статью Тубера 1935 г. «Влияние изменений в вооружении и тактике на организацию санитарной службы». С точки зрения военно-полевой хирургии, необходимо учитывать следующие факты.

1. Нарастающую массу артиллерийского вооружения с мотомеханизацией ее.

2. Нарастающую дальнобойность всякого рода разящих орудий.

3. Танковое вооружение с танковыми атаками.

4. Авиацию.

5. Химическое вооружение.

6. Бактериальную опасность.

7. Нарастающую глубину войскового района.

Дли иллюстрации этих положений я позволю себе привести некоторый цифровой материал, который нужно считать преуменьшенным, так как он относится к концу тридцатых к началу сороковых годов текущего века.

1. Количество может иллюстрироваться следующими данными. В американской армии в пехотной дивизии в 1914 г. было 36 орудий, а в 1931 г. — 146. Плотность артиллерии на 1 км фронта в 1914 г. — 3–4 орудия, а в 1932 г. — 6–8 орудий. Уже в мировую войну производство снарядов в Германии в 1917 г. увеличилось по отношению к 1914 г. в 350 раз.

2. Дальнобойность возрастает как для легких полевых орудий, так и для тяжелых: «знаменитая победительница» германской армии на Марне 75-миллиметровая французская пушка достигает дальнобойности в 12 км, превосходя в два раза первоначальную дальнобойность (1914 г.). Во Франции намерены производить пушки с дальнобойностью в 65 км, в Америке железнодорожная пушка — 355-миллиметровая — уже имеет дальнобойность в 50 км.

3. Скорострельность можно характеризовать данными американской армии: общий вес снарядов в тоннах, выпускаемый одним орудием в одну минуту, в 1914 г. был равен 3,9, а в 1932 г. — 14,5.

4. Нарастает также и калибр — уже знаменитая «Берта» заставляет предполагать появление орудий типа «Берты» в будущей войне как средства морального воздействия. А это даст еще больший процент артиллерийских ранений, еще более, следовательно, слепых и тяжелых ранений; дальнобойность отодвигает учреждение войскового района, а насыщение фронта артиллерийским огнем нарушит функцию эвакуации.

Параллельное действие танков еще более усилит эффект артиллерийского огня. Танковая насыщенность, по данным статьи Б. Ш. «Бронетанковое вооружение» (журнал «Техника и вооружение», № 2, 1935 г.), представляется в следующем виде:

Танковые атаки будут производиться в глубину фронта и, следовательно, создадут еще момент, который будет учитываться при расположении лечучреждений войскового района.

Для характеристики значения танковых вооружений привожу данные из статьи полковника Кондрашева относительно германской армии.

Авиация. Рост ее в числе и качестве поразителен. Это показывают приводимые ниже данные.

Количественный рост авиации

Если эти цифры не отражают положения дел на сегодня, то во всяком случае они внушительно демонстрируют потенциальность прогресса авиации, которая может иметь решающее влияние в войне. Это неминуемо должно отразиться на устройстве лечебных учреждений фронта и чаще, чем в прежние войны, нарушать функцию эвакуационной системы, а в будущую войну с фашистами она должна быть тотальной при неопределенных положениях фронта.

Химические нападения получат на будущее время большие и большие перспективы и приспособления к насыщению пространств бомбами как при помощи артиллерии и авиации, так и при помощи специальных газометов, которые описывает в своей статье Мейер («Химическое оружие»): новый германский 16-сантиметровый газомет посылает за 3,5 км снаряд с 6 кг фосгена, пропитанного пемзой. Это удлиняет время действия отравляющего вещества, а если принять во внимание колоссальный рост химической продукции, то мы не будем удивляться предположению американцев, что в будущей войне до 30 % бойцов будет выбывать из строя из-за этих химических веществ.

Наконец, прогрессирующая мотомеханизация армии позволяет перекидывать сотни тысяч бойцов на большие расстояния в течение нескольких часов.

Все это ставит вопрос о том, будет ли война носить характер позиционный, маневренный или групповой, как теперь это имеет место в Испании и Китае. Все это неминуемо предопределяет характер и объем военно-полевой хирургии в войсковом районе и, в частности, предопределяет и решение интересующего нас вопроса о первичной эксцизии и первичном шве. Таким образом, ставится по существу, большой вопрос: восходит ли содержание военно-полевой хирургии до качества вопросов стратегического значения? Может быть, вернее было бы сказать: содержание не только военно-полевой хирургии, но вообще военно-санитарной службы. Конечно, вырывать часть и ставить эту часть в центр — неправильно, но все-таки это будет дозволительно, поскольку военно-полевая хирургия наравне с другими военно-санитарными учреждениями решает очень важный вопрос о возврате на фронт раненых, и в этом отношении ее роль — исключительно важная и ответственная. Роль эта в настоящее время выступает еще и потому, что вопрос об эпидемиях в значительной мере разрешен: как ни плоха была военно-санитарная организация русской царской армии, и как ни высоки абсолютные цифры эпидемических заболеваний, — они относительно низки сравнительно с прежними войнами и не так потрясающе отличаются от цифр других армий.

Цифры эпидемических заболеваний

Об этом приходится говорить при обсуждении вопросов военно-полевой хирургии по следующим соображениям: но первых, среди этих больных бывают раненые, во-вторых, раненые поступают в инкубационном периоде и заставляют свертывать хирургический госпиталь; в-третьих, о радикальных обработках всех таких раненых вследствие их общего состояния не может быть и речи; в-четвертых, сведение до минимальных размеров эпидемических вспышек в рядах армии возлагает тем большую ответственность за возврат раненых на фронт. Мы не можем допустить того позорного минимального возврата, который имел место в Первую мировую войну. Это еще раз нас приводит к постановке вопроса о стратегии военно-полевой хирургии.

Если до войны была, как мы видели, господствующей доктрина Бергмана, то в настоящее время мы должны в основу ее положить концепцию, выработанную к концу Первой мировой войны, — активную обработку ран — и в этом процессе центр тяжести перенести на превентивную обработку, т. е. на обезвреживание попавшей при ранении инфекции.

Если бы все раны были стерильными, то хирургия приняла бы на себя роль только хирургии восстановительной. Добиться этого полностью нельзя, но приблизиться к этому можно тремя путями: 1) биологическим, 2) химическим, 3) физическим не только в смысле воздействия физиотерапевтическими методами, но и механическими. Некоторые авторы, как Кютнер, метод первичной эксцизии называли физической дезинфекцией.

Биологический метод — это сыворотки, вакцины, анатоксины. При определенных видах инфекций благодаря этим методам патогенные специфические возбудители заболевания не развиваются, и в силу этого организм находится в таком состоянии, как если бы он получил парентеральную дозу белковых веществ в корпускулярной форме. Здесь могут быть местные в смысле очаговых и общие реакции, но это не будет выражением септического и интоксикационного процесса.

Химические бактерицидные средства, поверхностные и глубокие, способны уничтожить инфекцию быстро или медленно или ее ослабить и, следовательно, сыграть определенную предупредительную роль, но эффективность их не всегда надежна. Уже давно ставился вопрос о значении сочетания бактерицидности, бактериотропности и цитофилаксии. При таком сочетании мы снова приблизимся к положению с парэн теральным введением белка.

Наконец, «физическая антисептика», — термин, предложенный, как было указано, Кютнером. Для нас этот термин звучит несколько чуждо. В этот термин мы вкладывали содержание работ Преображенского и Финка (Харьков); последний свою работу о клеоле так и озаглавил. К этому разделу относится и первичная эксцизия, и первичный шов. Первая получила всеобщее признание на всех фронтах, а в сочетании с последующим процессом дезинфекции повела к вторичному шву (Каррель-Дакен).

Мы не будем здесь касаться таких агентов по очистке ран как аэрация (открытое ведение ран) и светолечение (естественное и искусственное освещение) ввиду незначительности их применения в войсковом районе.

Биологические методы применяются или в виде превентивных прививок до боев, или в первые часы после ранения в районе батальона, полка или дивизионных учреждений.

Химические агенты применяются при первом оказании активной врачебной помощи и отчасти при подаче первой помощи.

Хотя применение тех и других веществ и желательно в возможно ранние сроки, но интервал в 12–24 часа не играет той решающей роли, как это имеет место в отношении первичной обработки и первичного шва.

Далее, в отношении биологических методов достигнуты поразительные эффекты, но только в отношении определенных групп бактерий — анаэробов. Количество жертв этой инфекции было потрясающе и по величине, и по тяжести течения: в германской армии было зарегистрировано до 150 000 заболеваний анаэробной инфекцией, не считая столбняка, с исключительно высокой смертностью при той и другой форме заболевания. «Бич божий», «ужас войны» — вот эпитеты этих заболеваний, вошедшие в специальные медицинские произведения и фигурировавшие во французской палате депутатов и в германском рейхстаге. В английской армии было произведено 115 000 ампутаций бедра, очевидно, большинство по показаниям анаэробной инфекции. Ни одна война не знает такого большого числа ампутаций, за исключением, может быть Севастопольской кампании, где Н. И. Пирогов произвел 8000 ампутаций, правда, в доантисептическое время.

Биологические мероприятия избавят нас в будущей войне от этих ужасов, но они пока не вооружают нас против обычных и самых распространенных патогенных возбудителей — стрептококков и стафилококков.

Из химических средств мы имеем по существу мало средств, удовлетворяющих высказанному выше положению. Но опыт прошлой войны и повседневная практика показывают некоторую эффективность их, и они не могут быть сброшены со счетов, хотя бы с точки зрения дезинтоксикации.

Таким образом, в военно-полевой хирургии на центральное место выступает активная обработка ран: туалет раны, эксцизии со вторичным швом, с первичным швом и первичным «отложенным» швом.

Все они найдут применение в различные моменты, у различных раненых, чаще всего не только по индивидуальным показаниям, но и по объективной боевой обстановке, и по ситуации лечучреждения батальона, полка, дивизии, корпуса и армии, и по построению фронта.

Мы уже указывали, как должно отразиться на тактике будущего боя современное, уже существующее вооружение армии, и как оно может отразиться при будущих орудиях уничтожения противников. Вспомним танки и непонимание их значения Людендорфом, вспомним мемуары Ллойд-Джорджа (IV том) и откровения Черчилля, опубликованные в 1929 году. Вот что писал Черчилль: «В 1919 году были сделаны все приготовления, чтобы продвигать 250 000 солдат в автомобилях и броневиках на 30 километров ежедневно. Ядовитые газы неслыханной силы… должны были уничтожить всякое сопротивление и всякую возможность жизни… Идеи, которые были разработаны для наступления в 1919 году, в настоящее время развиваются дальше в каждой армии, и если вспыхнет война, она будет вестись гораздо более страшным оружием, чем предполагалось в 1919 году».

Уже существующие вооружения, общий очерк которых был дан выше, заставляют по-новому построить сеть лечебных учреждений, заставить изменить правила сортировки и ввести систему эвакуации транзитного типа, что, в свою очередь, потребует напряженного внимания к механизации транспортных средств. Механизация же армий и весьма вероятные бои по типу групповых боев заставят развить до максимума темпы быстроты развертывания и свертывания дивизионных лечебных учреждений и усилить кадры медицинских организаций для производства в кратчайшие сроки массы врачебных и хирургических манипуляций в районе дивизии по сортировке, подготовке к эвакуации и производству неотложных операций и по обработке ран.

Все это, конечно, отразится на выборе хирургических вмешательств. От всех этих моментов будут зависеть сроки доставки раненых до пунктов, где им может быть оказана радикальная помощь в виде первичной обработки в том или другом объеме.

Наконец, надо поставить себе, как это ни трудно и как это, может быть, ни смело и рискованно, но откровенно, вопрос: каков будет контингент раненых? Будут ли это ранения, сходные с теми, которые видели врачи в Первую мировую войну, или будут повреждения тягчайшие и невиданные?

Мы думаем, что, более или менее приближаясь к вероятности, ответим на эти вопросы так: преобладающими, вероятно, будут артиллерийские ранения. Нужно учесть возможное обсеменение фронта пулеметными гнездами и ранения пулеметами авиации.

Нужно ожидать значительное число новых видов поражения — ожогов изолированных и комбинированных с ранениями, а также раненых и отравленных ОВ так называемых микстов. Как было уже упомянуто, пострадавших от ОВ будет, если считать по примеру Первой мировой войны, до 30 %, и, кроме того, в будущей войне не будет газогенераторов, а химическая война будет осуществляться с помощью артиллерийского оружия, и, следовательно, число микстов будет очень значительным.

Хотя обе последние категории по существу своего поражения и не подлежат первичному шву, но вопрос о первичной эксцизии встанет по следующим соображениям. Это, во-первых, попытка эксцизировать отравленную рану с целью предупреждения не столько инфекции, сколько отравления, а во-вторых, если ОВ будет поражать путем артиллерийских снарядов, то мы будем иметь много слепых ранений, что поставит, в свою очередь, две задачи: а) удалить инородное тело из глубины тканей, поскольку оно внесло ОВ в глубину; б) удалить инородное тело как возможный источник инфекции, ибо ОВ, известные до сих пор, не обладают бактерицидным действием.

Если мы, исключив последние две группы в отношении первичного шва, обратимся к главной массе раненых, то перед нами встанет чрезвычайно важное обстоятельство — это вопрос о слепых ранениях. В нашей литературе этот вопрос как-то не получил должного освещения, между тем, он является очень важным вопросом с точки зрения современных установок по отношению к первичным эксцизиям и первичному шву. Прежде всего нужно приблизительно представить себе количество слепых ран. В связи с развитием артиллерийского огня снова возрастает число слепых ранений: шрапнельных и гранатных. Нужную иллюстрацию по этому вопросу мы находим в работе Марведеля («Kriegeschirurgie» A. Borchard, V. Schmieden). Он приводит данные прежних авторов о слепых ранениях оболочечными и шрапнельными пулями. Цифры были такие: для оболочечных пуль процент колебался между 10 и 20, для шрапнельных — около 40. Лично Марведель в начале Первой мировой войны собирал материал в течение четырех месяцев как при подвижной, так и при позиционной войне; на 1000 человек раненых он наблюдал:

16,6 % слепых ранений;

шрапнелью — 40,6 %;

гранатами — 42,3 %.

Наш материал равнялся 28 %, причем это только валовая цифра, приблизительная, так как в районе моей работы не было рентгеновских установок.

В прежнее время пулевые щипцы были самым популярным инструментом. В наше время они хорошо известны всем современным хирургам больше по названию и не известны по употреблению. Тогда они оправдывали свое название «пулевые», ибо ими извлекали свинцовые пули, и полный карман извлеченных пуль был доказательством выдающейся техники и искусства военно-полевого хирурга прежних лет. С введением магазинных ружей и оболочечных пуль вопрос о слепых ранениях потерял свою остроту. Слепые пулевые ранения стали наблюдаться реже, а пулевыми щипцами стали владеть гинекологи и низводить ими матку.

Факт большого числа слепых ранений — факт чрезвычайной важности, как было указано уже выше, когда шла речь об эксцизиях без шва, а в отношении первичного шва его важность еще больше увеличивается. Если при эксцизии слепых ранений хирурги будут испытывать затруднения, то при первичном шве затруднения возрастут еще больше. В отношении эксцизий, не преследующих закрытия раны, мы видели в случае ненахождения инородного тела определенные приемы, при которых, в сущности, операция остается незаконченной; такая же возможность возникает очень часто и у тех хирургов, которые будут настойчиво добиваться широкого применения первичного шва, и не будет ли слишком рискованным зашивание на всякий случай из предположения о возможности инкапсулирования инородного тела? Это, пожалуй, допустимо для пулевых ружейных ранений, менее допустимо для шрапнельных и еще менее — для гранатных осколков.

Над вопросом о слепых ранениях следует очень и очень задуматься, и, к моему удивлению, в вышедших руководствах на русском языке нет специальной главы о слепых ранениях и о технике операций при них.

Это обстоятельство важно и с точки зрения организационной: там, где будут производиться в большом масштабе эксцизии и еще с первичным швом, рентгенологическое исследование необходимо. И вот почему: за время прошлой войны приходилось видеть множественные ранения, и часто бывало трудно определить, есть ли, и сколько при этом слепых ранений. Дальше нужно определить место нахождения пули — болевые ощущения не всегда точно локализуют положение инородного тела, а идти вслепую — это значит нанести обширную травму, да еще при этом и не найти инородного тела. Многие и очень многие хирурги могут припомнить, как трудно разыскать инородное тело. Позволю из своей практики привести два поучительных примера этому. Я был вызван на перевязочный пункт посмотреть одного задыхающегося раненого. Студент Л. (ныне профессор) в силу юношеского темперамента готовился к трахеотомии, и, может быть, он был прав. При осмотре раненого было одно страшное явление — раненый хорошо выдыхал, но вдыхал с трудом, с пищащим свистом. Рана под углом челюсти — выходного отверстия нет. Серьезных нарушений со стороны органов и нервной системы нет, эмфиземы нет. Не сидел ли осколок над надгортанником? Введенным пальцем удалось нащупать осколок и удалить его корнцангом. Если же была бы произведена трахеотомия, то вскоре развились бы явления затруднения глотания, и, вероятно, мне пришлось бы еще раз консультировать по поводу эзофаготомии. Помог бы здесь рентгеновский аппарат? Да, конечно; но если бы исследование пальцем было произведено на час раньше, то человек не мучился бы напрасно. Второй случай: малокалиберная пуля вошла через глазницу и остановилась около заднего края крыловидного отростка в непосредственной близости с а. сагоtis interna. Удаление пули имело жизненное показание — близость к указанному сосуду. Два часа пришлось безуспешно потратить, затем ввести в канал новое инородное тело, чтобы по нему найти первое «хозяйское». После этого было сделано три снимка, и благодаря такой комбинации удалось удалить инородное тело. Интересно, что в дальнейшем, через 2–3 недели, было два повторных очень значительных кровотечения, поставивших вопрос об ответственной перевязке ветвей или даже ствола a. carotis interna (?), или a. carotis externa (?), или a. carotis communis (?). Недаром германские хирурги настаивали, во второй половине Первой мировой войны, когда эксцизия ран вошла уже в систему, на учреждении специальных госпиталей для слепых ранений с мощным рентгеновским оборудованием. Одно это уже подчеркивает важность затронутого вопроса. На французском фронте за время войны было произведено только в 1917–1918 гг. 2,5 миллиона рентгеновских исследований — снимков, просвечиваний — и это при общей потере ранеными за все годы в 2,8 миллиона, следовательно, почти каждый раненый прошел рентгенологический процесс; за все же годы рентгенологических исследований было гораздо больше 2,5 миллионов, таким образом, нужно эту цифру увеличить по меньшей мере в два раза и, следовательно, считать на круг 4 миллиона рентгеновских исследований.

Если мы, учитывая все изложенное выше, перейдем к чисто медицинским рассуждениям, то предполагая, что раненые будут доставлены в лечебные учреждения в общепризнанные благоприятные сроки, т. е. в 12–16–24 часа, и мы произведем их сортировку с точки зрения медицинских показаний к первичному шву, то мы будем иметь следующее. За исключением микстов, ожогов, определенного чиста шоковых и определенного числа тяжело раненых, которым вообще оперативное вмешательство не показано, а также и раненых в живот как требующих неотложного жизненного вмешательства, мы будем иметь бесспорные показания к первичному шву при следующих ранениях:

1) ранениях покровов;

2) ранениях мягких тканей в области туловища и конечностей (нужно, однако, при этом оговориться, что американские авторы не находят возможным первичный шов применять при повреждении нижних конечностей);

3) ранениях мягких тканей с повреждением плоских костей (лопатки, ключицы, тазовых костей, лица), мелких трубчатых костей (фаланги) и костей пястья и запястья, костей стопы (?);

4) ранениях суставов, главным образом коленного, с повреждением эпифизов и без него;

5) касательных и приближающихся к ним сегментарных (незначительное расстояние между входным и выходным отверстием), черепно-мозговых ранениях с повреждением мозгового вещества: а) главным образом осколками костей и б) ранениях при определенных показаниях снарядом’;

6) ранениях грудной стенки, открытом пневмотораксе, определенных видах ранения легкого с эксцизией пулевого хода и в некоторых случаях слепых ранений с удалением снаряда, а при невозможности сделать это — и с оставлением его.

Категория спорных ранений:

1. Ранения мягких частей с одновременным ранением плоских костей, с каналом значительной длины;

2. Слепые ранения с явно затруднительным достижением снаряда;

3. Осложненные переломы больших трубчатых костей.

В послевоенных обзорах различные авторы относятся с большим сомнением к возможности в будущую войну вопросы лечения этой категории повреждений считать решенными (Рувилуа. Конгресс французских хирургов, 1936 г.);

4. Сегментарные ранения черепа с большим расстоянием входного и выходного отверстий и с большим разрушением черепных костей;

5. Первичный шов при ампутациях конечностей (ср. письмо первое, данные Перси).

Многое при решении этих вопросов должно быть предоставлено такту хирурга и индивидуализации случая: сюда нужно отнести оценку тяжести повреждения тканей, кровотечение во время первой фазы операции, а именно — при эксцизии, топографию важных стволов сосудов, затруднение в отыскании инородного тела, окончание операции глухим или первичным швом, в строгом смысле этого слова, или первичным отложенным, глухим или с тампоном.

Необходимо установить и противопоказания к операциям. Они сводятся к двум категориям — общим и местным.

Общие противопоказания

Общие противопоказания — это ослабленное общее состояние организма.

A. Шоковое состояние в силу истощения нервной системы. Так, при ранении легкого, даже с открытым пневмотораксом, английские авторы советуют предпринимать оперативное вмешательство не раньше 12 часов, в каковой срок принимаются меры к ликвидации шокового состояния, а раны или заклеивают липким пластырем, или кладут влажную повязку, герметически закрывающую рану. В отношении черепа необходимо переждать состояние травматического инсульта — бессознательное состояние, шоковые явления. Сроки ожидания здесь, по Барани, де Мартелю, Борхардту, считаются возможными в пределах 24 часов. Нужно здесь сказать несколько слов об опасности инфекции субдурального пространства. Барани, как было выше уже сказано, оказался во власти автодидактики, описывая механизм присасывания бактерий подпаутинным пространством, и это, по его мнению, причина частых генерализованных менингитов. Что менингиты часто осложняют черепномозговые ранения, — это факт, но механизм их иной — присасывание в этом процессе не играет той механической роли, о которой писал Барани, наоборот, при черепно-мозговом ранении мозговая ткань быстро отекает, плотно прилежит к раневому отверстию, герметически изолируя территорию раненой ткани от окружающего подпаутинного пространства. Вот это обстоятельство и играет роль защитного момента, и, учитывая это, названные выше авторы и Барани, вопреки своему представлению о присасывании, считают возможным переждать с вмешательством несколько часов для ликвидации травматического инсульта. Шоковое состояние при ранении суставов наблюдается реже, и здесь прежде всего нужно вывести раненого из шокового состояния.

Б. Большие кровопотери.

B. Длительное охлаждение в течение ряда часов (пребывание на месте ранения, на этапах эвакуации, в пути и т. д.; дождь, низкая температура воздуха, недостаточно теплая еще еда, недостаточное укрытие во время транспорта).

Г. Обширная зона повреждения и тяжелая степень травмы подлежащих и соседних участков тканей.

Д. Значительный изъян тканей, лишающий возможности закрыть рану после обработки без натяжения. Здесь требуются также комментарии, как и раньше в отношении шока. Можно ли думать о возможной пластике? Она делалась, как мы уже видели из второго письма, с пластикой твердой мозговой оболочки широкой фасцией бедра; таких операций сделано было мало, а осложнений было получено, по-видимому, много, во всяком случае, больше, чем о них известно из литературы.

Мы на основании военного материала не можем признать целесообразности свободной пластики, и от нее, по-видимому, необходимо воздержаться; более терпима и дозволительна пластика на ножке.

Так сложатся контингенты раненых для первичного шва. Контингент может быть абсолютно значителен, но он будет относительно и невелик, если, например, будут исключать для первичного шва все ранения нижней конечности, а их, как известно, насчитывается до 35–37 % всех ранений, и исключать перечисленные выше категории.

Ко всему этому нужно еще добавить, что стрептококковая инфекция вообще исключает первичный шов, а если он и наложен, то приходится снимать его (таких случаев нужно считать 10–15 %), стафилококковая инфекция в 5 % случаев дает неудачи.

Кроме того, нужно признать, что с первых же сообщений о первичном шве и во время его наиболее широкого применения вырабатывался ряд организационных вопросов для осуществления этого метода как системы обработки военно-полевых ранений.

Эта организация, по Барани, представляется в следующем виде: «Нужно добиваться, чтобы раненый попадал в руки хирургов никак не позднее 24 часов в специально оборудованный госпиталь. В этом госпитале раненый после операции должен оставаться 8–14 дней для наблюдения за течением раны на случай необходимости открыть ее, что может наиболее целесообразно проделать хирург, производивший операцию. Обязанность, с одной стороны, хирурга, с другой, — военно-санитарного начальника расставить на соответственных пунктах госпиталя соответствующим образом организованные посты, на них иметь соответственно инструктированных хирургов и организовать соответственное продвижение раненых.

При позиционной войне это легко выполнимо, как показали официальные отчеты французских санитарных инспекторов.

При маневренной войне многие из условий не могут быть обеспечены. Так, раненый может попасть в руки хирурга в течение первых 24 часов, но он должен быть эвакуирован дальше. Возможно, что и здесь не нужно будет отказаться от первичного шва. Хирурги этапных лазаретов должны быть готовы к приему раненых с наложенным первичным швом. Если раненых скопляется так много, что в течение 24 часов они не могут быть обработаны, то нужно заняться полостными ранами в первую очередь, а другие категории раненых, если есть показания к первичному шву, обрабатываются позднее.

В тех районах, где часто наблюдаются столбняк и анаэробная инфекция, там следует заниматься главным образом легко ранеными, у них производить эксцизию и накладывать первичный шов, а тяжело раненых предоставить собственной участи».

Эти строки написаны в 1919 году.

Странные строки для 1919 года, когда появились они в печати. Начнем с конца.

Во-первых, современное положение вопроса о столбняке и анаэробной инфекции в связи с противостолбнячными и противогангренозными прививками, проводившимися по крайней мере во французской армии в сотнях тысяч ранений, избавляет тяжело раненых от печальной участи, предуготованной им Барани. Во-вторых, рассуждения о маневренной войне показывают полную неосведомленность автора о положении вещей при маневренной войне в отношении деятельности санитарных учреждений. Настоящее вооружение и построение фронта неизбежно ведет к транзитной эвакуации — она в значительной мере снимает вопросы об этапности в старом понимании этого слова.

Организация, намеченная Барани, не жизненна: поручение раненых с первичными эксцизиями и первичными швами этапным врачам сопряжено с громадным риском для раненых — какие данные у этапного врача будут иметься для суждения о том, когда он должен распустить швы или снять их?

Дело в том, что после первичного шва два-три дня держится высокая температура до 38–39°. И интересно, что Барани в своих многочисленных выступлениях и дискуссиях с противниками первичного шва, когда они сообщали о том, что они должны были снимать швы из-за температурных осложнений, укорял их в неправильных действиях. А ведь это были руководители стационарных госпиталей и очень авторитетные хирурги, как проф. Гулеке, проф. Клапп, проф. Альбрехт (Вена). Не будет ли врач этапного лазарета поставлен в чрезвычайно тяжелое положение? Нужно еще вспомнить и конкретную обстановку — прибытие и разгрузку транспорта с ранеными. Все это далеко от обстановки осажденного Перемышля, где получал свое знакомство с военно-полевой хирургией Барани.

Теперь первая половина рассуждений — это утверждение о 24-часовом сроке и позднейших сроках. Это не оптимальные сроки: это крайние сроки, и крайний срок нельзя возводить в правило. Все-таки нужно разграничить оптимальные, допустимые и крайние сроки. Это 6–8–12 часов, 12–18 часов и 18–24 часа. Последние сроки могут быть допущены в отношении только определенных ран и органов. К этой группе нужно отнести на основании большого опыта минувшей войны суставы, которые оказались, вопреки обычным представлениям, исключительно толерантными к инфекции, о чем уже упоминалось раньше.

Далее, организационный план, намеченный Барани, неполон — представители французской и германской хирургии особенно настаивали на необходимости поручать дело первичного шва специально осведомленным хирургам, с обеспечением строгой асептики. Некоторые вдобавок требовали, чтобы при вынужденной эвакуации транспорт раненых с первичным швом сопровождал врач, знающий больных.

Последнее требование очень рискованное — так можно расстроить кадры лечебных учреждений.

Все изложенное выше еще далеко не охватывает всю проблему первичного шва — остаются вопросы разработки детальных показаний и противопоказаний при операциях на черепе, грудной клетке, осложненных переломах, слепых ранениях, а также и описание оперативной техники при этих наиболее сложных вмешательствах. Эти вопросы являются предметом отдельных статей в ближайшем будущем.

Суммирование всего сказанного приводит нас к заключению о том, что первичная эксцизия с первичным швом в той или другой модификации, будучи идеальным методом лечения, является ценнейшим достижением военно-полевой хирургии, и при определенных условиях она поможет разрешить главнейшую задачу военно-полевой хирургии — предупреждение инфекции и благодаря этому успешное восстановление работоспособности и боеспособности раненых. Но эта операция предполагает правильный отбор раненых, и тогда она в определенном числе случаев займет, наряду с эксцизией, подобающее ей место, но не такое, как это было прокламировано Барани: будущее военно-полевой хирургии определяется применением первичного шва, вернее будет сказать, обогащается, но как общий метод при часто изменчивой обстановке фронта он признан быть не может. При применении этого метода, поскольку дело идет о массовом характере, рискованные приемы в наложении шва в более поздние сроки в интермедиарной стадии должны быть очень ограничены. «Если первичный шов — идеал в опытных руках, которые на основании долгой практики приобрели и осторожность, то он может, возведенный в догму, превратиться в страшно рискованное мероприятие в будущей войне. Вот почему эксцизии свежих ран с отложенными и вторичными швами останутся методами, наиболее признанными различными формациями хирургов, но они должны находиться в соответствии с ритмом и перипетиями эвакуации» (Рувилуа).

Я не кончил бы своего письма, если бы не затронул одного обстоятельства, которое выплыло при пропаганде первичного шва в Первую мировую войну.

С одной стороны, здесь столкнулись циркуляры и новаторство: упомянутый циркуляр Делорма, утверждающий в сущности систему Бергмана, циркуляр Тоффье, не признающий первичного шва, утверждающий систему Карреля, отказ военно-санитарной администрации австрийской армии считаться с предложением Барани. С другой стороны, факты заставили искать новые методы, противоречащие циркулярам. Когда авторы новых методов добивались их широкого применения, то администрация не сочла возможным отказаться от своих позиций, по крайней мере, долгое время велось сопротивление.

Такие положения могут иметь место и в будущей войне. Выход намечается очень простой и естественный и базируется на следующих положениях.

1. Санитарная служба, и в том числе военно-полевая хирургия, должны учитывать опыт лечения ран и первыми распространять научно обоснованные достижения.

2. Ни одно из предложений, в особенности рассчитанное на массовое применение, не может быть отвергнуто без контрольного исследования.

3. Для этой цели выделяются срочно специальные учреждения или лечебные учреждения, где в срочном порядке и делаются контрольные исследования, мероприятия и наблюдения. В этом отношении русским принадлежит заслуга впервые в истории организации специального госпиталя на Кавказском фронте во время Русско-турецкой войны по изучению метода Листера при обработке огнестрельных ранений. Этим госпиталем заведовал проф. Рейер.

4. Эти учреждения имеют свои опорные точки, где по аналогичным с базами методам проводится работа.

5. Нужно путем коллективных обсуждений (съезды, конференции) сформировать и выработать единство оперативно-технических взглядов как в довоенное, так и в военное время.

6. Новые методы оформляются в виде циркуляров и инструкций после комплексной в ударные сроки апробации.

Вот вкратце тот материал, из которого должна слагаться вместе с целым рядом других научных данных стратегия военно-полевой хирургии. Невольно при этом приходят снова на память слова Лангенбуха о решении судьбы армии военно-санитарной организацией и в значительной мере военно-полевой хирургией.

Вторичный шов как элемент восстановительной хирургии

В настоящее время встал на очередь вопрос о восстановительной хирургии, и это естественно: накопляется масса раненых, нуждающихся в дополнительных операциях для максимального восстановления их работоспособности и боеспособности. Из этой категории раненых мы выделяем легко раненых в мягкие ткани и покровы, которые, в свою очередь, разделяются на три группы: 1) раненые, которые вследствие размера имеющихся дефектов требуют иногда месяцами коечного содержания, 2) легко раненые, которые по многу недель остаются в ГЛР и 3) раненые, у которых имеются вяло протекающие и незакрывающиеся раны. Последняя группа является в буквальном смысле бичом тыла.

Относительно всех этих групп возникает вопрос: можем ли мы ускорить сроки их лечения?

В отношении первых двух групп, как показал опыт Первой мировой войны и индивидуальная работа некоторых врачей, мы можем дать положительный ответ. Значит, это должно быть поставлено на правильный путь. Ведь в настоящее время это является повелительной необходимостью, в наступательной войне дорог каждый боец, тем более опытный, а современные темпы поглощения пространства наступающей армией требуют быстрого ее пополнения.

Поэтому хирурги должны ставить себе две задачи: повысить абсолютное число возвращаемых в строй раненых и ускорить сроки возвращения. А между тем, на это не было обращено должного внимания.

Правильная постановка этого вопроса, выработка общих руководящих указаний и введение надлежащей методики в широком масштабе поднимут вопрос до высоты оборонных и теоретических проблем.

Необходимость в освещении этого вопроса и выработке общих директивных указаний видна из табл. 1. Даже ориентировочный анализ заставляет задуматься над этой таблицей.

Сводная таблица 9520 случаев вторичного шва

без повреждения костей

1. Количество операций по учреждениям при однородном контингенте раненых: от 0 до 200–400

2. Сроки наложения швов:

3. Распределение по областям:

голова и шея — 1,2 %;

верхняя конечность — 27 %;

область грудной клетки — 11 %;

область живота и поясничная — 12 %;

ягодица — 13,8 %;

нижняя конечность — 35 %.

4. Бактериологическое исследование произведено: от 0 до 14,5 % (в среднем), по большей части бактериоскопия.

Находки:

стафилококки — 36 %;

стрептококки — 12 %;

кишечная палочка — 18 %;

диплококки — 22 %;

неопределенная форма — 12 %.

5. Подготовительные периоды:

время производства — данных нет;

какие меры — данных нет.

6. Методы оперирования:

полное иссечение с дном — 39 %;

освежение краев и удаление грануляций — 46 %;

только освежение и только сближение краев — 13 %;

пластические операции — 2 %.

7. Исходы:

первичное натяжение — 64 %;

частичное расхождение — 18 %;

полное расхождение — 18 %;

по отдельным госпиталям — 46 %;

вторичное натяжение — 43 %.

8. Обострение инфекции — 18 %.

9. Сроки заживления после операции:

раны без осложнения — 10–15–20 дней;

раны с частичным расхождением — 20–28;

раны с полным расхождением — 20–50–60;

раны с полным расхождением в единичных случаях — 90–180.

Возьмем хотя бы первые два раздела.

Целый ряд лечебных учреждений — и военно-санитарных, и Наркомздрава СССР — совершенно не применяет метода вторичного шва и, по-видимому, вовсе не знает о нем.

Достаточно посмотреть на подлинный текст анкет: «В госпитале не было подходящих случаев — госпиталь общехирургического типа», — и рядом госпиталь, приводящий десятки и сотни случаев; или: «До сих пор не делает, но будет делать». Цифры чрезвычайно пестры: 3 случая, 5 случаев, 12 случаев и т. д.; единичные госпитали и авторы приводят 200–400 случаев.

Далее идут сроки. Сроки вызывают недоумение: по-видимому, у товарищей нет единого представления об оптимальных сроках, установленных за прошлую войну и приводимых в русской литературе послевоенного периода.

К удивлению, ничего не сказано о методе вторичного шва и в прекрасных руководствах Петрова, Гирголава и Гориневской, вероятно, из-за отвлечения внимания и под гипнозом тех результатов, которые получала проф. Гориневская при применении первичного шва в Москве в мирное время.

И другие разделы этой анкеты свидетельствуют о крайнем разнообразии подходов: например, процент бактериологических исследований колеблется от 0 до 14,5.

Необходимо уточнить клинические признаки, чтобы ими могли руководствоваться широкие врачебные круги, т. е. необходимо выработать показания и противопоказания к наложению вторичного шва. По-видимому, недостаточным знакомством с этим объясняется малый процент первичного заживления по данным одного фронта, на котором очень энергично применяют метод вторичного шва.

Возьмем раздел шестой: не слишком ли смело поступают наши врачи, производя иссечение ран с дном и удаляя грануляции в 86 % случаев? Наши авторы (проф. Корчиц, Рауэр) и докладчики на XVI съезде хирургов (Голькин, Суханов, Богданов), а также заграничные хирурги (Каррель, Лериш, Франц, Пайр) очень осторожно подходят к грануляциям и подчеркивают свое отрицательное отношение к удалению их.

Приведенных иллюстраций из предварительного анализа сводной анкеты вполне достаточно. Да, наконец, какой процент к общему числу раненых составляют эти 9,5–52 % раненых, прошедших через учреждения, которые дали означенный материал? Этот процент очень ничтожен по отношению к общему числу раненых в мягкие ткани и покровы. Достаточно взглянуть на табл. 2, чтобы понять, какие потенциальные возможности имеются в руках врачей, и с удивлением констатировать сроки пребывания раненых в ГЛР.

Я обследовал ГЛР и нашел, что многим раненым надлежало бы наложить вторичный шов, чем можно было бы значительно сократить количество койко-дней и вернуть бойцов в строй в предельно короткие сроки. Осмотр же госпиталей глубокого тыла создает впечатление, что инициатива и хирургический темперамент отсутствуют, выражаясь мягко, так как раненые лежат там по месяцам, а можно было бы сроки госпитального содержания значительно сократить: в некоторых случаях недели превратить в дни и месяцы — в недели.

Необходимо ознакомить врачей с узловыми вопросами этого метода, дать сведения о номенклатуре, содержании, терминах, современных данных бактериологии, самоочищении ран и местном иммунитете, методике подготовки к операции, способах операции, латентной инфекции, об анализе удач и неудач. Все это будет понятно, когда мы будем иметь возможность осветить представление о биологических явлениях в ране.

Количество дней, потребовавшихся для излечения легко раненых,

по данным отчетов полевых ЭП

Едва ли следует вдаваться в исторические изыскания о том, кому принадлежит приоритет. Массовым применением этот метод обязан работам Карреля, пожалуй, как антитеза первичному шву или, вернее, как дополнение к учению о первичном шве. Изложим его концепцию.

А. Первичное закрывание ран. Как в первую мировую войну, так и во все войны последнего времени и в современные, у испанцев, французов, англичан и американцев среди хирургов ведут борьбу две партии — сторонников первичного шва и тактических противников его. В нашей армии первичный шов допускается при открытых ранениях грудной клетки, при проникающих ранениях суставов и в некоторых случаях ранениях черепа и мозга.

Б. Вторичное закрывание ран. Вторичный шов может применяться при таких условиях, когда он опасности не представляет. Исследование мазков секреций ран давностью 24 часа и больше позволяет приблизительно судить об объеме инфекции. Если количество микробов прогрессивно уменьшается или сводится к нулю, причем это продолжается 2–3 дня, то мы можем быть уверены в надлежащей степени «асептики» и в том, что рану позволительно зашить. Но одновременно не следует упускать из виду и другие клинические симптомы, особенно температуру и состояние конечностей. Если показания клинического осмотра и мазков совпадают, то рану можно смело зашивать.

1. Рану мягких органов, стерилизованную через несколько часов после ранения, не проявлявшую ни разу признаков нагноения, можно закрывать, как только два последовательных осмотра с промежутками в 1–2 дня покажут, что в мазках содержится не более 1 микроба на 4–5 долей зрения. Если рана глубокая, и особенно если она связана с переломом кости, прежде всего при сложном переломе бедра, то нужно еще раз повторить исследование и подождать с наложением швов, чтобы рана оставалась хирургически стерильной в течение 4–5 дней, прежде чем ее закрывать.

2. Время закрывания ран, стерилизация которых была предпринята после более или менее длительного периода нагноения, следует определять с большей осторожностью. Опыт учит нас, что выделения нагноившейся раны, особенно если она глубока и сопровождается переломом, могут на незначительное время стать стерильными, хотя самая рана еще и не стерильна: в один день выделения бывают, по-видимому, совершенно асептичны, а на другой в некоторых частях мазка появляются целые скопления микробов. В таких ранах, в которых нагноение началось задолго до асептического лечения, секреция должна быть стерильной не менее недели, прежде чем можно решиться на наложение шва.

По существу описание соответствует шву «отложенному», который Лериш назвал «поздним швом». В немецкой литературе предлагают называть такой шов ранним вторичным швом, в противовес «классическому шву», который накладывается через 12–15 дней. Классический шов — вторичный — Каррель называет швом в средний период течения раны.

В. Средний период закрывания ран. Вообще говоря, момент закрывания раны, как правило, приходится между 8-м и 12-м днем после ранения. Некоторые раны можно закрывать на 5–6-й день, другие же — после 12-го дня. Некоторые раны со сложными переломами следует зашивать не ранее 20–30-го дня лечения. Рекомендуется закрывать раны по возможности раньше. Обычно раны, закрытые до 8-го дня, не содержат рубцовой ткани, и заживление их происходит без функциональных расстройств. Раннее закрывание ран значительно удешевляет курс лечения и облегчает работу обслуживающего персонала госпиталя.

Итак, рану следует закрывать, как только она становится стерильной.

В последнее время в русской литературе появилось предложение Рауэра и других авторов называть вторичный шов швом на гранулирующие раны. Многие авторы не различают позднюю первичную обработку и вторичный шов. По крайней мере, в анкетах попадаются подобные указания.

Необходимо предложить единую терминологию швов:

1) первичный;

2) первичный отложенный;

3) первичный шов при поздней первичной обработке и поздний первичный шов;

4) вторичный: а) ранний, б) поздний вторичный шов (классический).

Незаслуженно, и к крайнему сожалению, метод вторичного шва был забыт; забыты были успехи, достигнутые французскими хирургами. Французские хирурги накладывали шов как в армейских районах, так и в тыловых и получали поразительные результаты — 100, 96 и 93 % первичного заживления (Лериш, Дюваль, Тюффье; сравнительно менее удачные результаты получали Лемьер и Миньон — 70 %). После войны 1914–1918 гг. в русской литературе этому вопросу уделялось мало внимания.

Во время Великой Отечественной войны в печати появились работы по вторичному шву Слуцкой, Рауэра, обнимающие значительное количество случаев: у Рауэра — 183, у Слуцкой — 168. На совещаниях ставятся соответствующие доклады, например, в Москве доклад из клиники Бакулева представляет отчет о 178 случаях наложения вторичного шва, на недавнем совещании хирургов Калининского фронта — врача Смоляка (90 случаев). Авторы знакомят нас со своими приемами по выработке показаний и противопоказаний, по методике операций. Проф. Н. Н. Еланский на Северо-Западном фронте в 5000 случаях применил вторичный шов.

Исчерпывающего ответа на анкету по схеме табл. 3 еще не получено. Но даже неполная ориентация указывает, что этот метод оживает, и интерес к нему возрастает. Необходима договоренность по основным пунктам этого вопроса, чрезвычайно интересного теоретически и чрезвычайно важного практически.

Центральным пунктом вопроса является секреция раны или, по меньшей мере, толерантность раны к инфекции без проявления каких бы то ни было клинических симптомов: патогенные микроорганизмы властвуют в ране, как сапрофиты.

Здесь возникают три основных компонента:

1) самоочищение раны от инвазии благодаря смене видов бактерий при сложных заражениях;

2) появление бактерийного заражения и выработка местного иммунитета и нового общего иммуннобиологического состояния, смена процессов дегенерации и регенерации и восстановления или, вернее, единовременного их осуществления;

3) воздействие на процессы дезинфекции раны факторами физическими, химическими и фагоцитарными (местная цитофилаксия и местная вакцино- и серотерапия).

В ране, как правило, наблюдается инвазия различных микробов в виде патогенных аэробов, анаэробов, сапрофитов факультативных и облигатных (табл. 4).

Возьмем случай первичной обработки раны. Бактериологические исследования показывают сильное загрязнение. Рана ведется под асептической повязкой. Если рана не инфицирована представленными бактериями, при не особенно сильной вирулентности она меняет свой бактерийный пейзаж, но периодами.

В первый период — до 5 дней — преобладают стафилококки, стрептококки, группа кишечной палочки, анаэробы. Клиническая картина в некоторых случаях определяется главным образом не стафилококками и стрептококками — в ней наблюдается раннее проявление газовой инфекции.

Во второй период (5–10 дней) в большом количестве встречаются анаэробы и патогенные кокки. Клинически они определяются частыми вспышками анаэробной инфекции.

В третьем периоде появляются через 10–15 дней патогенные кокки. Аналогичные явления вышеуказанные авторы отметили на значительном материале и объясняли это вторичным заражением, но это утверждение нуждается в доказательствах.

Так, мы видим на данных тщательных и технически совершенных бактериологических исследований примеры изменчивости бактериального пейзажа. Рана представляет собой частный случай из общего закона реакции живого организма на нарушения и взаимоотношения организма с внешней средой. Поврежденный организм переживает два процесса: разрушительный и восстановительный. Они, как сказано, сосуществуют, и в случае заражения раны организм ведет более или менее интенсивную борьбу с инфекцией.

Явления инвазии, фазы, изменения пейзажа раны, изучение аутолиза, его закономерности давно и далеко отошли от концепций Конгейма о некрозе тканевых элементов и о восстановительных процессах при воспалении от концепций, издавна излагаемых в хирургических учебниках. Все эти процессы меняют среду раны, изменяют коллоидные системы. Это стало известным всем врачам. Установлены род, число и источники происхождения различных ферментов; установлены соотношения ферментов и антиферментов.

Процессы аутолиза сопровождаются интересным явлением — реакцией со стороны клеточных элементов, лейкоцитов и типа ретикуло-эндотелиальных.

В процессе аутолиза и автостерилизации обнаруживаются те или другие клетки, независимо от клеточного состава крови.

Необходимо остановиться на явлениях местного иммунитета. К тому есть основания в современных данных по изучению хотя бы изменения клеточного состава. Идея местного иммунитета была выдвинута французскими авторами, и особенно Безредкой — его учением об антивирусе.

Все эти явления во всей их совокупности ведут к самоочищению раны и заживлению ее. Некоторые авторы полагали, что естественные факторы могучи, и что известные антисептики, применяемые хирургами, не могут идти в сравнение с естественными процессами самоочищения раны (Тринклер). Это утверждение имеет основание при септическом воспалительном процессе или процессе со слабой инфекцией. Но инвазия очень вирулентных бактерий и в большом количестве, как мы уже видели выше, может извратить темп различных фаз раневого процесса, нарушить их соотношения во времени и способствовать превалированию разрушительных явлений над явлениями регенерации.

В этом находит свое обоснование извечное стремление «лечить рану» или уничтожением вируса, в широком смысле этого слова — микроорганизмов, или повышением иммунитета организма в целом и в местном очаге.

Переходим к вопросу о подготовке гранулирующей раны. Ограничиваться простым перечислением средств для дезинфекции нельзя. В настоящее время мы обязаны высказаться о современных концепциях по этому вопросу.

Серьезность вопроса требовала подготовительной работы. Странным кажется ставить этот вопрос. Теперь так много авторов пишет о лечении ран, а в конце концов, если поставить вопрос: есть ли у нас канон лечения ран? Нужно сказать: нет! Да и можно ли его требовать? В науках описательных по природе их эта форма познания является формальной, несовершенной, но естественной формой, и в то же время обязательным должен являться периодический синтез. А ведь для современного синтеза материал уже есть — и теоретический, и практический.

Наметим следующие основные моменты затронутого здесь вопроса: 1) первичная обработка; ее объем в теоретическом и практическом смысле и первая помощь; 2) биология ран, в частности огнестрельных; 3) инвазия; 4) заражение раны; 5) лечение средствами физическими, химическими и биологическими; 6) воздействие на организм в смысле поднятия иммунитета — биологического состояния.

Попытаемся осветить узловые точки этих вопросов.

Необходимо ли проводить принцип индивидуализации или следовать шаблону? Все мы по опыту еще Первой мировой войны знаем, какой вред принес шаблон. Провозвестник его Бергман с немецкой безапелляционностью утверждал: «Инднвидуализации нет места в военно-полевой обстановке. Здесь необходим шаблон». Мы не можем класть этот принцип и основу своей деятельности: уже сама сортировка требует индивидуального подхода. И. Пирогов, неумолимо требовавший администрации и сортировки, писал в предисловии к своему классическому труду о необходимости индивидуализации буквально следующее: «Шаблон — это враг для врачебного мышления и губитель для врачебного искусства».

Азбучная истина — законы логики обязательны и для гениальных личностей, как Пирогов, и для всех нас, обыкновенных здравомыслящих людей. Есть положения непреодолимые и потому обязательные к исполнению.

Второе общее замечание: попытки создать универсальную концепцию в учении о лечении ран терпели всегда крах; примеров этого много.

Но хотя эти методы не оправдали себя как универсальные, все же они способствовали правильному пониманию процессов в ране и создали основание для признания современного принципа лечения ран в следующей формулировке: нужно управлять физическими и биохимическими явлениями в ране. Это является основанием для создания оптимального состояния раны в смысле борьбы с инфекцией и процессов заживления.

Фазы раны изменчивы и в физиологическом, и в биохимическом смысле; их надо отчетливо понимать, чтобы ими управлять. Смена фаз идет по часам. Основные процессы в очаге воспаления указаны еще Конгеймом, и в старых, и в новых учебниках имеются приложения учения Конгейма в отношении ран. В настоящее время эти явления проанализированы и приведены в стройную систему.

Законы дисперсии и осмоса определяют направление жидкостей в сторону меньшей концентрации; пока в полости раны имеются раневые жидкости большей концентрации, нужен капиллярный дренаж.

По управлению осмотическими процессами известны методы ле Дантю, Абоди и особенно Райта. Эти авторы показали примеры осуществления принципа управления. Но авторы, цитирующие Райта, не учитывают характерной особенности метода последнего, заключающейся в лечении по фазам: сначала применяется 5 % раствор NaCl, а затем доходят до нормального физиологического раствора, способствующего деятельности лейкоцитов. Автор советует одновременно начинать вакцинотерапию. Райт правильно понимал, что его метод нужен и полезен только в определенной стадии раневого процесса; длительное же применение гипертонического раствора задерживало процессы регенерации, вызывало явления раздражения и болевые ощущения. Употребление сильных растворов, хотя и задерживает рост микробов, но вызывает очень сильное раздражение и нарушает целость тканей, особенно у малокровных и истощенных людей.

Еще один пример: в результате процессов автолиза обращены протеолитический фермент; в определенной стадии раневого процесса он полезен, когда идет отторжение омертвевших тканей, но дальнейшее присутствий в ране этого фермента влияет на ткань отрицательно. Лериш прямо говорит об опасности протеолитического фермента, разрушающего ткани и благоприятствующего инокуляции и проникновению микробов.

И дальше он прибавляет: «Нельзя позволять протеозе развить свою деятельность, фермент должен быть подавлен». Какие средства существуют для ликвидации этого явления? Для этого предложено быстрое удаление продуктов автолиза, а некоторыми — применение антифермента. Но этот красиво обоснованный теоретический метод практически мало применим, а между тем продукты автолиза уже в первые часы могут сыграть роковую роль. В травмированных тканях наступают следующие явления, быстро сменяющие одно другое: местный ацидоз, накопление электролитов в клетках, отек (набухание), действие протеолитического фермента вплоть до образования полипептидов, дальнейший распад последних до аминокислот включительно. Все эти вещества, предоставленные самим себе, всасываются в круг кровообращения и вызывают состояние полипептидемии, пептидемии, аминоацидемии. В ране происходит смена pH = 8,0–8,5 до ацидоза с pH = 6,0–6,5.

Эти явления наблюдаются на чистой ране; темп этих последовательных фаз исчисляется от 2 до 18–24 часов, а в ране инфицированной и огнестрельной темп еще быстрее, и количественная нагрузка крови полипептидами еще больше, а отсюда — так часто возникающий травматический шок.

Еще один пример. В определенный период необходимо констатировать и применять раздражители органические и неорганические в виде веществ, известных теперь в биохимии под названием «ростовые вещества». Это — аминокислоты, содержащие серу, — цистин и цистеин; выделен раневой гормон, относящийся к категории гистаминов; сюда относятся и раздражение грануляций химическими веществами — мазями, например, мазью Вишневского. Но в течение первых фаз раневого процесса раздражение неприменимо, и большинство заграничных авторов относится к мазевым повязкам в первых стадиях отрицательно.

Возвращаемся к механическому очищению раны путем использования осмотических средств в виде растворов и порошков и попыток химического и биологического воздействия. Приходится в данном случае подчеркнуть значение бактериостатических средств. Они не останавливают процесса аутолиза, однако, задерживая жизнедеятельность бактерий, снимают отчасти добавочные продукты, токсические вещества и продукты распада тел бактерий. В наших учреждениях применение сульфамидных препаратов в чистых ранах не оказало влияния ни на течение процессов, ни на темпы, ни на нагрузку крови полипептидами. Вот почему мы не должны безоговорочно думать, что применение сульфамидных препаратов может во всех случаях отдалять первичную обработку. Принимая во внимание темпы развития аутолиза, мы должны обрабатывать рану раньше. Мы должны наряду со столь популярным афоризмом: «обогнать инфекцию», поставить афоризм: «обогнать химические процессы аутолиза», т. е. удалить очаг повреждения тканей путем эксцизии или инцизии.

Задолго до войны мы утверждали, что первичный шов на войне не найдет применения, также мы высказывались и о применении эксцизии при огнестрельных ранениях. Действительность оправдывает наши соображения. Большинство лечебных учреждений фронтов производит только рассечение. Но если мы вынуждены перейти к дисцизии, то мы должны делать ее основательно и обеспечить максимальное рассечение и опорожнение раневой полости.

Но, наряду с указанными явлениями, мы имеем и факторы инфекции; во всех стадиях аутолиза микробы находят благоприятную среду и в процессе своего развития и гибели добавляют к эндогенным ферментам и экзогенные — протеолитические, гликолитические и специфические токсины. Стремление удалить инфекцию было всегда задачей врачей — сначала на основании эмпирического мышления, а затем научного. Бактериологические средства играли в тот и другой период большую роль.

Методологическая ошибка, как известно, повела к отрицанию вообще значения антисептики. В 1911 г., когда обсуждался вопрос об антисептике, притом в строго отрицательном смысле, дискуссия получила в литературе того года название «похорон антисептики». Тризна этих похорон сказалась массой смертей в первый год Первой мировой войны, когда действовал метод асептики. Действительность заставила возобновить применение антисептических средств, и притом лихорадочными темпами. Каррель в первые годы войны предложил единый метод лечения ран, говоря: «Нужно хотя бы отчасти защитить раны от терапевтических фантазий, порождаемых отсутствием руководящего принципа». И до наших дней этот вопрос оставался нерешенным. Приходится читать в монографиях последних лет, что антисептическим средствам принадлежит роль не более как раздражающих веществ.

Настоящая концепция не такова: 1) нет спора, что антисептическими средствами нельзя добиться полного очищения ран от микробов, не уничтожая и самые ткани; 2) нельзя уравнять все антисептические средства; 3) нужно углубить наше понимание их действия. Мы знаем, что различные антисептические средства могут избирательно действовать на различные виды бактерий. Для нас, хирургов, интересны в этом отношении сообщения Марведеля, Поликара и наших бактериологов, что в 72–75 % ран находятся стрептококки и только в 25 % — стафилококки. Это, по мнению названных авторов, объясняется массовой обработкой ран йодом, так как стафилококки к йоду чувствительнее, а стрептококки более резистентны.

Мы знаем, что некоторые антисептические средства меняют раневую среду, другие не уничтожают бактерий, но ослабляют их вирулентность, третьи — ослабляют или нейтрализуют ядовитые продукты.

Удивительное дело: несмотря на господствующий в последние годы скептицизм, поступает целый поток предложений новых антисептиков как неорганического, так и органического ряда. Права отвергать их без рассмотрения нет; приходится выработать схему тестов.

При несомненном влиянии антисептиков на бактерии, при согласовании данных in vitro и in vivo в настоящее время выдвинут вопрос о цитофилаксии в смысле охраны целости лейкоцитов и ретикуло-эндотелиальных клеток. При этом мы должны учитывать и иммунно-биологическое состояние. Мы думаем, что для этого надежным тестом является исследование состояния комплемента. Иммунобиологическому состоянию принадлежит в смысле заживления ран, даже при местном процессе, важная роль. Интересно, что и сам автор «похорон антисептики» проф. Нетцель заключает свой доклад, уничтожающий антисептику, неожиданными словами: «Я далек от дикой мысли поставить точку в смысле дальнейших попыток в области химической антисептики». И действительно, с появлением сульфамидных препаратов концепция о химической дезинфекции получила прочное обоснование.

Современный период в хирургии в полном смысле этого слова можно назвать периодом бактериостатическим. Сульфамидные препараты получили общее признание, и их применение широко распространено. Но можно ли вопрос о сульфамидных препаратах считать исчерпанным? Положительный ответ будет преждевременным. Я отмечу только некоторые пункты: во-первых, эти препараты специфичны не только для стафилококков и стрептококков; во-вторых, гонококки и менингококки подвержены действию этих лекарств в большей степени, чем стрептококки и стафилококки, а тифоидная группа поражается ими еще в меньшей степени.

Все это приводит к отысканию новых форм сульфамидных препаратов с более выраженной специфичностью к воздействию на определенные бактерии и отысканию способов их применения на раны: внутрь, внутривенно и внутриартериально.

Нужно изучить действие больших доз сульфамидов и учесть отрицательные последствия их, как, например, агранулоцитоз и полиневриты. Нужно знать и учитывать вещества, ослабляющие действие сульфамидных препаратов. Это — продукты белкового распада в ранах, в частности пептоны. Сильным антисульфамидным действием обладает парааминобензойная кислота — продукт распада белков и непременный элемент жизнедеятельности микробов. Новокаин тоже обладает антисульфамидным свойством.

Необходимо указать на новые биологические средства в настоящей войне — фаги, которым приписывается чрезвычайно действенная роль как в смысле лечебном, так и профилактическом, хотя в профилактическом отношении вопрос окончательно еще не решен.

Вопросы о показаниях и противопоказаниях к наложению швов и способе операции должны решаться на основании современных представлений о грануляциях.

Общепризнано, что с момента появления грануляций возникает биологически деятельный покров раны. В развитии регенеративного процесса в ране, как в зеркале, отражается общее состояние организма. По состоянию грануляций можно судить о местном и общем диагнозе. Нужно помнить, что биологически деятельный покров очень изменчив в своих функциях.

Защитное действие грануляций не следует понимать чисто механически. Помимо наличия определенной диализирующей мембраны, оно должно найти свое объяснение в деятельности активных элементов — фагоцитов, клеточных элементов ретикуло-эндотелиальной природы и защитных свойств сыворотки.

Они, несомненно, индивидуально различны и этому следует приписать в значительной мере разницу исхода инфекции грануляций в отдельных случаях.

Представление о судьбе инфекции в периоде грануляций было долгое время смутным. Предполагалось, что тот грануляционный вал, который возникает в ране, служит сам по себе защитой от дальнейшего проникновения инфекции. Но, несомненно, микроорганизмы в условиях раневой среды постепенно теряют свою вирулентность и возвращаются в «состояние внешнего мира». Микробное население грануляций сравнивалось по своим свойствам с кишечной флорой на поверхности нормальной слизистой оболочки.

Постепенное вымирание гнойной флоры поставило на очередь вопрос об изучении явлений общего и местного иммунитета, с которыми этот процесс связан по существу. Всем известны гнойники с отсутствием микробов.

При исследовании отделяемого гнойной раны было установлено наличие реакции агглютинации, бактериолиза и связывания комплемента по отношению к пиококку, вызвавшему процесс.

В последнее время господствует учение о ростовых веществах. Природа их по химическому составу различна: они фигурируют в литературе как гистолцраты, гормоны; не было недостатка в попытках влиять ими на рост грануляций.

Будучи уверены в барьерной функции грануляционного покрова и способности его создать состояние аутостерилизации, мы все же не должны упускать из вида вторичной инфекции.

Мы мало обращаем внимания на нее, будучи убеждены в непроницаемости раневого барьера в этом периоде. Действительно, предоставленная сама себе, инфекция в конце концов или вымирает, или — в более редких случаях — сохраняется до конца, мирно живя на рубцующейся ране вплоть до ее эпителизации.

Между тем, вторичное бактерийное население грануляций обычно очень многочисленно. Если произвести бактериологическую ревизию целого ряда гранулирующих ран, то окажется, что все они при условии обычной перевязки заросли сапрофитами или факультативно паразитирующими формами: здесь и грубые кокки, и псевдодифтерийная палочка, и протеи, и настоящие патогенные формы стафило- и стрептококка, иногда анаэробы В. perfringens, ютящиеся на грануляциях. Следующие формы болезней грануляций — это проявления местного диатеза и влияния на состояние грануляций общего диатеза. Наконец, необходимо остановить внимание на специфической форме расстройств процессов заживления.

Некоторые раны больших размеров требуют значительного времени для заживления — от 8 месяцев до 1 года. Наблюдаются своеобразные явления: процесс, идущий вначале нормально, приводит затем к эпителизации. В грануляциях идет процесс перерождения, зато развивается мощный слой рубцовой ткани, которая часто покрывается эпителием; слой эпителия очень тонок и часто разрывается, и на месте разрывов появляются скудные грануляции. Эти состояния мучительны для больных — активное вмешательство в виде пересадки по Тиршу облегчения не приносит, удаление рубца ограничено мощным слоем рубцовой ткани, выкраивание параллельных лоскутов и сшивание их ведут к омертвению ткани. Эти больные мучаются сами и мучат других.

Все указанные моменты в жизни грануляций определяют поведение хирурга в смысле системы подготовки и выбора сроков и способа операций.

На основании состояния грануляций устанавливают местные показания и противопоказания к операции, а в известных случаях и общие показания и противопоказания. Отметим идеальное требование бактериологического контроля: 1 микроб на 3 поля зрения и отсутствие стрептококка.

С клинической стороны хирург встречается с тремя положениями.

Грануляции здоровы, с характерным блеском, полнокровны, — шов можно делать, оставляя грануляции.

Относительно удаления только грануляционного покрова при ранениях мягких тканей я, откровенно говоря, не могу выработать обоснованных показаний.

Подчеркнем два частных случая: раны мозга и раны с подлежащей костью. При ранах мозга опасно накладывать швы под дном грануляций, а при подлежащих костях это механически невозможно. Стоит дилемма — или сохранить грануляции и подводить ряд швов через грануляции, зная, что в них вегетирует масса бактерий, и учитывая неизбежную травму грануляций, или удалить заранее грануляционный покров. Логически надо предпочесть последний способ — здесь будет меньше риска.

Третий способ оперативного вмешательства — эксцизия — является наиболее надежным с точки зрения биологической и бактериологической и необходимым при поздних сроках.

Что делать при вялых грануляциях? Мероприятия следует сообразовывать с выяснением этиологии. В этих случаях мы имеем местные и общие причины. К первым относятся сильная первичная и вторичная инвазия, ко вторым — общее падение иммунобиологического состояния вследствие анемии, истощения, отравления продуктами распада — аутолизатами и бактерийными токсинами.

В первом случае необходимо в первую очередь местное и общее применение бактериостатических средств: сульфамидных препаратов и сывороток, а во вторую очередь — раздражения всякого рода: механические, химические, физические, фармакологические и биологические.

Нужно принять во внимание воздействие на вегетативную систему и лечебное питание в широком смысле этого слова. Что же касается последней категории расстройств регенерационного процесса, то это уже вопрос трофики: они являются иногда симптомами общего диатеза и реперкуссивных явлений. Здесь широкое поле для воздействий на вегетативную систему, и оперативное вмешательство должно сообразоваться с неврологическим состоянием, с использованием всех методов местной раздражающей терапии. Оперативное вмешательство состоит в пластических операциях, часто повторных, этапных и специальных по технике: рекомендуется частично производить продольные пересадки на протяжении раны.

Пластические операции приходится делать при обширных дефектах покровов и в более ранние сроки. Нужно помнить одно: оперировать придется в обсемененных бактериями тканях, и поэтому необходимо заботиться особенно тщательно о кровообращении в поле операции: никаких натяжений. Раз дело идет о пластике кожи, то надёжной является пластика на ножке, а не свободная; конечно, здесь речь не идет о пересадке эпителия.

Вопрос о предпочтении того или другого способа нуждается в тщательном анализе большого цифрового материала, но, к сожалению, мы не получили ответа на наши запросы в этом отношении.

К решению этого вопроса можно подойти и путем более объективным, не менее надежным, чем метод статистический: это исследование раневого секрета посредством капиллярных трубок по Годье — метод, применяемый в нашей клинике в течение целого ряда лет. При этом методе мы исследовали: 1) количество микробов в поле зрения, 2) состав клеточных элементов, 3) явления фагоцитоза.

Исследования по этому методу дали наилучший результат при эксцизии; на втором месте стоит способ оперативного вмешательства при целости грануляций и на последнем — с выскабливанием грануляций.

Я опускаю мелкие детали техники операций и послеоперационного ухода: здесь необходимо предоставить решение вопроса в каждом конкретном случае опыту самого хирурга; скажу лишь несколько слов об осложнениях. Нужно уточнить термины «расхождение швов» и «нагноение» и выяснить точно причину расхождения швов: зависит ли оно от диатеза и неправильности технических приемов или, что вероятнее всего, от нагноения. При внимательном анализе можно всегда улучшить дело и добиться процентов, указанных французскими авторами, т. е. 80–85. Никто не требует лабораторного исследования каждого случая предполагаемого шва, но нужно выработать клиническую наблюдательность.

Мы имеем надежные кадры с 20-месячным опытом, имеем главных хирургов фронтов с большим и все нарастающим авторитетом и в научно-техническом отношении, и в организационном. С такими силами мы можем разрешить основные задачи — увеличить число раненых, возвращаемых на фронт, и ускорить темпы возврата их. Я принял обязательство перед Е. И. Смирновым ввести планомерную организацию вторичного шва — этой маленькой технической операции, призванной хотя бы частично разрешить большую проблему пластической хирургии.

Современная фаза военной хирургии

(организация специальной помощи раненым)

Война продолжается. Вопреки гитлеровским прокламациям о молниеносной войне, она затягивается. Все без исключения функции государственной жизни органически втянуты в русло военной деятельности. Особенно важное место во время войны принадлежит циклу медицинских наук. От медицины требуется провести ряд профилактических мер против эпидемических заболеваний: тифа брюшного, сыпного, возвратного, дизентерии и др., обеспечить санацию армии, правильную организацию борьбы с простудными массовыми заболеваниями, как грипп, пневмонии, бронхиты и т. д., организовать ряд мероприятий против озноблений, охлаждений, отморожений.

Во время войн конца XIX столетия, как известно, потери от перечисленных болезней были в войсках больше, чем от огнестрельного оружия. Организация соответствующей профилактики является основным законом в организации жизни армии, развертываемой во всю ширь во время войны.

Во время войны наступает «травматическая эпидемия», так называл Н. И. Пирогов массы раненых. Помощь раненым на фронте возлагается на военно-полевых хирургов, и этим работа полевых хирургов во времена Пирогова по существу и ограничивалась. В настоящее время мы смотрим на работу на фронте только как на часть работы хирургов военного времени. Хирургия начинается на фронте и продолжается в глубоком тылу. Перед военной хирургией стоят следующие задачи:

1. Сохранить жизнь раненого, установить показания к хирургическим вмешательствам;

2. Предотвратить анатомические деструкции, которые обусловливают нарушения функций: переломы костей, дефекты покровов мышц, нарушения выводящих органов — это функции тыловых лечебных учреждений;

3. Организовать бережный, щадящий транспорт. Транспортировка должна быть тщательно подготовлена; необходима совершенная иммобилизация не только при переломах трубчатых костей, но и при обширных повреждениях мягких тканей, в особенности при ранениях сосудов и при больших паренхиматозных кровотечениях.

Эвакуируемым больным следует делать предохранительные прививки против столбняка, газовой флегмоны и применять бактериологические средства;

4. В тыловых лечебных учреждениях раненых распределяют по различным госпиталям по признаку тяжести и степени нуждаемости в специальном лечении (спецгоспитали), а часть направляют в учреждения для легко раненых. Их функция состоит в том, чтобы возможно быстрее и полнее ликвидировать анатомические и функциональные дефекты и восстановить работоспособность и боеспособность раненого.

Эти главные задачи хирургии военного времени далеко переросли термин «военно-полевая хирургия» вследствие установившейся связи фронта и тыла. В самом деле, мы имеем три этапа в деятельности хирурга военного времени: 1) первичное оказание помощи — первичные повязки, неотложные операции, первичная массовая обработка ран; 2) лечение ран и их осложнений в стационарных лечебных учреждениях; 3) лечение, состоящее в ряде мероприятий, направленных к восстановлению утраченных функций; в этот раздел входят и пластические операции, и физиотерапия в широком смысле этого слова.

Задача хирургии военного времени, таким образом, сложна и ответственна: цель ее — восстановить боеспособность для армии и трудоспособность — для трудовой жизни.

Медицина использует весь арсенал средств для решения поставленных задач на основе современных научных данных, данных клинического опыта и технических навыков врачей. Недаром в последнее время среди военно-санитарных кругов и академических работников поднимается вопрос о доктрине военно-полевой хирургии. Доктрина подскажет точное содержание вопросов и их решение.

По существу это требование статики, и как таковое оно может быть оправдано. Но мы не должны забывать, что доктрина должна изменяться от войны к войне. Следует учитывать современное состояние науки, характер военной техники, определенную предполагаемую обстановку боевых действий (позиционная, маневренная, групповая), что включает элементы динамики или тактики. Иллюстраций можно привести много. 25 лет тому назад господствовал афоризм, что первая повязка решает судьбу раненого, а теперь мы говорим: первая врачебная обработка раны решает судьбу ранения — чем раньше она сделана, тем больше шансов на успешное заживание раны и предохранение от осложнений. Надо провести обработку раны в течение 6–18 часов после ранения. А это предполагает усиленную деятельность передовых лечебно-санитарных учреждений.

При позиционной войне врач-хирург может приблизить свою деятельность непосредственно к фронту. Если хирургические учреждения расположены близко к фронту, возникает опасность обстрела их из дальнобойных орудий и авиацией; в таких случаях операционную следует устраивать в подземном помещении. При подобных условиях войны мы можем требовать обработки ран в кратчайший срок, а для известной категории полостных раненых — обеспечения им послеоперационного длительного покоя.

При маневренной войне, даже при благоприятном исходе сражений, эвакуация, как правило, необходима.

Над системой оказания исчерпывающей хирургической помощи в передовых лечебных учреждениях часто приходится задумываться: здесь часто нет возможности провести послеоперационный период надлежащим образом. Но первичная обработка ран здесь возможна и обязательна. Полостные операции и надлежащее проведение послеоперационного периода при маневренной войне представляют сложнейший вопрос хирургической тактики.

При групповой боевой обстановке, при которой фронт нередко принимает шахматный характер, — а такой характер фронт принимает неожиданно — приходится спешно готовить раненых к эвакуации, стараясь, однако, тщательно выполнять все правила подготовки раненых к эвакуации.

Но если при групповой боевой обстановке создаются условия, аналогичные позиционной войне, оказание помощи раненым и по качеству, и по объему не отличается от помощи во время позиционной войны. В частности, первичная обработка ран является здесь обязательной, не говоря уже о производстве жизненно необходимых операций и борьбе с кровотечением и шоком.

Если в настоящее время говорить о доктрине, то уже можно наметить ее контуры.

Хирургия военного времени должна быть эластичной. Это достигается и материальными средствами, которые позволяют фронтовым лечебным учреждениям быть в полном смысле передовым лечебным пунктом — подвижными полевыми учреждениями (снабжение их машинами), обеспечивают бесперебойное снабжение материалами, возможность перебросить раненых на эвакуационный пункт. Наши фронтовые лечебные учреждения могут, в зависимости от обстановки, или полностью оказывать помощь раненым в смысле первичной обработки, или в обстановке неустойчивого фронта подготовлять раненых к эвакуации, выполнять жизненно неотложные операции, ряд предохранительных прививок и введение внутрь через рот и в полость раны и ее бухты бактериостатических средств. Конечно, нужно предполагать возможность удовлетворить все потребности армии в сыворотках и бактериостатических препаратах. Мы из месяца в месяц получаем бактериостатические и бактериологические препараты советского производства.

Все медицинские учреждения, начиная с прифронтовых и до глубокого тыла, должны придерживаться общих установок, направленных к осуществлению основной задачи — сохранению трудо- и боеспособности раненых бойцов.

Эта цель до первой империалистической войны не осознавалась. Во время первой империалистической войны она была выдвинута как одно из основных условий продолжения войны. Первой почувствовала это Франция, которая исчерпала свои людские резервы и в конце войны заявила: «Мы вели войну ранеными». Как известно, французы ежемесячно отправляли на фронт по 50 000 человек из своих лечебных учреждений. Немцы хвастались, что они возвратили на фронт до 70 % раненых. Наша армия реэвакуировала в строй, судя по данным войны с белофиннами и во время боев на Холхин-Голе, не меньше. Немцы усиленно интересовались нашими результатами первичной обработки ран и приближения хирургической помощи бойцам и подчеркивали наши успехи.

Возвращение раненых на фронт имеет жизненное значение для государств с малочисленным населением, а также при затяжных войнах, при гигантских масштабах мобилизации и чрезвычайно ожесточенных боях: наши враги уже потеряли до 6 миллионов состава своей армии. Такие потери имеют уже характер трагедии и катастрофы. Мы не отрицаем важности реэвакуации и для нашей армии, но при нашей возможности создания кадров для пополнения рядов бойцов в этом нет ничего трагичного и катастрофического, особенно если сравнить наши потери с потерями немцев и их лакеев.

Но, повторяю, для военно-санитарной организации и военной хирургии важнейшей задачей является восстановление работоспособности и боеспособности.

Этого требует и характер военной подготовки боевых кадров: технические навыки управления огнестрельным оружием, выработанные боевым опытом, приобретенная в боях сметка и опыт делают бойца в техническом отношении ценным членом нашей армии и авторитетом для новичков.

Наша военно-санитарная организация в состоянии удовлетворить все потребности военного времени, имея в составе врачей-хирургов и представителей пограничных с хирургией дисциплин больше, чем было врачей во всей царской России.

К этому нужно прибавить обязательную подготовку по хирургическому минимуму: каждый врач обязан уметь наложить повязку на рану с соблюдением правил асептики, знать противосептические средства для ран, и особенно средства бактериостатические, уметь наложить иммобилизующую повязку, произвести переливание крови. Все эти сведения укладываются в понятие профилактики военной хирургии. Если врач при подаче первой помощи раненому бойцу провел все указанные мероприятия, то он уже увеличил во много раз шансы на выздоровление. Это — первая фаза в лечении ранений.

Дальше следует первичная обработка раны. Под этим термином подразумевается активное вмешательство на ране: удаление всех безжизненных участков травмированных тканей, вплоть до живых участков, в которых циркулирует кровь. Для этой обработки требуются опытные хирурги. Она показана и полезна только в первые 18 часов, а дальше производится раскрытие карманов раны. Если произвести обработку раны в указанные сроки нельзя, или если боевая обстановка заставляет ограничиться только простейшими процессами, то при современном состоянии учения о развитии микробов в ране мы имеем ряд средств, позволяющих парализовать их способность к размножению, их жизненные процессы и таким образом удлинить сроки для необходимой обработки. Термин «первичная обработка раны» требует удаления значительных участков омертвевшей ткани и ткани, подозрительной по жизнеспособности. Это имеет значение не только как мера антибактериальная; она имеет целью удалить продукты распада раненых тканей — полипептиды и аминокислоты, которые при всасывании из раны могут играть известную роль в патогенезе шока и способствовать развитию инфекции. После обработки раненых направляют в тыловые учреждения, и тут проводятся новые методы организации помощи раненым, которые в нашей армии вошли в жизнь только в настоящей войне. Это — осуществление идеи специальной помощи раненым, важнейшая реформа в военно-санитарном деле.

В каждой ране наблюдается единство сложных биологических явлений, изменения биохимического, физиологического и морфологического характера; фаза умирания и фаза восстановления сопровождаются процессами воспаления.

Наблюдения учат, что каждый орган, каждая ткань, каждая клетка переживает общие биологические явления по-своему, создавая то, что принято называть клинической картиной. Она обусловливается соматическим строением, макроскопическим и микроскопическим характером кровоснабжения и иннервации.

Медицина и ее разделы настолько выросли, что такие крупные специальности как хирургия и терапия не могут уследить за развитием всех ее вопросов. Представитель каждой специальности должен знать теоретическую концепцию своей дисциплины, должен усвоить себе утонченную диагностику заболевания и, главное, знать современные лечебные методы и средства и уметь использовать их у постели больного.

Право называться специалистом было предметом обсуждения в Наркомздраве СССР, причем были установлены градации в квалификации представителей каждой специальности.

Развитие специальностей должно быть жизненным явлением естественным и прогрессивным, но при условии, что представители той или другой дисциплины не отрываются от научных концепций и не замыкаются в узком кругу вопросов своей специальности. Нельзя трактовать все вопросы медицины с точки зрения своей узкой специальности.

К счастью, советской медицине не приходится страдать от этого: она внедряет комплексные методы работы.

За 20 с лишним лет существования советской медицины основана не одна сотня специальных научно-исследовательских институтов для разработки ряда вопросов по принципу комплексности.

Часть институтов связана с практической медициной, причем многие институты имеют клинические отделения. Это отразилось и на практических дисциплинах, в частности, на хирургии.

Современная советская хирургия сумела в широком масштабе организовать специальную помощь при травме органов движения, челюсти и лицевого скелета, центральной и периферической нервной системы, при осложнениях ран анаэробной инфекцией, при слепых ранениях.

До Первой мировой войны специальная помощь в армии не была организована. Во время войны с белофиннами у нас уже был большой опыт организации специальной помощи, обусловленный близостью к фронту Ленинграда с его мощными специальными лечебными учреждениями, исключительным по числу и качеству составом врачей, в числе которых много представителей различных специальностей. И в настоящую войну, будучи 8.IX.1941 г. в Ленинграде, я договорился с проф. Куприяновым, главным хирургом Северного фронта, об исчерпывающей организации специальной помощи.

Перспективы организации специальной помощи

Специальная помощь должна обеспечить полноту восстановления анатомических и функциональных дефектов в возможно краткий срок. Специальную помощь нужно организовать с первых этапов врачебного вмешательства, чтобы ничего не было упущено, а был проделан максимум того, что возможно.

Мы видим осуществление этого принципа в организации подачи помощи на первом пункте оперативной помощи на фронте в медсанбате.

Группы усиления предназначаются в помощь полевым учреждениям — медсанбатам и подвижным госпиталям во время напряженной работы. Они состоят из квалифицированных хирургов и травматологов, нейрохирургов, хирургов, специалистов по лечению челюстей и лицевого скелета.

Затем помощь специалистов необходима при контрольном осмотре раненых на пути эвакуации; для этого в стационарах открываются отделения или отводится часть коек, которыми заведует специалист. На конечном пути эвакуации или в тылу открывают госпиталь специального назначения на несколько сот кроватей. Здесь работают высококвалифицированные специалисты; эти учреждения снабжаются специальным оборудованием, аппаратурой, инструментами, мебелью и т. п.

Приведем примеры. Осложненные переломы больших трубчатых костей у неспециалистов дают консолидацию отломков, но с последующим анкилозом вследствие длительного постельного лежания, другое — у специалистов-травматологов.

Возьмем пример, наиболее конкретный в военное время, — поражение кисти руки. По шаблону некоторые удовлетворяются сращиванием костей и рубцом кожных покровов. Однако идеальным результатом будет правильное положение отломков и возможность нормальной функции многочисленных суставов, сухожилий и мелких мышц. Этого можно достичь применением определенной аппаратуры, своевременным упражнением мышц, сухожилий и суставов.

Специальный госпиталь, как указывалось выше, должен обслуживать сложные случаи и иметь штат опытных хирургов-специалистов.

Хватит ли у нас кадров врачей для организации этой специальной помощи?

Если взять цифры раненых по областям ранений, исходя из данных последних войн, то, во всяком случае, на данный момент, специалистов у нас хватит. Нужно только тщательнее расставить кадры специалистов и принять меры к подготовке новых кадров на курсах усовершенствования или путем переквалификации. Каждый специальный госпиталь может и должен стать базой по подготовке таких кадров, организовав при себе соответствующие курсы. Таким образом эта задача будет разрешена, и мы сможем при общем достаточном числе врачей покрыть потребность в специалистах.

Примечания

1

Автор имеет в виду Первую мировую войну

2

Батальонном пункте медицинской помощи.

Content

Н. Н. Бурденко
Военный госпиталь. Записки первого нейрохирурга

Общая характеристика организации первой помощи на фронте за первый год войны (1914–1915)

К вопросу об устройстве управления в военно-санитарном ведомстве

Центральный санитарно-статистический комитет

Центральный комитет санитарного снабжения

Центральный орган по эвакуации во внутреннем районе

Санаторно-курортная комиссия в Москве

О Главном военно-санитарном совете и Центральном санитарном совете фронтов

Проект положения о санитарных советах (утвержденный военным министром)

Об организации госпитализации и эвакуации раненых в Лодзинской операции

По поводу газовой атаки 25 сентября 1916 года

Требования к обезболивающим веществам в будущую войну

Характеристика хирургической работы в войсковом районе

I. Характер хирургической работы в войсковом районе

II. Значение раннего хирургического вмешательства

III. Качество хирургической помощи при различных ранениях

IV. Специализация лечебных учреждений войскового района

V. Вопросы эвакуации

Заключение

Хирургическая работа в войсковом районе

Обозрение современных способов лечения ран

О первичном шве и первичной обработке ран Письмо первое

Первичная эксцизия и первичный шов Письмо второе

Первичная эксцизия и первичный шов в будущей войне. Письмо третье

Общие противопоказания

Вторичный шов как элемент восстановительной хирургии

Современная фаза военной хирургии (организация специальной помощи раненым)

Перспективы организации специальной помощи

Примечания