Эрик Вейнер

Философский экспресс

Уроки жизни от великих мыслителей

Переводчик Екатерина Луцкая

Редактор Николай Родосский

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры О. Петрова, С. Чупахина

Компьютерная верстка О. Андреева

Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов

© Eric Weiner, 2020

The original publisher is Avid Reader Press, a division of Simon & Schuster, Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2022

* * *

Шэрон

Жизнь рано или поздно всех нас делает философами.

Морис Рислен

Введение

Отправляемся в путь

Мы ненасытны. Мы всё хватаем и хватаем, но нам по-прежнему мало. Чем больше хватаем — тем сильнее хотим.

Вот, например, смартфон. Потрясающая штука! Достаточно провести пальцем — и нам открываются все знания человечества, от Древнего Египта до квантовой физики. Но вот, поглотив очередную порцию информации, мы хотим еще. Что же это за неутолимый голод?

Мы не понимаем, чего на самом деле хотим. Нам кажется, что мы нуждаемся в информации и знаниях. Но это не так. Нам нужна мудрость. Это не одно и то же. Информация — это просто куча фактов, знание представляет собой «кучу» более организованную. Мудрость же распутывает клубки фактов, находит в них смысл и — что особенно важно — дает понять, как лучше всего их использовать. Как говорил британский музыкант Майлз Кингтон, «знание — это быть в курсе, что помидор — фрукт. Мудрость — это не класть его во фруктовый салат»[1]. Знание знает. Мудрость видит.

Разница между знанием и мудростью не количественная, а качественная. Внушительный объем знаний совершенно не обязательно означает мудрость; вообще-то говоря, мудрости от этого может даже поубавиться. Бывает, что человек, зная слишком много, по сути ничего при этом не понимает.

Наши знания своего рода багаж — то, чем мы обладаем. Мудрость же — это принцип действия. Она представляет собой навык, ей, как и любому навыку, можно научиться. Но для этого надо потрудиться. Ожидать, что мудрость придет сама собой, все равно что рассчитывать случайно научиться играть на скрипке. Однако мы, как правило, именно этим и занимаемся. Спотыкаясь, бредем по жизни, надеясь то там, то здесь подобрать крупицы мудрости, но при этом остаемся в замешательстве. Мы путаем срочное с важным, многословное с глубокомысленным, общепринятое с правильным. Как сказал один современный философ, мы «живем не туда»[2].

* * *

Я тоже ненасытен и подозреваю, что мой голод сильнее, чем у других. Причиной тому — неизбывная тоска, сопровождающая меня всю жизнь, сколько я себя помню. За годы я испробовал немало способов унять свою ненасытность: религия, психотерапия, книги по саморазвитию, путешествия; был даже эпизодический и не слишком успешный опыт с галлюциногенными грибами. Все это слегка утоляло мой голод, но ненадолго.

Как-то субботним утром я решил опуститься на самое дно — отправился в подвал. Там хранятся книги, которые вроде как не подходят для гостиной. И вот среди «трудов» с названиями типа «Все о кишечных газах» или «Личные финансы для чайников» мне попалась «История философии» Уилла Дюранта 1926 года издания. Когда я раскрывал тяжеленный том, поднялось облачко пыли. Смахнув пыль, приступил к чтению.

Никаких невероятных откровений и прозрений в строках Дюранта не было, но я не мог оторваться. Дело заключалось не в самих идеях — скорее, в той страсти, с которой их излагал автор. Определенно Дюрант был влюблен. Но в кого? Или во что?

Слово «философ» происходит от греческого φιλόσοφος и означает «любящий мудрость». Однако это определение ничего не говорит о том, как обрести мудрость, равно как и Декларация независимости не говорит о том, как добиться счастья. Вполне возможно любить что-то, чего нет и что совершенно недоступно. Важно само стремление.

* * *

Я пишу эти строки в дороге, где-то в Северной Каролине, а может, и в Южной — не знаю. Когда едешь в поезде, очень легко потерять счет как километрам, так и часам.

Люблю поезда, а точнее — люблю ездить на них. Я не из тех, кого охватывает восторг, скажем, при виде тепловоза SD45. Тоннаж, ширина колеи — все это мне абсолютно безразлично. Но мне нравится само ощущение от удивительного сочетания простора и уюта, которое дает только поезд, — словно возвращаешься в материнскую утробу. Приятная температура, мягкий свет. Поезд переносит меня в счастливое бессознательное состояние, в те времена, когда еще не надо было заполнять налоговую декларацию, откладывать деньги на обучение в колледже, лечение зубов и проездной. Когда еще не было даже семейства Кардашьян.

У моей тещи последняя стадия болезни Паркинсона. Тяжелый недуг отнимает у нее способности и память. Она многое забыла. Но свои детские путешествия на поезде по северу штата Нью-Йорк помнит прекрасно. Олбани, Корнинг, Рочестер — и обратно в Олбани. Картинки, звуки, запахи настолько живы в ее памяти, словно все это было вчера. Поезда остаются с нами навсегда.

А еще в поездах хорошо философствовать. В поезде я могу размышлять, в автобусе — нет. Совсем. Подозреваю, дело в разных ощущениях от поездки, а может, в ассоциациях: автобус навевает мысли о том, как в детстве ездил в нелюбимую школу и в ненавистные летние лагеря. А вот на поезде я езжу туда, куда сам хочу, причем со скоростью мысли.

При этом что философия, что поезда кажутся несколько замшелыми: когда-то и то и другое было важнейшей частью жизни людей, а теперь они стали старомодным пережитком. На поездах сегодня ездят лишь те, у кого нет другого выбора. Так же и философию изучают те, кого не смогли отговорить родители. Философия, как и поезда, была в ходу, пока люди не изобрели чего-то получше.

Я выписываю журнал под названием Philosophy Now. Он приходит раз в два месяца, в буром конверте из непрозрачной крафтовой бумаги, будто это порножурнал. Вот заголовки с обложки последнего номера: «Иллюзорен ли мир?», «Равно ли истинное истине?» Я прочел их жене — она закатила глаза. Для нее, как и для многих других, эти статьи — квинтэссенция всего плохого, что есть в философии, ведь в них ставятся абсурдные, лишенные ответов вопросы. Слова «философия» и «факты» соседствуют только в словаре.

Технологии соблазняют нас мыслью о том, будто философия больше не нужна. Зачем нужен Аристотель, если есть алгоритмы? Цифровые технологии успешно решают мелкие, повседневные задачи типа «где купить лучшее буррито в городе» или «самая короткая дорога на работу». И нам кажется, будто с «большими» задачами они тоже справятся без проблем. Но нет. Сири запросто найдет вам киоск с буррито, но спросите у нее, как получить от перекуса максимум удовольствия, и ответа не будет.

Или возьмем поездку на поезде. Технологии, а также их властительница наука назовут вам скорость поезда, его вес и массу, объяснят, почему постоянно пропадает вайфай в вагоне. Но наука не ответит, нужно ли ехать на этом самом поезде на встречу одноклассников или, скажем, к дядюшке Карлу, который вас всегда бесил, но сейчас тяжело заболел. Наука также не подскажет, этично ли будет стукнуть ребенка, который орет и пинает спинку вашего кресла. Наука не поможет понять, насколько прекрасен вид из окна вашего вагона. Философия тоже не в силах этого сделать (но это не точно), зато с ее помощью вы можете посмотреть на мир по-другому — и вот это очень ценно.

В местном книжном магазине раздел «Философия» расположен по соседству с разделом «Книги по саморазвитию». Будь в древних Афинах книжный, эти книги стояли бы на одной полке. Философия и была работой над собой. Философия помогала решать насущные вопросы. Философия лечила. Она была лекарством для души.

Философия помогает, но не так, как это делает массаж горячими камнями. Философия отнюдь не ленивая и приятная расслабуха. Это не спа-салон, а спортзал.

* * *

Французский философ Морис Мерло-Понти называл философию «радикальной рефлексией»[3]. В этом определении мне нравится намек на провокационность и элемент риска, которые определенно свойственны философии. Когда-то философы владели умами людей. Они были героями, были готовы умереть за свое учение, а некоторые, например Сократ, и в самом деле отдали свою жизнь. На сегодняшний день весь героизм философии сводится к самоотверженной борьбе ученых за преподавательские места в вузах.

Сегодня почти нигде не учат само́й философии. Преподают историю философии, но непосредственно философствовать не обучают. Философия не похожа на другие учебные предметы: это не свод знаний, скорее образ мыслей, способ бытования в мире. Не «что» или «почему», но «как».

В наши дни никого не занимает это «как». В книжном мире руководства и пособия «для чайников» вызывают смущение, словно богатый, но неотесанный родственник. Серьезные писатели не пишут мануалы, серьезные читатели их не читают. (По крайней мере, не признаются в этом.) И все же большинство из нас не будет ночи напролет размышлять над абстрактными вопросами типа «Какова природа реальности?» или «Почему в мире есть нечто, но нет ничто?». Нам требуется именно руководство: вопрос «Как?», а точнее — «Как жить?», владеет нашими умами постоянно.

В отличие от науки, философия не свод ограничительных мер. Она не просто описывает мир таким, какой он есть, но и дает понять, каким он мог бы стать. Открывает нам глаза на имеющиеся возможности. Слова писателя Дэниела Клейна о древнегреческом философе Эпикуре применимы и ко всем хорошим мыслителям: читать их сочинения следует не как философию, а скорее как «воодушевляющую поэзию»[4].

Последние несколько лет я посвятил тому, чтобы медленно, со скоростью мысли, уютно устроившись у окна в поезде, впитывать в себя эту поэзию. Я ездил на поезде всегда и везде, когда это было возможно. Я побывал там, где доводилось размышлять величайшим философам человечества. Я отважился посетить «Лагерь стоиков» в Вайоминге, бросал вызов бюрократии, опутавшей железные дороги в Дели. Я катался по линии F нью-йоркского метро дольше, чем советует здравый смысл. Все эти поездки были для меня целительной передышкой, возможностью размять ноги и разум перед новым философским рывком. Лучшей паузы нельзя было и желать.

* * *

Наберите в поисковике «философы» — вы увидите сотни, а то и тысячи результатов. Для книги я выбрал четырнадцать мыслителей. Выбирал с умом. Все эти люди мудры, хотя и каждый по-своему. Разные мыслители — разные грани мудрости. Жили они в очень разное время — Сократ в V веке до нашей эры, Симона де Бовуар в XX веке — и в разных местах, от Греции до Китая, от Германии до Индии. Все четырнадцать уже ушли в мир иной, но хорошие философы до конца не умирают — они продолжают жить в умах других. Мудрость, которая всегда с тобой. Ей не помеха время и пространство, она никогда не устаревает.

В моем списке много европейцев, но не они одни — у Запада нет монополии на мудрость. Некоторые из моих философов, к примеру Ницше, были исключительно плодотворны. Другие, скажем Сократ и Эпиктет, не написали вообще ни единого слова. (Хорошо, что у них были ученики!) Некоторым удалось добиться великой славы при жизни. Другие умерли безвестными. Одних знают именно как философов, других (вроде Ганди), пожалуй, нет. (Тем не менее он был им.) Возможно, некоторые имена, скажем японской куртизанки и писательницы Сэй-Сёнагон, вы и вовсе никогда не слышали. Ничего страшного. В конечном итоге вот главный мой критерий: любили ли эти мыслители мудрость? И заразительна ли оказалась их любовь?

Обычно мы представляем себе философов эдакими головами на ножках. Моя компания не из таких. Это были вполне реальные, активные люди. Они бродили по дорогам, ездили на лошадях. Сражались в битвах, пили вино, предавались любви. И все до одного — и до одной — были философами-практиками. Их интересовал не смысл жизни, но осмысленная жизнь.

Они не были идеальными. У каждого можно найти свои странности. Сократ впадал в ступор, порой на несколько часов. Руссо неоднократно оголял на публике ягодицы. Шопенгауэр беседовал со своим пуделем. (О Ницше даже начинать не будем.) Ну и что? Мудрость нечасто облачена в идеальный костюм от «Брукс Бразерс» (хотя все может быть).

Мудрость нужна нам всегда, но на разных этапах жизни — разная. В 15, 35 и 75 лет человеку требуются не одни и те же наставления. Философии есть что предложить в каждом из этих случаев.

Жизнь, как я все четче осознаю́, проносится мимо со свистом. Слишком часто люди передвигаются по ней вприпрыжку, забивая себе голову ерундой и глупостями, словно у нас впереди вечность. Но это не так, по крайней мере в моем случае. Я склонен называть себя человеком средних лет. Моя дочь-подросток, у которой пятерка по математике, недавно заметила, что, если только я не собираюсь жить до 110 лет, мой средний возраст уже позади.

Так что, хоть я и пишу эти слова в неторопливо катящемся поезде, некое чувство все же торопит мое перо. Это поспешность человека, не желающего умереть, так и не пожив. Дело не в каком-то отдельном кризисе — будь то угроза здоровью или финансовые неурядицы. Никакой голливудской драмы, просто куча раздражающих мелочей, разочарований, досадного подозрения, что я живу свою жизнь как-то не так. Не могу сказать, что жизнь меня тяготит, и все же я с каждым днем все сильнее чувствую кожей дыхание времени. Я хочу… нет, не так: мне необходимо знать, что важно, а что нет, пока не стало слишком поздно.

«Жизнь рано или поздно всех нас делает философами», — заметил французский мыслитель Морис Рислен[5].

«Чего же я жду?» — думаю я, читая эту фразу. Какой-то особой задачки от жизни? Пусть делает из меня философа прямо сейчас, сегодня. Пока еще есть время.

Часть первая. Рассвет

1. Вставать с постели, как Марк Аврелий

Время: 7 часов 7 минут. Просторы Северной Дакоты. Поезд «Эмпайр Билдер» компании «Амтрак», следующий из Чикаго в Портленд, штат Орегон.

Мое купе озаряют косые утренние лучи. Был бы рад сказать, что они бережно будят меня, но, собственно, я и так не сплю. Голову будто прокрутили в сушильной машине. От висков по всему телу расходится тупая боль. Мозг словно погружен в ядовитый туман. Тело неподвижно, но далеко не расслабленно.

По части отношения ко сну люди придерживаются противоположных мнений: для одних это досадный, откровенно малоприятный перерыв в процессе жизнедеятельности, для других — одно из чистейших удовольствий, дарованных нам жизнью. Я из вторых. Железных правил у меня немного, и одно из них гласит: не мешайте мне спать. «Амтрак» помешал, и я этим недоволен.

Взаимосвязь между сном и поездом, как любые отношения, дело непростое. Конечно, мерное покачивание меня постепенно убаюкало, но мой ночной покой не раз грубо нарушали Боковой Крен, Внезапный Толчок и Набегающая Волна.

Солнце выдергивает меня из сна с деликатностью инструктора по строевой подготовке. Ночью наши демоны оставляют нас в покое, а наутро возвращаются снова. В момент пробуждения мы уязвимы как никогда: ведь в очередной раз приходится вспомнить, кто мы такие и как сюда попали.

Я переворачиваюсь на другой бок, натягивая на себя голубое амтраковское одеяло. Можно было бы, конечно, и встать — да, конечно, можно, но зачем?

* * *

— Всем доброе утро!

Я было уже задремал, и тут меня снова будят. И не Боковой Крен или Набегающая Волна, а человеческий голос. Звонкий и бодрый.

Это еще кто?

— Я мисс Оливер из вагона-ресторана. Мы уже открыты и ждем ваших заказов. Но чтобы мисс Оливер принесла вам заказ, пожалуйста, обуйтесь, наденьте рубашку — и улыбнитесь!

Господи боже ты мой, все — больше мне не уснуть. Лезу в рюкзак, чтобы нащупать книгу, стараясь не сбить одеяло. Вот она. «Размышления» Марка Аврелия. Тоненькая — не больше 150 страниц, с широкими полями. На суперобложке — рельефное изображение мускулистого бородача на коне. Он излучает спокойную силу человека, которому не надо ничего доказывать.

Римский император Марк Аврелий командовал почти полумиллионной армией и правил империей, где жила пятая часть населения всего мира, простиравшейся от Англии до Египта, от Атлантики до берегов реки Тигр. Но утро — утро Марк (мы с ним на «ты») не любил. Он вечно валялся в постели, почти все дела откладывая на дневное время (после того как вздремнет). Такой режим дня отличал его от большинства других римлян, встававших до зари. Сонные дети брели по римским улицам в школу в предрассветных сумерках. Марк, человек благородного происхождения, получил домашнее образование. Он мог позволить себе выспаться. Чем всю жизнь и пользовался.

В принципе, у нас с Марком не особо много общего. Нас разделяют века, не говоря уж об изрядных сословных различиях. Марк управлял империей размером чуть ли не в половину континентальной части США. Под моим началом — примерно половина площади моего рабочего стола, что, по правде говоря, и так стоит мне немалых усилий. Я решительно подавляю восстания непокорных визитных карточек, квитанций о подписке на журналы, кошачьей шерсти, трехдневных бутербродов с тунцом, собственно кота, буддийских безделушек, кофейных чашек, старых выпусков журнала Philosophy Now, собаки, налоговых бланков, еще раз кота и, что особенно странно, учитывая, что до ближайшей линии моря от меня 240 километров, — песка.

Но я читаю Марка — и различия между нами стираются. Мы с Марком братья. Он правил империей и боролся со своими демонами — я кормлю кота и сражаюсь со своими. Враг у нас общий[6]. Это утро.

Утро задает тон всему дню. Плохое утро — плохой день. Не обязательно, но обычно именно так и бывает. Когда ворочаешься под одеялом серым промозглым утром понедельника, никакие заслуги и привилегии ничем тебе не помогут. Ничего не стоит и богатство, столь ценное в иные моменты. Можно сказать, что достаток вместе с пуховым одеялом норовят удерживать нас в лежачем положении.

Утро — источник сильных, противоречивых эмоций. С одной стороны, в это время ощущаешь аромат надежды. Каждый рассвет — это рождение заново. Слоган предвыборной кампании Рональда Рейгана не звучал как «после обеда в Америке» — именно обещание «утра в Америке» стало для него билетом в Белый дом. Не бывает и никаких «овечерений» — только озарения.

Между тем для некоторых из нас утро — синоним вялотекущей тоски. Если вы недовольны жизнью, то, скорее всего, вы не любите и утро. В несчастливой жизни оно вроде начала третьей части «Мальчишника». Вы заранее ощущаете во рту вкус неотвратимой мерзости бытия.

Утро — это момент перехода, а переход легким не бывает. Мы покидаем одно состояние сознания — сон — и переходим в другое — бодрствование. Говоря языком географии, утро — это приграничный кордон сознания. Тихуана{1} нашей души. Странное местечко, пронизанное смутным чувством опасности.

Философы относились к утру по-разному — так же как и ко всему прочему. Ницше просыпался на закате, умывался холодной водой, выпивал стакан теплого молока и работал до одиннадцати утра. На фоне Иммануила Канта он смотрится конченым халявщиком. Сам Кант вставал в пять утра, когда кёнигсбергское небо было еще черным-черно, выпивал чашку некрепкого чая, выкуривал трубочку — одну, не больше — и брался за работу. Блаженной памяти Симона де Бовуар пробуждалась в десять утра и подолгу медлила над чашечкой эспрессо. Марку же, увы, такая роскошь была недоступна: он родился за 1200 лет до изобретения кофе.

* * *

По словам французского писателя-экзистенциалиста Альбера Камю, самоубийство — единственная «по-настоящему серьезная философская проблема»[7]. Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить? Все прочее лишь метафизическая трескотня. Говоря проще: нет философа — нет и философии.

Предположение Камю вполне логично, но, по-моему, несовершенно. Если вы пробились сквозь его самоубийственный вопрос и решили, что да, жить — это хорошо (то есть хорошо на данный момент; экзистенциальные вопросы никогда не обретают окончательного ответа), перед вами встает вопрос следующий, еще более мучительный: а вставать с постели надо? Вот она, единственная, на мой взгляд, по-настоящему серьезная философская проблема. Если некая доктрина не способна вытащить человека из-под одеяла, зачем она вообще нужна?

Подобно всем великим вопросам, Великий Постельный Вопрос на самом деле скрывает в себе несколько других. Прочь одеяло — изучим его подробно. На первом уровне мы задаемся вопросом: могу ли я встать с постели. Если вы не инвалид, ответ утвердительный: да, могу. Помимо этого, мы спрашиваем: имеет ли смысл вылезать из кровати, и наконец: следует ли нам вставать. Вот тут начинаются сложности.

Шотландский философ Дэвид Юм[8] много размышлял над подобными вопросами, хотя, как правило, и не в постели. Для него существовало два измерения: то, что «есть», и то, что «до́лжно». «Есть» связано с наблюдением. Мы безоценочно наблюдаем эмпирическую пользу вставания с постели: например, кровь начинает двигаться быстрее, увеличиваются шансы заработать денег.

Компонент же «до́лжно» связан с моральной оценкой, то есть не в чем преимущества вставания с постели, а почему мы должны так поступить. По мнению Юма, мы слишком быстро переходим от «есть» к «до́лжно». Моральное «до́лжно» никогда не проистекает непосредственно из фактического «есть». (Именно поэтому проблему «есть/до́лжно» называют также «гильотиной Юма»: он отсекает одно от другого и настаивает на том, что их должно нечто разделять.) Растрата денег работодателя есть возможная причина неприятных последствий, поэтому до́лжно воздерживаться от растраты.

Вовсе не обязательно так, говорит нам Юм. Нельзя перейти от констатации факта к этической максиме. Вполне вероятно, что вставать — полезно для здоровья и благоденствия, но это не значит, что мы «должны» это делать. Может, нам ни к чему усиленный кровоток и хороший заработок. Может, нам и так нормально, под одеялом. Вот это противное «должны», полагаю, и объясняет весь наш дискомфорт. Мы чувствуем, что должны вставать, а если не встаем — значит, с нами что-то не так.

Встать или не встать, вот в чем вопрос. Пока лежишь под теплым одеялом, в голове происходит напряженный спор, под стать сократовскому диалогу или ток-шоу на кабельном телевидении. С теми, кто подначивает «не вставать», спорить трудно. В постели тепло и уютно — не как в материнской утробе, но близко. Под одеялом жизнь хороша, а ведь не кто иной, как Аристотель, говорил, что хорошая жизнь — это самоцель. А снаружи холодно. И происходит всякая дрянь. Войны. Эпидемии. Поп-музыка.

Казалось бы, за позицией «не вставать» — уверенная победа. Но в философии не бывает однозначных ответов: всегда найдется некое «но». На этом коротеньком слове возведены целые философские системы, когнитивные сверхструктуры, грандиозные мысленные построения.

Жизнь манит нас к себе. Срок, отпущенный нам на этой планете, так невозможно короток. Мы правда готовы провести его в лежачем положении? Нет, не готовы. Без сомнений, сила жизни, пульсирующая в наших усталых жилах, достаточна, чтобы заставить мужчину средних лет, не тучного, но упитанного, покинуть постель. Правда ведь?

И подобные пододеяльные диспуты в той или иной форме начались с тех самых пор, как люди изобрели одеяла и научились ими укрываться. Со времен римлян мы добились немалых успехов, но так и не решили Великий Постельный Вопрос. От него никто не застрахован. Президент или бедняк, шеф-повар или бариста из «Старбакса», римский император или писатель со слабыми нервишками — все мы подвластны одним и тем же законам инерции. Все мы — покоящиеся тела в ожидании воздействия внешней силы.

* * *

Я закрываю глаза и вижу Марка так же ясно, как вчерашний стаканчик из-под кофе, прибившийся к краю моего узкого ложа. Я представляю, как Марк устроился под одеялом в своем личном шатре в составе римского лагеря на берегах реки Грон — притока Дуная. День, я чувствую, стоит холодный и сырой, настроение у Марка дурное. Война идет наперекосяк. Германцы подкараулили в засаде римских снабженцев. Боевой дух войск Марка упал ниже некуда, и их сложно в этом упрекнуть. Больше полусотни тысяч римских солдат убито.

Не сомневаюсь, что Марк тосковал по Риму. Особенно по жене Фаустине — любящей, хоть и не всегда верной. Прошлое десятилетие выдалось нелегким — императору досаждали не только германские племена, но и неудавшееся восстание коварного Кассия. А еще дети: Фаустина выносила не меньше тринадцати, но из них больше половины умерли в младенчестве.

Марк был философом на троне — таких нечасто встретишь. Что же заставило самого могущественного человека в мире изучать философию? Он же император — может делать что захочет. Зачем же он изыскивал в своем плотном графике время на то, чтобы читать классиков и задавать себе нерешаемые вопросы?

Возможно, ответ кроется в юных годах Марка. Детство его было счастливым — чем могли и до сих пор могут похвастаться столь немногие. Он любил читать и книгу предпочитал походу в цирк. Такие, как он, среди римских школьников были в меньшинстве.

Позже, когда Марк был без ума от греческих философов[9], он порой спал на голой земле, укрывшись одним лишь плащом-паллиумом — потертым одеянием философов, пока мать не начинала браниться, требуя, чтобы он оставил «эти глупости» и спал в нормальной постели.

К греческой философии римляне относились примерно так, как большинство из нас воспринимает оперу: это что-то безусловно ценное и красивое и, конечно, надо бы почаще ходить туда, но как-то там все так чертовски сложно, да и времени вечно нет. Идея философии нравилась римлянам больше, чем сама философия. Поэтому Марк, будучи подлинным философом, вызывал подозрения. Люди шептались за его спиной, хоть он и был их правителем.

Императором Марк стал по воле случая. Это не было работой его мечты. Действия одного из его предшественников, Адриана, в итоге привели Марка на трон в 161 году нашей эры. Ему было сорок.

И первое время — полгода, если быть точным, — все шло великолепно. А потом понеслось: катастрофическое наводнение, чума и вторжения захватчиков. Не считая войн с ними, крови на руках у Марка было немного. Вот живое доказательство того, что абсолютная власть совсем не обязательно развращает абсолютно. Раз за разом Марк выносил снисходительные приговоры дезертирам и прочим нарушителям закона. Когда в империи разразился финансовый кризис, он предпочел распродавать одежды, кубки, статуи, картины — но не повышать налоги. Особенно трогательным мне кажется его указ, согласно которому все уличные канатоходцы — часто это были совсем молодые ребята — должны были во время представлений стелить под канатом толстый упругий матрас.

Марк демонстрировал примерное мужество в битвах, но, как утверждает его биограф Фрэнк Маклинн, самым блестящим его подвигом можно назвать «непрерывную борьбу с собственным врожденным пессимизмом»[10]. Как про меня сказано. Я тоже вечно сражаюсь с силами негатива, то и дело замышляющими перетянуть меня на свою сторону. Для нас, несостоявшихся оптимистов, наполовину пустой стакан — это все же лучше, чем вовсе никакого стакана или если стакан разбился на тысячу осколков и один из них пропорол вам артерию. Все зависит от угла зрения.

У Марка были проблемы со сном. Он страдал от непонятных болей в груди и животе. Его врач — заносчивый, но искусный в своем деле человек по имени Гален — в качестве снотворного назначал ему мнимое универсальное противоядие — териак, вероятно с добавлением опия[11].

Как и я, Марк старался стать «жаворонком». Но между настоящими «жаворонками» и желающими ими стать — большая разница. Сейчас, когда я лежу под теплым амтраковским одеялом, ощущая мерное покачивание поезда, эта разница разрастается до размеров пропасти.

Вы скажете, что может быть проще? Ставим одну ногу на пол, потом другую. Переводим тело в вертикальное положение. Но я не могу подняться вертикально. Даже диагонально не могу. Что со мной не так? Марк, выручай.

* * *

«Размышления» не похожи на другие книги, что я читал. Это даже не совсем книга, скорее — персональный органайзер. Собрание напоминаний и мотивирующих речей. Этакие римские «напоминалки» на холодильнике. Больше всего на свете Марк Аврелий боялся не умереть, а забыть нужное. Он постоянно напоминает себе о том, что надо жить по полной. Публиковать свои «напоминалки» Марк Аврелий не собирался: он писал их для себя[12]. Читая книгу, я словно подсматриваю и подслушиваю за императором.

И мне нравится то, что я узнаю. Я ценю его честность. Уважаю то, что он предстает на страницах книги таким, какой есть, со своими страхами и уязвимостями. Самый могущественный человек мира жалуется на бессонницу и панические атаки, а также говорит, что любовник из него в лучшем случае сносный. («Бросил семя в лоно и отошел» — так он описывает акт физической любви.) Марк всегда исходил из утверждения стоиков о том, что всякая философия начинается с понимания собственной слабости.

Он не строит грандиозных философских систем, достойных изучения многими поколениями усердных студиозусов. Его философия сродни лечению, причем и врачом, и больным предстает сам Марк. Как сказал переводчик Грегори Хейс, «Размышления» — это «в самом буквальном смысле книга по саморазвитию»[13].

Вновь и вновь Марк призывает себя прекратить думать и начать действовать. Хватит описывать, каким должен быть хороший человек. Будь им. Разница между философией и разговорами о ней — как разница между винопитием и беседами о вине. Один глоток хорошего пино нуар расскажет о вине больше, чем многие годы усердного изучения энологии — науки о виноделии.

Идеи Марка не так просто воплотить в жизнь. Ни с одним философом так не бывает. Он был стоиком, но не ограничивался стоической философией. Близки ему были и другие — Гераклит, Сократ, Платон, киники и эпикурейцы. Подобно всем великим философам, Марк скрупулезно изыскивал жемчужины мудрости. Неважно, откуда взялась мысль, важно, насколько она ценна.

Читая «Размышления», становишься свидетелем того, как философия разворачивается в реальном времени. Марк словно ведет прямую трансляцию собственных мыслей, без всякой редактуры. Я наблюдаю, как «некто учит себя быть человеком»[14] — так охарактеризовал книгу Марка Аврелия исследователь античной философии Пьер Адо.

Сразу несколько «Размышлений» начинаются словами: «Поутру, когда медлишь вставать…» Я читаю дальше и вдруг понимаю, что между строк эта книга во многом — исследование Великого Постельного Вопроса. Не только как встать с постели, но зачем вообще напрягаться? Практически вопрос Камю о самоубийстве, завернутый в мягкое пуховое одеяльце. Марк мечется между противоположными мнениями и спорит сам с собой.

— На что мне жаловаться, если я собираюсь делать то, для чего создан?

— А если оставаться в теплой постели — это и есть то, для чего я создан?

— Так ведь сладко это.

— А ты, значит, родился для того, чтобы сладко было? И ничуть не для того, чтобы трудиться и действовать?

Бесконечны его метания. Настоящий Гамлет одеяла и подушки. Он знает, что его ждут великие дела и великие мысли.

Выбраться бы только из постели.

* * *

— До-о-о-о-оброе утро, пассажиры! Ку-ку! Я вас вижу! Мы открыты и ждем ваших заказов!

Мисс Оливер снова здесь, лучится еще более раздражающей жизнерадостностью.

Ну все. Теперь точно встаю. Вот прямо сейчас. Я рассматриваю кофейный стаканчик: оказывается, он испещрен мудростями от «Амтрака». «Взгляни на мир по-новому!» — с одной стороны; «Попробуй на вкус лучший из миров!» — с другой. Не слишком удачные формулировки, что уж там, но есть в этой детской простоте что-то умиляющее.

Моя 13-летняя дочь Соня не меньше моего любит поспать. «Я идентифицирую себя как человека ленивого», — заявила она как-то раз. Чтобы вытащить ее из постели утром в будний день, ресурсов требуется не меньше, чем потребовала когда-то высадка союзников в Нормандии. А вот по выходным и когда идет снег, она вспархивает, словно бабочка, без всякой посторонней помощи. Как-то я спросил ее, в чем причина такой разницы, и она философски объяснила: «Вставать хочется, когда собираешься что-то делать, а не просто потому, что звонит будильник».

Она права. В борьбе за то, чтобы встать с постели, мой противник не сама постель и даже не ожидающий меня внешний мир. Я борюсь с собственными представлениями. Лежа под одеялом, я воображаю себе враждебный мир, желающий со мной разделаться. Так, должно быть, происходило и с Марком. В его мире, собственно, и в самом деле были племена варваров, чума и дворцовые перевороты. Но любые препятствия относительны. Кого-то страшит бардак на рабочем столе, кого-то — нападение бандитов.

Главная проблема, пожалуй, в других людях. Здесь французский философ Жан-Поль Сартр, заявивший, что «ад — это другие», зашел дальше Марка, хотя и не намного: «С утра говорить себе наперед: встречусь с суетным, с неблагодарным, дерзким, с хитрецом, с алчным, необщественным». Со времен Марка жизнь мало изменилась.

Сам он предлагал, сталкиваясь с неприятными людьми, не давать им власти, лишать контроля над вашей жизнью. Другие не могут ничего вам сделать, ведь «в чужом уме твоей беды нет». Разумеется. Какое мне дело, о чем думают другие, если мыслительный процесс по определению протекает у них в головах, а не у меня?

Я всегда подозревал, что основа моей неспособности встать с постели — скрытая, не вполне осознанная ненависть к себе. Марк храбрее меня: он это признает. «Не любишь ты себя, иначе любил бы и свою природу, и волю ее», — говорит он, а через пару страниц снова поддается этому порыву и почти достигает сочувствия к самому себе: «Хватит этой жалкой жизни, ворчанья, обезьянства. <…> Ты… предпочитаешь завтра стать хорошим, а не сегодня быть». Самые безжалостные колкости он приберег для эгоизма, который находил в себе: «Нежась в постели, как сейчас, я думаю только о себе». То есть в конечном итоге быть под одеялом означает для него быть эгоистом.

Это и заставляет Марка двигаться. Встать — его долг. Долг, но не обязанность. Поскольку это разные вещи: долг произрастает изнутри, обязательства привносятся снаружи. Действуя из чувства долга, мы делаем что-то добровольно, чтобы подняться выше и поднять других. Смысл обязанностей — защитить себя (и только себя) от неприятных последствий.

Марк понимал эту разницу, но, как всегда, ему нужно было себе о ней напомнить: «Поутру, когда медлишь вставать, пусть под рукой будет, что просыпаюсь на человеческое дело». Не стоическое, не императорское, даже не римское — просто человеческое.

* * *

— Здрасьте-здрасьте! С вами мисс Оливер. Напоминаю: вагон-ресторан открыт! Буду рада видеть всех вас! До встречи!

Ну все. Вот теперь точно встаю.

Откидываю амтраковское одеяло — оно легко повинуется. Сажусь. И чего, спрашивается, я так долго ныл и маялся? Сущая ерунда!

Я уже готов праздновать свою маленькую, но убедительную победу над гравитацией, как вдруг — Боковой Крен (а может, Внезапный Толчок, точно не понял) — я теряю равновесие и снова оказываюсь в постели.

Вот оно, коварство Великого Постельного Вопроса. На него не получится ответить раз и навсегда. Это как с походами в тренажерный зал или родительскими обязанностями: пересиливать себя придется постоянно.

— Ку-ку! Леди и джентльмены, с вами снова мисс Оливер!

Заворачиваюсь в одеяло. Еще пять минут, говорю я себе. Пять минуточек — и все.

2. Удивляться, как Сократ

Время: 10 часов 47 минут. Поезд № 1311, следующий из Кьятона в Афины.

Колеса стучат, мысли бегут[15] — избитый образ, но хороший. Все наши мысли связаны между собой, как вагоны товарного поезда. В движении вперед они зависят друг от друга. Каждую мысль, будь то о мороженом или ядерных реакциях, тянет за собой предыдущая и подталкивает следующая.

И чувства тоже подобны железнодорожным составам. Мои периодические приступы меланхолии появляются словно из ниоткуда, но, если вдуматься и проанализировать их природу, обнаруживаешь скрытую закономерность. Печаль приходит вслед за какой-то другой мыслью или чувством, их запускает нечто третье, а первопричина всему — какая-то фраза, оброненная мамой в 1982 году. Чувства, как и мысли, никогда не возникают без причины. Всегда есть некий локомотив, влекущий их за собой.

Я заказываю кофе с булочкой, и поезд моих мыслей замедляет ход. Я не думаю и не чувствую. Не в том смысле, что я впадаю в какой-то ступор: просто не чувствую ни радости, ни грусти, ни других промежуточных эмоций из этого диапазона. Я пуст — в хорошем смысле слова. Меня убаюкивает легкое покачивание поезда — это тебе не тряска в «Амтраке», — я попиваю кофе и наслаждаюсь не только его вкусом, но и ощущением от теплой, приятно увесистой чашки в моей руке. И тревоги временно покидают меня. Я смотрю на красные крыши домов и синеву Ионического моря, и кажется, что это не я, а они проносятся мимо. Смотрю в окно просто так, не фокусируя взгляд, с любопытством и интересом.

Интерес. Такое простое слово, а ведь в нем — зерно всей философии мира, и не только ее. Все великие открытия и личные достижения начались со слов «А вот интересно…».

* * *

Очень редко, всего раз-другой за всю жизнь, если повезет, вам встречается фраза столь неожиданная, столь исполненная смысла, что по спине пробегает холодок. Мне такая фраза попалась в странной книжечке под названием «Сердце философии», автор — Джейкоб Нидлмен. Странной — потому что в то время я не знал, что у философии есть сердце. Мне казалось, в ней все от головы.

Вот она, эта фраза: «Наша культура склонна решать задачи, не проживая вопросы»[16].

Я отложил книгу и повторил про себя прочитанное. Я понимал, что в этих словах заключена важная истина, но в чем она, мне не было ясно. Я был озадачен: как это — проживать вопросы? И что плохого в том, чтобы решать проблемы?

Несколько недель спустя я сидел перед автором этой удивительной, волнующей фразы. Джейкоб Нидлмен преподает философию в Университете Калифорнии в Сан-Франциско. С годами его походка замедлилась, голос задребезжал, кожа стала похожа на гофрированную бумагу, но ум остался безупречно ясным. Джейкоб всегда думает, прежде чем заговорить, и, в отличие от большинства преподавателей философии, изъясняется обычными человеческими словами, такими как «вопрос» и «жизнь». Но вот то, как он сочетает эти слова, — обычным никак не назовешь.

Мы сидим у Джейкоба на террасе с видом на Окленд-Хиллз, потягиваем чай с бергамотом и воду с лимоном, и я спрашиваю его, прячась за многословными формулировками: «Вы что, свихнулись? Вопросы можно задавать. Можно ставить. Можно, скажем, разрешать. Но не проживать же! Пусть даже и в Калифорнии».

Нидлмен молчит. Долго молчит. Так долго, что я начинаю думать, не задремал ли он. Наконец, встрепенувшись, он начинает говорить — настолько тихо, что приходится придвинуться к нему поближе.

— Такое бывает, хотя и нечасто. Сократ проживал свои вопросы.

Ну конечно! Куда же без загадочного Сократа, святого покровителя философии, царя вопросов. Не Сократ изобрел вопросы как таковые, но именно он навсегда изменил и то, как их задают, и то, как на них отвечают. Именно Сократ изменил то, как вы мыслите и действуете, даже если вы ничего о нем не знаете.

А узнать о нем что-то нелегко, поскольку мы возвели Сократа на такой высокий пьедестал, что его на нем и видно-то еле-еле. Лишь точка где-то в высоте. Идея, и не особо внятная.

И очень жаль. Сократ — это не точка. Не идея. Это был человек. Человек, который дышал, ходил, испражнялся, совокуплялся, ковырял в носу, пил вино, рассказывал анекдоты.

Не красавец, кстати говоря. Его называли самым уродливым человеком в Афинах. Широкий плоский нос, мясистые губы, толстое брюхо. Лысый. Своими широко расставленными и выпученными, как у рака, глазами он особенно хорошо видел происходящее вокруг. Неизвестно, знал ли Сократ больше любого другого афинянина (сам он утверждал, что не знает ничего), но видел точно больше других.

Ел Сократ мало, мылся редко, всегда носил одни и те же потрепанные одежды. Даже в зимние холода расхаживал босым, походку имел странную — не то утиную, не то барскую. Мог сутками напролет не спать, умел пить не пьянея. Слышал голоса, a точнее, голос. Он называл его своим демоном. «Началось у меня это с детства, — пояснял Сократ на суде, когда его обвинили в нечестивости и развращении афинской молодежи. — Вдруг — какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет».

В общем, вид и поведение Сократа сделали его в глазах окружающих существом не от мира сего. «Он словно вступил в „великую беседу“, которую ведет между собой человечество, извне, будто с другой планеты»[17], — сказал о нем современный философ Питер Крифт.

Это, я думаю, применимо ко всем философам. Им свойственна инаковость. Даже Марк — римский император — чувствовал себя отщепенцем. Эталонным «философом со странностями» был основатель школы киников Диоген, который жил в бочке, публично мастурбировал и вообще всячески оскорблял чувства добропорядочных афинян.

И в такой инаковости (прилюдная мастурбация не в счет) есть смысл. Вся суть философии — в том, чтобы оспаривать данности, «раскачивать лодку». Капитан вряд ли станет раскачивать собственное судно: ему есть что терять. Другое дело философы. Они вне системы. Чужие.

Сократ практиковал так называемую безумную мудрость[18]. Это понятие встречается в разных традициях — от тибетского буддизма до христианства; в основе его мысль о том, что путь к мудрости не бывает прямым. Придется свернуть то влево, то вправо, прежде чем доберемся до нее.

Безумная мудрость означает отказ от социальных норм и может повлечь за собой остракизм, а то и хуже — последователей. Это древнейшая шоковая терапия. Никто не любит, когда его шокируют, и безумных мудрецов мы чаще считаем скорее безумными, нежели мудрыми. Вот как Сократа описывает его ученик Алкивиад: «На языке у него вечно какие-то вьючные ослы, кузнецы, сапожники и дубильщики, и кажется, что говорит он всегда одними и теми же словами одно и то же, и поэтому всякий неопытный и недалекий человек готов поднять его речи на смех». Однако, по словам Алкивиада, стоит хоть немного внимательно послушать Сократа, и поймешь, что его слова исполнены смысла. «Речи эти божественны», — добавляет он.

* * *

Подливая себе чай с бергамотом, Джейкоб Нидлмен рассказывает о том, как прожил свой первый вопрос. Он прекрасно помнит этот эпизод. Джейкобу было одиннадцать. Вместе с приятелем Элиасом Бархордяном он сидел на низкой каменной стене в своем родном пригороде Филадельфии: там они встречались по несколько раз в неделю, даже если стена была покрыта снегом или обрастала льдом.

Элиас, на год старше Джейкоба, с «широким круглым лицом и ясными темными глазами»[19], был высок для своего возраста. Мальчишки обсуждали сложные научные вопросы, касающиеся всего на свете, — от движения электронов до природы снов. Вопросы эти никогда не оставляли Джейкоба равнодушным, но в тот день Элиас спросил кое-что особенное: «Кто создал Бога?»

Джейкоб вспоминает, как «уставился на широкий гладкий лоб Элиаса, словно пытаясь заглянуть ему в мозг», и как понял, что «своим вопросом он озадачил не только меня, но и всю вселенную. Меня посетило невероятное ощущение свободы. И я помню, как сказал себе: „Этот парень — мой лучший друг“»[20].

Джейкоба Нидлмена захватила радость задавать — и проживать — важные вопросы.

История Сократа похожа на эту. Само собой, декорации будут другие — афинские, а не филадельфийские трущобы, — но фабула та же. Человек получил импульс к движению в новом, неожиданном направлении, и получил его от друга. У Сократа таким другом был юноша по имени Херефон. Как-то раз Херефон явился к Дельфийскому оракулу и задал ему вопрос:

— Есть ли в Афинах кто-либо мудрее Сократа?

— Нет, — был ответ, — никого мудрее нет.

Когда Херефон передал эти слова Сократу, тот был поражен. Нет никого мудрее, чем он? Как такое возможно? Он же простой сын каменщика, он ничего не знает. Однако оракулы никогда не ошибаются, так что Сократ решил изучить вопрос. Пообщавшись с высокопоставленными афинянами, от поэтов до военачальников, он вскоре понял, что эти люди далеко не так мудры, как о себе полагают. Военачальник не смог объяснить ему, что такое храбрость, поэт — определить поэзию. Куда бы Сократ ни обращался, всюду ему встречались люди, «не знающие того, что они не знают».

«Быть может, оракул был прав», — заключил Сократ. Быть может, он и впрямь обладал некой мудростью: мудростью знать, что он не знает. Худшим невежеством Сократ считал то, которое маскируется под знание. Лучше честное, открытое незнание, чем узколобое, подозрительное знание.

Так и появилось это невинное неведение, эта, по выражению философа Карла Ясперса, «удивительная новая наивность»[21], ставшая главным ответом Сократа на вопросы человечества. Она и сегодня является одной из движущих сил философской мысли.

Сократ не был первым философом. До него уже были Пифагор, Парменид, Демокрит, Фалес и многие другие. Их взор был обращен ввысь. Они хотели объяснить космос, проникнуть в тайны природного мира. Результаты были неидеальны: так, блестящий во многих отношениях ученый Фалес был убежден, что вся материя во Вселенной состоит из воды. Подобно Сократу, его предшественники задавали вопросы, но это были в основном вопросы «что» и «почему». Что является материалом, из которого все сделано? Почему звезды не видны днем?

Сократа такие вопросы не интересовали. Он думал, что ответить на них невозможно, да в конце концов это и не так важно. Вполне вероятно, что Вселенная удивительна, но какой из нее собеседник? А именно к разговорам был в наибольшей мере склонен Сократ.

«Каждый вопрос свидетельствует об отчаянном усилии постичь мир»[22], — сказал ученый-астрофизик Карл Саган. Сократ бы согласился — но не вполне. Любой вопрос свидетельствует об отчаянном усилии постичь самого себя. Сократа интересовали «как»-вопросы. Как сделать свою жизнь счастливее и осмысленнее? Как жить по справедливости? Как познать самого себя?

Сократ не мог постичь, почему афиняне с их жаждой перемен к лучшему (будь то в скульптуре или демократическом правлении) не слишком интересуются этими вопросами. Ему казалось, что они готовы усердно трудиться, совершенствуя что угодно, но только не самих себя. По мнению Сократа, нужно это изменить, что и стало целью его жизни.

Этим ознаменовался важнейший сдвиг в развитии философии — она перестала быть лишь туманными рассуждениями о космосе. Теперь это стало учением о жизни, вашей жизни, и о том, как ее стоит прожить. Учение практическое и абсолютно необходимое. Говоря словами римского политика и философа Цицерона, «Сократ первый спустил философию с небес, поселил в городах, впустил в дома»[23].

Он вел себя не так, как мы привыкли думать о философах. Последователи были ему безразличны. (Но если его спрашивали о других философах, Сократ с удовольствием их рекомендовал.) Он не оставил потомкам свода знаний, теорий или учений, не написал увесистых томов. И вообще ни единого слова не написал. Сегодня мы знаем о Сократе из нескольких античных источников, в основном от его ученика Платона.

Нет «сократовских идей», лишь сократовская мысль. Ему были важны средства, а не цели. Сегодня мы помним «афинского овода» не за то, что он знал, но за то, как он работал с этим знанием. Его интересовали скорее методы, чем знания. Знание — скоропортящийся продукт, методы же могут долго не устаревать.

Ученые придумали много красивых названий для метода Сократа: диалектика, эленхия, индуктивное умозаключение. Я предпочитаю более простой вариант: разговор. Понимаю, это звучит неинтересно и вряд ли такое утверждение принесет мне Нобелевскую премию, но это правда. Сократ разговаривал с людьми. Современный философ Роберт Соломон назвал это «просветленным битьем баклуш»[24]. Замечательно, не правда ли? Вот он, очень реалистичный, но при этом возвышенный взгляд на философию.

Изучать жизнь лучше на расстоянии: нужно как бы отступить на шаг от самих себя, чтобы четче увидеть. Лучший способ добиться нужной перспективы — разговор. Для Сократа философия и беседа были в сущности одним и тем же.

Он разговаривал с людьми очень непохожими: политиками, военачальниками, ремесленниками, а также женщинами, рабами и детьми. Беседовал на самые разные темы — но только важные. Пустой болтовней Сократ не интересовался. Жизнь коротка, знал он, и не стоит тратить ни секунды на чепуху. «Мои слова, пожалуйста, не принимай в шутку! — страстно увещал он софиста Калликла. — Ведь ты видишь, беседа у нас идет о том, над чем и недалекий человек серьезно бы призадумался: как надо жить?»

При всей любви к разговорам Сократ, мне кажется, считал их лишь одним из своих инструментов. Цель у этого «просветленного бродяги» была одна: познать себя. Разговаривая с другими, он учился беседовать с самим собой.

* * *

Можно сказать, что философия — это искусство задавать вопросы. Однако что такое вопрос? (Этот вопрос Сократу бы точно понравился!) Берем всем известное слово — то есть якобы всем известное — и изучаем его, прощупываем, рассматриваем под разными углами. Проливаем на него яркий, беспощадный свет.

С тех пор как по извилистым грязным улочкам Афин бродил босоногий философ и задавал вопросы, прошло около 24 веков. Прогресс все это время не стоял на месте: появились современная сантехника, миндальное молоко, мобильная связь и интернет. Чтобы отточить определения, у нас было почти две с половиной тысячи лет. И мы неплохо справляемся, судя по тому, что в третьем издании словаря Уэбстера почти полмиллиона статей. И нам даже не нужно листать страницы, печатные или цифровые, чтобы найти нужное слово. К нашим услугам всегда верная помощница — Сири.

— Привет, Сири.

— Привет, Эрик.

— У меня есть вопрос.

— Спрашивайте — и получите ответ.

— Что такое вопрос?

— Интересный вопрос, Эрик.

И тишина. Молчит. Я встряхиваю телефон. Ничего. Сири явно думает, что я пытаюсь сбить с толку ее алгоритмы, и не в восторге от этой идеи. Попробую сказать точнее.

— Сири, каково определение вопроса?

— Предложение, сформулированное или выраженное как запрос на информацию.

В принципе, вполне точно, но удручающе неполно. Сократ остался бы недоволен. Он обожал определения. Ответ Сири показался бы ему одновременно слишком размытым и слишком узким. С точки зрения Сири, «Не видел мои ключи?» и «В чем смысл жизни?» — вопросы одного плана. Цель обоих — получить информацию; на оба бывает трудно ответить, по крайней мере у меня дома; но информация, запрашиваемая ими, совершенно разного рода. Чем масштабнее вопрос, тем менее интересен нам чисто информативный ответ. Что такое любовь? Почему существует зло? Задавая такие вопросы, мы претендуем не на информацию, но на нечто большее: на смысл.

Вопросы не носят односторонний характер: они движутся (как минимум) в двух направлениях, взыскуя смысл и одновременно его сообщая. Задать другу правильный вопрос в правильное время — это проявление сочувствия, любви. Но чаще, чем хотелось бы, наши вопросы ранят другого («Кто ты вообще такой?») или самого себя («Почему я вечно все делаю не так?»). Мы находим в вопросах отговорки («Да кому какая разница?»), а потом и оправдания («Что я еще мог сделать?»). Настоящее зеркало души — это не глаза, это вопросы. Как сказал Вольтер, судить о человеке лучше не по его ответам, а по вопросам, которые он задает.

Ответ Сири не отражает и капли волшебства, содержащегося в любом хорошем вопросе, вроде того, который имел в виду Сократ, говоря: «Любая философия начинается с изумления»[25]. По Сократу, способность изумляться, испытывать интерес не врожденная, подобно светлым волосам или веснушкам. Это навык, и любой из нас может его освоить. Сократ хотел нас этому научить.

Слово «интерес» происходит от латинского inter esse — «быть между, внутри». На первом уровне «интересоваться» значит искать информацию, как делает Сири: «Интересно, где бы купить темный шоколад?» На втором — это значит не гнаться за быстрым ответом, замереть хотя бы на мгновение и просто поразмышлять: «Интересно, что такого в хорошем бельгийском шоколаде с морской солью и миндалем, что от него мой мозг словно начинает танцевать, а сердце — петь?»

Ставя вопрос, мы ограничиваем себя рамками определенной темы. Все выходящее за эти рамки считается незначительным и поэтому отвергается. Представьте себе адвоката, которого судья упрекает в «не относящихся к делу» вопросах к свидетелю, или студента, по мнению преподавателя «ушедшего от темы».

Интерес же открыт, готов к новому. Именно умение интересоваться делает нас людьми. И это верно с тех самых пор, когда первый пещерный человек поинтересовался, что будет, если две палки потереть друг о друга. Или уронить себе на голову большой камень. Не узнаешь, пока не попробуешь; не попробуешь, пока не заинтересуешься.

Часто мы путаем интерес с любопытством. В принципе, и то и другое — ценное средство от апатии, но действуют они по-разному. Интерес в определенном смысле коренится в личности, а любопытство — нет. Можно любопытствовать без страсти. Можно без страсти задавать вопросы. Но интересоваться без страсти не получится. Любопытство пассивно: оно всегда готово погнаться за следующей блестящей штуковиной, которая попадется на глаза. Но интерес не спешит. Интерес — это любопытство, которое устроилось поудобнее, с бокалом в руке. Интерес не гонится за блестящим. Интересующимся не отрывали нос на базаре.

Интерес требует времени. С ним, как с хорошей едой или любовью, спешить не следует. Вот поэтому Сократ в своих беседах тоже никуда не спешил. Собеседник уже уставал и выдыхался, а Сократ невозмутимо продолжал.

Сократ был эдакий первый психотерапевт. На вопрос он стремился ответить другим вопросом. Но в отличие от психотерапевта Сократ не брал оплату по часам (и вообще за все свои беседы ни разу не взял ни драхмы), от него никто не слышал фразы вроде «Боюсь, на сегодня наше время подошло к концу». Время у него было всегда.

Даже в одиночестве Сократ всегда медлил — так рассказывал о нем друг в «Пире»: «Такая уж у него привычка — отойдет куда-нибудь в сторонку и станет там». Другой знакомый вспоминает еще более странный эпизод, произошедший, когда они с Сократом были солдатами в битве при Потидее.

Как-то утром он о чем-то задумался и, погрузившись в свои мысли, застыл на месте, и, так как дело у него не шло на лад, он не прекращал своих поисков и все стоял и стоял. Наступил уже полдень, и люди, которым это бросалось в глаза, удивленно говорили друг другу, что Сократ с самого утра стоит на одном месте и о чем-то раздумывает. Наконец вечером, уже поужинав, некоторые ионийцы — дело было летом — вынесли свои подстилки на воздух, чтобы поспать в прохладе и заодно понаблюдать за Сократом, будет ли он стоять на том же месте и ночью. И оказалось, что он простоял там до рассвета и до восхода солнца, а потом, помолившись солнцу, ушел[26].

Хорошая философия никуда не спешит. Людвиг Витгенштейн называл свою профессию «медленным лечением» и предлагал философам приветствовать друг друга словами «Не торопись!». Мне это кажется прекрасной идеей не только для философов, но и для всех нас. Вместо «Хорошего дня!» и прочих пустых фраз — почему бы не говорить при встрече «Не торопись!» или «Куда ты спешишь?». Если говорить такое достаточно часто, в конце концов мы, вероятно, и в самом деле сбавим темп.

В глубине души, думаю, мы уже понимаем, насколько для разума ценно не спешить. Если что-то вынуждает нас остановиться и подумать, мы говорим: «Дай мне минутку». Пауза — не ошибка и не признак того, что что-то идет не так, не заминка и не сбой в работе. В ней нет пустоты — есть своего рода скрытая материя. Зародыш мысли. Любая остановка содержит в себе возможность интереса — и изумления.

* * *

Очевидное мы редко подвергаем сомнению. По мнению Сократа, это ошибка. Чем более очевидным нам что-либо кажется, тем скорее следует поставить это под вопрос.

Скажем, я принимаю как данность вот что: я хочу быть хорошим отцом. Это настолько самоочевидно, что и упоминания лишний раз не стоит.

— Подожди-ка, — сказал бы Сократ. — Что ты понимаешь под словом «отец»? Понимаешь ли ты это слово в строго биологическом смысле?

— Хм. Нет. Вообще-то моя дочь приемная.

— Стало быть, отец — это больше чем биология?

— Да, безусловно.

— Что же тогда определяет отца?

— Отец — это человек, мужчина, который заботится о маленьком ребенке.

— Тогда я отправлюсь с твоей дочерью, скажем, в Дельфы на несколько часов: стану ли я ее отцом?

— Конечно, нет, Сократ. Отцовство — это гораздо больше.

— Что же тогда отличает взрослого мужчину, заботящегося о ребенке, от взрослого мужчины, достойного называться отцом?

— Любовь. Вот что делает отца отцом.

— Прекрасно. Этот ответ мне нравится. Конечно, придется дать определение еще и «любви», но это в следующий раз. Дальше: ты говоришь, что хочешь быть «хорошим» отцом, так?

— Да, да, безусловно да.

— А что, по-твоему, значит «хороший»?

Вот тут у меня ответа нет. На ум приходят лишь самые туманные формулировки — наброски, словно для мультфильмов: мороженое, походы на концерты, футбол, совместная работа по дому, школьные экскурсии. Надо подбодрить ее шутками, когда она печалится и даже если нет, подвести домой после ночевки у подружек. В общем, я инь (моя жена ян), эдакий хороший полицейский.

— Прекрасно звучит, — сказал бы Сократ, — но что служит здесь основой? Ты ведь, по сути, не знаешь, что имеешь в виду, говоря «хороший отец», не так ли?

И он последний раз проворачивает вонзенный в меня философский нож: и вот пока я не пойму — не пойму по-настоящему, — что для меня значит быть «хорошим отцом», я, скорее всего, не смогу стать таковым. До тех пор это все равно что гоняться за призраком.

Для Сократа любые злодеяния, вроде плохого отцовства, проистекают не из злого умысла, а из незнания. Пойми мы корень наших ошибок — не только ради детей, но и ради самих себя, — мы не совершили бы их. По-настоящему понимая суть той или иной добродетели, автоматически начинаешь добродетельно себя вести. Знать, по-настоящему знать, что такое быть хорошим отцом, — значит быть им.

Как-то раз по заданию школы надо было привести ребенка на работу. Я всегда заранее боюсь таких дней. Другие родители приводят детей в солидные, сияющие чистотой офисы с переговорными комнатами, колл-центрами — рабочие места класса люкс. Мой офис (то есть один из них) — это местная забегаловка под названием Tastee. Еда, вопреки названию, здесь не особо вкусная, но зато широкие сиденья, приветливые официантки и кофе в неограниченных количествах. В этом году моя дочь впервые согласилась составить мне компанию.

Как найти путь к сердцу тринадцатилетки? На этот вопрос еще не ответили даже выдающиеся умы мировой философии. Если в лесу рухнуло дерево, а ее приятели не запостили это в снэпчате, — считай, дерево не падало. Соня не интересовалась ни моей работой, ни философией и вообще, как казалось, ни чем-либо за пределами своего подросткового мирка. Я подозревал, что пойти со мной на работу в то утро она согласилась исключительно ради того, чтобы прогулять школу.

Мы вяло жевали принесенный завтрак (для меня горячий омлет, для нее блинчики с шоколадной крошкой), а я вглядывался в бездну, которой представлялись мне мои «родительские обязанности». Я чувствовал себя неуместным, хуже того — невидимым. Что бы сделал на моем месте Сократ?

Конечно, задавал бы вопросы. Я тогда как раз усиленно размышлял над одним из них, своего рода метавопросом: верна ли эта старая максима о том, что глупых вопросов не бывает? Я задал этот вопрос своей дочери, и еле заметным движением левой брови она дала понять: «Отец, ваш вопрос рассмотрен и сочтен недостойным ответа, я возвращаюсь к блинчикам и снэпчату».

Подобно Сократу, я настаивал.

— Скажи, бывают ли глупые вопросы? — повторил я громче.

Подняв голову от экрана, она на мгновение задумалась. По крайней мере, мне показалось, что она думает. А потом, к моему изумлению, заговорила.

— Да, — сказала моя дочь. — Глупый вопрос — это когда ты уже знаешь на него ответ.

И вновь вернулась к блинчикам, телефону и задетому подростковому самолюбию.

Она удивила меня — не в первый и не в последний раз. Соня была права. Если только вы не прокурор, задавать вопрос, на который уже знаете ответ, — это действительно глупо. И мы делаем так куда чаще, чем может показаться, и самыми разными способами. Иногда задаем вопрос, чтобы продемонстрировать свои познания или чтобы получить информацию, подкрепляющую уже имеющееся у нас предположение.

Сократ не счел бы подобные вопросы серьезными. Серьезный вопрос — это как выход в незнакомые воды. Серьезный вопрос сопряжен с риском, словно вы зажигаете спичку в темной комнате. Что вы увидите, когда вспыхнет спичка, неизвестно — может, чудовищ, а может, чудеса, но вы все же чиркаете спичкой. Вот поэтому-то серьезные вопросы задаются не уверенным тоном, а неуклюже, нерешительно, ломающимся подростковым голосом.

Для Сократа задавать такие вопросы было самым важным делом, требующим настоящей храбрости.

* * *

Профессор Джейкоб Нидлмен подливает мне еще лимонада. Движения его медленны, но рука тверда. Кубики льда чуть звякают, ударяясь о стенки стакана. Вечерний калифорнийский свет стал мягче, цвета — насыщеннее, солнце опускается все ниже.

Я прошу Нидлмена рассказать еще о себе. Он громко, сипло вздыхает и вновь возвращает меня в 1940-е годы — время его юности — в Филадельфию. Они с Элиасом продолжали философские диспуты на каменной стене, хотя и все реже. Однажды Джейкоб позвонил другу домой. Трубку взяла его мать и каким-то странным голосом сказала, что Элиас «отдыхает». Джейкоб понял, что что-то не так, еще до того, как впервые услышал слово «лейкемия».

Вот один из последних вопросов, которые ему довелось обсудить с товарищем.

— Интересно, что происходит с человеком, когда он засыпает? — спросил Джейкоб. — Куда он уходит?

И впервые Элиасу нечего было ответить. Незадолго до четырнадцатилетия его не стало.

Смерть, особенно неестественно ранняя, способствует своего рода концентрации ума. Джейкоба переполняли вопросы. Почему Элиас, а не он сам? Что делать со столь кратким отведенным нам временем? Родители, учителя, раввин не давали ему удовлетворительных ответов. И он обратился к Сократу и философии.

— А почему к философии? — спросил я.

— А почему мы что-то любим? Мы чувствуем зов. Нас зовут к себе великие вопросы. Кто мы такие? Что мы такое? Почему мы здесь? Людям нужен смысл. Так что да, это был зов.

Родители Джейкоба этому зову не слишком обрадовались. «Как старшему сыну, мне было заповедано Богом стать врачом», — поясняет он глухим голосом. И Джейкоб действительно стал доктором, но не в медицине, а доктором философии. Ему запомнился момент, когда его впервые представили «доктор Нидлмен» при матери. Она тут же вмешалась: «Но не такой доктор, от которого хоть какой-то прок, ну, понимаете».

Остаток своей жизни Нидлмен доказывал, что она ошибалась. Он удостоился бесчисленных похвал и добился значительных академических успехов, всегда стремясь расширять свою аудиторию. Почему «великие вопросы» интересуют столь немногих, он понять никак не мог. «В нашей культуре не оказывается должного внимания великим вопросам. Любое общественное объединение, любая организация нацелены либо на решение проблем, либо на достижение удовольствия», — говорит Нидлмен.

Он замолкает, его слова повисают в теплом калифорнийском воздухе. Я понимаю, что он прав. Решать проблему, не прожив ее, — это все равно что пытаться приготовить еду, не купив продукты. Но мы так часто тянемся к самому быстрому решению или самому легко достижимому удовольствию. Все что угодно — лишь бы не остаться один на один со своим незнанием.

Я разглядываю Окленд-Хиллз — в это время года холмы окрашены в пыльно-бурый цвет. Моего слуха достигает приятный перезвон китайских колокольчиков где-то неподалеку. Этот звук смешивается с безмолвным присутствием, которое, я чувствую, заполняет пространство между мной и Джейкобом Нидлменом — и объединяет нас.

* * *

К письменной речи Сократ относился с подозрением. Она безжизненно покоится на листе и способна двигаться лишь в одном направлении — от автора к читателю. Поговорить с книгой, даже с самой лучшей книгой, невозможно.

Поэтому я решаю не читать диалоги Сократа, а слушать их. Я скачиваю аудиофайлы. Не знаю, как по-древнегречески будет «мегабайт», но тут их целая прорва.

Диалоги становятся саундтреком к моей жизни. Я слушаю их в поезде и когда везу дочь на тренировки по футболу. Слушаю, занимаясь на эллиптическом тренажере. Я готовлю под Сократа, пью под Сократа. Просыпаюсь под Сократа и под него же ложусь в постель.

В диалоге участвуют сам Сократ и еще один или несколько собеседников, яростно обсуждающих смысл, например, справедливости, храбрости, любви. Это вам не сухие научные трактаты. Это настоящие человеческие разговоры, порой приобретающие сварливый тон, а иногда, к моему удивлению, даже забавные. «Злая мудрость», сказал бы Ницше.

Беседа с Сократом нередко вызывала в собеседнике ярость и сбивала с толку, как отмечает один из персонажей диалогов — Никий. «Тот, кто вступает с Сократом в тесное общение и начинает с ним доверительную беседу, бывает вынужден, даже если сначала разговор шел о чем-то другом, прекратить эту беседу не раньше, чем, приведенный к такой необходимости самим рассуждением, незаметно для самого себя отчитается в своем образе жизни как в нынешнее, так и в прежнее время. Когда же он оказывается в таком положении, Сократ отпускает его не прежде, чем допросит его обо всем с пристрастием».

Другой собеседник жалуется, что от разговоров с Сократом «в голове у меня полная путаница», и уподобляет философа морскому скату, приводящему человека в оцепенение.

Говорить с Сократом было тяжело — примерно как с пятилетним почемучкой.

— Можно нам на обед мороженое?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мороженое — это вредно.

— Почему?

— Потому что в нем сахар.

— А почему сахар вредный?

— Потому что он скапливается в жировых клетках тела.

— Почему?

— По кочану! Все, иди к себе.

Детские вопросы выводят нас из себя не потому, что они глупы, а потому, что мы не можем на них адекватно ответить. Ребенок, подобно Сократу, обнажает наше неведение. В долгосрочной перспективе это благотворный процесс, но прямо сейчас вызывает раздражение. «Если вы никого не раздражаете, вы не философ»[27], — сказал Питер Крифт.

Прочтя эти слова, я оживился. Не раз я слышал из весьма надежных источников, что умею невероятно раздражать. Эксперт мирового уровня. Есть у меня и другие сходства с Сократом. Я тоже отщепенец. У меня тоже пузо. Мой ум склонен блуждать и удивляться. Я люблю поговорить.

Но вот где мы расходимся, так это по части настойчивости. Я склонен избегать столкновений, реальных или воображаемых. Не таков был Сократ. Он был храбр. В битве при Потидее в 432 году до нашей эры благодаря силе и выносливости он спас жизнь своему другу Алкивиаду.

Непримирим был Сократ и на философском поле боя. Как беспощадный дознаватель, он заставлял людей подробно рассказывать не только о своих убеждениях, но и обо всей своей жизни. Увильнуть от дебатов с Сократом никому не удалось бы. Его не могли обмануть попытки нагнать интеллектуального тумана. Что ты за военачальник, если не знаешь, что такое храбрость? Жрец, не знающий, что такое благочестие? Родитель, не ведающий, что такое любовь?

Он не преследовал цели унизить собеседника — лишь открыть ему глаза, запустить своего рода процесс умственного фотосинтеза. Как садовник, он любил «заронить в разум человека зерно сомнений и смотреть, как оно прорастает»[28].

Сажать такие зерна было непросто. Никто не любит, когда его уличают в незнании, особенно при всех. Нередко в диалогах накалялись страсти. «Я тебя не понимаю, Сократ. Спроси кого-нибудь другого», — раздраженно бросает один из участников диалога «Горгий». «Никак от тебя не отвяжешься, Сократ! Послушай-ка меня — оставим этот разговор или толкуй еще с кем-нибудь». Иной раз доходило не только до словесных перепалок. «Нередко его колотили и таскали за волосы»[29], — сообщает историк III века нашей эры Диоген Лаэртский.

Сократ раздражал всех потому, что видел острее прочих. Сократ был немного окулистом. Людям прописывают неправильные очки. Естественно, это влияет на то, что и как они видят. Свое искаженное видение реальности они принимают за единственную истину. И что еще хуже — даже не осознают, что на них очки. Изо дня в день спотыкаясь и наталкиваясь на мебель и на других людей, они и винят в этом мебель и людей. Сократ считал, что такое глупое поведение ни к чему.

* * *

Солнце приобрело ярко-багровый оттенок, в воздухе легкая прохлада. Мы с Джейкобом Нидлменом проговорили несколько часов подряд, но ни один из нас не утомился от этого просветленного битья баклуш. Мы переходим к вопросу ложных верований.

Философ, по мнению Нидлмена, подобен вышибале в ночном клубе идей.

— Своим мнениям он говорит: «Вы — мои мнения. Откуда вы взялись? Меня вы не спрашивали. Я не исследовал вашу пригодность. Но я придерживаюсь вас. Вы завладели моей жизнью».

Я задумываюсь о своих собственных мнениях и о том, как они покорили мой разум. Подобно другим коварным захватчикам, они заставили меня полагать, будто я сам призвал их. Было ли так на самом деле? Или они заявились без приглашения, эти чужие идеи, и вырядились в мои одежды?

Я вновь возвращаюсь к манящему, загадочному «проживанию вопросов». Что же это такое?

Джейкоб объясняет, что он умеет отличать обычное вопрошание от глубокого. Обычное вопрошание скользит по поверхности — как в случае с Сири. Глубокое же вопрошание неспешно, оно обволакивает.

— Если я по-настоящему проживаю вопрос, я позволяю ему завладеть мной, и тогда это состояние глубокого вопрошания, в которое я погружаюсь, способно преобразовывать само по себе.

— Проживаете вопрос?

— Да-да, проживаю вопрос. Долгое время держу его на задворках разума. Живу вопросом. Не просто ищу ответ. Мы слишком часто перескакиваем сразу к решению.

Звучит неплохо. Я готов провести остаток дней, проживая вопросы. Но как же насчет ответов? Где их место? В этом как раз упрекают философию: сплошные разговоры, бесконечные вопросы и никаких ответов. Этот поезд вечно отправляется и никогда не прибывает.

— Ничего подобного, — говорит Нидлмен. — Философию определенно интересует конечная точка; но в путешествии недопустима спешка. Только так можно быть уверенным, что вы достигните не просто разумных ответов, но «ответов сердца». Другие ответы — «ответы головы» — не только менее интересны, но по сути своей и менее верны.

Чтобы достичь ответов сердца, требуется не только терпение, но и готовность встретиться лицом к лицу со своим незнанием. Нужно не спешить решить вопрос и поставить очередную галочку в бесконечном списке, а побыть наедине с сомнениями, загадками. На это нужно время. И смелость. Над вами будут смеяться. И пусть, говорят Джейкоб Нидлмен и Сократ. Смех — цена мудрости.

* * *

Как-то раз я разговаривал со своей приятельницей Дженнифер. То есть как разговаривал: я говорил, а она слушала, как я прохожусь по своему обычному списку тревог.

— У меня проблема с распределением, — сказал я. — У меня всего вполне достаточно, но оно неровно распределено. Вот, например, волосы. На груди и в носу волос хоть отбавляй, а на голове — не очень. Труднее обстоит дело с успехом. Тут уже дело не в распределении, — объяснял я, — мне его действительно недостает. Я недостаточно успешен.

Дженнифер немного помолчала, как делает человек, собирающийся сказать нечто ценное или, может быть, раздумывающий, как удрать. К счастью, имело место первое.

— А как выглядит успех? — спросила она.

— Как выглядит успех? — переспросил я.

— Ну да. Как выглядит успех?

Обычно, если повторяешь адресованный тебе вопрос, человеку кажется, будто он должен помочь, подвести тебя к ответу. Но не в случае Дженнифер. Мой вопрос вернулся ко мне, словно бумеранг, и ударил меня по лбу. Как же выглядит успех? Такое мне никогда не приходило в голову. Успех я всегда оценивал с точки зрения количества, а не внешнего вида.

И ведь как важна формулировка! Дженнифер могла спросить: «Почему ты желаешь успеха?» или «Насколько успешным ты хочешь быть?». Такие вопросы я бы оттолкнул от себя, отмахнулся от них, словно от комаров, осаждавших террасу ее дома в Нью-Джерси. Почему я желаю успеха? Просто желаю, так же как и все. Насколько успешным я хочу быть? Более успешным, чем сейчас.

Но таких вопросов Дженнифер мне не задала. Она спросила, как выглядит успех. И подразумевалось, что это вопрос, обращенный лично ко мне. Как он выглядит в моих глазах? Узнаю ли я его, если он придет?

Я был ошеломлен, словно мой мозг поразил ядовитый скат. Вот что такое хороший вопрос. Он хватает и не отпускает. Хороший вопрос переформулирует проблему так, что вы видите ее в совершенно новом свете. Он не только подталкивает к поиску ответов, но позволяет заново увидеть сам процесс поиска. Хороший вопрос — не тот, что требует умного ответа, он не требует ответа вообще. С древнейших времен, задолго до Сократа, индийские мудрецы практиковали брахмодью — своего рода состязание в умении произносить абсолютную истину. И такое состязание всегда оканчивалось молчанием. Как пишет Карен Армстронг, «момент осознания наступал, когда они понимали, насколько косны их слова, и приближались к неизреченному»[30].

Я не слишком-то склонен к тишине: слова для меня словно воздух. Но сейчас я молча раздумывал над вопросом Дженнифер, рассматривая его с разных сторон. Хороший вопрос порождает новые вопросы; простая фраза Дженнифер зажгла в моем мозгу десятки новых искр. Теперь я говорил уже не с ней, но с самим собой.

Именно к этому стремился Сократ: чтобы собеседник начал безжалостно допрашивать самого себя, ставя под вопрос не только то, что мы знаем, но и то, кто мы такие, с тем чтобы радикально изменить угол зрения.

Один из моих любимых текстов — отрывок из повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича», быть может, потому, что он внезапно озаряет сознание новым светом, а еще там тоже про поезд. Главный герой — чиновник из тех, «что получают выдуманные фиктивные места и нефиктивные тысячи». Он смертельно болен, его терзают страх и раскаяние. К концу повествования ужас нарастает и его сменяет новое ощущение: «С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь настоящее направление»[31].

Мне кажется, что в том разговоре с Дженнифер я, как и Иван Ильич, внезапно узнал настоящее направление моего движения. И это был самый сократический опыт в моей жизни. Он настиг меня не на пыльных улочках древних Афин, а на террасе дома моей приятельницы в Монклере, штат Нью-Джерси. Да и неважно. Подлинная мудрость не привязана ко времени и пространству. Она всегда с тобой.

И теперь всякий раз, когда я пытаюсь чего-то добиться — неважно чего, — я останавливаюсь и спрашиваю себя: как же выглядит успех? Честно говоря, на этот вопрос я так и не ответил. Быть может, и не отвечу никогда. Ничего страшного. Главное — у меня теперь новый рецепт на очки, и я стал видеть четче.

* * *

Раздвигаются стеклянные двери, и я вхожу в элегантный вагончик метро, весь сияющий блеском металла. На современном греческом сленге это называется «метафора»[32]. Слово это происходит от древнего термина метаморфо — «полностью меняться», отсюда и литературоведческий термин. Современные греки называют словом «метафора» поездку общественным транспортом. Едет ли человек на работу в автобусе или на встречу с друзьями в метро, берет ли он такси, чтобы доехать до химчистки, — это так или иначе метафора, акт изменения. Люблю Грецию. Здесь у всего есть два уровня, а то и больше. Даже поездка в метро — это в перспективе работа над собой.

Афинское метро не просто работает как часы: каждая поездка — это урок истории. В процессе строительства подземки рабочие не раз находили артефакты времен золотого века Афин. Некоторые из них забрали археологи (это называют «спасательной археологией»), а некоторые так и оставили на станциях, так что местные называют свое метро «музей с рельсами».

Я приехал в этот край метафор, чтобы пройти по стопам Сократа, подышать воздухом, которым дышал он. Я хотел напомнить себе, что Сократ — не абстракция, но человек из плоти и крови. Он изумлялся, но изумлялся не где попало. Это происходило здесь, в Афинах, городе, который он любил, как никто другой.

На станции «Агора» я выхожу из вагона и поднимаюсь наверх. Сократ особенно любил бывать на агоре — рыночной площади. Здесь было людно и зловонно, здесь сновали зазывалы, воришки, да и кого только не было. Сократ обожал это место. Агора была его школой и его театром.

Археологи начали здесь работать довольно поздно — в 1931 году, на десятилетия позже других крупных раскопок, в том числе в районе Помпеев и Олимпии. Но они быстро наверстали время: были найдены тысячи разных предметов, например гончарные изделия, надписи, скульптуры, монеты и другие сокровища древности.

Сегодня площадь занимает около восьми гектаров. В основном это развалины, но по сохранившимся остаткам рынка я могу восстановить картину происходившего. Вижу торговцев с их товарами — от специй до водяных часов; подсудимых в ожидании суда; слоняющихся — тогда, как и сейчас, — без дела молодых парней. И над всем этим — Сократ, босоногий, жадно шарящий вокруг своими рачьими глазами в поисках оппонента для философской беседы. Сократ — коммивояжер от философии. Он не ждал, пока люди придут к нему, а отправлялся к ним сам.

«Неизученная жизнь не есть жизнь для человека» — гласит его знаменитое высказывание. Впервые я услышал его депрессивным подростком — и у меня вырвался вздох. Жизнь и так трудна. Мне ее еще и изучать? Термин «изученная жизнь» мне не нравится. Прежде всего он напоминает об ученых с их микроскопами. Звучит слишком сложно. Можно упростить. Так что, при всем уважении, предлагаю два расширенных варианта трактовки сократовской «изученной жизни».

Первый: «Изученная жизнь, не дающая практических результатов, не есть жизнь для человека». Созерцание собственного пупка — занятие в чем-то приятное, но бестолковое: гораздо приятнее видеть результаты, как если бы пупок становился вследствие этого лучше. Греки называли это εὐδαιμονία, что часто переводят как «счастье», но слово это имеет более широкое значение — «цветущая, осмысленная жизнь». Представим себе вслед за современным философом Робертом Соломоном, что есть два человека: один разработал подробную теорию великодушия, а из другого «великодушие бездумно изливается, как вода из фонтана»[33]. Второй человек определенно ведет примерную, осмысленную жизнь.

И второй вариант расширения максимы Сократа: «Как неизученная, так и излишне изученная жизнь не есть жизнь для человека». «Спросите себя, счастливы ли вы, — и вот вы уже несчастливы»[34], — сказал британский философ Джон Стюарт Милль, сформулировав тем самым парадокс удовольствия (называемый также парадоксом гедонизма). Чем сильнее мы стремимся добиться счастья, тем более ловко оно ускользает от нас. Счастье — не цель, а побочный продукт. Неожиданный довесок к хорошо прожитой жизни.

Так что же, выходит, Сократ ошибался? Или я что-то упускаю?

Меня так и тянет ответить на эти вопросы побыстрее, вычеркнуть их из списка дел и двинуться дальше. Но я сдерживаю этот импульс. Пусть вопрос повиснет в теплом воздухе Греции. Я не смог на него ответить, но не оставил неизученным. Пора метафорировать обратно в отель.

* * *

Успеха Сократ не добился. Знаю, это звучит неприятно, но так и есть. Многие диалоги заканчиваются не озарением, словно от Зевсовой молнии, а тупиком. Философия порождает больше проблем, чем решает, такова ее природа.

Сократа никогда не публиковали, и он в конце концов погиб от рук афинян. Обвиняли его, как и прежде, в неблагонадежности и растлении молодежи, но фактически его казнили за то, что задавал слишком много неудобных вопросов. Он стал первым мучеником от философии.

После суда, когда судьба его уже была решена, он собрал нескольких своих сторонников. Они были безутешны, но сам Сократ оставался жизнерадостным и загадочно-застенчивым до конца. «Но вот уже время идти отсюда, мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме бога», — сказал он.

Великолепные последние слова. Чаще всего биографии Сократа заканчиваются именно здесь. Да вот незадача: эти слова не были последними. В диалоге «Федон» Платон рассказывает о предсмертных минутах философа.

— Критон, — подозвал он своего друга, — мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте.

— Непременно, — отозвался Критон. — Не хочешь ли еще что-нибудь сказать?

Но на этот вопрос ответа уже не было. Сократ умер.

В чем смысл такого, казалось бы, прозаического исхода? Веками ученые размышляли над этим. Некоторые склонны истолковывать слова Сократа в мрачном духе. В те времена петухов приносили в жертву Асклепию, богу медицины; возможно, Сократ хотел сказать, что жизнь сродни болезни, которую надо излечить. А может быть, он так призывал нас вернуться к земной жизни, пока сам возносился на небо. Возможно, он хотел, чтобы мы, сражаясь с великими вопросами жизни, не забывали о мелочах. Помни о своих обязательствах гражданина, друга. Будь человеком чести. Должен кому-то петуха — не забудь отдать.

А может, все было гораздо проще и прозаичнее: уже начинал действовать яд цикуты, и последние слова философа были лишь болезненным бредом. Точно не знает никто и, видимо, уже не узнает.

Но вот что я скажу: царь вопросов покинул этот мир, окруженный ими, и мы до сих пор чешем в затылках и удивляемся — лучше не придумаешь! Сократ не смог отказать себе в удовольствии посеять в наших головах еще одно зерно сомнений. Еще один вопрос, который надо прожить.

3. Гулять, как Руссо

Время: 14 часов 42 минуты. Поезд Swiss Federal Railways № 59, следующий из Базеля в Нёвшатель.

За окном неспешно разворачивается швейцарский сельский пейзаж. То есть это, конечно, мне кажется, что неспешно. Скорость — понятие относительное. Поездка на поезде, да еще сквозь розовый туман ностальгии, — словно возврат к простому аналоговому времени. Я сажусь на поезд, чтобы сменить ритм жизни, напомнить себе, каково это — никуда не спешить.

Но так было не всегда. Когда поезда только-только появились — в XIX веке, — люди относились к ним с беспокойством, граничащим с ужасом. «Я чувствовал себя пушечным ядром!» — заявил один из первых пассажиров. «Будто я живая посылка», — вторил ему другой. Скорость, с какой никогда раньше люди не передвигались по суше, превращала привычную сельскую местность в какое-то дикое размытое пятно. В письме от 22 августа 1837 года Виктор Гюго так описывал вид из окна поезда: «Цветы у края дороги — это уже не цветы: это пятна, или, скорее, полосы, красного и белого цвета… Все превращается в цветные полосы: поля — огромные желтые, люцерновые луга — длинные зеленые… Время от времени возникает тень, очертания, призрак — и тут же со скоростью молнии исчезает позади»[35]. Поезд, в котором ехал Гюго, двигался со скоростью километров пятьдесят в час. Что и говорить, скорость — понятие относительное.

Искусствовед Джон Рёскин, один из главных противников железнодорожного транспорта, сказал так (и это до сих пор актуально): «Любое путешествие тем скучнее, чем выше скорость передвижения»[36].

И вот мой швейцарский поезд почти беззвучно скользит (да, швейцарские действительно скользят) сквозь окружающий пейзаж, а я воображаю, что сказал бы Рёскин о полете на самолете. Наверняка ничего хорошего.

У транспорта своя эволюция: выживает быстрейший, забываются те, кто остался позади. Мы движемся слишком быстро, чтобы остановиться и спросить, как мы здесь оказались: запаянные в алюминиевую трубку, мчащиеся в пространстве на такой огромной скорости, что пейзаж вокруг не то что размывается — он едва различим. Конечно, развитие скоростей длилось не один день, равно как и у нас, людей, не за один день развились увеличенный мозг и отстоящие отдельно большие пальцы. До самолетов были поезда, до поездов — кареты, до карет — езда верхом. Но давайте обратим взгляд еще дальше в историю. К самому ее началу.

В начале были ноги.

* * *

Жан-Жак Руссо был человеком разносторонним: философ, писатель, композитор, эссеист, ботаник, самоучка, бродяга, политический мыслитель, мазохист. Но прежде всего он любил ходить пешком. Бродил он часто и в одиночестве. Конечно, гулять вдвоем или компанией тоже приятно, но по сути своей пешая ходьба — дело индивидуальное. Мы гуляем сами по себе. Смысл пешеходства — свобода. Свобода уходить и возвращаться, когда хотим, путать следы, — в общем, как говорил Роберт Льюис Стивенсон, «идти туда или сюда по собственной причуде»[37].

Руссо следовал своим причудам. Они вели его через всю Европу, из Венеции в Париж, Турин, Лион и еще дальше. Он стал одной из первых поистине непоседливых душ, из тех, кого мы сегодня зовем «городскими кочевниками» — urban nomads. Их дом всюду — и нигде.

На протяжении большей части истории человечества ходьба не была личным выбором. Если тебе хотелось куда-то попасть, в любом случае приходилось идти на своих двоих. Сегодня же это лишь один из вариантов. У Руссо выбор был не так широк, как у нас, — поездов еще не изобрели, — но все же он был. Европу пересекали бесчисленные дороги, по которым ехали кареты. Презирая подобный транспорт, Руссо ходил пешком где только мог. «Никогда я так много не думал, не жил так напряженно, столько не переживал, не был, если можно так выразиться, настолько самим собой, как во время путешествий, совершенных мной пешком и в одиночестве», — писал он. Ходьба спасла Руссо жизнь. Она же его и погубила.

Вырос он в Женеве, отцом его был вспыльчивый часовщик по имени Исаак. Мать умерла вскоре после рождения Жан-Жака, и эта травма долго преследовала его. В юности Руссо регулярно бродил по деревенским окрестностям вместе с друзьями. «Во время прогулок за город я постоянно шел впереди всех и не думал о возвращении, если только другие не думали об этом за меня», — вспоминает он в своей «Исповеди».

Однажды, приятным весенним днем 1728 года, Руссо отправился на ту прогулку, которая изменила всю его жизнь. Ему было шестнадцать, он был учеником гравера и ненавидел это ремесло, его снедало чувство «беспокойства, разлада со всем на свете и с самим собой» — как и любого в шестнадцать лет. Он бродил за городом и не успевал вовремя вернуться. Он знал, что нужно успеть, пока городские ворота не закрыли на ночь. Уже дважды Руссо случалось опаздывать, и хозяин бил его за это. Он с ужасом думал, что может произойти на этот раз.

Он помчался бегом, но тщетно. Было слишком поздно. Устроившись на ночлег за городскими стенами, Руссо поклялся никогда больше не возвращаться в Женеву. С того дня он стал бродягой и без конца путешествовал, почти всегда пешком.

Руссо довелось жить во многих городах, но городским человеком он не был. Вот как он описывает свою первую встречу с Парижем, который столь многие ассоциируют с красотой и романтикой: «Я увидел только узкие зловонные улицы, безобразные темные дома, картину грязи и бедности, нищих, ломовых извозчиков, штопальщиц, продавщиц настоек и старых шляп». Парижан он называет «утомительными», вечно пережевывающими свои «глупые остроты». Города ему были явно не по душе.

Людей он тоже не жаловал. «С запросами» — сказали бы мы о нем сегодня. «Он был непростым другом, малоприятным любовником и отвратительным работником»[38] — так пишет в своей великолепной биографии Руссо Лео Дамрош.

Привычка ходить пешком позволяла Руссо уйти от чужих глаз. Он был застенчив, сильно близорук, страдал бессонницей (как и Марк), а еще всю жизнь маялся проблемами с мочевым пузырем (впоследствии выяснилось, что дело в увеличенной простате), заставлявшими его часто отлучаться по нужде. Так что контактов с людьми он по возможности избегал. Всю жизнь ему казалось, будто люди таращатся на него. И склонность демонстрировать голый зад незнакомцам тут едва ли помогала. Руссо не скрывал мазохистских наклонностей — ему доставляла удовольствие хорошая порка, вроде тех, которыми награждали учителя нерадивых школьников. «Я обнаружил в боли и даже в самом стыде примесь чувственности, вызывавшую во мне больше желания, чем боязни снова испытать это от той же руки», — пишет он в мемуарах. Одним из первых он раскрывает в воспоминаниях столь личные, да еще и вызывающие, детали.

Ходьба пешком явно прекрасно вписывалась в жизненные воззрения Руссо. Он был сторонником возврата к природе, а что может быть естественнее ходьбы? По крайней мере для большинства из нас.

Я не таков, как Руссо. Я не дитя природы и даже не ее дальний родственник. Не хожу в походы, не люблю кемпинги. На бампере моей машины нет наклейки «Скорее бы рыбалка». Сюда же охота, походы (смотри выше), спелеология, сплавы на байдарках, подводное плавание, скалолазание, наблюдение за птицами. У меня нет походных ботинок. Нет спального мешка. Нет «кошек» для альпинизма. Несколько рюкзаков найдется, но это элегантные городские модели с названиями вроде «для городских джунглей» или «городской бунтарь».

Мать-природа меня бесит. Вечно напоминает мне о том, что у меня нет каких-то сущностных навыков. Я не умею ни ставить, ни убирать палатку, ни вообще делать что бы то ни было с палаткой. Понятия не имею, как ориентироваться по звездам, солнцу и прочим небесным телам. Моя некомпетентность простирается также и за пределы природного мира. Я не умею менять воздушный фильтр в машине, общаться с дочерью-подростком, утешать пожилых родителей, вставать в позу йоги «собака мордой вниз», а также спокойно сидеть и размышлять дольше пяти секунд, чтобы при этом моя голова не разлетелась на куски.

Мне казалось, что ходить я умею, но, читая Руссо, я усомнился и в этом своем базовом навыке. Да, ставить одну ногу впереди другой и по мере надобности повторять — на это я способен, но это ведь доступно и роботу. Это не то, что называют ходьбой пешком.

То, как человек ходит, многое рассказывает о нем самом. Недавно в Пентагоне разработали усовершенствованный радар, способный распознавать до 95 % видов походки, а они различаются так же, как отпечатки пальцев или подписи[39]. Походка у каждого своя.

У меня их несколько — они меняются по настроению. Могу ломиться вперед полным ходом, словно на распродаже в «черную пятницу», могу передвигаться враскоряку, будто страдающий ожирением слон, который только что отобедал у шведского (то есть индийского) стола. Вам не понравится идти следом за мной. Не завидую своим последователям.

* * *

Я проснулся в Нёвшателе — городе, нелюбимом Руссо, — и отправился на поезде в городок Мотье, который был ему еще более неприятен. «Самое мерзкое и пагубное местечко, где только доводилось жить человеку», — вспоминал Руссо. И на его чувства, очевидно, в Мотье отвечали тем же.

Сегодня ненавистный Руссо дом в ненавистном ему городке превратился в маленький музей философа, и это доказывает, что время — и немного кураторского ухода — лечит. Табличка сообщает, что Руссо жил здесь с 10 июля 1762 года по 8 сентября 1765 года. Весьма точно, но информация явно не полная. Здесь ничего не говорится о ядовитой вражде между Руссо и жителями Мотье, которые решительно не одобряли то, что он писал.

В музее я нашел ранние издания двух книг, которые и вызвали гнев обывателей: «Эмиль, или О воспитании» и «Об общественном договоре». Еще я заметил портрет автора в восточном кафтане. Удобно, но выглядит странно. Все это наверняка злило жителей городка, вкупе с ежедневными прогулками Руссо, и делало его объектом насмешек. Однажды неприязнь достигла критической точки — и перелилась через край. С подачи самого мэра жители городка закидали дом Руссо камнями. Жан-Жак порой считывал социальные сигналы неверно, но в этот раз понял все правильно. Он бежал из Мотье и больше не возвращался. Так поступил и я.

Вернувшись к вечеру в Нёвшатель, я пошел в блинную, заказал бокал шардоне (надеюсь, оно хорошо подходит к раннему романтизму) и вынул из рюкзака мемуары Руссо. И погрузился в них. Руссо не из тех авторов, которых пробуешь по чуть-чуть. Ныряешь с головой или не читаешь вовсе.

Особенно захватывает и не отпускает его язык. Ясный, доступный, без всяких обычных философских наворотов. «Как хорошо», — думаю я и делаю еще глоточек шардоне (вообще-то подходит оно не очень).

Вскоре я понимаю, что к ясности языка примешивается кое-что еще. Руссо — как бы это сказать повежливее? — он drama queen. Слова его исполнены столь глубоких чувств, что мне начинает казаться, будто сами страницы чуть влажноваты. Руссо любит порыдать. Регулярно, от всей души. Он был склонен к экстатическим припадкам, нередко падал в обморок. Он вечно то предается «сладчайшей меланхолии», то завороженно наблюдает «роковое знамение неотвратимой судьбы», то (мое любимое) изнывает в «праздном одиночестве». Сердце — любимый его орган — никогда не отдыхает. Оно «открывается», «возгорается», «пробуждается». В основном — бьется. Бьется с «нетерпением», «радостью», а также довольно часто «изо всех сил».

Подобный сердечно-сосудистый стиль письма я обычно не люблю, но не в случае Руссо. Пусть его слова вычурны — в них нет фальши. Руссо не притворяется.

Философию его можно уложить в четыре слова: природа — хорошо, общество — плохо. Он верил в «естественную добродетель человека». В своей работе «Рассуждение о происхождении неравенства» он рисует естественное состояние человека: «Дикий человек, который, блуждая в лесах, не обладал трудолюбием, не знал речи, не имел жилища, не вел ни с кем войны и ни с кем не общался, не нуждался в себе подобных, как и не чувствовал никакого желания им вредить». Никто не рождается злобным, мелочным, мстительным, подозрительным. Такими людей делает общество. «Дикарь» Руссо живет настоящим моментом, не жалея о прошлом и не беспокоясь о будущем.

Многое из того, что мы принимаем за природные свойства человека, на самом деле заложено обществом, считает Руссо. Нам кажется, что наша любовь к копченому сыру бри или инстаграму заложена в нас природой, но она — продукт культуры. В конце концов, в 1970-е годы люди считали «естественными» ворсистые ковры и широченные галстуки, и только сегодня мы осознаем всю их чудовищность. Даже столь «естественная» вещь, как ландшафт, — и та подвержена влиянию культуры. В европейской культуре люди, как правило, считали горы чем-то варварским, и никто в здравом уме не отправился бы туда путешествовать. Лишь в XVIII веке горы стали объектом восхищения. Но вот что хорошо, по мнению Руссо: мы сможем изменить эти социальные условности, если только поймем, что имеем дело с конструктами, выбросить которые прочь не труднее, чем старые джинсы-клеш.

«Дикарь» Руссо часто ощущает любовь к себе, именуемую автором amour de soi. Это здоровое чувство не сродни эгоизму — amour-propre. Первая произрастает из природы человека, второй — порождение общества. Amour de soi — это радость пения в душе. Amour-propre — радость выступления в концертном зале Нью-Йорка. Неважно, что в душе вы поете плохо, — ваш восторг у вас не отнять, он не зависит от чужих мнений, а значит, говорит Руссо, он настоящий.

Так что вполне понятно, почему он любил прогулки. Гуляя пешком, не угодишь в ловушки цивилизации: никаких одомашненных животных, карет, дорог. Пешеход свободен и ничем не ограничен. Чистой воды amour de soi.

* * *

Иногда одна-единственная прогулка способна все изменить. Так и произошло с Руссо как-то летом 1749 года. Он совершал свой обычный почти десятикилометровый променад из Парижа в Венсен, чтобы навестить друга-философа Дени Дидро, которого держали под стражей за крамольные сочинения. День был жарким, дорога пылила. Руссо остановился, чтобы передохнуть. Сидя в тени и лениво листая выпуск журнала Mercure de France, он натолкнулся на объявление о том, что Дижонская академия объявляет конкурс на лучшее эссе на тему «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов».

У Руссо закружилась голова, он был «словно пьян». В этот момент, вспоминает он, «передо мной открылся новый мир и я стал другим человеком». Его сочинение выиграло конкурс — так начался новый виток его карьеры.

Снизошло бы такое же откровение на Руссо, если бы он сидел в кабинете или ехал в карете? Возможно. Но именно прогулка стала топливом для его воображения. Скорость пять километров в час — скорость неспешного шага — оптимальна для работы ума. Свободный от мелочной суеты рабочего места, от тирании ожиданий, наш ум и сам начинает плутать, а плутания ума рождают неожиданные, удивительные вещи. Не всегда — но чаще, чем может показаться. Пешая ходьба дает оптимальный баланс стимуляции и отдыха, напряжения и безделья.

Передвигаясь пешком, мы одновременно и заняты, и свободны от дел. С одной стороны, наш ум работает: он изучает ландшафт впереди, учитывает происходящее на периферии. Но мозг это не слишком загружает. Остается еще очень много на блуждание ума — и на следование причудам.

Неудивительно, что столь многие философы любили это дело. Сократ, безусловно, больше всего на свете обожал бродить по агоре. Ницше регулярно выбирался на энергичные двухчасовые пешие походы по Швейцарским Альпам, убежденный, что «все по-настоящему великие мысли приходят в голову во время прогулок». У Томаса Гоббса была трость ручной работы, в набалдашник которой была встроена чернильница, так что он мог записывать мысли, приходящие в голову на ходу. Генри Торо часто устраивал четырехчасовые путешествия по Конкорду, набивая карманы орехами, семенами, цветами, наконечниками индейских стрел и прочими сокровищами. Иммануил Кант, разумеется, строго придерживался режима прогулок. Каждый день он обедал в 12:45, после чего отправлялся ровно на час (не больше и не меньше) прогуливаться по одному и тому же бульвару в Кёнигсберге (сейчас — Калининград в России). Распорядок дня Канта был настолько строг и неизменен, что жители города сверяли по нему часы.

Все эти мыслители любили ходить пешком. Но с Руссо не сравнится никто. Зачастую он проходил за день до 30 километров. Однажды прошел 480 километров от Женевы до Парижа — на это ему потребовалось две недели.

Ходить для Руссо было столь же естественно, как и дышать: «Я почти совсем не могу думать, сидя на месте; нужно, чтобы тело мое находилось в движении, для того чтобы пришел в движение и ум». Мысли, большие и малые, он на ходу записывал на игральных картах, которые всегда носил с собой. Руссо был не первым философом-пешеходом, но именно он первым сделал ходьбу предметом философских размышлений.

Сам факт существования «философа-пешехода» подвергает сомнению один из главных мифов о философии — что ум философа работает отдельно от тела. От Архимедовой «эврики» в ванне и искусного фехтовальщика Декарта до сексуальных эскапад Сартра — философия всегда подразумевала и подразумевает присутствие тела. Бестелесными не бывают ни философы, ни философия. «Больше разума в твоем теле, чем в твоей высшей мудрости», — сказал Ницше.

Возьмем такое чувство, как злость. Где она находится в момент, когда вы в ярости? Безусловно, в голове, но также и в теле, как объясняет французский философ Морис Мерло-Понти: «Я не мог представить себе злобу и жестокость, которую видел в глазах оппонента, в отрыве от его жестов, речи, тела. Все это происходит вовсе не в каком-то чужеродном пространстве, святилище вне тела злящегося человека»[40]. Так же и с философией: размышляем мы не только разумом, но и телом тоже.

* * *

Я вновь сижу в блинной и погружаюсь в чтение. Вино то же, Руссо другой: теперь я читаю его последнюю, неоконченную книгу — «Прогулки одинокого мечтателя». Вещь странная, но милая моему сердцу. «Книга и о прогулках, и в то же время не о них»[41], — пишет Ребекка Солнит в своей книге об истории пешей ходьбы. Да ведь и суть самой ходьбы — и в прогулке, и в то же время не в ней.

«Прогулки», пожалуй, мое любимое произведение Руссо. Оно пронизано моральной ясностью и мудростью человека, которого изгоняли, забрасывали камнями, осмеивали, но которому уже на все наплевать. Этот Руссо уже не бунтует, не исповедуется и не готовится преобразовать мир. Этот Руссо уже успокоился.

Книга составлена из десяти прогулок мечтателя. При этом герой гуляет, так сказать, по тропинкам своей памяти, которую можно считать главной темой книги. Как мы вспоминаем приятные моменты жизни? Все так же сладки они, если смотреть на них с высоты прожитых лет, а быть может, еще слаще?

Во время пятой прогулки Руссо вспоминает, как жил на островке под названием Сен-Пьер, куда бежал под градом камней жителей Мотье. Здесь он нашел свой рай. «Счастливейшие времена моей жизни», — говорит он.

В этом месте я чуть не поперхнулся шардоне. Руссо никогда не питал иллюзий относительно своего физического и духовного здоровья и не был особенно склонен придаваться счастью. Я хочу увидеть этот остров!

Направляюсь к вокзалу. Прогулка выходит совершенно не в духе Руссо. «Ты слишком спешишь, — говорю я себе. — Не остается пространства для раздумий».

— Сосредоточься же, черт побери! — говорю я уже вслух, пугая швейцарца-прохожего.

На маленьком, но оживленном вокзале Нёвшателя я сажусь на региональный экспресс, следующий в обитель счастья Руссо. Разумеется, он отходит по расписанию. Швейцарские поезда по праву славятся своей пунктуальностью, но их холодная безупречность мало вяжется с беспорядочной, эмоциональной жизнью величайшего философа страны.

Ехать недолго, всего несколько остановок, но я все же снова раскрываю «Прогулки». «Все на земле — в беспрестанном течении», — пишет Руссо, вторя греческому философу Гераклиту с его «Все течет». Нельзя дважды войти в одну и ту же реку — река уже не та, мы не те.

Поезд так плавно движется по рельсам, что, если бы не меняющийся вид из окон, я поклялся бы, что мы вообще никуда не едем. А ведь движение, как говорит мне Руссо, — это главное в жизни. Но должно быть, только определенного рода движение: «Если движение неровно или слишком сильно, оно… разрушает очарованье грез».

Слово «неровно» тут же напоминает мне о поездках по США амтраковскими поездами вместе с Марком — философом-императором, страдающим от проблем со сном. Утомленный монотонным пейзажем Северной Дакоты, я чувствовал потребность сделать хоть что-нибудь, чтобы развеяться.

На суровых амтраковских рельсах привычные дела становятся очень трудными. К примеру, бритье. (Я попробовал лишь однажды — получилось кровавое месиво.) Ходьба тоже. Меня трясло и мотало из стороны в сторону, словно пьяного матроса. С эволюционной точки зрения что-то в этом есть. Мы ведь вышли из моря, и даже английское слово walk в XI веке означало не «ходить пешком»[42], а «колыхаться, перекатываться» подобно морю. Только в XIII веке слово walking вышло на сушу, отряхнулось и приобрело современное значение. Слова меняются.

Но я так и не эволюционировал. Попытавшись пройтись по вагону, я немедля скатился обратно в XI век. Я колыхался и перекатывался по проходу. Кренился к чемоданам. Врезался в незнакомцев.

«А вы лучше будто танцуйте с поездом», — посоветовала одна старушка, заметив мою беспомощность.

Она оказалась права. Я в этот момент с ним будто дрался. А надо было танцевать, и пусть поезд ведет. Через некоторое время до меня дошло. Секрет, понял я, в том, чтобы расслабиться. Поезд кренится влево, затем вправо, и я вместе с ним, не сопротивляясь. В конце концов я достиг нужного мне спального вагона, ощущая такой восторг, будто поднялся на вершину Чогори — вторую по высоте после Эвереста.

* * *

Где-то шесть миллионов лет назад[43] первые человекоподобные существа выпрямились и начали ходить на двух ногах. У прямохождения обнаружилось много неожиданных преимуществ. Руки освободились, чтобы изготавливать орудия труда, а также указывать, ласкать, жестикулировать, держаться за руки, показывать средний палец, ковырять в носу и грызть ногти. Ходьба — это больше чем ходьба. И так было всегда.

Пусть она естественна, но это не значит, что ходить легко. Вот как Джозеф Амато в своей книге «Пешком» (On Foot), посвященной истории ходьбы, описывает физиологию одного-единственного шага: «Три четверти всего времени вы проводите, опираясь лишь на одну ногу. Когда человек поочередно ставит на землю напряженные ноги, весь его вес каждый раз переносится на нисходящую пятку, а затем — на большой палец ноги, когда поворачиваются бедра и ступня и вместе с ней вся нога перемещаются в пространстве»[44]. Все это, разумеется, происходит автоматически. Если начнете глубоко задумываться о биомеханике — вы грохнетесь лицом об землю, что почти и произошло со мной после прочтения этого абзаца.

Мы ходим на двух ногах, но наш скелет рассчитан на передвижение на четырех конечностях. Именно благодаря такому несоответствию между анатомией и тем, как мы ею пользуемся, есть работа у ортопедов. Плоскостопие, отеки стоп, волдыри, «косточки», молотообразные искривления — этим и многим другим мы расплачиваемся за двуногое существование. Почти всю жизнь Руссо страдал от болезненных мозолей, но упорно ходил в туфлях на каблуках.

Руссо обожал ходить, но героем не был. Из-за мозолей он перемещался медленно и «не мог перепрыгнуть через самый обыкновенный ров». Он не носил с собой тяжелого рюкзака и прочего снаряжения. Ему не приходилось отбиваться от грабителей или диких собак, выручать барышень и прочих персонажей из беды. Он просто ходил, без особых ожиданий и претензий. Именно так мы и приближаемся к абсолюту.

* * *

Поезд подъезжает к небольшой станции, от которой автобусом можно доехать до Сен-Пьера. Остров полон сюрпризов. Начнем с того, что это уже не остров: со времен Руссо постепенно сформировался перешеек, соединивший эту землю с материком. Все течет!

Попав на остров, который уже не остров, я сразу понял, почему Руссо так его любил. Он идилличен без претенциозности, пышен без вычурности, зелен — тоже без чрезмерности. Почти с каждой обзорной точки видно Бильское озеро. Сама природа в лучшем виде — то, что поэт Филип Ларкин называл «твердь обетованная».

Я представляю себе, как Руссо подолгу и без цели бродил здесь в компании любимого пса Султана. Может быть, собирал образцы растений. Я нахожу тропу, которая пересекает весь Сен-Пьер, и отправляюсь по ней в путь. «Ставь сначала одну ногу, потом другую, — говорю я себе. — Так же, как делал всю жизнь, только лучше». «Лучше» превращается в моей голове в «быстрее», и вскоре я обнаруживаю, что двигаюсь в смехотворно быстром темпе. Осадив себя, я, чтобы как-то компенсировать это, перехожу на скорость слона. Ну почему бы не выбрать что-то среднее? Что со мной не так?

К моему удивлению, ответить мне готов философ-император Марк: «Встречаясь с препятствиями, действительными или мнимыми, не жалей себя и не заламывай руки, но начни дело заново». Именно такой подход позволяет воспринимать жизнь не как историю, в которой все пошло не так и которая плохо закончится. Все это чепуха. Концовок не бывает — лишь бесконечная цепь начал.

И вот я начинаю заново. Сначала одну ногу, потом другую. Отлично. Еще разок.

Я иду по тропе, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться озером или легкими облаками. И вот я добираюсь до дома, где в маленькой комнатенке жил Руссо. Простая комната, постель с балдахином, гостиная в спартанском стиле; в одном из углов — крышка люка, в котором он порой скрывался от поклонников и врагов.

Здесь и его гербарий — сушеные растения, застывшие во времени длинные хрупкие стебли. На маленькой табличке упоминается «противоречивая личность» Руссо, что, конечно, представляет собой очень сдержанную оценку.

Примечательно отсутствие книг. Руссо столь поспешно бежал из Мотье, что у него не нашлось времени упаковать свою внушительную библиотеку. В «Прогулках» он называет такую нехватку литературы «одним из самых больших наслаждений». Звучит удивительно для человека, посвятившего свою жизнь чтению и написанию книг. В другом месте Руссо описывает, как подошел к тайному месту на берегу озера и прислушивался к шуму и перекатам воды, которые «беспрестанно поражали мой слух и зрение… и их было достаточно, чтобы я с наслаждением ощущал свое существование, не давая себе труда мыслить». Сначала он перестал читать, теперь еще и думать! Он деградировал — или это часть его философской программы?

Подобно Сократу, Руссо своего рода антифилософ. Ему не хватало терпения на «пустую рубку логических дров» или «педантичные метафизические тонкости». Он был мыслителем — но не головой на ножках. Руссо знал, что его любимый орган — сердце — обладает собственным разумом и постичь его можно не нахмурив брови и сжав зубы, а шагая и размахивая руками.

Люди пыжатся и важничают перед другими. Наедине с собой — редко. Все это социальные ужимки. Пешая ходьба — самый медленный способ перемещения и самый быстрый путь к нашему подлинному «я». Мы, конечно, не сможем прийти к давно утраченному раю, если он когда-либо и существовал. Но ходить — ходить мы можем. Можем ходить на работу. Можем провожать дочь в школу. Можем бродить в одиночестве, без цели, пронзительно-холодным ветреным осенним днем.

Мы бродим, чтобы забыть — о противном начальнике, размолвке с супругом, куче неоплаченных счетов, моргающем сигнале в машине, который сообщает не то о том, что колесо спустило, не то о том, что машина горит. Мы гуляем, чтобы хоть на мгновение забыть обо всем мире, который «чрезмерен для нас», говоря словами Уильяма Вордсворта — еще одного любителя прогулок.

Мы бродим, чтобы забыть самих себя. Уж я точно так делаю. Я пытаюсь забыть о семи лишних килограммах, не поддающихся ни единой известной человечеству диете; о зловредных волосах в носу; о прыщах десятилетней давности, которые ни с того ни с сего вновь проступили на моем лысом черепе и разрастаются, словно клякса. Все это забывается, когда я иду пешком.

Помню, как-то раз я смотрел по телевизору летние Олимпийские игры и мое внимание привлекла спортивная ходьба. Перспективные молодые спортсмены сражались за золото. Выглядели они невероятно смешно. Ходьба — это не спорт. «Спортивная ходьба» звучит примерно как «спортивная медитация». В наш высокотехнологичный век простая ходьба — одна из немногих радостей, доставшихся нам, по словам Ребекки Солнит, «практически неизменными с начала времен»[45].

Ходьба демократична. Она доступна всем, за исключением разве что людей с инвалидностью. Неважно, богат человек или беден. Невзирая на свой литературный успех, Руссо всегда считал себя «сыном рабочего», из тех, кого мы сегодня зовем синими воротничками. Такие люди не ездили в роскошных каретах. Они ходили пешком.

Так же, как я теперь: вдумчиво, шаг за шагом, наслаждаясь твердостью и упругостью тверди обетованной.

* * *

В конце 1776 года Руссо возвращался с долгой прогулки по узкой парижской улице. В этот момент, как повествует его биограф Лео Дамрош, «он увидел, что в его сторону несется во весь опор карета какого-то вельможи, а рядом мчится галопом огромный датский дог. Руссо не смог вовремя отскочить — и вот, сбитый с ног псом, рухнул без чувств на мощеную улицу, обливаясь кровью»[46]. Видимо, он получил сотрясение мозга и какое-то неврологическое повреждение. Полностью философ-пешеход уже не восстановился. Менее двух лет спустя Жан-Жак Руссо, вернувшись с утренней прогулки, потерял сознание и скончался.

Он умер счастливым — так говорят все. К концу жизни походка его стала мягче, настроение жизнерадостнее. Следы обычной жалости к себе («И вот я один на земле») и паранойи («Потолки надо мной имеют глаза, стены вокруг меня имеют уши») еще сохранялись, но ушла потребность в чужом одобрении. Он перестал ходить, чтобы убежать, чтобы найти, чтобы сформулировать философскую мысль. Он просто ходил.

Наследие Руссо огромно. Это в том числе и романтические открытки, слезливые голливудские фильмы, эмодзи в виде сердечек и сентиментальные мемуары. Вам приходилось говорить: «Мне нужно выплакаться»? Поблагодарите Руссо. Вы кому-нибудь советовали «дать волю воображению»? Вы руссоист. Быть может, в разгаре спора у вас вырывалось: «Ну и пусть в этом нет смысла, я так чувствую»? Руссо — ваш брат. Вам случалось лечить разбитое сердце, долго «вышагивая» злость? Снова Руссо. Если муж когда-нибудь тащил вас пройти десять километров в сырой холодный день, приговаривая: «Это тебе же на пользу», — вините Руссо. Именно он научил нас мыслить и чувствовать по-новому, иначе осознавать свои чувства.

Если в Новое время Декарта можно назвать «философом ума», то Руссо — «философ сердца». Он возвысил человеческие страсти, сделал чувства приемлемыми — не наравне с разумом, но близко. И это было нелегко. Во времена Руссо — в так называемый Век Разума — к играм воображения относились с подозрением. Двумя веками позже безусловный рационалист по имени Альберт Эйнштейн сказал: «Воображение важнее, чем знания»[47].

Велико искушение счесть Руссо эдаким наивным пасторальным луддитом, призывающим человечество вернуться к собирательству и охоте, а также драться у костра за приглянувшийся камень. Но он явно не подходит под это описание. Руссо говорил не о возврате в пещеру, но о переосмыслении отношений с природой — о том, чтобы сделать это пещеру более пригодной для жизни. Он предвидел возникновение экологических проблем за десятилетия до наступления промышленной революции и за столетия до того, как были проложены южнокалифорнийские автострады{2}.

Тяга Руссо к природе никогда не была заветом, который он передавал своим последователям. Это был мысленный эксперимент. Что, если мы освободимся от искусственности, навязанной обществом, словно от излишков косметики, и откроем более истинных себя? Вот что предлагал Руссо. Под оболочкой образцового страхового агента кроется бунтарь-подстрекатель, внутри офисного сотрудника — энтузиаст-альпинист, желающий вырваться на свободу.

* * *

Покинув старую комнатку Руссо на острове, который уже не остров, я прикрываю глаза от солнца. Теперь у меня есть выбор: либо взять водное такси обратно до городка, либо прогуляться пешком. Я выбираю прогулку.

Иду один. У меня есть цель. Я отпускаю разум на свободу — но не слишком далеко, и у меня начинает получаться: «Нет, это говорит гордыня. Пусть она замолчит. Почувствуй контакт с землей. Вот так будет лучше».

Я нащупываю ритм. Ощущаю происходящее вокруг меня — пение птиц, приятное похрустывание щебня под ногами. Я иду, иду и снова иду. Начинают болеть ноги, я натер ступни. Но я продолжаю идти. Мне больно и одновременно приятно.

Я делаю неплохие успехи. Сколько, интересно, я сделал шагов? По привычке я разворачиваю к себе запястье, чтобы посмотреть на фитнес-браслет, но останавливаю себя. Делаю глубокий, жадный вдох, словно ныряльщик, поднявшийся на поверхность моря.

Где-то на полпути я ощутил легкий, но безусловный сдвиг в моем… в чем же именно? В сознании? Нет. В сердце. Все ожидания, которые роились в моем мозгу, — желание «постичь» Руссо, прийти к новым философским открытиям, — все это ушло. Я иду, но не чувствую себя тем, кто идет. Я сам и есть «иду», глагол без существительного.

Еврейский теолог Абрам Хешель называл Шаббат «святостью во времени»[48]. Прогулка — святость в движении. Душевный покой, который мы ощущаем все яснее с каждым шагом. Спокойствие, которое всегда с тобой.

Боль стремительно покидает меня. С каждым шагом я чувствую, как испаряется несомый мною груз, прибывает энергия, словно в мои ботинки, как в шины, кто-то подкачал воздух. Я чувствую твердь обетованную — как она строга и легка одновременно. И все шагаю дальше.

Солнце клонится к закату, и я ощущаю присутствие какой-то особой сущности, словно мои ноги ступают по спине огромного доброго существа. Я не могу назвать это существо, но я знаю — с неожиданной для самого себя уверенностью, — что оно старо как мир и появилось давным-давно, когда и слов-то еще не существовало.

4. Видеть, как Торо

Время: 11 часов 12 минут. Поезд «Амтрак Асела» № 2158, следующий из Вашингтона в Бостон.

Сегодня я сижу в «тихом вагоне». С другими пассажирами «тихого» мы переглядываемся доброжелательно и, конечно же, молча. Мы — соратники в негласной войне, солдаты в траншее нашего личного Дюнкерка, под вражеским огнем. Положение наше не из лучших, но мы держим рубежи. «Тихий вагон» — воплощение всего цивилизованного, что есть в цивилизации, оплот противостояния варварской какофонии за его пределами.

Едва ли за нами уверенная победа, судя по робким попыткам кондуктора упрекнуть непокорных пассажиров, нарушающих заявленную «Амтраком» «библиотечную атмосферу». В сердце своем мы, Тихие Люди, уже знаем, что битва проиграна. Кроме того, источник здешней тишины находится вовне. В головах у нас децибелы превышают все допустимые уровни. Вот она, жизнь в тихом отчаянии. Мы молчим лишь снаружи.

Но все это уже неважно — теперь, когда у меня с собой есть небольшая библиотека, а также блокнот и ручка, надежные в своей аналоговости. Тут внезапно поезд кренится вбок, и моя ручка — воплощение японского совершенства из нержавеющей стали, идеальный союз эстетики и эргономики — выскальзывает из пальцев.

Ищу ее под сиденьем, вокруг, на самом сиденье. Встав на четвереньки, пытаюсь проникнуть в механизм наклона спинки — на удивление сложный. Эти манипуляции привлекают взгляды нескольких попутчиков, но упреков не слышно: я сделал все, чтобы действовать не превышая рекомендованного уровня громкости.

Ручки нет. Как ни странно, мне все равно. Ритмичное движение поезда, напоминающее скорее не о кресле-качалке, а о ржавых качелях, успокаивает мой разум, пока за окном проносятся пейзажи. По поздневесеннему небу разбросаны пушистые белые облака. Вот широкая река Саскуэханна. Дивные приморские городки Коннектикута и Род-Айленда. Я вижу все это, или, по крайней мере, мне так кажется. Если достаточно долго читать книги по философии — перестаешь быть в чем-либо уверен.

* * *

Можно родиться Генри Торо, можно стать им. Обычно же он снисходит на человека.

Я воспринял слово Генри Дэвида Торо против своей воли, в девятом классе. Я не стал его последователем и не стремился к этому. Я уже говорил, что не причисляю себя к любителям природы. Моя жизнь далеко не образец простоты. И хотя я склонен к анахоретству, но все-таки предпочитаю уединяться от мира в номере отеля, а не в крошечной хижине даже без удобств или приличного вайфая. «Уолдена» я быстренько сослал в Сибирь моего мозга, где его уже поджидали «Моби Дик», «Братья Карамазовы» и интегральное исчисление.

За несколько недель до поездки в Конкорд мне попалась статья[49] о Торо в The New Yorker. Называлась она «Тина болотная» и, как вы догадываетесь, едва ли могла поднять конкордского затворника в моих глазах. Автор статьи Кэтрин Шульц начинает с описания Торо как черствого сумасброда-мизантропа, а потом и вовсе перестает церемониться.

Но вот мой пригородный поезд прибывает на станцию Конкорд — как бывало и во времена Торо[50], — и я решаю быть непредвзятым. Если меня чему и научили мои философские изыскания, так это тому, что первое впечатление часто оказывается неверным. Всегда следует сомневаться. Сомнение — тот транспорт, что везет нас от одного убеждения к другому. Медленно, со всеми остановками.

Я прибыл в Конкорд, имея план, согласно которому эту главу я назову «Жить в одиночестве, как Торо» или «Жить просто, как Торо», а может быть, приняв во внимание намеки на его лицемерие, которых полно в «Тине болотной», — «Как делать вид, будто живешь просто и в одиночестве, иногда бегая к маме за печеньками, как Торо». Его опыт жизни в изоляции не подразумевал особой уж изоляции.

Я вхожу в Публичную библиотеку Конкорда. Ее не назовешь обычной библиотекой провинциального городка. Ну да еще бы. Ведь и Конкорд — не обычный провинциальный городок. Романист Генри Джеймс называл его «самым крупным маленьким городком Америки»[51]; это место сыграло ключевую роль в Войне за независимость США — первый выстрел, который услышали во всем мире[52], прозвучал именно здесь, — а затем и в развитии движения трансцендентализма, к которому принадлежал в том числе и Генри Дэвид Торо.

Он родился в Конкорде и прожил здесь всю жизнь, за исключением времени учебы в Гарварде, а также краткого (и несчастливого) пребывания в Нью-Йорке. Торо любил Конкорд. Друзья звали его в Париж, но он отказался. Даже отправляясь в поездки — в Мэн, в Канаду, — он брал Конкорд с собой: «Я несу землю Конкорда на башмаках и на шляпе — и не состою ли я сам из конкордской пыли?»

Как и в любой хорошей библиотеке, в конкордской много уютных уголков, где можно почитать. Я вхожу в так называемое Прибежище трансценденталиста. Молча взирают на меня мраморные статуи основателей этого движения. Эмерсон, Олкотт — и, конечно, Торо. Бюст изображает его в зрелом возрасте, с бородой, похожего на сову. Лицо у него доброе. Или это маска, слой тины, скрывающей глубины пруда?

Здесь представлены любимые книги Торо, и по ним можно кое-что понять. Подобно Марку, Торо также постоянно изыскивал крупицы мудрости. «Мне совершенно не важно, откуда я беру идеи и чем они навеяны», — писал он. Торо читал древних греков и римлян, но уважал и более экзотические источники — «Беседы и суждения» Конфуция, Бхагавадгиту. Будучи непревзойденным собирателем диковинок, он одним из первых западных философов добрался до индийских и китайских источников. Хорошая философия, словно хорошая лампочка, ярко освещает комнату. Где и как давно сделана эта лампочка, сколько она стоила, сколько в ней ватт, какие научные достижения позволили ее изготовить — все это неважно, пока она может освещать вашу комнату.

К восточной философии Торо обратился по весьма популярной причине — из-за экзистенциального кризиса. Стоял 1837 год. Его только что отстранили от преподавания в конкордской школе за то, что он отказался пороть учеников розгами, как тогда было принято. Он был сломлен, растерян. И тут ему попалась книга в тысячу страниц и с таким же длинным названием — «История и описание нравов Британской Индии». Торо прочел ее от корки до корки — и отыскал в ней немало сокровищ. Эти идеи, одновременно чуждые и знакомые, нашли путь к его уму. «В каком-то смысле время от времени я сам тоже йог», — писал он другу.

Мне кажется, Торо был не столько йогом, сколько санньяси. В индуистской традиции так называют человека, который отказался от бремени семьи, оставил все материальные блага и удалился в лес, чтобы вести чисто духовную жизнь.

Завернув за угол, я едва не сталкиваюсь с Лесли Уилсон — куратором специальных хранилищ музея. Высокая, элегантная, с внимательным, испытующим взглядом. Она мне нравится. Удивительно, как она, уже несколько десятков лет «прожив» с Торо, не устала от него и как ее восхищение этим человеком не превратилось в идолопоклонство.

Лесли рассказывает, что к ней регулярно обращаются бесчисленные паломники, фанаты и психи, ежедневно осаждающие Уолденский пруд; как нелепо выглядят их толпы в храме одиночества — им, похоже, невдомек.

«Так-то, — говорит она мне, — в Уолдене ничего особенного нет. Обычное комариное болото». Слово «болото» Лесли чуть растягивает — слово повисает у нее на языке, словно она смакует это сладостное кощунство: «Ничего волшебного здесь нет».

Считать иначе — значит не понимать Торо. Всю «особенность» любому месту придаем мы сами. «Не приезжайте вы в Уолден! — упрекнул бы сам Торо своих фанатов из ХХI века. — Ищите свой собственный Уолден. А еще лучше — создайте его».

Из ближайшего сейфа Лесли извлекает заламинированный документ. Это рукопись эссе Торо под названием «Прогулки». Почерк у него размашистый, в нем тоже есть некая дикость. Он любил само это слово. «В дикости — ключ к сохранению мира», — говорил он. В этой цитате часто вместо wildness (дикость) ошибочно подставляют wilderness (девственная, заповедная природа), но это не то, что он имел в виду. Заповедная природа находится вовне, дикость — внутри нас. Она сильна и своенравна.

Присмотревшись к рукописи, я замечаю правки. К примеру, Торо заменил слова «в начале дня» на «в начале летнего дня». Совсем небольшое изменение, но для Торо мелочей не было. Не потому, что он был щепетилен (хотя он был щепетилен!), а потому, что в деталях ему виделся если не Бог, то важнейший источник красоты.

Я обсуждаю с Лесли статью про «болотную тину», задействуя всю свою дипломатичность, которую обыкновенно приберегаю для бесед в налоговой службе и в кабинете уролога. Ну да, она читала. Весь Конкорд читал. «Статья, конечно, несправедлива, но не лишена точных наблюдений, — добавляет она. — Торо был не из тех миляг-парней, с которыми ничего не стоит подружиться» (типичное для жителя Новой Англии преуменьшение).

Генри Дэвид Торо, герой «Уолдена», легенда американской словесности, провозвестник экологизма, титан мысли, в жизни был тот еще типчик. Все его знакомые это подтверждали. По словам Натаниэля Готорна, «по характеру он был скрытным, как игрок в покер, а также достаточно твердолобым»[53]. Другие высказывались еще резче. «Торо был самым что ни на есть инфантильным, непробиваемым и бесстыдным эгоцентриком, которого мне доводилось встречать среди людей», — так говорил Генри Джеймс — старший, отец романиста Генри Джеймса и философа Уильяма Джеймса.

Особенно критикуют предполагаемую склонность Торо к лицемерию. Якобы он делал вид, будто живет в лесу в одиночестве, совершенно самодостаточный, но при этом тайком бегал к маменьке за домашними пирогами и чистым бельем.

Что есть, то есть. Торо не жил в Уолдене в полной изоляции, как полагают многие. Регулярно он на полчасика выбирался в город — не только за мамиными угощениями, но и, например, на почту или в кофейню. Что же, вся история, описанная в «Уолдене», — сплошное надувательство? И девятиклассников по всей Америке нагло обманывают?

Не думаю. Торо никогда и не утверждал, будто порвал все связи с обществом. Он не скрывал, что посещал городок, что принимал в своем домике гостей. (В «Уолдене» есть целая глава под названием «Посетители».) Как сказал мне один поклонник Торо, «Уолден» — это книга не о том, как человек живет в лесу. Это книга о том, как человек живет.

Что же до предполагаемых причуд Торо — их у него не отнять. Но это ничуть не обесценивает его мудрость. Если мыслителей со странностями не считать за философов, историю философии можно было бы уместить в небольшой брошюрке.

Я рассказываю Лесли о своем практическом взгляде на философию и интересуюсь, чему могла бы научить философия Торо. В ответ я ожидаю услышать обычное «как жить в одиночестве» или «как жить просто».

— Как видеть, — без колебаний отвечает она.

— Как видеть?

— Да, — говорит Лесли. — Все прочее — простая жизнь, уединение, тяга к природе — подчинено главной идее: умению видеть. Торо учит нас видеть.

Такого ответа я не ожидал. Я обещаю Лесли подумать над этим.

— Хорошо, — говорит она. — А вы читали Торо?

— О, конечно, — отвечаю я. — Само собой, и не только «Уолден», также его эссе и даже эту странную первую книгу — «Неделя на реках Конкорда и Мерримака».

— Неплохо, — отзывается Лесли таким тоном, будто хвалит трехлетку, посмотревшего передачу «Любопытный Джордж». — Но если хотите его понять, нужно читать дневники.

Я обещаю ей так и сделать. И лишь позже понимаю, во что ввязался.

* * *

Всякого, кто встречал Торо, не оставляла равнодушным его внешность. Одни замечали выдающийся римский нос, «эдакий знак вопроса в адрес вселенной», другие — «грубоватый» рот, третьи — «сильные, умелые» руки. Еще кто-то обращал внимание на то, что у него были пугающе сильно развиты органы чувств — например, он невероятно хорошо слышал («даже самые слабые, отдаленные звуки») и имел острейшее обоняние («лучше, чем у любой охотничьей собаки»).

Но самыми удивительными всем казались глаза Торо. У каждого оставалось о них свое впечатление. «Ясные, серьезные голубые глаза», — говорит один из жителей Конкорда. «Пронзительный взгляд, точно у совы», — вспоминает другой. «Его огромные глаза… поначалу меня ужасно напугали», — делится третий.

О глазомере Торо тоже ходили легенды. С одного взгляда он был способен оценить высоту дерева или вес теленка. Запустив руку в пучок карандашей, он вытаскивал ровно дюжину. У него был талант отыскивать спрятанные наконечники индейских стрел. «Да вот же», — приговаривал он, подкидывая наконечник носком башмака.

В отношении чувств философы философам рознь. Есть так называемые рационалисты, не доверяющие чувствам. По их мнению, лишь интеллект, а также врожденные идеи, которые он дает, способны вывести нас из пещер невежества к свету. Знаменитые слова Cogito ergo sum («Я мыслю, следовательно, существую») принадлежат рационалисту Декарту. Представители другой школы — эмпирики — считают, что чувствам доверять можно и именно через них мы познаем мир.

Торо не желал участвовать в подобных эпистемологических диспутах. Достойны ли чувства доверия или нет — так или иначе это все, что у нас есть, так почему бы не использовать их по максимуму? Такова позиция Торо. Его философия — философия «наизнанку».

Торо считается трансценденталистом — приверженцем философского течения, смысл которого сводится к трем словам: вера в невидимое. Впрочем, еще крепче Торо верил в видимое. Природа реальности его интересовала в меньшей степени, нежели реальность природы. Есть ли в мире что-то еще, кроме того, что видно глазу? Быть может. Но и то, что мы видим, таит в себе множество удивительного. Давайте же с этого и начнем. Способность видеть Торо ценил едва ли не больше, чем знание. Знание всегда приблизительно, несовершенно. Что сегодня непреложная истина — завтра окажется чепухой: «Кто может сказать, что есть? Он скажет лишь, как он это видит».

* * *

Как именно мы видим? Большинство из нас разделяют фотографический принцип видения. Нам кажется, что глаза запечатлевают изображения мира подобно камере, а затем передают их мозгу. То есть они как бы «фотографируют», к примеру, чашку кофе перед нами.

Симпатичный принцип, но неправильный. Видение в меньшей мере подобно фотографированию и в большей — языку. Мы не столько видим мир, сколько беседуем с ним. «Что это такое? Говорите, похоже на чашку кофе? Сейчас сверюсь с базой данных и дам ответ. Да, это чашка». Мы не видим чашку перед собой. Мы говорим себе, что она перед нами. Чашка с кофе посылает электромагнитные волны — и только — нашим глазам и мозгу. Из этих исходных данных мы формируем информацию, затем смысл — то есть в данном случае что объект перед нами называется «чашкой кофе».

Порой мы создаем смыслы слишком быстро. Предмет может быть похож на чашку кофе, но на деле это нечто совсем иное. Торопясь определять предметы и людей, мы рискуем упустить из виду их уникальность. Торо был против такого подхода. «Я не буду торопиться вывести всемирный закон, — говорит он себе. — Лучше я повнимательнее рассмотрю его частное проявление». Если не спешить определить то, что видишь, удастся увидеть больше.

Торо определяет со скоростью черепашки. Он увеличивает расстояние от гипотезы до вывода, от «вижу» до «увидел». Вновь и вновь напоминает себе: не спеши. «Нужно долго смотреть, прежде чем удастся увидеть», — говорит он.

Видение — это субъективно. Торо не пытается смотреть непредвзято, будто бы из ниоткуда[54]. Чтобы по-настоящему увидеть что-то, смотреть должен конкретный человек из конкретной позиции. «Чтобы наблюдения были интересны, то есть имели значение, они должны быть субъективны», — писал он.

Красоту невозможно не воспринимать лично. Кроваво-красный закат. Чернильное ночное небо, испещренное мириадами звезд. Все это — примеры личного восприятия. Как сказал философ Роджер Скратон, «если в мире есть место для таких вещей, то найдется место и для вас»[55].

Для Торо умение видеть и чувствовать тесно переплетены. Он не мог видеть, если не чувствовал. Способ его чувствования определял не только способ видения, но и само то, что он видел. Видение для него было не только пассивным созерцанием. Видя, скажем, розу, он в каком-то смысле вступал с ней в диалог, можно даже сказать — во взаимодействие. Понимаю, звучит странно, прямо скажем — диковато. Однако это ощущение описывают и многие художники: глядя на какой-то предмет, они чувствуют, что и он смотрит на них. Не все же они разом спятили.

* * *

«Нужно читать дневники». Эти слова Лесли Уилсон застряли в моем мозгу, словно приставучая попсовая песенка. Торо вел дневники на протяжении большей части взрослой жизни — и получилось порядка двух миллионов слов, четырнадцать томов.

Собравшись с духом и взявшись за первый том, я ощутил ужас, словно вернулся на урок английского в девятом классе. По мере чтения ужас только усиливался, затем на смену ему пришло облегчение и наконец — восторг. В дневниках Торо предстает перед читателем совсем не таким, как в «Уолдене»: честным человеком, не скрывающим свои слабости. «Я не встречал и никогда не встречу человека гаже, чем я сам», — пишет он в одном месте.

Мы привыкли считать Торо — как бы сказать повежливее? — слабаком. Но дневники изменили мое мнение. В них он предстает мужественным человеком. Философом-супергероем. Он бродил пешком, катался на коньках, плавал, ел подкисшие яблоки, рубил дрова, нырял в пруды, занимался маркшейдерскими работой, сплавлялся по рекам против течения, строил дома, играл на флейте, жонглировал, стрелял (и был настоящим снайпером) и по крайней мере единожды переиграл в «гляделки» сурка. Все это он делал для того, чтобы лучше видеть. «Чтобы глаза видели, руки должны делать», — говорил он.

Торо не боялся испачкать ни руки, ни другие части тела. В одном месте он описывает, как погрузился в болото по самый подбородок, ощущая холодную грязь на коже, как бы распахивая объятия трясине.

Углубляясь в его дневники, я слышу отголоски «Размышлений» Марка. Подобно Марку, Торо ведет разговор с самим собой. Мы, читатели, лишь подслушиваем. И Сократа я тоже слышу. Эти двое не то чтобы близнецы. Их разделяют века. Торо написал более двух миллионов слов, Сократ — ни единого. Но в философии они братья.

Подобно Сократу, Торо вел «изученную жизнь», занимаясь отчаянным самокопанием[56]. Подобно Сократу, он то не мог усидеть на месте, то вдруг надолго замирал. Он проходил пешком по семь километров в день, но, как вспоминает один из его соседей, мог и «недвижно сидеть часами напролет, так что на него взбирались мыши и брали сыр из его руки»[57].

Подобно Сократу, Торо задавал множество неудобных вопросов, раздражавших людей. Оба были занозой в заднице для своих современников, причем для их же пользы. И оба заплатили за это. Афины приговорили Сократа к смерти. В Конкорде поносили работы Торо.

Подобно Сократу, Торо считал, что начало любой философии — изумление. Эту идею он выражает по-разному и неоднократно, но больше всего мне нравится вот эта строчка из «Уолдена»: «Реальность потрясающа». Как же мне нравится, что он говорит не как философ, но как ошарашенный подросток. И пожалуй, не так уж сильно он от него отличается.

* * *

Пыль Конкорда, о которой Торо писал с такой любовью, к сегодняшнему дню начисто вымели. Конкорд XXI века — миленький, как с картинки, городок в Новой Англии, с изысканными винными магазинчиками, милейшими кафе, а в теплые весенние дни местные щеголи отправляются на велопрогулки. В таком городке потрепанная одежда и непокорная грива Торо определенно привлекли бы к себе заинтересованные, хотя и настороженные, взгляды.

Конкорд с тех пор остается верен себе. Все такое неброское, скромное. Типичная минималистичная Новая Англия. Даже аптеки «Райт Эйд» и кафе «Старбакс» оформлены с изящным вкусом и в духе времени.

Да, здесь отдают должное самому знаменитому сыну города. Здесь есть улица Торо, школа имени Торо, а также фитнес-центр под названием, да-да, «Торо-клуб». Не хватает только парка аттракционов и музея восковых фигур имени Торо.

20 июня — день летнего солнцестояния. По мне, отличный день для того, чтобы освоить искусство видеть. Если мы в самом деле дети света — сегодня у нас день рождения.

Я просыпаюсь пораньше, чтобы… что? Стать Торо? Нет уж. Это невозможно и совершенно излишне. Но мне представляется, что в какой-то момент в течение этого дня я, быть может, на мгновение увижу мир его глазами.

Торо, в отличие от Марка, был-таки «жаворонком». Он наслаждался первыми мгновениями пробуждения сознания, этой «зыбкой областью между снами и мыслями», и любил цитировать строку из древнего индийского памятника — Вед: «На утренней заре пробуждается всякий разум».

На рассвете Торо купался в пруду, а затем погружался в «утреннюю работу» — читал и писал. Скажем, вносил правки в дневниковые записи или редактировал главу книги. Физическое ощущение движения руки по бумаге было для Торо — йога-любителя — своего рода медитацией.

Вооружившись блокнотом и ручкой, я посвящаю свой утренний труд кое-каким вопросам о Торо, которые не дают мне покоя. Что он видел в видении? Как ему удавалось видеть так много? Я долго и пристально всматриваюсь в эти вопросы. Они молча смотрят на меня. Тупик. Тогда я делаю то же, что делал Торо, когда муза его оставляла: закрываю блокнот и надеваю ботинки.

Каждый день, обычно около полудня, Торо бродил по окрестностям Конкорда. Как и Руссо, он не мог ясно мыслить, если ноги его оставались в покое. Но Руссо предавался «мечтаниям» на ходу, Торо же именно «бродил» — он любил это слово. Он бродил, чтобы встряхнуться, прийти в себя.

Он не нуждался в месте назначения, но мне оно пригодится. В дерзком порыве гражданского неповиновения я решаю проигнорировать предупреждение Лесли Уилсон относительно посещения запруженного людьми болота, оно же Уолденский пруд. Я разворачиваю маленькую схему тропы, ведущую из Конкорда к пруду. Пути здесь чуть больше трех километров. Домик Торо «в лесу» скорее домик на окраине оживленного городка, но не стану придираться. Мало кого привлечет книга под названием «Уолден, или Жизнь в домике не особо далеко от цивилизации».

Я пакую рюкзак — изящную городскую модель, Торо никогда бы себе такой не завел, — и решаю сделать что-нибудь, что на меня непохоже. Я закидываю смартфон в ящик стола и ухожу без него.

Всего через несколько минут меня настигают признаки синдрома отмены: холодный пот, учащенное сердцебиение. И не то чтобы я чувствовал себя без телефона голым. Голый я бы справился. Мне кажется, будто я вышел на прогулку, оставив дома печень или какой-то еще жизненно важный орган. Но я держусь.

Мне становится понятно, почему Торо любил здесь гулять. Воздух мягок, прохладен, недвижен. Земля под ногами словно бархат. Я вспоминаю слова, сказанные о Торо его другом Джоном Уайссом: «Он ходил так, словно между ним и землей происходит некий разговор»[58]. Между землей и мной разговор происходит едва ли — максимум смол-ток, — но скоро я подбираю подходящий шаг. Мне хочется приобщиться к остроте взгляда Торо.

Сначала я вижу размытое пятно, неумолимо приближающееся. У пятна на голове джинсовая бандана, в ушах — белые наушники. Руки работают как поршни, сильные ноги уверенно отталкиваются от земли. Эта женщина просто воплощение мощи. Про нее не скажешь, что она «бродит».

Дойдя до водоема под названием «Пруд Волшебного царства», я усаживаюсь на ближайшую лавочку. Я смотрю, но не вижу. «Не подходи к предмету — пусть он сам подойдет к тебе», — советует Торо, как будто подспудно упрекая меня в чем-то. «Тина болотная», — бормочу я.

Нет, так не работает. Я ничего не вижу, но все слышу: ноющий звук пролетающего над головой винтового самолета, жужжание проезжающей по дороге машины — звуки XXI века. Острым слухом я обязан годам работы корреспондентом на радиостанции National Public Radio (NPR). Там я научился слышать то, что не всегда услышат другие. У всего есть звук. Даже если в комнате полная тишина — прислушайтесь хорошенько: инженеры-акустики называют это «звуковой фон». Вот интересно: можно ли восприимчивость к звукам конвертировать в другой вид восприятия? Поменять острый слух на острое зрение?

Вот уже исчезли фантомные вибрации в кармане, где обычно лежит телефон. Я начинаю ощущать спокойствие. Должно быть, то самое, что обычно называют «умиротворение».

А потом появляются комары. Одни ведут огонь из укрытия, другие, более агрессивные, переходят в пике. Они бесят. Снявшись с лагеря, я продолжаю обход территорий. Я пытаюсь постичь, как Торо удавалось ни на что не отвлекаться, и в этот момент спотыкаюсь о бревно и чуть не падаю. Ого, думаю, надо бы поосторожнее. Останавливаюсь, собираюсь с силами. Пытаюсь сконцентрироваться и узреть, четко и без прикрас, что готова предложить мне природа. К моему удивлению, на этот раз получается. Я замечаю малиновку на телефонных проводах. Ну то есть я думаю, что это малиновка, а может — иволга, овсянка или поди знай кто еще. Какая разница?

Не факт, что Торо согласился бы: в птицах он разбирался. Зная о том, что перед тобой, допустим, малиновка, можно получить больше радости от ее созерцания; но ведь можно и меньше. Орнитолог может знать биологическую причину яркой окраски павлиньего хвоста, но не ценить его красоты. «Я начинаю видеть предметы, лишь когда отбрасываю рациональное их понимание», — говорит Торо. Замыленный глаз видит мало.

Торо стремился к «невинности взгляда»[59]. Он никогда не переставал по-детски удивляться. Не мог пройти мимо ягоды, не подобрав ее. «Он — мальчишка. А потом станет постаревшим мальчишкой», — говорил о своем друге Ральф Уолдо Эмерсон. Подобно Сократу, Торо высоко ценил осознанное незнание[60] и, лишь отчасти шутя, предлагал учредить Общество содействия полезному незнанию.

Люди создают прекрасное уже давно, а объяснять его стали совсем недавно. Гомер не был знаком с теорией литературы. Неизвестные художники, расписывавшие стены пещеры Ласко семнадцать столетий назад, провалились бы на экзамене по истории искусств. Чем толковать красоту — лучше видеть ее.

К счастью, комары улетели прочь, а сосредоточенная бегунья уже далеко. А вот птица все еще подпрыгивает на проводах и совершенно не выглядит усталой. Какая молодец, думаю я. Но меня ждет Уолденский пруд. Я решаю двигаться дальше.

Но после нескольких шагов я останавливаюсь. Зачем спешить? Заработал мой механизм зрительного восприятия. Мой мозг предполагает, что некое существо — вероятно, малиновка — прыгает по телефонному проводу. За долю секунды мой мозг принимает это предположение и формирует отчет: «Птица, вероятно малиновка, делает что-то такое птичье, милое. Ага, природа. Ты прямо Джон Мьюр{3}. Можем идти дальше?»

Я медлю, как делал Торо: «Иногда следует идти совершенно свободным — от любопытства, от заинтересованности, — не стараясь что-то скорее увидеть». Торо мог запросто целый час наблюдать, как расписная черепаха откладывает яйца во влажный песок или как трепещет на ветру парус. Однажды он целый день смотрел, как мать-утка учила своих утят плавать по реке, а потом рассказывал детям смешные «утиные истории». Но что для детей удивительно — для взрослых часто лишь «занятно». Один фермер по фамилии Мюррей вспоминает такую картину: Торо стоит неподвижно, уставясь в пруд.

Я остановился, гляжу на него и говорю: «Дэвид Генри, а Дэвид Генри, а что это ты там делаешь-то?» А он не повернулся и даже на меня не взглянул. Так и смотрел туда в пруд и сказал, будто раздумывал о светилах небесных: «Я, мистер Мюррей, изучаю… повадки… лягушки-вола!» И так он там и стоял, этот дурень, весь день напролет, изучал — повадки — лягушки-вола![61]

Это непросто — видеть медленно, как Торо. Зрение — самое быстрое из наших чувств, гораздо быстрее, скажем, вкуса. Не существует зрительного аналога «смакования». (Можно сказать, что мы «задержали взгляд» на чем-либо, но этому выражению недостает чувственности «смакования».)

Я — ленивый наблюдатель. Я рассчитываю, что предмет рассмотрения все сделает за меня. Удиви меня, пейзаж. Ну же, давай, будь прекрасным! Когда же предмет — будь то Альпы или картина Моне — неизбежно не оправдывает моих раздутых ожиданий, я виню его, а не себя. Торо мыслил иначе. Если человек настроен видеть красоту, он увидит ее даже на мусорной свалке, тогда как «придира даже в раю найдет к чему придраться».

Я добрался до лесной прогалины. Здесь стояла уолденская хижина Торо. Теперь это место обозначено грудой камней и обнесено кованой изгородью. (Самого домика давно уже нет.) «Под этими камнями, — гласит выгравированная надпись, — находится фундамент дымовой трубы Хижины Торо, где он жил в 1845–1847 годах».

Место, где вершился величайший в истории эксперимент по добровольному уединению, естественно, забито народом: вот орет в мобильник женщина с огромным стаканом из «Старбакса»; вот группа китайских туристов наводит длинные объективы камер, словно артиллерийские стволы, на памятные камни. Они мешают моему одиночеству, моему моменту единения с Торо. Мне хочется, чтобы они ушли, но они не уходят.

Это, конечно, несправедливо с моей стороны. У них столько же прав здесь находиться, сколько и у меня. Это как в пробках на дорогах: застряв, мы ругаем «чертовы пробки», забывая о том, что сами же их и создаем. Мы — часть проблемы.

Вот пара средних лет разглядывает камни. Я замечаю, что мужчина особенно увлечен. Он вполголоса говорит что-то о том, как он восхищен Торо.

— Ну что, — поддразнивает его жена, — когда уходишь в лес?

Мужчина сникает и замолкает. Да не уйдет он жить в лес. Вы поедете на своем минивэне домой, он выгрузит багаж и продолжит влачить свою жизнь в тихом отчаянии.

В этом-то и проблема Торо. То, что делал он, нельзя повторить. Нельзя бросить все и поселиться в лесу, даже в непосредственной близости от маминой домашней выпечки. Нам надо платить по счетам, ходить на концерты, участвовать в конференц-звонках. Собственно, Торо никого и не призывал следовать своему примеру. «Уолден» по задумке должен встряхнуть читателя, а не давать руководство к действию.

Пройдя еще чуть дальше, я вижу следующую надпись. Это цитата из «Уолдена», самые, пожалуй, знаменитые слова Торо: «Я ушел в лес потому, что хотел жить осознанно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил».

Мне нравятся эти слова, но я внес бы маленькую коррективу. Вместо «жить осознанно» — «видеть осознанно». Не думаю, что Торо возражал бы. Именно возможность видеть и была смыслом его эксперимента. Все прочее — уединение, простота — было лишь средством на пути к этой цели.

* * *

Торо видел слишком много. И очень от этого уставал. «Я привык обращать внимание на множество лишних вещей, так что чувства мои не находят отдыха, страдая от постоянного напряжения», — пишет он в дневнике.

Мы считаем наши чувства антеннами, анализирующими окружающее пространство и улавливающими информацию. Но они скорее подобны фильтрам, отсеивающим из шума вокруг немногие важные сигналы, если только поток чувственно воспринимаемой информации не переполняет нас. Мы сделаны так, чтобы, по словам Торо, получить «свою долю бесконечности» — и ни каплей более.

Видение — акт добровольный. Это всегда наш выбор, даже если мы не осознаём этого. Чтобы правильно видеть, говорит Торо, требуется «особое намерение глаза». Весь вопрос в угле зрения. И никто не умел настраивать его лучше Торо. Измените угол зрения — и изменится не только то, как вы видите, но и то, что вы видите: «С правильной точки зрения каждая гроза и каждая капля дождя — это радуга».

Торо наблюдал Уолденский пруд со всех возможных точек: с вершины холма, с берега, из лодки на поверхности воды, из-под воды. Одну и ту же картину он изучал в дневном свете и при луне, зимой и летом.

Торо редко смотрел на что-то напрямую. Предпочитал искоса. В этом есть физиологический резон[62]. В приглушенном свете предметы лучше всего видны, если смотреть со стороны. Торо мог это знать, а мог и не знать. Он до всего доходил опытным путем.

Не желая завязнуть в визуальной рутине, он менял угол зрения. Порой даже минимальный сдвиг перспективы, на волосок, может открыть новые миры. Холодным декабрьским днем 1855 года Торо заметил птичку щура, залетевшую «необычно далеко на юг», лишь благодаря тому, что прогуливался не по той же дороге, что всегда.

Иногда он действовал и более решительно: наклонялся и смотрел на перевернутый мир у себя за спиной. (Торо вообще любил все переворачивать, даже свое имя он изменил с «Дэвид Генри» на «Генри Дэвид».) Переверни мир с ног на голову — и увидишь его по-новому.

Я нахожу относительно уединенное местечко на берегу пруда и, убедившись, что никто меня не видит, проделываю этот трюк сам. Наклоняюсь и смотрю назад между ног. Небо и земля поменялись местами. К голове прилила кровь, она закружилась. Я встаю: небо и земля возвращаются на обычные места. Может, я что-то делаю не так?

Нет. Я упускаю смысл. Потрясающее умение Торо видеть не было результатом лишь технических ухищрений и оптических фокусов[63]. Это была черта характера. Восприятие красоты он считал «критерием нравственности». Красота не в глазах смотрящего, она в его сердце. Нельзя научиться лучше видеть, не став лучше самому. И этот процесс работает в обе стороны. То, кто мы такие, определяет то, что мы видим; и то, что мы видим, определяет нас. Как сказано в Ведах, «что ты видишь — тем становишься».

* * *

Права была Лесли Уилсон. Пруд, конечно, очень красив, по берегам его растут деревья, вода искрится в сиянии летнего солнца. Но это просто пруд. Даже, может быть, не самый умиротворяющий в мире. Идя по берегу, я слышу шум проходящего поезда — как когда-то слышал и Торо. Период его жизни совпал со временем расцвета железнодорожной отрасли. Из своей хижины он слышал свисток паровоза, похожий на «крик ястреба, парящего над птичьим двором».

Относительно новых технологий Торо испытывал смешанные чувства. Его зачаровывала необузданная сила паровозов, но страшило то, что железная дорога нарушает привычные ритмы жизни. Раньше фермеры определяли время по солнцу — теперь они сверяли часы по двухчасовому поезду из Бостона. В уолденских лесах вырубали деревья на топливо для поездов. «Не мы едем по железной дороге, — заключал Торо, — а она — по нашим телам».

Добравшись до информационного центра для посетителей Уолденского пруда, я обнаруживаю уменьшенную копию домика Торо. Там приятнее, чем я думал. Хижина выполнена в форме аккуратного треугольника, здесь есть дровяная печь, письменный стол, крышка погреба, стулья (для гостей), небольшая, но удобная постель. Большое окно смотрит на юг. Не Версаль, но уж и не помойка.

Экскурсию ведет смотритель парка по имени Ник. Явно не впервые, и его рассказ был бы затасканной нудятиной, если бы не искреннее восхищение Торо. Я заметил такое отношение у последователей Торо. Что-то есть такое в Генри (последователи всегда зовут его просто Генри), к чему не липнет непроизвольный цинизм, обычно сопровождающий излишнюю фамильярность.

Ник заканчивает с подготовленным текстом и просит задавать вопросы. Вопросы не заставляют себя ждать.

— Во сколько ему обошлось строительство хижины?

— Двадцать восемь долларов двенадцать с половиной центов. Дороже всего оказались гвозди.

— Чем он занимался весь день?

— Читал и писал.

— А зачем вот это вот все? — спрашивает какой-то подросток таким потрясенным тоном, словно Торо растратил миллионы долларов или стал адептом опасной секты, а не просто прожил пару лет в лесу.

— Так сказать, эксперимент: каково это — жить просто, — отвечает Ник-смотритель. — Кроме того, ему уже исполнилось 28. Пора было отселяться от мамы с папой.

Подросток кивает — такой ответ его явно устраивает.

Торо и в самом деле жил просто, кое-что из своей пищи выращивая сам. Он вышел из системы задолго до появления системы. Но главное здесь — простота эта была ради самой простоты. Торо, изучавший восточную философию, решил очиститься. Протереть стекло, через которое воспринимал мир.

Французский философ Мишель Фуко писал о потребности стать «восприимчивым к познанию». В «Уолдене» Торо сделал себя восприимчивым к видению. Он знал, что лучше всего мы видим, когда ничем не обременены и ничто не загораживает нам свет. Он сравнивал себя с математиком, который, столкнувшись со сложной задачей, освобождает ее от всего внешнего и достигает самой сути уравнения.

* * *

Торо был поверхностным. В самом лучшем смысле. Поверхностность обычно ругают и используют как синоним внутренней пустоты, но здесь совсем другое дело. Ограниченность — в определенном смысле отсутствие глубины. Поверхностность — это рассеянная глубина. Наша доля бесконечности, размазанная очень тонким слоем, но по огромной поверхности[64].

«Почему мы отвергаем все внешнее? — удивлялся Торо. — Восприятие поверхностей производит чудесный эффект на здравый ум». Вот поэтому Торо не вглядывался. Он скользил взглядом. Его глаза останавливались то на одном, то на другом предмете, словно шмель в поисках пыльцы. «Прогулка взгляда» — так он это называл.

Люди смотрят подобно тому, как другие животные обнюхивают: цель и первых и вторых — оценить обстановку. Скользящий взгляд способен выхватить нечто чудесное.

Скольжение взгляда — наше естественное состояние. Человеческий взгляд редко совершенно неподвижен, даже когда мы думаем, что это так. Он делает быстрые подрагивающие движения — так называемые саккады, — между ними ненадолго останавливаясь. Обычно наши глаза двигаются не менее трех раз в секунду, то есть около 100 000 раз за день.

Подвижный взгляд помогает нам, например, приготовить обед из трех блюд или пилотировать самолет[65]. Много лет назад я получил лицензию частного пилота. С тех пор я уже многое забыл, но одно врезалось в память: как следует наблюдать за приборами.

— Не таращись! — орал мне инструктор. — Смотри сразу на все!

Высотометр. Указатель воздушной скорости. Авиагоризонт. На каждом из приборов взгляд должен задерживаться не больше секунды-другой, затем двигаться дальше. Взгляд (и внимание) должен быть в постоянном движении. Стоит пилоту застрять на одном приборе, и начинаются проблемы. «Залипнешь» на высотомере — отклонишься от курса. Сосредоточишься на курсе — «поплывет» скорость. Видеть надо сразу все. Очень ценный урок. Блуждающий взгляд приносит больше информации, чем сосредоточенный.

И вот я продолжаю свою прогулку по песчаному берегу Уолденского пруда. Знаки предупреждают меня о подводных ямах и опасных местах для купания. Уолденский пруд не идеален, но, чтобы быть прекрасным, не нужно быть идеальным, и даже функциональным быть не обязательно. Торо всегда видел красоту в несовершенствах природы. Разглядывая пруд тихим сентябрьским днем, он заметил, что на идеальной глади воды все еще остаются мелкие брызги, пылинки. Кто-то увидит в этом «изъяны», но для Торо «и немногие пятнышки на ней тоже чисты и прекрасны, как бывают изъяны на стекле». Он рассказывает, как неподалеку от своего домика обнаружил гниющие останки лошади — и они показались ему не отвратительными, но на свой манер жизнеутверждающими. И даже красивыми. Мудрость природы в действии.

* * *

Я много думал о напутствии Торо найти собственный Уолден. Реальный Уолден мне понравился не слишком. Слишком много комарья и туристов. Неважно с кондиционерами, нет хорошего кофе. Итак, мой личный Уолден. Где же он?

На следующий день я задаю этот вопрос Джеффу Креймеру, куратору коллекций в проекте Walden Woods. Это подтянутый мужчина с гладко выбритой головой и аккуратно подстриженной бородкой. К Торо он пришел уже немолодым. Работал в Бостонской публичной библиотеке на непыльной работе и вдруг бросил все и перебрался в Конкорд.

Джефф заслужил свою репутацию последователя Торо. Я верю ему. И он мне симпатичен, особенно когда делится своей любимой цитатой из Торо (а он, надо понимать, был редактором сборника его афоризмов): «Если я — не я, то кто будет мной?»

Я хочу, безусловно хочу быть мной. Но лучшим, не таким меланхоличным мной. Мной — последователем Торо. Умеющим видеть, как Торо. Хочу научиться, как и где по-настоящему видеть. Я мыслю пространственно, и эти слова для меня неразделимы: «как» равно «где», «где» равно «как».

— Давай подумаем, — говорит Джефф. — Можешь перейти Северный мост, двинуться через лес, который будет слева, и…

— Лес? Типа деревья, жучки?

— Ну, типа да.

— А еще какие есть варианты?

— Можешь отправиться к Южному мосту через реку и взять напрокат байдарку.

— Байдарку типа лодку?

— Ага.

— А еще?

— Сонная лощина — очень приятное место.

— Это где кладбище?

— Ну да.

— Что еще предложишь?

— Так. Можешь пойти в «Старбакс».

— Так-так.

— Возьми с собой «Уолден» и, может быть, что-то из дневников и изучай.

— В «Старбаксе»? Серьезно?

— Ну да. Важнее всего слова Торо. Его вдохновляла земля вокруг нас. Благодаря ей он стал тем, кем стал. Но тебя тобой она не сделает.

Эта идея мне нравится. Во времена Торо в Конкорде тоже была кофейня, куда он регулярно захаживал. Кроме того, если мудрость Торо, как и любая подлинная мудрость, всегда с тобой, то она никуда не денется — попиваю ли я дорогущий кофе или продираюсь по лесу. Ну его, этот Уолден. Иду в «Старбакс».

* * *

Проснувшись пораньше, я собираю свой Торо-набор — «Уолден», эссе под названием «Ходьба», собрание писем к одному духовному искателю[66] по имени Уильям Блейк, избранные дневники (я с ними почти закончил). И направляюсь в сторону единственного в Конкорде «Старбакса».

Он такой типично конкордский — свет чуть мягче, чем обычно, обстановка чуть поизящнее. Но это все равно «Старбакс», так же как Уолденский пруд — все равно пруд.

Я заказываю черный кофе, плюхаюсь в большое кожаное кресло и раскрываю книгу Генри. «Красота — там, где ее увидели», — говорит он мне. Что, даже здесь, в «Старбаксе»? Оглянувшись, я не обнаруживаю признаков красоты. Мысль по привычке винит в этом окружающий мир — мой Уолден.

Но я останавливаю себя. Не будь таким пассивным. Не видишь красоты — создай ее. Дай волю воображению. Доверься чувствам.

Это работает, но на первый план вылезает не то чувство, которое нужно: срабатывает мой острый слух. Я слышу красоту повсюду: вот легкое жужжание кондиционера, вот музыкальное позвякивание кубиков льда, вот пищит кассовый аппарат, пересмеиваются бариста, фраза «Большой зеленый чай со льдом!» звучит музыкой, а где-то вдалеке воют сирены.

По совету Торо — «оставь все чувства, кроме того, которое используешь», — я пытаюсь сосредоточиться только на зрении. Я, конечно, вижу. Вижу, как молодой отец в солнечных очках, поднятых на лоб, качает в сильных руках маленького сына. У стойки с молоком и сахаром двое танцуют: шаг вперед, шаг назад! «Ой, прости, ой, я на тебя наступила». — «Нет-нет, это я». Обращаю внимание на то, как люди ждут свои заказы: одни наседают на девушку-бариста, другие держат дистанцию. Одни стоят спокойно, другие переминаются на месте.

Скользи взглядом. Снова папаша с мускулистыми руками. Теперь он, усадив сына на столик, раскачивает его вперед-назад. Интересно, правильно ли он сделал. Скользи! Девчонки из команды по софтболу в сине-бело-оранжевой форме «дают пять» тренеру. Скользи! Мужчина рядом со мной читает Монтеня. Заметив, что я читаю Торо, он одобрительно кивает — разумеется, не слишком навязчиво. Конкорд — это «тихий вагон» Новой Англии.

Проходят минуты, потом часы. Папа с сыном ушли. Ушла софтбольная команда, ушел человек с Монтенем. А я все здесь — скольжу взглядом вокруг. Пускаю я в ход и другие приемы из арсенала Торо: меняю местоположение (постоял недолго у двери), прогуливаюсь до кофейной стойки, верчу головой по сторонам. Думаю, не просунуть ли опять голову между ногами, но решаю воздержаться. Даже здесь, в городе Торо, это слишком.

Несколько часов спустя возвращается тот, кто читал Монтеня. Видя меня в том же кресле с теми же книгами, он замечает:

— Вы здесь как-то уж очень долго.

— Ну вообще-то, — поднимаю я на него ясный взгляд, — не так уж и долго.

И я не лукавлю. Мне нужно еще время. Пусть здесь, в моем личном Уолдене, я и начал видеть яснее, мне все еще далеко до визуального озарения, «расширения сознания», какого достигал Торо. Я разочарован, но нахожу утешение в словах — кого бы вы думали — Генри Дэвида Торо. Чтобы видеть, нужно не только время, но и расстояние, говорит он мне. «Чтобы увидеть что-то — удались от него».

5. Слушать, как Шопенгауэр

Время: 14 часов 32 минуты. Поезд Deutsche Bahn № 151, следующий из Гамбурга во Франкфурт.

Поезда издают почти те же звуки, что и люди. Локомотивы умеют пыхтеть, свистеть, а иногда будто страдают отрыжкой. Вагоны стонут, визжат, спорят.

Но немецкая железнодорожная компания Deutsche Bahn эти звуки решительно приглушает. Здесь «тихий вагон» не требуется. Здесь все вагоны тихие. Все в поезде шепчет об умеренности. Не только спокойная обстановка, но и деревянная внутренняя обшивка вагонов, и то, что кофе подают в настоящих чашках, а не в пластиковых стаканчиках.

Потягивая кофе, я изучаю столь недооцененную знатоками германскую сельскую местность. Проходит встречный поезд — его свисток вспарывает тишину. Звук резко усиливается с приближением поезда, затем ослабевает, когда поезд удаляется. Или не ослабевает?

На самом деле громкость свистка не меняется. Это звуковая иллюзия, так называемый эффект Доплера. Из-за движения поезда мой чувствительный мозг решил, будто свисток зазвучал иначе. Я неверно воспринял реальность.

А вдруг и все в жизни так? Что, если весь мир — сплошная иллюзия? Около 2400 лет назад точно таким же вопросом задавался Платон. В своем мифе о пещере, изложенном в «Государстве», он просит читателя представить себе пленников, прикованных в пещере лицом к стене. В таком положении они находятся с самого рождения, не могут двигаться и не могут поэтому видеть друг друга и даже самих себя. Все, что им видно, — это тени на стене. Они не понимают, что смотрят на тени. Тени — единственная известная им реальность.

Философия, предполагает Платон, позволяет нам покинуть мир теней и понять их источник — свет. Мы не всегда видим свет. Иногда мы слышим его.

* * *

Я просыпаюсь от неожиданной тишины. Долгое путешествие на поезде меня утомило, и так и хочется остаться под одеялом — как Марку. Но, собрав волю в кулак, я все же встаю и направляюсь завтракать. Потом, подобно Руссо, я прогуливаюсь, осмысливая каждый шаг, — только чтобы понять, что улицы Франкфурта, несмотря на будний день, пустынны. Вернувшись в отель, я, подобно Сократу, начинаю задавать вопросы.

— А где все?

— Так национальный праздник, — отвечает портье. — Вы не знали?

Я так и слышу, как осуждает меня Торо. Смотри! Наблюдай! Изучай мир глазами ребенка и разумом мудреца. Открой, черт побери, глаза!

Мне нужно придумать новый план. Я собирался в архив Шопенгауэра. Очевидно, он закрыт, но должны же быть открыты другие места.

Похоже, нет. У европейцев уж если праздник, так праздник. Я прохожу мимо запертых наглухо магазинов и кафе — должно быть, прохожу целую милю, пока наконец не обнаруживаю отщепенца: открытую кофейню. И хорошую, судя по тому, что здесь кофе из экзотических краев, а у бариста серьезные лица настоящих трудяг.

Я заказываю суматранский пуровер, и его готовят с такой тщательностью, с какой обычно организуют нейрохирургические операции и свадьбы. Когда я прошу молоко, бариста поджимает губы и замечает (сдержанно, разумеется), что добавлять молоко к этому кофе эксклюзивной обжарки, естественно без кислоты, идеально сбалансированному Напитку богов — значит оскорбить все доброе и прекрасное в этом мире.

— Да, да, конечно, — говорю я. — Ни в коем случае.

Жду, пока он уйдет, — возможно, чтобы прочесть лекцию еще одному посетителю, — и лью в кофе молоко. Нахожу столик на улице и прочитываю первую страницу избранных сочинений Шопенгауэра.

Надвигается тьма, и это, похоже, надолго. Пессимизмом пронизана каждая страница, каждое слово, примерно как мой кофе — привкусом шоколада, только пессимизм горше. Шопенгауэр даже не пытается скрывать свою мрачность. Взять хотя бы названия: «О страдании мира» или, скажем, «О самоубийстве».

В его пессимизме вряд ли следует винить философию. Столь мрачный взгляд на жизнь он демонстрировал и совсем молодым, задолго до знакомства с Платоном или Декартом. В семнадцать лет во время поездки по Европе с родителями он заключил: «Этот мир не мог быть сотворен вселюбящим существом, скорее, дьяволом, который создал все живое, чтобы находить удовольствие в его страданиях». Несколько лет спустя, начав философские штудии, он пишет другу: «Жизнь — премерзкая затея. Я решил потратить ее на попытки ее понять».

И с возрастом пессимизм его не смягчился. Напротив — он возрастал, сгущаясь в черную дыру отчаяния. «Сегодня плохо, и день за днем все будет лишь хуже — пока не придет самый ужасный из дней», — пишет он. Все мы вниз головой падаем в бездну «полного, неизбежного, непоправимого крушения». Откладываю книгу, вздыхаю. День будет долгий. Заказываю еще одну чашку суматранского кофе и решительно продолжаю чтение.

Мы живем в «наихудшем из возможных миров», извещает меня идеолог пессимизма. Еще чуть хуже — и такого мира просто не было бы. Что, в общем-то, было бы неплохо. «Жизнь радостнее всего, когда мы меньше всего воспринимаем ее», — пишет он.

Делаю паузу: мне нужно немного воздуха и света. Их нет. Клянусь, я так и чувствую, как на меня надвигается черная тень Шопенгауэра. Присмотревшись, я различаю, что это пожилая дама в мешковатых мятых штанах. Зубов у нее больше выпало, чем осталось. Она явно бездомная или вроде того. Указывая на второй стул за моим столиком, она говорит что-то по-немецки. В ее словах нет ни одного из тех четырех, что я знаю. Первое, что приходит в голову, — это что она спрашивает, можно ли взять стул. «Ja, bitte», — отвечаю я, используя — определенно с апломбом — два из моих четырех немецких слов.

Делать допущения на родном языке — не всегда разумно. Делать допущения на незнакомом иностранном языке откровенно глупо. Не просила она стул. Она спросила, можно ли ей присесть и поговорить со мной. Выговориться. И вот она говорит и говорит, я киваю и киваю, время от времени выдавая «ja, ja».

Разговор односторонний. Я из него понимаю мизерные крохи. Она — Oma, то есть бабушка (мое третье слово на немецком). Остальное — звуковой шум.

Я надеюсь, что она скоро выдохнется, но она даже темпа не сбавляет. Что бы сделал на моем месте Сократ? Разумеется, стал бы общаться, но как?

Официант приносит ей кофе — за счет заведения, конечно же. Она многословно благодарит. Благодарность — язык универсальный, его выражают глазами, всем телом гораздо больше, чем словами.

Шопенгауэр, философ пессимизма, не чурался благодарности — и сочувствия. Нам кажется, что мир состоит из обособленных сущностей, но, как считал Шопенгауэр вслед за восточными мистиками, такое восприятие — иллюзия. Мир един. Помогая другому, мы помогаем себе самим. Чужую боль можно чувствовать так же, как боль в собственном пальце. Не как что-то чуждое, а как часть самого себя.

Моя гостья продолжает говорить, даже когда ей приносят кофе. Я решаю послушать. Я ничего не понимаю, но слушать я могу.

Для Шопенгауэра слушать было очень важно. Слушать музыку, этот, как он говорил, «универсальный язык сердца». И другие вещи тоже. Слушать свою интуицию, поднявшись выше шума и трезвона окружающего мира. Слушать голоса других, говорить на иностранных языках — ведь никогда не знаешь, откуда выглянет мудрость. И да — слушать тех, кто страдает. Будучи мизантропом и хроническим брюзгой, он тем не менее высоко ценил сочувствие, проявляя его даже не столько к людям, сколько к животным.

Слушание — акт сочувствия, акт любви. Соглашаясь слушать, мы тем самым дарим свое сердце. Уметь хорошо слушать — такой же навык, как уметь и хорошо видеть; как любому навыку, этому можно научиться.

Женщина, похоже, оценила мою внимательность, судя по улыбке ее беззубого рта. И вот она встает, собираясь уходить. Мы прощаемся — говорим друг другу tschüss — до свидания. Мое четвертое немецкое слово!

* * *

Шопенгауэр не первый и не последний философ-пессимист, но он в своем роде уникален. Его отличает от других не столько хмурость настроений, сколько та система философских взглядов, метафизика несчастья, которую он возвел, чтобы объяснить ее. Философов пессимистического настроя немало, но подлинный философ пессимизма — лишь он один.

Все изложено в его работе «Мир как воля и представление» — такое название могло понравиться только философу. Он написал ее, когда ему не было и тридцати лет, и «то, что она должна сообщить, заключается в одной-единственной мысли». Эту самую мысль он изложил на 1156 страницах. Не будем к Артуру слишком строги. Вот такая большая у него была мысль. Уже первое предложение сногсшибательно: «Мир есть мое представление».

Конкретно в этом случае мы не имеем дело с высокомерием Шопенгауэра. Такова его философия. Он не утверждает, будто он создатель всего мира: он говорит, что каждый из нас в своем уме формирует реальность. Его мир — его представление, ваш мир — ваше.

Шопенгауэр был идеалистом. В философском смысле идеалист — это не человек с высокими идеалами. Это тот, кто считает, что все наши ощущения суть психическая репрезентация мира, а не сам мир. Физические объекты существуют, лишь когда мы их воспринимаем. Мир — это моя идея, мое представление.

Я понимаю, что это звучит странно, возможно бредово, и все же это не так уж далеко от реальности. Современный философ Найджел Уорбертон прибегает к образу огромного кинозала, где все смотрят один и тот же фильм из разных просмотровых комнат. «Уйти нельзя — снаружи нет ничего, — говорит он. — Фильмы и есть наша реальность. Когда никто не смотрит на экран, свет проектора выключается, но фильм в проекторе все еще идет»[67].

Идеалисты не склонны считать, будто существует лишь наше сознание (такое видение называют солипсизмом). Мир, говорят они, существует, но в виде психического конструкта и лишь тогда, когда мы его воспринимаем. Вот другая аналогия: возьмем лампочку в холодильнике. Она горит, когда вы открываете дверцу. Может показаться, что она горит всегда, но это не так. Вы не знаете, что происходит, когда дверца закрывается. Точно так же нам неизвестно, что происходит за пределами способностей нашего разума к восприятию.

Каждый день своей жизни мы ощущаем психически сконструированный, или феноменальный, мир. Он реален — подобно тому, как реальна поверхность озера. Но точно так же, как блестящая поверхность не является всем озером, феноменологический мир — лишь часть реальности. Глубин он не охватывает.

Глубины эти, по мнению таких идеалистов, как Иммануил Кант, лежат за пределами чувственного восприятия, но абсолютно так же реальны, как невидимое глазу дно озера. И даже более реальны, чем зыбкие явления чувственного мира, с которыми мы обычно имеем дело. Эту невидимую глазу реальность философы называли по-разному. Кант — ноуменом, вещью в себе. Платон — миром идей. Индийские философы — брахманом. Названия разные, суть одна: уровень существования, недоступный нам, пока мы бежим на работу, залипаем в «Нетфликс» и вообще живем своей жизнью в мире теней.

Шопенгауэр разделял точку зрения о существовании этого мира-за-пределами-мира, но добавлял свой собственный, интригующий и, разумеется, мрачный нюанс. В отличие от Канта, он считал, что вещь в себе — это единая сущность, которой мы можем, хоть и не напрямую, достичь. Сущность эта включает в себя всех людей и животных, и даже неодушевленные объекты. Она не имеет целей и стремлений, а кроме того, она безжалостно, бесцеремонно зла.

Эту силу Шопенгауэр называл «Волей». Не самое удачное название, как мне кажется. Под «Волей» он подразумевал не силу воли, а скорее определенную силу как энергию. Вроде гравитации, но более злонамеренную. Вот как он пишет:

Ее желания беспредельны, ее притязания неисчерпаемы, и каждое удовлетворенное желание рождает новое. Нет в мире такого удовлетворения, которое могло бы утишить ее порывы, положить конец ее вожделениям и заполнить бездонную пропасть ее сердца.

Два замечания. Во-первых, Воля ужасно напоминает мне девушку, с которой я встречался в колледже. Во-вторых, света в конце этого тоннеля не видать.

Воля — бесконечная жажда. Это желание, не находящее удовлетворения. Тизер без фильма. Секс без оргазма. Именно Воля заставляет заказывать третий виски, когда двух явно было достаточно. Именно Воля издает этот скрежещущий звук в голове; иногда его удается приглушить, но полностью он никогда не замолкает, даже после четырех порций виски.

Становится только хуже. Воля обречена на то, чтобы вредить самой себе. «В сущности, — говорит Шопенгауэр, — это происходит от того, что воля должна пожирать самое себя, ибо кроме нее нет ничего, и она есть голодная воля». Лев, вонзая зубы в тело газели, ранит при этом собственную шкуру.

Однажды Шопенгауэр, зоолог-любитель, услышал о том, что в Австралии открыли новый род муравьев. Австралийские муравьи-бульдоги, или Myrmecia, заслуженно пользуются репутацией злонравных существ. Вцепившись в жертву мощными челюстями, муравей несколько раз жалит ее смертельным ядом. Если разрезать такого муравья пополам, голова вступает в смертельную схватку с жалящим хвостом. «Борьба обыкновенно продолжается около получаса, пока части не замрут или пока их не оттащат другие муравьи», — отмечает Шопенгауэр.

Пожирать самого себя муравья побуждает не злоба, не мазохизм — но Воля. Он не более способен сопротивляться ей, думал Шопенгауэр, чем чашка кофе в моей руке смогла бы сопротивляться гравитации, разожми я пальцы. Подобно муравьям-бульдогам, мы сами — и автор и читатель собственной жестокости, и жертва и агрессор. Мы обречены пожирать самих себя, претерпев перед этим много страданий.

Но не отчаивайтесь, пишет нам мрачный философ. Черной дыры под названием «Воля» можно избежать, если «избавиться от мира». Это можно сделать двумя способами. Вариант первый: вести жизнь аскета, поститься по многу дней подряд, часами медитировать, придерживаться целибата. Перейду-ка я сразу ко второму варианту: искусство. Это будет получше. Искусство, говорит он, не только приносит радость. Оно освобождает. Оно дает передышку от бесконечного стремления и страдания, воплощаемых Волей.

Добивается этого искусство, по сути вышвыривая нас прочь из самих себя. Создавая произведение искусства или любуясь им, мы утрачиваем чувство разобщенности, которое, по Шопенгауэру (а также по Будде), лежит в основе всякого страдания. Искусство, говорит Шопенгауэр, «рассеивает туман». Рассеивается иллюзия индивидуальности, и «мы не можем больше отделить созерцающего от созерцания, но оба сливаются в одно целое, ибо все сознание совершенно наполнено и объято единым созерцаемым образом».

Такое слияние субъекта с объектом, по мнению Шопенгауэра, происходит без помощи разума (или кураторов). Эстетический восторг не обязательно возникает лишь в музее или концертном зале. Он может застигнуть человека где угодно. Проходя по знакомой улице, вы видите что-то, что видели уже много раз, повседневный предмет вроде почтового ящика или пожарного гидранта. Но в этот раз вы смотрите на них иначе. Философ Брайан Мэджи объясняет это так: «Словно бы время остановилось и остался существовать лишь этот предмет. Он стоит перед нами, не искаженный связями с чем-либо еще. Он просто есть, абсолютно и уникально, сам по себе; странным, особым образом вещный»[68].

В такие моменты эстетического изумления мы не грустны, но и не счастливы. Стираются сами различия между счастьем или грустью. Мы стряхиваем с себя мир, а вместе с ним и эти ложные дихотомии. Мы становимся отражением предмета искусства, или, как называет это Шопенгауэр, «ясным оком мира».

Конечно, здесь легко угодить в ловушку. Такие эстетические моменты зыбки, хрупки. Стоит нам осознать, что мы застигли такой момент, как в наше сознание вновь проникает Воля — и «волшебству конец».

* * *

При жизни Шопенгауэр не получил большого признания, да и после смерти его не слишком уважают. У него нет музея. Имущество его хранится в местном университете и никуда не выставляется. Я написал куратору, выразив свой интерес к забытому жителю Франкфурта.

Через несколько дней мне пришел ответ от человека по имени Штефен Рёпер. Он вежлив, доброжелателен и явно изрядно удивлен: мало кто интересуется в наши дни Артуром.

На следующее утро (погода подходящая — дождливая и мрачная) я прохожу несколько кварталов до университета. Вхожу в тускло-желтоватое, совершенно обычное здание — и тут же теряюсь. Подхожу к молодой женщине за стойкой.

«Шопенгауэр?» — произношу я, точнее спрашиваю, будто в самом имени содержится метафизический вопрос. Она сурово кивает. Само упоминание идеолога пессимизма испортило ей настроение — ну или мне так показалось. Сложно понять, когда немец в дурном, а когда в хорошем расположении духа. Я уверен: у них еле заметно меняется мимика, движения глаз; но чужестранцу вроде меня это не видно.

Я нажимаю на кнопку звонка, и через несколько секунд появляется худощавый, приятный, застенчивый мужчина. У Штефена Рёпера усы, небольшие залысины, ясные голубые глаза и розоватый цвет лица, словно у поддатого херувима.

Мы входим в большой кабинет. Здесь пахнет старыми книгами и антисептиком. Проходим по комнате, со стен на нас взирает Шопенгауэр. Портретами его завешан каждый квадратный сантиметр, есть даже пара фотографий. Философ показан в разные годы жизни — от 15-летнего юноши в Гамбурге до 75-летнего старца во Франкфурте.

Для человека, смело заявлявшего «мир есть мое представление», Артур Шопенгауэр чувствовал себя в нем явно не в своей тарелке. Подобно Руссо, он считал себя бездомным, даже находясь дома. Пария от философии, он был живым доказательством тому, что хуже критики может быть только игнор. При жизни Шопенгауэра его книг никто не читал, его идей не разделяли. Даже будучи единственным претендентом на датскую премию в области философии, он ее не получил. Лишь в последние годы жизни удостоился он толики признания[69].

По иронии судьбы (среди многих других иронических выходок его жизни) Шопенгауэр, чьи философские воззрения впоследствии повлияли на Фрейда, детство имел будто скроенное по лекалам фрейдизма. Многое объясняется отношениями с матерью. У Иоганны Шопенгауэр были большие амбиции в литературе и светской жизни, и воспитание маленького ребенка в ее планы вписывалось плохо. По ее словам, она быстро устала от «новой игрушки»[70] и на протяжении почти всего детства Артура либо игнорировала, либо отталкивала его. «Очень плохая мать», — писал позже Шопенгауэр.

Отец его, успешный коммерсант, был не сильно лучше. В одном из писем он требует от сына улучшить почерк — правильно выводить прописные буквы и не увлекаться росчерками и завитушками. В другом письме у отца появляются претензии к осанке Артура. «И мать, и я — мы оба ожидаем, что ты будешь без напоминаний ходить с прямой спиной, как подобает благовоспитанному человеку», — пишет он, добивая сына безжалостным «и сердечный привет тебе от нее»[71].

Шопенгауэр-старший рассчитывал, что сын унаследует его бизнес. Даже имя «Артур» он выбрал потому, что оно хорошо звучит на всех языках. Но самому Артуру явно недоставало навыков общения, и отца это сердило. «Очень жаль, что ты не научился быть приятным в общении»[72], — замечает он в одном из писем.

Тот и правда так и не научился. Почти от каждого нового знакомого Шопенгауэр в итоге отчуждался. При желании он мог быть очарователен, но желание у него появлялось редко. На всю жизнь он остался холостяком, и даже настоящих друзей у него не было, не считая краткого периода дружбы с Гёте. Был лишь любимый пес, пудель по кличке Атман, что на санскрите значит «душа». К Атману Шопенгауэр относился с той теплотой, какой никогда не испытывал к людям. «Что же вы, сударь», — любя журил он пса, если тот плохо себя вел.

Отношения между людьми Шопенгауэр иллюстрировал образом еще одного животного — дикобраза. Представьте себе, что в холодный зимний день несколько дикобразов сбились в кучку. Они стоят рядом, греясь друг о друга, чтобы не замерзнуть насмерть. Но если подойти слишком близко — уколешься об иглы. «Из одной печальной крайности в другую», — поясняет Шопенгауэр. Животные подходят ближе и отодвигаются снова и снова, пока не улягутся «на умеренном расстоянии друг от друга, при котором они с наибольшим удобством могли переносить холод».

Сегодня эту метафору называют «дилеммой дикобразов», но она подходит и для людей. Другие люди нужны нам для выживания, но они могут причинить нам боль. В отношениях требуется постоянно корректировать курс, и даже самые опытные кормчие то и дело натыкаются на иглы.

* * *

Штефен Рёпер достает из большой прямоугольной коробки тронутые ржавчиной вилку и ложку. Вместе с чашкой для питья Шопенгауэр всегда носил их с собой, собираясь принимать пищу вне дома. Он не доверял чистоте в ресторанах и вообще где-либо. Он не любил ходить к цирюльникам, боясь, что они его зарежут. Он страдал приступами тревожности и паническими атаками.

Из другой коробки Штефен извлекает цилиндрический объект. Это флейта из слоновой кости. Подарок Шопенгауэра-старшего сыну. Я беру ее в руки. Ощущаю ее приятную тяжесть, плотность, а также то странное чувство, когда держишь в руках вещь, принадлежавшую умершему человеку. Трогать ее — словно куда-то вторгаться, нарушать границы. Я почти слышу, как Шопенгауэр возмущенно ворчит на меня: «Убери свои грязные лапы от моей флейты!»

Флейта сопровождала Шопенгауэра все его взрослые годы, в моменты печали и глубокой печали. Каждый день около полудня он садился и играл на ней — con amore, то есть с любовью. Шопенгауэр любил Моцарта, но по-настоящему обожал лишь Россини — когда упоминали имя этого итальянского композитора, он всякий раз возводил глаза к небу. У него была вся музыка Россини в переложении для флейты.

Светлые звуки флейты Шопенгауэра заставили его почитателя, а затем критика Фридриха Ницше усомниться в его пессимизме. Как может человек, играющий каждый день на флейте с такой радостью, с такой любовью, быть пессимистом? Но Шопенгауэр не видел противоречий. Мир все еще юдоль страданий, колоссальная ошибка; но в нем есть светлые моменты. Проблески радости.

И больше всего радости приносит искусство. Искусство — подлинное — это не выражение эмоций, считал Шопенгауэр. Художник не передает то или иное чувство; он передает знание. Приоткрывает окно в истинную природу реальности. Это знание за пределами «чистых понятий», а значит — и слов.

Подлинное искусство также лежит за пределами страстей. Все, что вызывает желание, усиливает страдания. Что уменьшает желание — уменьшает волю, то есть, по Шопенгауэру, облегчает страдания. Любуясь произведением искусства, мы не испытываем других желаний. Поэтому-то порнография — это не искусство, а его прямая противоположность. Единственная ее цель — подхлестывать желание. Если этого не происходит, значит, цель не достигнута. У искусства более высокая цель. Если натюрморт с миской вишен вызывает у нас исключительно голод, значит, художник не справился со своей задачей.

Шопенгауэр составил иерархию искусств. Ниже всех расположена архитектура, выше всех — театр (в особенности, разумеется, трагедия). Музыки на этой схеме нет. Она — в отдельной категории.

Все прочие виды искусства заняты тенями, считает Шопенгауэр. Музыка обращается к сути, к вещи в себе, тем самым она «всюду выражает только квинтэссенцию жизни и ее событий». Есть ли в раю картины и статуи? Может быть. Но музыка, даже в представлении атеистов, там безусловно присутствует.

Язык — изобретение человека, музыка же существует отдельно от человеческой мысли, словно гравитация или гроза. Звук трубы в лесу будет слышен, даже если рядом никого нет. Музыка была бы, если бы и мир не существовал, сказал как-то Шопенгауэр.

Она субъективна в том смысле, какой неприменим к другим видам искусства. У вас может не быть любимой картины, но любимая песня, скорее всего, есть. Моя 13-летняя дочь сейчас экспериментирует с разными жанрами музыки, чтобы понять, что ей нравится, а что нет. Тем самым она формирует не свои музыкальные вкусы, а всю свою личность. Музыка, которую мы выбираем, говорит о нас больше, чем наша одежда, машины и предпочитаемые вина.

Музыка проникает в нас, когда ничто другое не может. Это луч света в темном царстве. Писатель Уильям Стайрон, рассказывая о перенесенной им депрессии в книге «Зримая тьма», описывает, как он размышлял о самоубийстве и вдруг услышал поразительный отрывок из Брамса: «Звук, к которому, как и к любой музыке, да и как к любому удовольствию, я был глух уже много месяцев, вдруг пронзил мое сердце словно клинок, и в потоке обрывочных воспоминаний ко мне вернулись бесчисленные радости, которые знал этот дом: топот детских ножек по комнатам, праздники, любовь, труд»[73].

Музыка исцеляет. Именно она помогает восстановить когнитивные функции после инсульта, что подтверждается рядом исследований[74]. Когда пациентам в состоянии минимального сознания или даже в вегетативном состоянии включали любимые песни, активность их мозга существенно повышалась[75].

Я готов признать пользу от музыки на уровне разума, но на более глубокий уровень понимания перейти, кажется, пока не готов. У меня что-то вроде музыкальной апатии. Подростком я не собирал альбомов, не записывал сборников любимых песен. Я редко бывал на концертах — только когда друзья тащили меня с собой. По сей день мне совершенно незнакомы многие музыкальные жанры. Я не против музыки. Мне нравится слушать, если ее включат, хотя хороший шотландский виски или добротная сумка мне доставляют больше радости. Такая невосприимчивость к музыке всегда казалась мне странной, учитывая то, как я люблю звуки и устную речь.

Есть такая старая шутка, бытовавшая у нас на NPR.

— Почему радио лучше телевидения?

— Там картинка лучше.

В устном повествовании есть что-то первозданное. Люди слушали истории гораздо раньше, чем научились их читать. Звук — это важно. Письменная речь успешно передает информацию, но устная передает смыслы. Письменное слово инертно, произнесенное — живо и близко душе. Услышать голос человека — значит узнать его. Тем и объясняется популярность радио, подкастов и аудиокниг. Кроме того, это объясняет, почему моя мама предпочитает созвоны по телефону каждый понедельник, а не электронные письма.

Работая на радио иностранным корреспондентом, я научился ценить богатую, разнообразную текстуру звука. Мелодичные оклики уличных торговцев в Дели, гвалт в японском игровом салоне патинко{4}. Но больше всего меня зачаровывало звучание устной речи. Голос человека — изобретенный самой природой детектор лжи. Я быстро научился за считаные секунды определять, искренен ли говорящий. Хуже всего с этим у политиков — не только из-за никчемного подбора слов, но и из-за тембра голоса. Он у них вкрадчивый, неестественно высокий. Даже ребенок способен по голосу понять, что человек пытается что-то продать. Особенно ребенок.

Почему же я не могу перенести это интуитивное понимание звука в мир музыки? Быть может, я недостаточно разбираюсь в музыке; возможно, меня сбивает с толку то немногое, что я все же знаю, и мешает слышать этот универсальный язык сердца.

Мой друг Джон Листер любит и классическую музыку, и немецкую философию. При этом он живет в Багдаде — оказывает помощь людям, попавшим в беду. Из соображений безопасности Джон иногда вынужден сидеть у себя в отеле днями напролет. И времени у него предостаточно. Идеальный товарищ по переписке.

Включив ноутбук, я пишу ему письмо с вопросом: помогают ли его познания в музыке наслаждаться ею или мешают? Как мне научиться ценить музыку? И нажимаю «отправить».

Через несколько часов мне приходит длиннющий ответ. Просмотрев письмо Джона, занимающее несколько страниц, я про себя благодарю его как за эрудицию, так и за достаточное количество свободного времени.

«Ты задаешь сложные вопросы», — констатирует Джон, а затем начинает разбирать их запросто, будто ничего сложного в них нет. «Зная музыку, — пишет он, — определенно получаешь от нее больше удовольствия. Вероятно, у тебя появятся озарения, которых иначе не было бы; а может быть, удастся избежать ловушки красоты звуков, когда музыка для тебя — чисто эстетический опыт».

У музыки нет единственного пристанища. Она «между двух миров». (Я так и слышу одобрение Шопенгауэра.) Разные виды музыки, продолжает Джон, слушать нужно по-разному. Вагнер — это легко: «Его музыка настолько заряжена эмоциями, что почти напоминает наркотический приход». Бетховен, Малер, Брамс — они сложнее: «Чувствуешь, что пытаешься понять то, что другой хочет сказать именно тебе. Вагнер говорит тебе о чем-то. Бетховен, Малер и Брамс разговаривают с тобой. Вот в чем разница».

Есть и другая, более практическая причина разбираться в структуре музыки, объясняет Джон. Это дисциплинирует слух. Ты начинаешь понимать, ради чего слушаешь, и разум перестает блуждать.

Шопенгауэр много размышлял о блужданиях разума. Мы смотрим на мир расчетливо, корыстливо, говорил он. Амстердамский биржевой брокер, намеренный заключить сделку, забывает обо всем мире вокруг себя; шахматист не заметит, как изящно выточены китайские шахматные фигурки; генерал, составляя план сражения, не обратит внимания на пейзаж.

С музыкой следует иметь другие, не такие деловые отношения. Ее следует воспринимать из беспристрастной позиции. Беспристрастной, но не безучастной — это разные вещи. Если человек безучастен, не интересуется музыкальным произведением — он не почувствует его. Беспристрастность означает отсутствие ожиданий, требований к музыке, но при этом открытость эстетическому наслаждению. Буддист сказал бы, что мы не привязаны к музыке, но и не отрешены от нее. Христианский мистик — что мы относимся к ней в духе «божественного безразличия». Смысл один. Для подлинного восприятия музыки следует на время отказаться от оценок. И если мы слушаем так, не вынося суждений, то, говорит Шопенгауэр, мы «положительно счастливы».

Я читаю это и замираю. Впервые я увидел у Шопенгауэра слово «счастливы». Проблеск света.

Шопенгауэр убеждает, что музыка — не то, чем кажется мне. Она не передает эмоции. Она выражает внутреннюю сущность эмоций, а не их частные проявления. Слушая музыку, мы не воспринимаем конкретную грусть или конкретную радость — лишь грусть или радость сами по себе, их «извлеченную квинтэссенцию», пишет Шопенгауэр. Грусть сама по себе — это не больно. Больно — когда грусть связана с чем-то определенным. Поэтому так приятно смотреть сентиментальные фильмы или слушать Леонарда Коэна. Не будучи вовлечены в драматическую составляющую, мы переживаем чистую, незамутненную эмоцию и способны оценить красоту грусти.

Для Шопенгауэра самая прекрасная грусть заключена в медленной музыке. «Потрясающий вопль» — так он ее называет. Хороший пример такой музыки — «Адажио для струнного оркестра» Сэмюэла Барбера. Я всегда его слушаю, когда грущу. Это не проявление жалости к себе или упоение собственным несчастьем — мне кажется, это что-то более благородное. Музыка совпадает с моим настроением, она «узаконивает» его, но одновременно позволяет дистанцироваться от причины грусти. Я пробую печаль на вкус, но не глотаю — или не даю ей поглотить меня. Я наслаждаюсь ее горьким вкусом.

* * *

Подозреваю, что Шопенгауэр притягивал к себе несчастья, чтобы «узаконить» свой пессимизм. Вся его жизнь — сплошной приступ мазохизма. В Берлине, недолго пробыв университетским профессором, он настаивал, чтобы его лекции ставили на то же время, что и выступления его заклятого врага Гегеля, этого «отвратительного скучного шарлатана, непревзойденного кропателя чуши». Гегель был рок-звездой философии, Шопенгауэра никто не знал. Неудивительно, что и на лекции к нему ходил всего пяток студентов. Больше он никогда не преподавал.

Узнай Шопенгауэр, что его имущество хранится теперь в стенах университета, он бы удивился, а точнее — разгневался бы. Он презирал академический мир с его жесткими правилами и «никчемными философами». Он предпочитал жизнь «дикого» философа; благодаря полученному от отца наследству он мог себе это позволить. Ему не приходилось шлифовать оптические линзы, как Спинозе, или работать домашним учителем, как Канту.

Мне близка меланхолия Шопенгауэра, но не его пессимизм. В его мрачности есть одна крупная нестыковка: она подразумевает точное знание — а оно нам, людям, недоступно. Мы можем лишь подозревать, что живем в «наихудшем из возможных миров», но знаем ли мы это наверняка? Пессимизм требует уверенности, которой у меня нет. И слава богу.

Есть такая притча о китайском крестьянине. Однажды у него убежала лошадь. Вечером к нему зашли соседи, чтобы посочувствовать.

— Как жаль, что убежала твоя лошадь! — сказали они. — Просто ужасно.

— Может быть, — сказал крестьянин. — А может быть, и нет.

На следующий день лошадь вернулась и привела с собой семь диких коней.

— Вот это удача! — сказали соседи. — Теперь у тебя аж восемь лошадей. Как же тебе повезло!

— Может быть, — отвечал крестьянин. — А может быть, и нет.

На следующий день сын крестьянина попытался объездить одну из новых кобыл, упал с нее и сломал ногу.

— Вот так несчастье! — сказали соседи.

— Может быть, — отвечал крестьянин. — А может быть, и нет.

На следующий день в деревню явились вербовщики в солдаты, но сына крестьянина они не взяли из-за сломанной ноги. И все соседи сказали:

— Вот и замечательно!

— Может быть, — сказал крестьянин. — А может быть, и нет.

Наша жизнь похожа на съемку широкоугольного мира длиннофокусным объективом. Всей картинки мы никогда не видим. И единственный разумный выход — это смотреть на вещи подобно тому китайскому крестьянину.

* * *

Хорошие философы всегда умеют слушать. Они прислушиваются к разным голосам, какими бы они ни казались странными, ведь неизвестно, где может скрываться мудрость. Артур Шопенгауэр нашел ее в загадочном древнем тексте.

Шел 1813 год. Шопенгауэр, тогда еще общавшийся с матерью, посетил один из приемов, регулярно проводившихся в ее салоне. Среди гостей был ученый по имени Фридрих Майер. Он специализировался на восточной философии — дело в те времена новое, относились к нему настороженно. Он показал Шопенгауэру странный журнал — The Asiatic — и рассказал о древнеиндийском тексте под названием «Упанишады». Артур был потрясен прочитанным.

Сегодня для нас само собой разумеется, что в восточной философии и религиях заключена великая мудрость, в чем легко убедиться, заглянув в любой книжный магазин; но во времена Шопенгауэра все было иначе. На Западе почти ничего не знали о буддизме и индуизме. Торо в своей уолденской хижине предстояло прочесть Бхагавадгиту лишь тридцатью годами позже. Ученые мало знали о восточной философии, а что знали — то пытались очернить. Вся индийская и арабская литература, по злобному выражению британского политика Томаса Маколея, «равна одной-единственной полке хорошей европейской библиотеки».

Не таков был Шопенгауэр. Он жадно глотал эти учения, очарованный их «сверхчеловеческими идеями». Каждый вечер, без исключения, он прочитывал по несколько отрывков из Упанишад. По его словам, это было «самое вознаграждающее и возвышающее чтение, какое только может существовать; оно было моим утешением в жизни, будет утешением в день моей смерти».

Позже, изучая буддизм, он назовет его величайшей из мировых религий. В своем франкфуртском кабинете он держал статуэтку Будды. Некоторые биографы называют Шопенгауэра «франкфуртским Буддой», однако монахом он не был. Обладая глубоким и при этом уникальным пониманием буддизма, он не практиковал его. Не медитировал. Не отказывался от мирских удовольствий. Любил хорошую кухню, дорогую одежду, всю жизнь сохранял сексуальную активность, заметив как-то, что «гениталии — это настоящий центр мира».

Западная философия, как иногда говорят, близорука — невосприимчива к чужой мудрости. Закрытый клуб мертвых белых (и только белых) мужчин. В этих претензиях есть доля истины, но присмотримся к полотну западной философии — все оно пронизано нитями восточной. Еще во времена Эпикура, в 350 году до нашей эры, между Востоком и Западом уже происходило общение, даже если они не всегда друг друга слушали. Столетиями позже этот разговор возобновился. Участвовали в нем не только Торо и Шопенгауэр, но и другие мыслители. Хорошо знакомы с индийской и китайской мудростью были Ницше, Хайдеггер, Уильям Джеймс. И по их философии это заметно.

* * *

Я оттаиваю к Шопенгауэру. Князь тьмы, философ пессимизма — при этом искуснейший стилист, читать которого — подлинное удовольствие[76]. Его тексты исполнены жизни и яркости, это почти поэзия. Именно его легче всего читать из немецких философов (не спорю, планка у меня невысока; но Шопенгауэр берет ее слету). Ни один другой философ, по словам исследователя Шопенгауэра Брайана Мэджи, не находится «настолько с читателем, что кажется почти осязаемым, присутствующим, когда его читаешь»[77].

Он, безусловно, страдал, быть может — больше других, но здесь различие только количественное. Каждый из нас — немного Шопенгауэр. Все мы страдаем, всех нас ранит жизнь — вопрос только в том, насколько глубоко.

Любить Шопенгауэра нелегко («тяжелый труд»[78], по словам одного из биографов), зато им легко восхищаться. Настоящий ценитель искусства и музыки, он разработал одну из самых глубоких и прекрасных эстетических теорий в философии, повлиявшую на многие поколения художников и писателей. У Толстого и Вагнера его портрет висел в рабочем кабинете. Аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес специально выучил немецкий, чтобы читать Шопенгауэра в оригинале. Его любят и авторы комедий, что подтверждает мнение о том, что за любым юмором скрываются боль и уязвимость.

Пока другие философы пытались объяснить мир вокруг, Шопенгауэра больше влек внутренний мир человека. Не познав самого себя, не познаешь мир. Этот факт меня поражает своей невероятной очевидностью. Почему же так много философов — а ведь они умный народ — упускает его из виду? Отчасти, думаю, потому, что внешнее изучать проще. Мы подобны пьянице из анекдота, который ищет ключи на освещенной дорожке.

— Вы их тут потеряли? — спрашивает прохожий.

— Нет. Я их потерял вон там, — отвечает пьяница, указывая на темную парковку.

— Так что же вы ищете здесь?

— А здесь светлее.

Но не таков Шопенгауэр. Он искал там, где темнее всего. Можно не разделять его мрачного взгляда на вещи и видеть несовершенства в его метафизике, но в пристрастии к полумерам его не упрекнешь. Он отдается своему делу полностью. Он — героический философ.

* * *

На каждый фетиш найдется равный по силе жупел; на каждую страсть — соответствующая ей неприязнь. Так же было и у Шопенгауэра. Его страстная любовь к музыке породила ненависть к шуму.

Столь частое проявление шума «в стукотне, вколачивании и заколачивании ежедневно причиняло мне муку в течение всей жизни», — пишет он в своей работе «О трескотне и шуме». Особенно ему не нравилось «поистине адское хлопанье бичом» по спине лошади, «неожиданное, резкое, бьющее по мозгу, нарушающее всякую сообразительность и убивающее мысль щелканье». Интересно, ощущал ли любитель животных Шопенгауэр боль лошади в этот момент.

Ночью он подскакивал от малейшего шума и тянулся за заряженным пистолетом, который всегда держал рядом с кроватью[79]. Во Франкфурте он написал письмо директору театра, призывая его срочно что-то сделать с людским гамом: укротить толпу, обить подушками двери и откидные сиденья, словом, хоть что-нибудь. «Музы и зрители будут вам за это благодарны», — писал он.

Шум для Шопенгауэра был не просто раздражителем. Это был барометр характера. Терпимость человека к шуму, полагал он, обратно пропорциональна интеллекту: «Так что, когда я слышу, как во дворе дома часами напролет лают собаки, я сразу все понимаю об их хозяевах».

Тут я согласен с Шопенгауэром. Поезд моих мыслей неустойчив и легко сходит с рельсов. Даже тиканье часов может нарушить мою концентрацию. Фен жены, зловредный мелкий говнюк по имени Bio Ionic Powerlight, способен испортить мне настроение на целый день. Уж не говоря о воздуходувках для листьев.

Недавние исследования показали, что шумовое загрязнение плохо влияет на наше физическое и психическое состояние. Согласно одному исследованию, опубликованному в Southern Medical Journal, чрезмерная зашумленность вызывает «тревожность, стресс, нервозность, тошноту, головную боль, эмоциональную нестабильность, склочность, половое бессилие, перепады настроения, социальную конфликтность, неврозы, истерию и психоз»[80]. Еще одно исследование[81] показало, что звук взлетающих и садящихся самолетов резко повышает кровяное давление и частоту сердцебиения, а также приводит к выбросу гормонов стресса, даже если человек в это время крепко спит.

Шопенгауэр нашел бы в этих выкладках подтверждение своих подозрений, но вряд ли бы остался ими удовлетворен, поскольку они не учитывают еще один вид шума, еще более вредоносный, — ментальный. Ментальный шум не просто раздражает. Он сбивает с пути. В шумной обстановке мы теряем ориентиры — и собственный путь. Забитый почтовый ящик тревожил Шопенгауэра за полтора столетия до изобретения электронной почты.

В своем эссе «О писательстве и стиле» философ предвосхитил отупляющее действие социальных сетей, где голос истины заглушает галдеж неофитов: «Большой ошибкой было бы со стороны того, кто хочет ознакомиться с каким-нибудь предметом, обращаться непременно к самым новым книгам, в том предположении, что науки постоянно идут вперед».

Эту ошибку мы делаем всякий раз, когда бездумно кликаем по ссылкам, словно лабораторная крыса, дергающая за рычаг в надежде получить награду. Что это будет за награда — мы не знаем, но это нам неважно. Подобно жадным читателям, о которых пишет Шопенгауэр, мы путаем новое с хорошим, свежее — с ценным.

Я и сам этим грешу. Я постоянно проверяю и перепроверяю свои цифровые жизненные показатели. В процессе написания этого абзаца я успел посмотреть электронную почту (ничего), залезть к себе в фейсбук (день рождения Полин, не забыть отправить ей открытку), нашел на eBay симпатичный кожаный рюкзак, снова проверил почту (по-прежнему ничего), заказал до отвращения много кофе, повысил ставку на eBay, опять проверил почту (и опять ничего).

Во времена Шопенгауэра вместо интернета были энциклопедии — штука не менее соблазнительная. К чему ломать голову над проблемой, если в книге есть готовое решение? А к тому, отвечает Шопенгауэр, что «все же истина для нас в сто раз ценнее, если она добыта нашим собственным мышлением». Слишком часто, говорит он, люди обращаются к книге вместо того, чтобы обратиться к своим мыслям: «Читать поэтому следует только тогда, когда оскудевает источник собственных мыслей».

Замените «читать» на «лезть в интернет» — и вот вам современный расклад. Мы путаем данные с информацией, информацию со знанием, а знание с мудростью. Такая тенденция тревожила Шопенгауэра. Повсюду он видел, как люди выискивают информацию, которую воспринимают как откровение. «Им не приходит в голову, — писал он, — что знание есть не более как средство для понимания, само же по себе имеет мало ценности или не имеет никакой». Я бы сказал больше. Такой избыток данных — по сути это шум — имеет отрицательную ценность и уменьшает саму вероятность понимания. Отвлекаясь на шум, не услышишь музыку.

* * *

Я бреду обратно в отель, предоставив Штефену Рёперу и печальным архивам Шопенгауэра как-нибудь справляться самим в этом «наихудшем из возможных миров».

На зеленых бульварах Франкфурта, где воздух так мягок и приятен, мир совсем не кажется таким уж скверным. Стоит погожий вечер — именно в такие Шопенгауэр любил делать свой послеобеденный моцион. Я прислушиваюсь к звукам улицы, бессвязным отголоскам тевтонской жизни — и к собственному внутреннему голосу. С тревогой я обнаруживаю, что и он звучит как-то спутанно. Прав был Шопенгауэр. Забейте себе голову чужими идеями — и они вытеснят ваши собственные. Мысленно предписываю себе избавиться от этих непрошеных голосов.

Вернувшись к себе в номер, я решаю — от скуки или по привычке (или в силу некой порочной комбинации того и другого) — зайти в интернет. Бездумно кликаю туда-сюда, и вдруг на меня нисходит озарение: в цифровую эпоху шопенгауэровская Воля воплотилась в виде интернета. Подобно Воле, интернет вездесущ и не имеет цели. Он всегда жаждет и никогда не насыщается. Он поглощает все, в том числе наш драгоценнейший ресурс — время. Он предлагает иллюзию счастья, а дает лишь страдания. Как и Воля, интернет предлагает два способа избежать этой ловушки: путь аскета или путь эстета. Медитация или музыка.

Я выбираю музыку. Конечно же, Россини. Наливаю себе горячую ванну и стаканчик виски. Отпиваю глоточек, закрываю глаза и слушаю. Я следую за мелодией так же, как, должно быть, далай-лама следит за новостями: беспристрастно, но не безучастно. Внимаю, но не реагирую. Пусть музыка омывает меня, теплая и умиротворяющая, словно вода в ванне. Звук без слов. Эмоция без конкретного содержания. Сигнал без шума.

И я понимаю, что в музыке Шопенгауэр находил именно это. Не убежище от мира, но погружение в другой, куда более богатый мир.

Часть вторая. День

6. Радоваться, как Эпикур

Время: 19 часов 35 минут. Где-то в Монтане. Поезд «Эмпайр Билдер» компании «Амтрак», следующий из Чикаго в Портленд, штат Орегон.

Мы путешествуем, чтобы уйти от тирании привычки. Но без распорядка нам, людям, тяжело. Проведя два дня в амтраковском поезде, я отчаянно в нем нуждаюсь. Я читаю, я размышляю. Я читаю о размышлениях, я размышляю о чтении. Прибираюсь в купе, переставляю багаж из одного угла в другой, потом — обратно. Часами я ючусь в хвосте поезда и, выглядывая в маленькое окошко, наблюдаю, как мир убегает назад, словно фильм, который всегда вот-вот закончится, но никак не заканчивается. В основном я жду бодрого амтраковского голоса — мисс Оливер зовет всех в вагон-ресторан.

Ничто не структурирует время лучше еды. Приемы пищи — словно столпы, на которых держится день. Без них время схлопывается, гравитация растет по экспоненте, будто в черной дыре. Это научно доказано!

Есть в состоянии покоя весьма приятно, но, если ешь в пути, — удовольствие возрастает в разы. Есть что-то упоительно-декадентское в сочетании приема пищи и движения. По крайней мере, раньше было.

В 1868 году Джордж Пульман представил первый вагон-ресторан. Он назвал его Delmonico, в честь знаменитого нью-йоркского ресторана. Высокую кухню поставили на рельсы.

Меню было напечатано на шелке, выбор блюд исчислялся десятками, в том числе предлагались устрицы и гренки по-валлийски. Блюда подавали, конечно же, на самом лучшем фарфоре, с бутылочкой «Шато Марго» или игристого «Круг».

В 1869 году корреспондент The New York Times с восторгом писал о своей поездке из Омахи в Сан-Франциско в пульмановском вагоне[82]. Его очаровал стейк из антилопы («Гурман, не пробовавший это? — Ха! Что он знает о наслаждении едой?»), восхитила форель из горных ручьев (в «неповторимом пикантном соусе»). Все это подавали, пишет он, на «столах, покрытых белоснежными скатертями».

Глядя на свой амтраковский обед, я жалею, что разминулся с золотым веком вагонных ресторанов на доброе столетие. Скатерть у меня не белоснежная. Фарфор далеко не лучший. Я не вижу бокалов с игристым «Кругом», хотя не спорю — моя диетическая кола тоже немножко пузырится. Основное блюдо — вроде бы как креветки на гриле с рисом — не вызывает у меня упоенного восторга. Съедобно, но не изумительно[83].

* * *

Всех философов, как и всех подростков, никто не понимает. Это в порядке вещей. И никто из них не может пожаловаться на то, что был столь неверно понят, столь несправедливо оклеветан, как Эпикур — величайший философ удовольствия.

Он родился в 341 году до нашей эры на острове Самос. К философии Эпикур обратился в совсем юном возрасте по самым обычным причинам: у него было множество вопросов и глубокий скептицизм по поводу ответов, получаемых от взрослых. Он изучал великих — особенно Гераклита и Демокрита. Вскоре у него появились собственные ученики, привлеченные очаровательным, доступным стилем обучения. Часто он изъяснялся красочным, впечатляющим языком. Подобно Сократу, Эпикур практиковал так называемую безумную мудрость. Людей нужно было вызволить из транса, в котором они жили, — любыми доступными средствами.

Эпикур ездил туда-сюда по греческому миру — немного пожил в Колофоне (на территории современной Турции), на острове Лесбос, потом в 35 лет поселился в Афинах. Там он приобрел домик под городскими стенами. Домик был тоже окружен стеной, а рядом цвел роскошный сад. Прекрасное место, решил Эпикур, чтобы основать собственную школу. Вскоре школа пополнилась множеством учеников и прославилась под названием Кепос — «Сад».

Сады и философия прекрасно сочетаются. Вольтер, душа французского Просвещения, сказал: «Надо возделывать свой сад». Английский писатель и садовод XVII века Джон Ивлин вторил ему: «Воздух и гений садов способствуют философскому энтузиазму»[84].

Мне это очень нравится. Миру очень нужны философы-энтузиасты. Не студенты-философы и — упаси боже — не эксперты, а энтузиасты, со всей незамутненной сладостью, подразумеваемой под этим словом. Сады, удаленные от мирского шума, порождают именно такой философский энтузиазм.

Саду нужен уход. Наши мысли тоже в нем нуждаются. Человек, который размышляет, — это еще не философ, точно так же как человек, который валяет дурака у себя на заднем дворе, — еще не садовник. Для обоих этих дел — садоводства и философии — требуется взрослая дисциплина и детская увлеченность.

В обоих случаях человек пытается создать — не навязывая его — порядок из хаоса, сохранив при этом оттенок дикости в духе Торо и каплю загадочности. Садовник сотрудничает с природой. Наряжает ее, как сказал Вольтер. Садовник делает свое дело — сажает, поливает, пропалывает, но в конечном итоге судьба сада определяется не этим. Определяется она естественными процессами (и магией, да), происходящими в пределах сада. В философии тоже есть своя магия — при условии, что вы не сидите сложа руки.

* * *

Место очень важно. Место — это хранилище идей. Поэтому-то я и путешествую, и поэтому я сейчас здесь, в Афинах, ищу следы Эпикура и его сада. Легко не будет. Археологи с их инструментами и знаниями все еще не нашли точного расположения. Но это не ослабляет мой философский энтузиазм. Необязательно знать, что ищешь, чтобы это найти. Лучший навигатор — смекалка.

Несколько раз свернув не туда, я нахожу первый ориентир — Дипилон, или «Двойные врата». Когда-то это были главные ворота Афин, самые крупные в античном мире. Века подточили их — теперь это низкая каменная стена, чем-то, должно быть, напоминающая ту, на которой в Филадельфии сиживали Джейкоб Нидлмен с Элиасом, проживая вопросы.

В старые времена стены города разделяли два мира. Выйти за пределы стен значило совершить поступок, пойти на риск, что хорошо знал Руссо. Сегодня район за Двойными вратами — своего рода лимб, зыбкий промежуток между вчерашней доступностью и сегодняшней невозможностью. Автомастерские соседствуют с модными кафе. Я останавливаюсь и прислушаюсь, как сделал бы Шопенгауэр. Из автомастерских доносится ритмичное бряканье, из кафе — поп-музыка. И смех. Люди ищут удовольствия, так же как и во времена Эпикура и задолго до него.

Я останавливаюсь в небольшом проеме между двумя не то чтобы роскошными бетонными зданиями. Через бетон пробиваются несколько неряшливых растений. Садом это не назовешь, но хоть что-то. Пытаюсь представить себе это место 2500 лет назад.

Улицы тогда были запружены народом. Представляю себе в толпе молодую женщину. Зовут ее Фемиста — так сообщают учебники истории. Женщине жить непросто даже в самые лучшие времена, а эти лучшими не назовешь. Ничто не постоянно. Мир потрясла смерть Александра. Старый порядок рухнул, новый еще не образовался.

Представляю себе, как Фемиста осмелилась выйти за городские ворота — вдруг повезет. И вот она замечает какой-то обнесенный стеной участок. На воротах — странная надпись: «Гость, тебе здесь будет хорошо; здесь удовольствие — высшее благо». Фемиста заинтригована. Звучит гораздо привлекательнее, чем в Академии Платона, которая тут неподалеку. Там посетителей встречает строгое: «Не знающий геометрии да не войдет». Переступив через порог, она обнаруживает не только сад, но и небольшое хозяйство — и атмосферу дружелюбия.

Эпикур не случайно выбрал обнесенный стеной сад в довольно отдаленном месте. Находясь в конфликте со стоиками и представителями других философских школ, он призывал своих последователей «высвободиться из уз обыденных дел и общественной деятельности». Участие в политической жизни, считал Эпикур, лишает независимости; это все равно что поручать собственное счастье кому-то другому. Его девиз был «Латэ биосас» — «Живи незаметно». Такая отчужденность выглядела тогда так же неоднозначно, как и сейчас. Те, кто удаляется от мира, всегда навлекают на себя подозрения. Мы смеемся над отшельником, потому что боимся его.

Эпикур нарушал традиции и в других отношениях. В большинство школ принимали лишь мужчин, граждан Афин, тогда как Эпикур был рад вольноотпущенникам и женщинам, таким как Фемиста, которой он посвятил ряд своих работ.

Неудивительно, что отгороженное от мира сообщество, где привечали отщепенцев и вели жизнь, полную удовольствий, навлекло на себя подозрения. Поползли слухи об оргиях и мотовских пирах. Говорили, что Эпикур по два раза в день блюет из-за переедания и «долгие годы не может даже встать с носилок»[85].

Слухи эти оказались необоснованы. Сад Эпикура был ближе к монастырю, чем к борделю. Жили там коммуной, почти без личного пространства. «Пусть в вашей жизни не происходит ничего, о чем вы бы боялись, что узнают соседи», — говорил Эпикур. Никто из его последователей особо не возражал. Скрывать им было нечего.

* * *

Как и другие, кого я встретил на моем философском пути, Эпикур был философом и тела и души. Тело, считал он, заключает в себе величайшую мудрость.

Эпикур был эмпириком. Мир, считал он, мы познаем через чувства, и только через них. Быть может, чувства не идеальны, но другого надежного источника знаний не существует; любой, кто утверждает иначе, либо бредит, либо хочет что-то вам продать.

Сам Эпикур стремился отточить свои чувства до совершенства. Он с пристальнейшим интересом изучал поведение людей. Где бы в Афинах он ни встречал людей — у этих людей всегда было всего достаточно. Достаточно пищи, достаточно денег и, конечно же, достаточно культуры. Почему же они не были счастливы?

Эту тайну Эпикур пытался разгадать, словно врач, которому попался пациент с неизвестными симптомами. Философию, говорил он, следует выдавать подобно лекарству для души. Первые четыре его учения известны под названием «тетрафармакон», или «четверолекарствие»[86]. Философию, как и лекарства, следует принимать через равные промежутки времени, в предписанных врачом дозах. Как и у лекарств, у философии есть побочные эффекты: головокружение, потеря ориентации в пространстве, а иногда и эпизоды мании.

Такой медицинский подход он избрал не случайно. Жизнь Эпикура пришлась на пик развития врачующей философии. В эти времена, известные также как эллинистическая эпоха, философское течение люди выбирали столь же обдуманно, как мы сегодня выбираем супруга или интернет-провайдера. Ставки были высоки. Это вам не выбор университета — Принстон или Стэнфорд. Это выбор на всю жизнь, который определит ваш характер, а значит, и вашу судьбу.

Философские школы объединяли в себе университет, фитнес-клуб, семинар по саморазвитию, а в случае Эпикура еще и коммуну хиппи. Основное внимание учителя уделяли этике. Слово это происходит от греческого слова, означающего характер. Этика была наукой о том, как достичь хорошей жизни — эвдемонии. Иные философы считали, будто такой уровень благости — удел лишь богов и избранных смертных. Эпикур полагал, что он доступен любому. Вникайте в эти учения «днем и ночью», говорил он ученикам, и будете «жить, как бог среди людей».

Осматривая больное тело афинского полиса, Эпикур ставил простой диагноз: мы боимся того, что не вредит, и желаем того, что не является необходимым. Чего мы боимся больше всего? — спрашивал он. Богов и смерти. (Похоже, налоги в античном мире никого особо не тревожили.) Эпикуру было что ответить на оба этих беспокойства. Боги, говорил он, существуют, но дела людей им глубоко безразличны. А как еще? Они слишком заняты своими божественными делами. Боги для Эпикура были чем-то вроде селебрити. Живут роскошной жизнью, чуждой забот, для них всегда забронирован лучший столик.

О смерти Эпикур рекомендует не париться. Умирать, возможно, неприятно, признает он; но эта боль сама себя ограничивает. Вечно она не продлится: либо она отступит, либо ты умрешь. В любом случае бояться нечего.

Мне кажется, что эта идея, как и бóльшая часть философии Эпикура, симпатична в теории, но вызывает много проблем на практике. Богов я не боюсь, но перспектива небытия меня пугает. Думаю, и всегда будет пугать.

Спокойно, говорит Эпикур, наслаждайся! Наслаждение он называет «началом и концом блаженной жизни», лукаво добавляя: «Не знаю, что и помыслить добром, как не наслаждение от вкушения, от любви, от того, что слышишь, и от красоты, которую видишь».

Неудивительно, что Эпикура так недолюбливали. Удовольствие — это подозрительно. Оно прячется где-то в тени, за закрытыми дверями. Говоря о «тайных» или «скрытых» удовольствиях, мы признаем оттенок стыда, присущий этому главному человеческому инстинкту.

Эпикур думал иначе. Именно удовольствие он считал высшим благом. Все прочее — слава, деньги и даже добродетель — нужны были ему лишь как средство достижения удовольствия. «Я плюю на прекрасное и на тех, кто суетно им восхищается», — пишет он в своем обычном провокативном тоне. Удовольствие — единственное, что нужно нам само по себе. Все остальное, даже философия, — это средство его достижения.

Первичность удовольствия, по Эпикуру, самоочевидна. На что реагирует ребенок? На удовольствие и боль. Не нужно специально учить ребенка, что огонь — это горячо, а конфета — вкусно: он уже знает. Искать удовольствия и избегать боли — это так же естественно, так же инстинктивно, как и дышать.

Эпикур определял удовольствие не так, как большинство из нас. Нам кажется, что удовольствие — это присутствие чего-то. Психологи называют это положительным аффектом. По Эпикуру же, удовольствие — это отсутствие чего-то. Греки называли такое состояние «атараксия», буквально — «отсутствие раздражений». То есть удовольствие не в присутствии каких-либо приятных факторов, а в отсутствии беспокойства. Это не противоположность боли, это — ее отсутствие. Эпикур не был гедонистом. Он был, так сказать, «спокоистом»[87].

Некоторые психологи не согласны с ним в том, что он заостряет внимание почти исключительно на избавлении от боли. «Определенно, счастье — это не просто отсутствие всякой боли», — хмыкает Journal of Happiness Studies[88]. До знакомства с Эпикуром я бы с ними согласился. Теперь я уже не так уверен. Если быть с собой честным, я признаю, что больше всего мне хочется не славы, не богатства, а умиротворения, «чистого наслаждения бытием»[89]. Такое состояние почти никак не опишешь иначе, чем в категориях «отсутствия».

Избегать боли — вполне здравый совет, я всецело за. Но не слишком ли это хрупкая основа для философии? Так кажется, только если у вас ничего не болит, считал Эпикур. Представьте: вы упали с лошади и сломали ногу. К вам пришел врач и предлагает вам чашу с виноградом. Что не так? Есть виноград — это удовольствие, не правда ли?

И в подобных абсурдных ситуациях мы то и дело оказываемся, считал Эпикур. Из бездны боли мы выскребаем горсть удовольствия, а потом удивляемся, отчего несчастливы. Некоторые страдают от острой физической боли, другие — от ноющей душевной раны или жить не могут из-за разбитого сердца; но боль есть боль, и, если мы хотим достичь удовольствия, надо с ней бороться. «Мы рождаемся один раз, а дважды родиться нельзя», — говорит Эпикур. Любая человеческая жизнь, по его мнению, — это результат счастливого случая, зигзаг движения атомов, своего рода чудо. Так возрадуемся же!

* * *

Я оставляю место, где предположительно (но это не точно) находился Эпикуров сад, и направляюсь в манящее кафе. Заказываю пиво Mythos и размышляю над эпикурейскими удовольствиями. Эпикур не просто радовался удовольствиям. Он препарировал их. Создавал полную иерархию желаний.

Вверху пирамиды располагались желания «естественные и необходимые». К примеру, стакан воды после перехода по пустыне. Затем шли желания «естественные, но не необходимые»: скажем, бокал простого столового вина после того, как напьешься воды после перехода по пустыне. И наконец, внизу пирамиды находятся желания «не естественные и не необходимые», так называемые «пустые». Это когда требуешь бутылку дорогого шампанского после того, как выпьешь простого столового вина после того, как напьешься воды после перехода по пустыне. Такие пустые желания приводят к наибольшему страданию, полагал Эпикур, так как их сложно удовлетворить. «Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем быть в тревоге, имея золотое ложе и дорогой стол».

Я попиваю пиво — естественно, но не необходимо, — и мысленно составляю перечень разных своих желаний. Результаты меня не радуют. Я трачу слишком много энергии, гоняясь за миражами. Трачу, например, на сумки. Я люблю сумки (в основном портфели через плечо, но также рюкзаки и дипломаты). Как всякая любовь, эта любовь губит меня. Одного взгляда на мою огромную (есть такой грешок) коллекцию сумок хватило бы Эпикуру, чтобы назвать ее в лучшем случае порождением желания естественного, но не необходимого. Да, нам нужно в чем-то носить вещи, но пятьдесят четыре сумки, в том числе винтажные и из замысловатых комбинаций материалов, человеку ни к чему. Хватит обычного рюкзака.

Далее, говорит Эпикур, удовольствия не только бывают разных видов, но и действуют с разной скоростью. Они бывают, по его словам, статические и кинетические. Удовлетворить жажду стаканом ледяной воды — это кинетическое удовольствие. Последующее чувство удовлетворенности — статическое. Иначе говоря, «пью» — кинетическое, «напился» — статическое.

Обычно самыми приятными мы считаем кинетические удовольствия, но Эпикур полагал иначе. Статические он ставит выше, поскольку мы стремимся к ним ради них самих. Они — цель, не средство. «Я ликую от радости телесной, питаясь хлебом и водою, — говорил Эпикур. — Я плюю на дорогие удовольствия не за них самих, но за неприятные последствия их».

Какие именно неприятности последуют, скажем, за обедом из пяти блюд в ресторане «Френч Лондри»? Эпикур говорит и о телесных ощущениях — несварении, похмелье, но в центре его внимания другой, более коварный вид боли — боль необладания. Вы получили подлинное удовольствие от террина из тихоокеанского дикого лосося, но теперь террина нет, и вы хотите его вновь. Свое счастье вы препоручили тихоокеанскому лососю, рыбаку, поймавшему рыбу, ресторану, где ее подают, начальнику, который платит вам достаточно, чтобы вы могли позволить себе этот террин. Теперь вы пленник лососевого террина, ваше счастье зависит от регулярных доз вещества. И все потому, что вы сочли желание необходимым, тогда как оно таковым не было.

Не унывай, говорит Эпикур. Природа позаботилась о тебе на этот случай. Она сделала так, что необходимые желания удовлетворить легко, а прочие — трудно. Яблоки растут на деревьях. Автомобили «Тесла» — нет. Желание — это GPS природы, оно ведет нас к подлинным удовольствиям, прочь от удовольствий пустых.

Предположительно, мы живем в золотой век удовольствия. Столько мучительных соблазнов всего в одном клике: лучшая еда, ортопедические матрасы, сексуальные изыски, гаджеты на любой вкус. Удовольствия, причем любые, — это ловушка, ложная мишень, сказал бы Эпикур. Как любая хорошая ложная мишень, они бросаются в глаза: мы берем их на мушку. Не попадая в цель, мы виним себя, что плохо целились, и пробуем еще раз.

Хватит целиться в ложные мишени, предупреждает Эпикур. И вообще хватит стрелять. «Наше изобилие — не в том, что у нас есть, но в том, что приносит нам радость», — говорит он, добавляя, что при правильном взгляде на вещи и маленьким горшочком сыра можно «пороскошествовать».

У удовольствия, считал Эпикур, есть свой предел, — так же как ясное небо не может стать еще яснее, — но его можно разнообразить. Купить новые туфли или умные часы — значит разнообразить удовольствие, а не усиливать его. Но вся наша потребительская культура исходит из предположения, что разнообразие удовольствий ведет к их увеличению. Это ошибочное уравнение приводит к ненужным страданиям.

Разнообразие удовольствий менее важно, чем мы думаем; то же самое относится и к их продолжительности. Двадцатиминутный массаж не обязательно вдвое приятнее десятиминутного. Нельзя стать вдвое спокойнее. Умиротворение либо есть, либо его нет.

* * *

Кажется, что последователи такой философии не умели веселиться, но это не так. За стенами своего сада эпикурейцы жили простой жизнью, но время от времени устраивали роскошнейшие пиры. Они знали, что роскошь приятнее, если ею наслаждаться изредка, и не отказывались ни от каких удовольствий, попадавшихся на пути. Эпикурейство — это философия принятия, а также тесно связанной с ним благодарности.

Принимая что-то по-настоящему, мы неизбежно ощущаем благодарность. Недавно я познакомился с молодым психологом по имени Роб, и он, по-моему, воплощает в себе эпикурейский взгляд на вещи, даже сам того не зная. Мы с Робом три дня бродили по жутковатой глуши Южной Юты — в рамках эксперимента, чтобы узнать, как природа влияет на здоровье. (Я был у него подопытным кроликом.)

Однажды я заметил, какая у Роба фляга для питья — изящная, эргономичная, она повергла меня почти в такой же восторг, в какой обычно приводят сумки.

— Где ты такую купил? — спросил я у Роба.

— Я не покупал, — ответил он. — Она сама мне попалась.

И так ему попадается многое. Не только фляги для питья: чашки для кофе, фонарики и прочее. По завершении похода мы с Робом обменялись письмами, и он написал мне в том числе: «Где-то час назад, пока я шел по кампусу, мне попалась новая кофейная кружка. Довольно симпатичная и по какой-то загадочной причине еще в упаковке. Я поставил ее у себя в кабинете в компанию к еще пяти кружкам, восьми бутылкам для воды, шейкеру для белковых коктейлей и двум налобным фонарикам. Все это тоже мне случайно попалось. Если это в ближайшее время не прекратится, я смогу пораньше уйти на пенсию и открыть магазин всякой всячины».

Чисто эпикурейский подход! Если на вашем пути встретилось что-то хорошее, наслаждайтесь. Не ищите специально. Хорошее происходит с теми, кто не ожидает, что оно с ними произойдет. Роб не тратил силы на поиск всех этих вещей. Они ему просто попадаются. И всякий раз он за это благодарен.

* * *

В течение нескольких веков после смерти Эпикура его сады расцвели по всему Средиземноморью. Многие следовали учению Эпикура; в отличие от других философских школ, текучка здесь была минимальная. Многие входили в сад, а уходили немногие.

Снаружи в учеников порой летели камни. Учитель стоиков Эпиктет называл Эпикура «сквернословом и скотиной». Эпикурейство, придерживающееся принципов удовольствия, стало угрозой для других философских течений, а особенно для популярной новой религии под названием христианство. В конце концов церковь победила. На многие столетия эпикурейство почти исчезло.

А затем в 1417 году отважный ученый по имени Поджо Браччолини, разыскивавший на юге Европы утраченные сокровища античных времен, обнаружил единственный сохранившийся экземпляр труда «О природе вещей» римского поэта Тита Лукреция Кара, подлинный эпикурейский трактат. В 1473 году эту вещь одной из первых отпечатали с помощью нового изобретения — механического печатного пресса.

Идеи Эпикура — идеи удовольствия, простоты и хорошей жизни — нашли новую благодарную аудиторию, располагавшуюся от Франции до американских колоний. В 1819 году уже удалившийся от дел Томас Джефферсон заявил: «Я тоже эпикуреец»[90]. В письме к другу он объясняет: «Я рассматриваю подлинные доктрины Эпикура (а не приписываемые ему) как содержащие все рациональное в философии нравственности, что Греция и Рим оставили нам».

С учением Будды Джефферсон был знаком не так хорошо, но аналогии с Эпикуром здесь потрясающие. Оба считали желания корнем всех страданий. Оба считали конечной целью умственных изысканий спокойствие. Оба ощущали потребность в сообществе единомышленников: для Эпикура — его сады, для Будды — сангха. И обоим явно нравилось число четыре. Будда сформулировал «четыре благородные истины», Эпикур — свое «четверолекарствие».

Возможно, все это не просто совпадения. Два философа, оказавшие влияние на раннего Эпикура, — Демокрит и Пиррон[91] — побывали в Индии и посещали там буддийские школы. Возможно, Эпикур узнал от них об учении Будды. А может быть, два учителя шли разными путями, но прибыли к одной и той же цели.

* * *

Сегодня эпикурейский сад, как и почти все остальное, переместился в интернет. В интернете-то я и познакомился с Томом Мерлом. Я специально его не искал. Он мне сам попался.

Том — эпикуреец с большой буквы Э. Он живет по исконным заповедям философа. Его дом в Напе — калифорнийском городе, эпикурейском с маленькой буквы э: здесь это слово — синоним кулинарной роскоши. Как же он совмещает прописную и строчную буквы? Именно этот вопрос я первым записываю в блокнот. Но вопросы — они как чипсы (или как сумки): одного всегда мало. Раз — и я уже исписал в блокноте десяток страниц. Эпикур, идеолог простой жизни, меня бы не одобрил.

Я понимаю, что все мои вопросы сводятся к следующему: как может мертвый грек, любитель ругаться и плеваться, живший в саду и практиковавший радикальную простоту, быть актуальным в современном сложном мире хай-тека?

Я проехал полмира — от Афин до Напы, чтобы вместе с Томом отправиться обедать. Я предоставляю выбрать место ему отчасти потому, что он лучше знает город, но в основном потому, что мне любопытно, какое эпикурейство он выберет — с маленькой или с большой буквы Э. Он предлагает встретиться в центре города и пройтись до ресторана.

Тому 73 года, но выглядит он лет на десять моложе. На нем темные очки, которые он не снимает даже в тени, и шелковая сорочка с узором из цветных винных бутылок. Тому явно нравится его загорелая кожа. Мне он симпатичен. Пока мы идем, я в порядке смол-тока расспрашиваю о жизни в Напе.

Тому нравится здесь жить, хотя он устает от внешнего лоска, избытка красивых людей, а также прискорбной нехватки шероховатостей.

Шероховатости — это важно, соглашаюсь я. Нельзя доверять месту, где нет шероховатостей.

Том подводит нас к маленькому кафе. Меню здесь простое, недорогое. Эпикурейство с большой Э. Я заказываю сэндвич под названием «Лесной пожар» — меня привлекает сыр Оахака в его составе, а также вспоминается эпизод из жизни Торо, о котором я как-то читал. Они с другом однажды случайно подожгли изрядный участок уолденских лесов, отчего сильно огорчились.

— Что-нибудь из напитков? — спрашивает женщина, принимающая заказ.

Я смотрю на часы: одиннадцать утра.

— Рановато для вина, да? — спрашиваю я.

Женщина с Томом обмениваются понимающими взглядами. У нас тут турист. В Напе для вина никогда не рано и никогда не поздно.

По совету Тома я заказываю пино нуар. Мы устраиваемся за столиком на улице. Солнце приятно пригревает, небо — безупречной калифорнийской синевы. Ни малейших признаков шероховатостей. Мимо проезжает «Тесла».

В ожидании еды я берусь за первый вопрос — а тот, пока я отвлекся, снова распался на вопросы.

— Как вы пришли к Эпикуру, — спрашиваю я Тома, — или это Эпикур пришел к вам?

Том объясняет, что всегда был «идейным человеком». В университете он интересовался философией, но лишь в магистратуре углубился в нее по-настоящему. Это было в 1960-е. Хорошее время для людей идей.

Том читал Спинозу, Канта и прочих, но его притягивал Эпикур и его акцент на удовольствиях.

— Для меня удовольствие — нечто всеобъемлющее, даже в большей мере, чем счастье, — говорит он мне, потягивая вино.

Том никогда не устает разрушать мифы об Эпикуре. Философ не был обжорой. Он был бы в ужасе, если бы узнал, что его именем назвали кулинарный сайт. Он высоко ценил простую жизнь. Низко висящие плоды вкуснее всего.

Я вслух задумываюсь о том, как Том объединяет идею простой жизни с реальной жизнью в Напе, где низко висящим плодом, скорее всего, будет изысканный виноград, из которого сделают бутылку мерло за двести долларов, а крыша над головой запросто может обойтись в миллион.

— Это непросто, — соглашается Том, — но возможно. Просто нужно все правильно рассчитать.

При слове «рассчитать» я вздрагиваю. Расчеты, математика, геометрия — все это для меня явления того же порядка, что боги и смерть: то, чего я боюсь. В Академию Платона меня бы и на порог не пустили.

— Любые удовольствия — это хорошо, — говорит Том, — а любая боль — это плохо, но это не значит, что боли всегда следует предпочесть удовольствие. Иные удовольствия в будущем оборачиваются болью, поэтому их лучше избегать. Боль от рака легких весомее, чем удовольствие от курения. Точно так же иная боль может привести к удовольствию в дальнейшем, и она для человека полезна. К примеру, боль в мышцах во время тренировки.

Как бы странно это ни звучало, путь к удовольствию можно спланировать с позиций разума, учил Эпикур. Если мы несчастливы — это не потому, что мы ленивы или ущербны. Просто мы допустили ошибку в расчетах. Нам не удалось спланировать все разумно, трезво оценивая удовольствие и боль.

Том постоянно рассчитывает, «проверяет удовольствие», по его словам. Чего в каждом случае получится больше — удовольствия или боли?

Вот на днях, рассказывает Том, он узнал, что в Сан-Франциско привозят театральную постановку, которую он мечтал увидеть. Поехать? На одной чаше весов — удовольствие от просмотра; на другой — боль от цены билета и ада калифорнийских трасс. И вот в конце концов Том решил, что да, удовольствие здесь перевешивает боль. И купил билеты.

— Чистых удовольствий в мире очень мало, — говорит он. — Поэтому-то эта философия для меня в самый раз. Я человек очень нерешительный.

Меня необходимость выбора тоже фрустрирует. Причем, что удивительно, речь идет не о глобальном жизненном выборе («чем мне заняться в жизни?»), а о мелочах: заказать гватемальский или суматранский кофе? В корне моей нерешительности, догадываюсь я, лежит страх. Страх сделать неверный выбор. Выбрать хорошее вместо лучшего.

И вот, пока мы с Томом попиваем пино нуар, я начинаю понимать, в чем привлекательность эпикурейства. Но меня все еще кое-то беспокоит — я про атараксию, отсутствие душевных раздражителей, которую Эпикур считал высшим благом. Это похоже на некую пассивную форму удовольствия. Что не так с тем, чтобы активно удовлетворять свои желания? Я спрашиваю об этом у Тома.

— Вот посмотрите на эту картошку фри, — говорит он, размахивая в воздухе ломтиком, как волшебной палочкой.

— Так, — говорю я, не совсем понимая, к чему он.

— Желание получить картошку фри начинается с боли. У вас нет желаемого. Вы жаждете. Ищете. У вас словно чешется в этом месте.

— Так удовольствие — это почесать там, где чешется?

— Да, но вам не суждено его достичь, потому что всегда появится еще какая-то боль, зачешется еще где-то и придется там тоже чесать.

Звучит ужасно. Бесконечный цикл зуда и чесания. У меня уже все зачесалось. Мы пробуем икру, и это приятно, что хорошо; но потом нам снова захочется икры, и это проблема. Вкус икры никогда не сравнится по силе с болью от неудовлетворенного желания. Начиналось как удовольствие — в итоге превратилось в боль. Единственный выход — свести такие желания к минимуму.

Как и следовало ожидать, разговор сворачивает к вину. Я предполагаю, что Том, как истинный житель Напы, своего рода винный сноб. Я ошибаюсь. Том Мерл, житель Напы, энолог-любитель, совладелец кейтеринговой фирмы под названием «Великолепие в траве», пьет «Ту Бак Чак»{5}. Это вино делает Чарльз Шоу, оно продается по два доллара за бутылку — и хорошо продается.

— Серьезно, Том? Эта бормотуха?

— Столовое вино, и вполне неплохое. Тратить тридцать пять долларов на то, что проглотишь и не вернешь, просто глупо. Чарльз Шоу не зря так успешен. «Ту Бак Чак» — приличное вино. Я называю это «достаточно хорошим».

— Достаточно хорошим?

— Ну да. Я бы сказал, достаточно хорошего достаточно. С ним у вас остается время на более важное в жизни. Кроме того, кому малого недостаточно, тому ничего не достаточно, — говорит Том словами Эпикура.

Я замираю, не допив глоток. А сколько это — достаточно? Я нечасто задавал себе этот вопрос. Я всегда исходил из того, что ответ — «больше, чем есть сейчас». А выходит, что «больше» — это непостоянная величина. Психологи называют это «гедонистической адаптацией». Этот нюанс человеческой натуры объясняет, почему третье крем-брюле никогда не бывает таким же вкусным, как первое или второе. И почему новая машина, тест-драйв которой привел нас в восторг, через месяц езды наскучивает. Мы привыкаем к новым удовольствиям, и в какой-то момент они уже не так новы и не так прекрасны.

Особенно мы восприимчивы к так называемому «ещенемножеству». Для счастья нам не надо намного больше — денег, успеха, друзей. Лишь еще немножко. А получив это «немножко», мы, поразмыслив, приходим к выводу, что нужно… еще немножко. Мы не знаем, когда бывает достаточно.

«Достаточно хорошо» не значит отказа от амбиций. «Достаточно хорошо» — это не упадничество. Это знак большой благодарности в адрес всего, что с вами происходит. Не только лучшее — враг хорошего. Также хорошее — это враг достаточно хорошего. Следуйте доктрине «достаточно хорошего» достаточно долго — и с вами произойдет кое-что прекрасное. Слово «достаточно» в какой-то момент отпадет, словно сброшенная кожа змеи, и останется просто — «хорошее».

* * *

Одним из величайших удовольствий в жизни Эпикур считал дружбу. «Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее — это обретение дружбы», — сказал он. Друзья, добавляет он, необходимы для совместной трапезы — например, как у нас с Томом. Ведь «нажираться без друзей — дело льва или волка».

Казалось бы, такой акцент на дружбе противоречит принципу «удовольствие — высшее благо». Ведь настоящая дружба — это когда ставишь радость друга выше собственной. Разве это не идет вразрез с гедонистической математикой? Нет, говорит Эпикур. Дружба в целом облегчает боль и способствует удовольствию. Какую бы боль ни несла в себе дружба — удовольствий в ней заведомо больше.

Мне приходит в голову, что мы с Томом переживаем сейчас подлинно эпикурейский опыт. Простая еда с достаточно хорошим вином. Роскошь дружбы, свободное время. Радость отсутствия боли, атараксии. Я отмечаю приятное состояние духа, но не слишком углубляюсь в него, чтобы не пасть жертвой парадокса удовольствия. Созерцать счастье — значит утратить его.

Перед прощанием я прошу Тома посоветовать кофейню. Я надеюсь, что он посоветует какое-нибудь необычное здешнее местечко, где подлинные любители своего дела с любовью готовят каждую чашку. Особенное место.

— Там дальше по улице есть «Старбакс», — отвечает он.

Я разочарован, но останавливаю себя и мысленно спрашиваю: «Как бы поступил Эпикур?» Конечно, пошел бы в «Старбакс». Так я и делаю.

Это не особенное место. Здешние бариста не влюблены без памяти в свое дело. Здесь нет ничего необычного. Это место достаточно хорошо.

Иначе говоря — идеально.

7. Обращать внимание, как Симона Вейль

Время: 8 часов 24 минуты. Железнодорожная станция Уай, Великобритания. Жду посадки на поезд Southeastern Limited на Эшфорд. Общее время в пути: семь минут. Общее время ожидания: девять минут.

Время раннее, станция очень милая. Простое деревянное здание, чуть поэффектнее сарайчика, веет атмосферой добросердечной общности и неброского успеха. Маленькая доска объявлений сообщает, что в следующий четверг будет встреча местного книжного клуба и было бы хорошо, если бы гости принесли картофельный салат или сконы{6}. Еще поблизости есть табличка, извещающая, что Уай — «район особой природной красоты». Так и есть. Изумрудно-зеленые бескрайние луга и гряды холмов.

Сидя в небольшом зале ожидания, я проникаюсь изумительной нелепостью этого термина. Зал ожидания. Зал, построенный с единственной целью — бездействие под названием ожидание. Я покачиваюсь на каблуках. Смотрю на часы. Еще восемь минут. Изучаю содержимое небольшой библиотеки — всего несколько полок изрядно потрепанных томиков в мягких обложках.

Рассматриваю небольшое табло отправлений. Еще семь минут. Переминаюсь с ноги на ногу. Прохаживаюсь туда-сюда. Нащупываю в кармане билет: Уай — Эшфорд, туда-обратно. Английское выражение return journey мне симпатичнее американского round trip. Round trip звучит как-то одутловато, бессмысленно.

Еще раз смотрю на табло отправлений. Шесть минут. Вздыхаю. Ну чем заняться вот в такой промежуток времени? Слишком мало, чтобы сделать что-то полезное, но слишком много, чтобы оно быстро прошло. Я понимаю: шесть минут — это ерунда. Но время накапливается. Я читал в The Daily Telegraph, что средний британец за всю свою жизнь стоит в очереди шесть месяцев.

Шесть месяцев — не мгновение. Шесть месяцев — это бóльшая часть беременности. Шесть месяцев — краткий брак или долгая интрижка. Шесть месяцев — изрядный кусок жизни. И это только очереди. Еще нам приходится ждать, пока закипит вода, пока врач примет нас, пока загрузится сайт, пока наконец возьмет трубку сотрудник колл-центра, пока сварится кофе, пока заснет ребенок, пока рассосется пробка, пока найдется нужное слово, пока дочь, которая сроду так поздно не возвращалась домой, в конце концов переступит порог дома, пока приготовится попкорн, пока замерзнут кубики льда, пока растает снег.

Шесть минут. Будь у меня больше, я бы почитал[92]. Я захватил с собой кое-что почитать в мою краткую поездку по железной дороге. Сборник хокку и труд Сенеки «О скоротечности жизни». Примерно через 2000 лет Сенеке вторит Феррис Бьюллер в свой выходной день: «Жизнь летит очень быстро. Если время от времени не останавливаться и не оглядываться, и вовсе все упустишь».

Скорость порождает нетерпение. Наше умение ждать ослабевает по мере ускорения жизни. Чего интернет такой медленный? Где уже моя пицца? Нетерпение — это жадная жажда будущего. Терпение — это щедрость в отношении времени.

Далекая точка постепенно растет, и вот наконец локомотив Southeastern прибывает на крошку-станцию Уай, и я вхожу в вагон — с хладнокровной решимостью. Устраиваясь у окна, я уже готов взглянуть на часы, но останавливаю себя. Вместо этого я смотрю в окно и жду.

Поезд набирает скорость. С каждой пролетевшей секундой я чуть-чуть ближе к Эшфорду, где нашла свое упокоение женщина-философ, много размышлявшая об ожидании и времени и по иронии судьбы (мне иногда кажется, что к философам судьба особенно иронична) так мало времени получившая для себя самой.

* * *

Философия ни с кем не церемонится. Она ставит задачи. Выдвигает требования. Лучшие философы — самые требовательные. Сократ требует от нас подвергать сомнению предположения, особенно наши собственные. Марк Аврелий — чтить свой долг.

Завет Симоны Вейль проще, но не легче. Она предписывает нам обращать внимание. И не какое попало внимание. Вейль понимает внимание не так, как все, кого я читал раньше.

Я рассматриваю черно-белую фотографию Симоны Вейль. Ей здесь, должно быть, чуть за двадцать. Первым делом я замечаю черные как смоль волосы, густые и непослушные, потом очки — почти комичные в своей массивности. Вся она — это волосы и очки, думаю я.

А потом замечаю глаза. Темные, спокойные, они одновременно излучают тепло и яростную, сверхъестественную мудрость. Это раненые глаза. Серьезные. Напоминающие о Торо. Их замечали все. Один из друзей вспоминал «пронзительный взгляд сквозь толстые очки». Другого поражало то, как «в ее присутствии любая „ложь“ испарялась… ее обнажающий, разрывающий, разорванный взгляд хватает и обезоруживает»[93].

Она одета во что-то просторное, неизящное, ведь она всю жизнь совершенно не интересовалась модой. Носила потрепанную, всегда черную одежду и туфли без каблука. «Натуральная оборванка», — вспоминает один приятель. «Средневековая отшельница», — говорит другой.

Философиня не стремилась быть в центре внимания. Она хотела видеть, но не быть видимой. Работала ли она на фабрике или ехала в поезде, главное, чего она хотела, — это анонимность, «слияние с толпой и исчезновение в ней, чтобы люди могли показать себя такими, какие есть», говорила она. Но она все равно всегда выделялась. Как же еще? Интеллектуалка. Неуклюжая. Еврейка.

Вейль родилась в Париже в 1909 году в принципиально светской высокоинтеллектуальной семье. С юных лет она находила утешение и вдохновение в книгах. К четырнадцати годам она знала наизусть многие из «Мыслей» Блеза Паскаля. Читала в оригинале труды на санскрите и ассиро-вавилонском языке. («Такой до смешного простой язык!» — говорила она подруге.) Целыми днями могла обходиться без еды или без сна.

В школе Симона училась отлично, но никогда не ценила знания ради самого знания. «Единственная серьезная цель учебы в школе — тренировка внимания», — говорила она. Именно это простое слово — «внимание» — задало смысл ее жизни. Стало связующей нитью всей ее обширной философии и самой жизни.

* * *

Умение обращать внимание, наряду с умением ходить вертикально и открывать банки с огурцами, — это то, что делает нас людьми. Любое блестящее научное открытие, любое великое произведение искусства, любой добрый жест — все это происходит из момента незамутненного, самоотверженного внимания.

Внимание — это важно. Оно формирует нашу жизнь, более чем что-либо прочее. «Реальность — это то, на что обращено наше внимание в данную минуту»[94], — сказал американский философ Уильям Джеймс. Что-либо существует для нас, лишь если мы обратили на это внимание. И это не метафора. Это факт. Как показывают многие исследования, мы можем просто не видеть то, на что не обратили внимания[95].

Качество нашего внимания определяет качество жизни. Вы — это то, на что вы решили обратить внимание. И что еще важнее — как вы обращаете внимание. Если оглянуться на прожитое — какие воспоминания соберутся на поверхности? Быть может, что-то важное: например, день свадьбы; а может, что-то незначительное — неожиданно задушевный разговор с человеком, стоящим за вами в невыносимо долгой очереди на почте. Высока вероятность, что это будут моменты, когда вы были наиболее внимательны. Наша жизнь — не меньше и не больше, чем сумма схваченных моментов. «Высочайший экстаз, — писала Вейль, — это максимально сосредоточенное внимание».

В эти редкие моменты мы входим в такое состояние ума — состояние души, — которое Вейль называет «полнотой внимания», а психолог Михай Чиксентмихайи — «потоком». В состоянии потока человек теряет всякое самоосознание, иначе ощущает время, острее чувствует реальность. Все кажется реальнее реального. В отличие от многого другого в жизни, состояние потока «столь плодотворно, что к нему стоит стремиться ради него самого»[96], утверждает Чиксентмихайи.

Люди в состоянии потока не поглощены собой, потому что их «я» исчезает. Нет музыканта — только музыка. Нет танцовщицы — только танец. Вот как описывает свой поток страстный любитель моря: «Забываешь сам себя, забываешь все на свете и видишь лишь, как лодка играет с морем, как играет море вокруг лодки, и больше ничего, ничего, что не нужно для этой игры»{7}[97]. И не обязательно, чтобы попасть в поток, переплывать океан или взбираться на Эверест. Просто нужно быть внимательнее.

* * *

Если внимание так важно, можно подумать, что философы только им и озабочены. Но они всегда обращали на внимание мало внимания. Может, они находят внимание как объект исследования слишком очевидным или слишком туманным. Может, им самим недостает внимания.

На протяжении столетий лишь нескольким философам удалось просидеть спокойно достаточно долго, чтобы приступить к этому предмету. Отец современной философии Рене Декарт считал внимание своего рода «волшебной лозой» разума — инструментом, позволяющим отличать сомнительные идеи от «ясных и отчетливых», не вызывающих сомнения. Автор знаменитых слов «Я мыслю, следовательно, я существую» также, весьма многословно, сказал вот что: «Я обращаю внимание, следовательно, я могу преодолевать рамки сомнений». Не так эффектно звучит, но, вероятно, более точно.

По мере приближения ХХ века предмет внимания становился все более раздробленным и хаотичным. Иные мыслители заключали даже, что внимания вообще не существует (а кто-то и теперь так думает). Как писал английский философ Фрэнсис Брэдли, «не существует первичного акта внимания, нет конкретного акта внимания и вообще не бывает каких-либо актов внимания»[98].

Чепуха, сказал Уильям Джеймс, вступая тем самым в бурные воды хаоса: «Все знают, что такое внимание. Это овладение разумом в ясной и яркой форме одним из тех объектов или последовательностей мысли, что кажутся возможными одновременно с другими им подобными»[99]. Предвосхищая тяготы многозадачности, Джеймс предупреждал, что для внимания требуется не только сосредоточиться на каком-то аспекте реальности, но и игнорировать остальные.

Современное восприятие внимания родилось в 1958 году. Именно тогда британский психолог Дональд Бродбент сформулировал «фильтрационную модель внимания» (она же «модель бутылочного горлышка»). Мир обдает наши органы чувств данными, словно водой из пожарного шланга. Способность мозга обрабатывать эти данные ограничена, поэтому он и использует внимание как инструмент выделения приоритетов в этом потоке информации. Так он управляет пожарным шлангом.

Убедительная теория, интуитивно кажущаяся верной. Внимание, полагаем мы, подобно банковскому счету, с которого мы снимаем средства, или компьютерному жесткому диску ограниченного объема. Всем нам знакомо ощущение переполненности, излишка информации. Ее так много, что мы перестаем ее усваивать. Ряд исследований показывает, что мы склонны переоценивать собственную способность к многозадачности[100].

Тем не менее в истории немало персонажей с незаурядной способностью сосредоточивать внимание. К примеру, Наполеон и Уинстон Черчилль могли легко поддерживать несколько разговоров и выполнять несколько задач одновременно. Согласно Алан Олпорт, экспериментальному психологу из Оксфорда, наша способность к концентрации бесконечна: «Верхняя граница этого умения не определена — ни в целом, ни в рамках конкретных сфер мышления»[101]. Как напоминает нам Руссо, часто то, что мы считаем естественным, что, как нам казалось, «всегда так и было», — это всего лишь состояние дел на текущий момент. Частность, маскирующаяся под общую истину.

* * *

Из болезненного ребенка Симона Вейль выросла в болезненную молодую женщину. В тринадцать лет у нее начались приступы острых, изнуряющих головных болей, терзавших ее всю оставшуюся жизнь. Порой, чтобы вынести боль, она зарывалась головой в кучу подушек. Не помогал и ее аппетит как у птички. Порой она целыми днями ничего не ела. Возможно, у нее была анорексия.

Все в семье Вейль страдали гермофобией — боязнью микробов. (Один из их близких друзей был врачом-бактериологом, но он не мог на них повлиять.) Мать Симоны настаивала, чтобы дети мыли руки по несколько раз в день, открывали дверь локтем и ни за что никого не целовали. Неудивительно, что выросшая Симона приходила в ужас от одной мысли о физическом контакте. Письмо к подруге она однажды закончила так: «Целую нежно и без малейшего опасения заразиться».

Хотя Вейль и была очень одаренным ребенком, она ощущала себя в тени своего брата-вундеркинда Андре, в будущем одного из самых выдающихся математиков в Европе. Родители, само собой, предпочли бы иметь еще одного сына-гения. Иногда они называли дочь «Симон» или «наш сын номер два».

С юных лет Вейль чувствовала чужую боль как свою собственную. Когда ей было шесть лет, разразилась Первая мировая война, и девочка объявила об отказе от сахара, ведь «у бедных солдат на фронте его тоже нет». Позже, молодой женщиной, она отказывалась от отопления в квартире из солидарности с рабочими, которые не могли себе позволить печное топливо. Принципиально спала на жестком полу. Некоторое время работала на сборе винограда, потом — на фабрике, выполняя самую утомительную работу на сборочной линии. «Страдания других вошли в мою плоть и мою душу», — писала она.

Услышав о голоде в Китае, Вейль разрыдалась. Это произвело глубокое впечатление на ее коллегу-философа Симону де Бовуар. «Я завидовала ей — ведь ее сердце могло биться за весь мир»[102], — вспоминала она. Две Симоны, два гиганта французской философии XX века, две женщины в среде, которая была и во многом до сих пор остается мужской, встретились в 1928 году во внутреннем дворе Сорбонны. Особо они не поладили.

Радикальная эмпатия Вейль позволяет объяснить ее радикальные взгляды на внимание. Она не считала его механизмом или техникой. Внимание для нее было моральной добродетелью, такой же, как, скажем, мужество или справедливость, требующей такой же самоотверженности. Внимание не способ стать продуктивнее, лучше как сотрудник или как родитель. Быть внимательным нужно потому, что это правильно, нравственно верно.

В своей самой мощной и щедрой ипостаси внимание именуется любовью. Внимание — это любовь. Любовь — это внимание. Это одно и то же. «Тем, кто несчастлив, в этом мире нужно лишь одно: те, кто смогут дарить им свое внимание», — пишет Вейль. Лишь уделяя кому-то свое внимание, полностью, не рассчитывая на ответную услугу, мы приобщаемся к этой «редчайшей и чистейшей форме щедрости». Именно поэтому так больно, когда во внимании отказывает родитель или возлюбленный. Мы понимаем, что за отказом во внимании стоит отказ в любви.

В конце концов нам и дать-то нечего, кроме внимания. Все прочее — деньги, похвала, советы — все это лишь его слабая замена. И даже время. Уделять кому-либо время, но не внимание — самое бессердечное мошенничество в мире. Дети понимают это инстинктивно. Притворное внимание они чувствуют за версту.

Чистое внимание — это нелегко, соглашается Вейль: «Дарить внимание страждущему — умение очень редкое и сложное, почти чудо; да просто чудо и есть». Первое, что хочется сделать при столкновении с чужим страданием, — отвернуться. Найти причину. Мы ведь заняты. Мне случалось при виде честных людей, собирающих деньги на безусловно благое дело, все же переходить на другую сторону улицы. Видя такую женщину — в руке планшет, на лице улыбка, — я весь сжимаюсь, стыдясь не своей жадности, а скорее своей неспособности оказать внимание, взглянуть боли в лицо.

А ведь требуется не так много, замечает Вейль. Облегчить душу человека и даже изменить его жизнь может простой вопрос: «Что у тебя на сердце?» Эти слова так сильны, говорит Вейль, потому что они признают страдальца «не только как еще один экспонат в коллекции или как представителя категории „неудачников“, а просто как человека, такого же, как мы, но однажды помеченного знаком горя».

Недалеко от моего дома в городе Силвер-Спринг, штат Мэриленд, есть оживленный перекресток. И почти всегда, в особенности же по воскресеньям, на разделительном островке посреди перекрестка стоит пожилой афроамериканец по имени Чип. Тщедушное тело опирается на трость, в одной руке — пластиковый стаканчик, в другой — картонка. На картонке написано просто «Чип». Без истории. Без жалостливого текста. Имя — и все.

Сейчас я замечаю Чипа, но так было не всегда. Первой мне его показала дочь, которой было тогда десять лет. И теперь всякий раз, когда мы проезжаем этот перекресток, она кричит: «А вон Чип!» — и требует, чтобы я дал ему доллар-другой.

Подлинное внимание состоит в том, чтобы не просто заметить Другого, но и признать его, выказать ему уважение. Важнее всего это умение в медицине. Замученный работой врач скорой помощи заметит, что пациенту больно, снимет боль и устранит ее причину, но внимания пациенту не даст. Пациент — осознает он это или нет — чувствует себя обманутым.

Моя мама недовольна своим кардиологом. Он профессионал, окончил лучшие учебные заведения. Но внимание — не его конек. «У меня такое чувство, что я могу перед ним упасть замертво, а ему будет все равно», — сказала мне как-то мама. И теперь она ищет другого кардиолога. Повнимательнее.

* * *

Я в Лондоне, на вокзале Сент-Панкрас. Тут шикарно. Все сверкает, переливается и обещает сладкую жизнь. Этот вокзал, как и многие другие, совмещает в себе функциональность и эстетику. Mi-usine, mi-palais, «полуфабрика, полудворец»[103]. По примеру Хрустального дворца, в котором с успехом прошла Всемирная выставка 1851 года, во многих городах главное помещение железнодорожных станций начали отделывать сталью и стеклом, а фронтоны — граненым камнем.

Так и появился этот парадоксальный архитектурный феномен, подобный двуликому Янусу, призывающий нас задуматься. Неудивительно, что Витгенштейн сказал, что единственное место, где можно разобраться в философской проблеме, — это железнодорожная станция. Она сама — философия, воплощенная в камне и стали. Двойственный смысл станции — искусство и коммерция — напоминает нам о том, что подчас необходимо умещать в голове две парадоксальные мысли одновременно. Станция — это завод; станция — это дворец. И то и другое верно. Одно не опровергает другое.

Больше всего я люблю центральный вокзал в Антверпене. Если сравнивать вокзалы с соборами, то антверпенский — это собор Святого Петра в Ватикане. Стремительно взмывающие своды, полированный мрамор — все то же ощущение величия, которое посещает в подобных зданиях. То чувство, когда одновременно ощущаешь себя крошечным и огромным. Именно на этой станции я склонен особенно уделять всему внимание.

Вокзалы я люблю все, даже самые уродливые. Все равно в уродстве трудно превзойти нью-йоркский Пенсильванский вокзал — крысиную дыру с убогими залами и низкими потолками. Однако как человек, изучающий людские причуды, я не могу не удивляться тому, до чего странная процедура — садиться на поезд. Платформу, с которой отправится состав, не объявляют до последнего, предоставляя пассажирам нервно перебирать в руках билеты и сжимать стаканчики с латте. Некоторые рискуют и пытаются угадать платформу, словно игрок в рулетку, ставящий все на «32 красное». Другие в приступе выученной беспомощности потерянно пялятся в пол.

Железнодорожные станции — даже самые плохие — всегда полны жизни. Аэропортам — даже самым лучшим — это недоступно. Вокзалы — это площадки для тренировки внимания. И так было всегда. На одной картине 1862 года отражена суетная атмосфера вокзала. Так она и называется — «Железнодорожный вокзал», кисти художника Уильяма Фрита, которому удалось запечатлеть суматошную сцену, а точнее, сразу несколько сцен, разворачивающихся на платформе. Носильщики — молодые румяные парни — загружают огромные чемоданы на крышу поезда. Пассажир поправляет ошейник одной из двух своих собак. Вот готовится к посадке свита молодоженов, в том числе толпа подружек невесты. Два детектива из Скотленд-Ярда арестовывают преступника. Бородатый мужчина в меховой накидке — венецианский аристократ — торгуется с извозчиком.

Я рассматриваю картину, и мое внимание рассеивается. Распыляется. Но такова ведь природа внимания, не правда ли? Оно подобно дикой кошке, львице из саванны, которую необходимо «захватить», не нам самим — а чему-то извне, словно скотленд-ярдовским детективам, заковывающим беглеца в наручники. Может быть. А может быть, и нет.

Сегодня на станции Сент-Панкрас не встретишь венецианских аристократов или подружек невесты в викторианских нарядах. Но зал отправления, билетные кассы, кафе — все это по-прежнему излучает потоки энергии. Пусть вокзал и называют «станцией», ничего стационарного в нем нет. Все пребывает в движении.

Всё, кроме меня. Я угнездился в небольшой кофейне. Заказываю ужасно дорогой эспрессо и усаживаюсь так, чтобы наблюдать за происходящим.

Из сумки — шикарной сумки из вощеного холста и кожи — я достаю сборник Вейль и открываю его на эссе «Размышления об использовании учебных занятий в воспитании любви к Богу». Забавное название. Вейль была человеком глубоко духовным — вопреки духу времени — и многие свои идеи облекала в религиозную форму. Ее работы ценил папа римский Павел VI. Но, вообще говоря, чтобы оценить мудрость Симоны Вейль, не нужно быть ни папой, ни даже верующим. Прожженный безбожник Альбер Камю называл ее «единственной великой душой нашего времени»[104]. Попав в ее парижскую квартиру, он целый час провел там в размышлениях, прежде чем отправиться в аэропорт на рейс в Стокгольм, где ему вручили Нобелевскую премию по литературе.

Эссе, которое я открыл, короткое — всего восемь страниц, но читаю я его долго. Начинаю, останавливаюсь, начинаю снова. И всякий раз мне открываются новые смыслы — словно разноцветные отблески кристалла, на который по-разному падает свет. Эти слова обличают, требуют. Первым делом Вейль сообщает мне, что я ничего не знаю. Внимание — это не то, чем я его считаю.

Внимание — это не сосредоточенность. К сосредоточенности можно призвать извне («Слушайте меня, дети!»), ко вниманию — нет. Задумайтесь, что происходит с телом, когда мы сосредоточены. Челюсть напряжена, глаза чуть прищурены, брови нахмурены. Подобную мышечную активность Вейль находила смешной.

Сосредоточенность сковывает. Внимание освобождает. Сосредоточенность утомляет. Внимание освежает. Сосредоточенность — это напряженное мышление. Внимание — мышление приостановленное. «Прежде всего мысль должна оставаться незанятой, в ожидании, и не искать более, но быть готовой воспринять во всей нагой истине тот предмет, который сейчас в нее войдет», — пишет Вейль. Если эти слова недостаточно озадачивают, читайте дальше: «Все ошибки происходят от недостаточной пассивности».

Серьезно? А разве не излишняя пассивность — корень зла? Именно так учит наша культура. Мы привыкли считать, что активный человек проявляет внимание, а пассивный в каком-то смысле беспомощен.

Неправда, говорит Симона Вейль. Внимание требует не действия, а скорее согласия. Это не пауэрлифтинг, а скорее йога. «Негативное усилие», как это называла Вейль. Подлинное внимание, считала она, сродни ожиданию. Собственно, по ее мнению, это одно и то же: «Самые драгоценные блага не надо искать. Их надо ожидать». Противоположность вниманию — не рассеянность, а нетерпение.

Не ищите решений. Ждите их. Чем больше напрягаешь мозг в поисках «того самого» слова, тем упорнее оно от тебя прячется. Но стоит подождать — и оно придет. Рано или поздно.

Скорость — враг внимания. Из всех безобразий, которые ей доводилось наблюдать на фабрике, величайшим Вейль показалось неуважение к сосредоточенному вниманию работников. Лента конвейера двигалась со скоростью, «несовместимой с любым другим видом внимания, в сознании не оставалось ничего, кроме одержимости этой скоростью».

Мы обращаем внимание лишь на то, что считаем достойным своего внимания. С одной стороны, такое выстраивание умственных приоритетов необходимо, иначе наша жизнь превратится, по словам Уильяма Джеймса, в «цветущий жужжащий беспорядок». Но тут есть свои нюансы. Если расставлять приоритеты слишком быстро и слишком импульсивно — рискуешь упустить из виду бесценные бриллианты.

Подобно тому как порой мы выносим поспешные решения, существует и поспешное внимание. Мы слишком быстро прикипаем вниманием к определенной вещи или мысли. И платим за это тем, что упускаем из виду мгновение красоты или проявление доброты. Именно поэтому, говорит Вейль, так важно как можно дольше поддерживать состояние отсутствия знаний и мыслей. Для этого нужно терпение — во времена Вейль и тем более в наши дни материя редкая.

Вейль уделяла огромное внимание тому, что большинство из нас сочтет ничтожным. К примеру, почерку. В старшей школе, как пишет ее подруга и биограф Симона Петреман, Вейль решила исправить свой «неаккуратный, небрежный почерк, почти каракули»[105]. И она стала работать над этим неустанно, внимательно, невзирая на головные боли и распухшие, ноющие пальцы. И вот каракули постепенно становились «все менее угловатыми, более гладкими, и наконец сформировался ясный, красивый почерк, которым она и писала в последние годы».

Терпение — это добродетель. Как показывают новейшие исследования, оно к тому же полезно. Терпеливые люди счастливее и здоровее, чем нетерпеливые[106]. Они с большей вероятностью действуют рационально, успешнее справляются с трудностями.

Однако в самом понятии терпения мало веселого. Английское patience происходит от латинского patiens — страдание, стойкость, выдержка. Ивритское савланут чуть повеселее: оно значит и терпение, и терпимость{8}. Терпимость к чему? К страданию, конечно; но также и терпимость к тому, что в самих себе мы отвергли. Люди, нетерпеливые с другими, редко терпеливы сами с собой.

Я по природе не из терпеливых людей. Мой ум довольно корыстолюбив. Ему всегда что-то нужно, лучше всего что-то большое: Большая идея, Большой прорыв, Большой завтрак. Словно алкоголик, о чьем пристрастии никто не подозревает, я могу скрывать от других свое нетерпение. Обычно мне это удается. Но иногда люди видят меня насквозь. Скажем, один голландский мессия, с которым я познакомился в Иерусалиме.

Я работал над материалом об иерусалимском синдроме для NPR. Этот душевный недуг поражает некоторых гостей Святой земли. Прибывают они совершенно нормальными, но вдруг начинают считать себя Илиями, Лазарями и прочими библейскими персонажами. И встречается это чаще, чем может показаться.

Я услышал, что один хостел в Старом городе Иерусалима особенно привлекает людей с иерусалимским синдромом. Поэтому туда я и направился — и разумеется, повстречался там с голландским мессией. Лысеющий человек средних лет, неприметной наружности, он объяснил таким тоном, словно делился прогнозом погоды на завтра, что мессия придет в ближайшее время.

— И это будет голландец, такой же как я, — сказал он.

Вот оно, то, что нужно. Отлично. Именно этот кусочек записи я использую в материале. Я слушал его дальше, делал запись, но мой мозг уже отключился: он свое дело сделал. Почувствовав мое невнимание, голландский мессия внезапно умолк и уставился на меня.

— Ты, — произнес он медленно, обвиняющим тоном, — ты нетерпелив.

У меня пробежал холодок по спине. Он был прав. Для меня он был не человеком, не потенциальным мессией, а фрагментом записи на пленке. Пищей для эго. Эпизодом материала, который, как я рассчитывал, снискает мне похвалу. Я получил от него необходимое, и, как мне представлялось, наша сделка была окончена. Но не для него. Я уверен, он вообще не счел это сделкой. С его точки зрения, у нас происходил разговор, взаимный обмен вниманием, и я «зажал» свою часть.

Любые споры происходят не от недопониманий самих по себе, а из-за «категориальных ошибок». Дело не в том, что стороны по-разному смотрят на один и тот же вопрос. Они смотрят на два разных вопроса. Один человек укажет на то, что неоптимальная загрузка посудомоечной машины не позволяет ей работать на полную мощность, а второй обнаружит в этом претензию к своему важнейшему навыку, а значит — покушение на свою мужественность. Вот так начинаются войны и истерические припадки.

Слова голландского мессии больно задели меня, ведь до того я гордился своей внимательностью. Острый глаз, бдительный слух — я всегда высматривал и выискивал интересного персонажа, любопытную запись, особый звук из окружающего фона, которые добавят моему сюжету колорита. Я был сосредоточен. Но не внимателен. Я знал, что ищу, еще до того, как находил. Меня поглощали собственные желания. А это всегда опасно.

Вейль предупреждала об опасности этого корыстолюбивого нетерпения, которому я поддался в Иерусалиме. И еще кое-чего — нетерпения интеллектуального, порождаемого неуверенностью. Оно подталкивает хвататься за идеи — даже за плохие, — как утопающий будет хвататься даже за лезвие протянутого ему меча. Все наши ошибки, говорит Вейль, «получаются от того, что мы поспешно устремляем свою мысль на что-то и она, будучи таким образом преждевременно наполненной, более уже не свободна для истины».

Подобное можно наблюдать у людей, рвущихся объять некую Большую идею, которая, как они надеются, превратит их из обычных мыслителей во властителей умов. Им интереснее эффектно преподнести Большую идею, чем глубоко продумать ее. И вот они выпускают ее в мир, когда она еще не дозрела.

Такие амбициозные властители умов сторонятся тяжелого труда, которого требует внимание. Внимание трудно не в том смысле, в каком трудно дзюдо или стрельба из лука. Трудность внимания сродни трудности медитации или, скажем, родительских обязанностей. Трудности ожидания поезда. Внимание — это не навык, который можно приобрести, типа вязания или фехтования. Это состояние ума, это способ мыслить. Мы не столько учимся вниманию, сколько ориентируем себя в его сторону. И такой сдвиг возможен, лишь если остановиться, как Сократ, и отступить на шаг от собственного разума. Вейль называет это decreation, «рас-творение».

Мне больше нравится термин Айрис Мёрдок — unselfing, избавление от собственного «я». Эта английская философствующая писательница описывает один случай. Как-то она смотрела в окно, испытывая тревогу и обиду из-за неприятной реплики, услышанной накануне, и вдруг заметила парящую в небе птицу — пустельгу. «В одно мгновение все изменилось, — пишет она. — Погруженное в раздумья „я“ с его уязвленным самолюбием исчезает. Больше нет ничего, кроме пустельги. И когда я возвращаюсь к размышлениям о других вещах, они кажутся мне уже не столь важными»[107].

Любое невнимание связано с эгоизмом. Мы решаем, что происходящее у нас в голове важнее, интереснее всей прочей Вселенной. Поэтому-то нарциссы так невнимательны. Их внимание запечатано, недвижно. Внимание — наша живительная кровь, она должна двигаться по венам. Накапливать внимание — значит убивать его.

* * *

Порой в конце многое становится яснее, чем в начале. Думаю, с Симоной Вейль было именно так. Последние месяцы ее жизни похожи на фильм в быстрой перемотке. Именно в это время она достигла невероятной, героической плодовитости как писатель, проявляла и принимала доброту, пережила крах — и подошла к неизбежному, неоднозначному концу. Все это происходило в Англии в разгар Второй мировой войны. Меня невероятно захватывает жизнь Вейль в обожаемом ею Лондоне, люди, с которыми она встречалась, и огромный знак вопроса, нависший над ее смертью.

Жизнь Симоны Вейль измерялась не кофейными ложечками{9}, а билетами на поезд. Летом 1940 года они с родителями сели на последний поезд из Парижа, гитлеровские войска наступали им на пятки. Некоторое время она преподавала философию железнодорожным рабочим. Самые плодотворные свои годы она провела в Лондоне. Там, катаясь по подземке, она размышляла и читала.

Здесь же нахожусь теперь и я. На Центральной линии Лондонского метрополитена — заключительном отрезке моего путешествия, начавшегося с вокзала Сент-Панкрас. В кармане у меня старая карта метро 1931 года. Воплощение простоты. Много внимания ей уделил Гарри Бек — техник узла связи лондонской подземки. Бек знал, что прежняя карта нехороша. На ней линии метро были наложены на карту городских улиц, что путало людей, а кроме того, расстояния между станциями были даны с соблюдением масштаба. Это путало людей еще сильнее. Им было неважно, как далеко друг от друга находятся станции и какие улицы проложены у них над головой. Они хотели знать, как попасть с одной станции на другую и где пересаживаться. Вместо этого они оказывались в когнитивной ловушке, о которой предупреждал еще Шерлок Холмс: «Важные улики были погребены под кучей второстепенных».

В свободное время Бек нарисовал новую карту, созданную по модели электросхемы. Теперь реальность выглядела гораздо проще и понятнее, чем на самом деле. Станции располагались на одинаковом расстоянии друг от друга, линии пересекались под одинаковыми углами — 45 или 90 градусов. Карта Бека покорила лондонцев и по сей день практически не менялась. У Бека получилось — потому что он был внимателен. Он мыслил не просто как инженер, а как пассажир.

На каждой станции кто-то выходит из вагона, кто-то входит. Снова выходит и снова входит. «Соблюдайте осторожность при посадке в вагон» — эта фраза звучит здесь с бодрым английским акцентом. Поездка в лондонском метро — прекрасная возможность поупражняться во внимании. Перед глазами мелькает бесконечная череда людей — туристы с широко распахнутыми глазами, банкиры — с прищуренными, безглазые попрошайки.

Воздух наполнен обрывками разных языков: французский герундий, итальянское причастие, американское восклицание. Кажется, столь многое спорит за ваше внимание, но это не так. Это не соревнование — скорее единый порыв.

Я управляю своим вниманием, словно прожектором. Сейчас я направляю его на женщину, сидящую прямо напротив меня. На ней штаны с цветочным узором, лицо выражает упрямую сосредоточенность — она решает кроссворд в газетке, лежащей у нее на коленях. Она ритмично покачивает головой, одновременно орудуя ручкой, словно дирижерской палочкой или ломтиком картошки фри. Она сосредоточена. Но внимательна ли? Нет, сказала бы Симона Вейль.

Когда поезд прибывает на мою станцию, «Холланд-Парк», я, соблюдя осторожность при выходе из вагона, направляюсь к выходу на улицу. Я не иду — скорее плыву. Меня несет толпа. Я пытаюсь быть внимательным, но скорость моего передвижения мешает этому. Скорость — враг внимания. Выйдя со станции, я моргаю от внезапного солнечного света и пытаюсь прийти в себя.

Переход от подземной к земной жизни всегда дается непросто. Каждый раз ты на мгновение теряешься, не зная, где ты и вообще кто ты: респектабельный обитатель земли или странное существо из подземки? Незнакомцы смотрят на тебя (ну или так кажется), оценивают, не вполне уверенные, здесь ли твое место, наверху.

Чтобы продемонстрировать свою уместность на поверхности, я иду. Куда именно — не знаю, но главное — двигаться вперед. Вокруг меня типичный лондонский уютный райончик, недалеко от Ноттинг-Хилла. Я прохожу мимо кафе, где можно просидеть целый день с одной чашечкой кофе, прелестно обставленных книжных магазинов — самим фактом своего существования они упорно отрицают законы экономики. Вот пакистанец торгует цветами.

Повернув на Портленд-роуд, я прохожу еще несколько метров, и вот он, дом № 31. Дверь выкрашена свежей белой краской. Иначе ее было бы не отличить от дверей всех остальных домов в этом районе. Никаких надписей. Никакой мемориальной таблички. Среди кураторов исторических достопримечательностей Лондона любителей Симоны Вейль, очевидно, нет. Не то чтобы я был этим удивлен: она, «философ крайностей и парадоксов»[108], по словам одного ее биографа, славы не ждала и не хотела.

Вейль жила на втором этаже, где снимала жилье у некой миссис Фрэнсис, вдовы-учительницы с двумя ребятишками. Вейль привязалась к мальчикам. Младшему, Джону, помогала с уроками. Он вечно вертелся у входной двери, ожидая «мисс Симону».

Вейль любила свою маленькую комнату, откуда днем были видны ветви деревьев, а ночью — звезды. Она любила и Лондон, любила веселых и добрых англичан. «Они особенно добры, — писала она родителям, бежавшим в Нью-Йорк. — Нервы у всех напряжены, но они держат себя в руках — из самоуважения и подлинного благородства… Я нежно люблю этот город и все его раны». Раненая душа в раненом городе, думаю я, глядя, как молодая парочка звонит в дверь, соседнюю с 31-й. У них при себе бутылочка вина.

Днем Вейль работала на движение «Свободная Франция» — разношерстную компанию французских беженцев, мечтающих освободить родину от нацистов. За Вейль закрепилась репутация неустанной труженицы — и завзятой мечтательницы. «Она бурлила идеями»[109], — вспоминает ее подруга Симона Петреман. Среди этих идей были столь сумасбродные, как, например, парашютно-десантная высадка на территории оккупированной Франции и создание медсестринского батальона («состоящего из женщин, наделенных нежностью и холодной решимостью»). Она подробно продумала свой план, даже купила парашютный шлем и летную инструкцию. Ее энтузиазм разделяли не все. «Да она не в себе!» — воскликнул Шарль де Голль, ознакомившись с одним из ее планов (ни один из них не был одобрен).

Когда Симона не мечтала, она снова и снова писала. Всего за четыре месяца она создала 800-страничную рукопись плюс множество писем. Она редко спала больше трех часов за ночь. Часто работала до рассвета. Такой ритм не мог не сказаться на ее здоровье, и без того хрупком. Она все меньше ела, все больше кашляла. Усиливались головные боли. Она боялась, что сходит с ума.

15 апреля 1943 года Вейль не пришла на работу. Ее подруга, испугавшись, помчалась на Портленд-роуд, 31. Вейль лежала на полу без сознания. Ее срочно переправили в госпиталь Мидлсекс, где врачи определили у нее туберкулез.

Крайне слабая, едва способная поднять ложку, Вейль продолжала читать и писать. Врачи умоляли ее сбавить обороты, но тщетно. «Ее почерк, даже в последних письмах, на изумление тверд — свидетельство невероятной работы воли»[110], — пишет Петреман.

Симоне Вейль не нравился тоскливый вид из окна больничной палаты. Он приводил ее в уныние. Врачи согласились, что сельский воздух пойдет ей на пользу, и в августе 1943-го ее перевели в санаторий в идиллическом городке Эшфорд. Она лично следила за упаковкой ее самых ценных книг — Платона, Иоанна Креста, Бхагавадгиты.

В санатории она оставалась в здравом уме — ее серьезные глаза были как всегда ясны и смотрели испытующе. Но физическое здоровье все ухудшалось — в том числе, конечно, и потому, что она отказывалась съесть хоть что-то существенное. Родителям она о своей болезни не рассказывала — не знаю, из лукавства или из сочувствия. Последнее письмо к ним заканчивается беззаботным «Au revoir, дорогие. Ужасно, ужасно вас люблю». Вечером 24 августа, вскоре после визита коллеги, она впала в кому. Через пять часов Симоны Вейль не стало. Ей было 34 года.

Причину смерти лечащий врач определил как «остановка сердца из-за дистрофии по причине недоедания». Это попало в местные газеты. «Профессор-француженка заморила себя голодом», — гласил один заголовок. «Смерть от голода» — другой. По сей день нет единого мнения относительно причин смерти. Кто-то говорит, что Вейль покончила с собой, другие оспаривают это.

На ее похоронах было семь человек — в основном друзья и коллеги по «Свободной Франции». Священник, который должен был вести траурную церемонию, не явился. Он опоздал на поезд — такую невнимательность великодушная Симона Вейль наверняка простила бы.

* * *

Семиминутное путешествие из Уая в Эшфорд началось и сразу закончилось. Мне сложно рассказать, что я видел, слышал или думал в это время. Моему вниманию требуется больше семи минут, чтобы набрать обороты. И прежде чем я это осознаю, мы прибываем в Эшфорд. Выйдя со станции, я прохожу несколько кварталов и попадаю на Хай-стрит. Это приятная пешеходная улочка с кафе и магазинами секонд-хенд.

Двигаясь дальше и наслаждаясь редкими минутами солнца, я замечаю человека, который уделяет огромное внимание чему-то на тротуаре. Приглядевшись, я вижу, что у него в руке щетка — он чешет собаку. Какая прелесть, думаю я. Приглядевшись еще немного — еще внимательнее, — я понимаю, что собака не настоящая. Она песочная. Собака сделана из песка. Он настолько ювелирно оформил изгиб хвоста, складки над мордочкой и вокруг шеи, что я принял его скульптуру за живого пса.

— Сколько же у вас на это ушло времени? — спрашиваю я.

Что за тупой вопрос, подумал я позже. Внимание не измеряется минутами или часами. (Вейль говорила: лучше пятнадцать минут чистого внимания, чем восемь часов внимания ленивого, разбавленного.) Я мог спросить у этого человека что-нибудь поинтереснее. Как он смог отключиться от всего происходящего и сосредоточиться на собаке из песка? Что помогало не сдаваться, когда ветром разрушало одну из лап или оседающий песок оставлял собаку без уха? Но об этом я не спросил. Проще поинтересоваться количеством внимания, чем его качеством. Мы норовим измерить то, что проще измерить, а не то, что важнее.

Я иду по Кентербери-роуд, несмотря на звучное имя, это обычная проезжая улица. Мимо несутся грузовые машины. На перекрестке стоит указатель: «Бульвар Симоны Вейль». Он снабжен табличкой с унизительно кратким пояснением: «Французская писательница и философ, скончалась в санатории Гросвенор».

Поднявшись на небольшой холм, я попадаю на Байбрукское кладбище. Одновременно со мной пришла какая-то женщина со старушкой-матерью. Они принесли цветы и повесили на ближайшее дерево китайские музыкальные подвески — «ветерки».

— Красота, правда? — говорит дочь.

Не знаю, о чем она — о звоне подвесок, цветах, голубом небе или о том, как можно находить радость в самых неожиданных местах, даже на кладбище, если быть достаточно внимательным. Да и не так важно, о чем она. Имеет значение качество внимания, а не его объект.

Подходит нарядно одетый мужчина, приносит еще цветы. Отец, должно быть. Все они садятся на землю перед могильным камнем и наслаждаются импровизированным пикником.

У них есть своя история, и она, понятно, не из счастливых. Я убеждаюсь в этом позже, когда они уходят, а я приближаюсь к могиле. И лишь тогда замечаю, какой маленький на ней стоит камень и что сделан он в форме плюшевого мишки. Многие физические предметы вызывают сильные чувства, но ничто, абсолютно ничто не способно разорвать сердце в клочья так, как могильный камень в форме мишки. Симону Вейль я нахожу, даже не начав искать. Пробираясь через ограды, поднимаю глаза — и вот она.

За могилой хорошо ухаживают, хотя несколько цветов уже увяли, а ветер опрокинул пластиковый горшочек. Памятник на могиле совсем простой, такой же, как и все вокруг, лишь даты указаны по-французски: 3 Février 1909 — 24 Août 1943.

На земле — фотография Вейль в рамке. Та же, которую я видел раньше. Те же непослушные волосы, неуклюжие очки, умные глаза. И что-то еще — я не замечал этого раньше: легкий изгиб губ, намекающий на улыбку. В чем же причина этой полуулыбки? Интересно знать. Может, фотограф смешно пошутил, а может, Вейль только что узнала, что ее приняли в престижную школу — Эколь Нормаль.

Есть и еще одна версия. Не исключено, что фотограф запечатлел Симону Вейль в момент крайнего внимания, потока, а только в таком состоянии она — а как иначе? — на мгновение забывала мучительные головные боли, братца-гения, надвигающуюся войну — и улыбалась.

* * *

Теряем что-то мы внезапно, осознаем потерю — постепенно. Не сразу смиряешься с тем, что ключи от машины, кошелек или чье-то сердце не просто куда-то делись, а пересекли ту невидимую, но окончательную границу, отделяющую принадлежащее нам от уже не принадлежащего. Небытие приводит нас в ужас, и с ним свыкаешься не сразу.

«Потеря» — слово простое, но устрашающее. Наполеон среди слов. Если речь не про вес, то почти наверняка контекст негативный. Мы не просто переживаем потерю. Мы терпим утрату. Если человек погружен во что-то, скажем в работу или отношения, мы говорим — «мы его потеряли». Когда пишется история народа или человеческой жизни, нередко выделяют определенный момент, после которого «все было потеряно».

Потери бывают разные, но мелкими они не бывают. От среднего размера и выше. Ощущения от них тоже разные. Есть болезненные, есть опустошающие, есть просто неприятные. Бывают и потери, которые воспринимаешь как иронию судьбы. Например, если потерял блокнот, в котором писал главу о внимании.

Я любил этот блокнот. До сих пор помню, как впервые положил на него глаз. Это было в маленьком, но дорогом канцелярском магазине в Балтиморе теплым весенним днем. Меня привлек его простой дизайн, сдержанные тона оформления, прочный переплет — такой крепкий и надежный, — а еще мягкая бумага и к тому же три — целых три! — ленточки-ляссе, чтобы закладывать нужную страницу.

На потерю этого блокнота я отреагировал несоразмерно самой потере. Умом я это понимаю, но понимать одним умом — значит не понимать вовсе. Делаю глубокий вдох, задумываюсь над своей реакцией. Откуда она взялась? Мне уже случалось терять вещи, но никогда я так не реагировал. В колледже я как-то потерял целую неделю, и сердце мое не дрогнуло. Почему же этот блокнот разбил мне сердце?

Потому что это был не просто блокнот. Мысли, вверенные бумаге, — это результат работы ума в момент наивысшего внимания. Эти моменты невероятно хрупки, словно собачка из песка на Хай-стрит: потеряешь — не восстановишь. Проще вернуть потерянный бриллиант, чем упущенную мысль. Именно поэтому я должен (должен!) найти блокнот и восстановить пропавшее. Проверенный способ сильнее к чему-то привязаться — потерять это. Когда мои поиски не увенчиваются успехом, не только блокнот начинает казаться мне эстетически совершенным, но и его содержание — литературно безупречным. Ко второму дню поисков я совершенно убежден, что мысли, изложенные на его страницах во время поездки в Англию, отличаются непревзойденной остротой и оригинальностью. К четвертому дню я говорю себе, что это был Самый Ценный Блокнот Всех Времен и Народов. Ценнее Лестерского кодекса Леонардо да Винчи и рукописей Хемингуэя.

Я ищу в местах очевидных (ящики, полки) и менее очевидных (холодильник, ведро для мусора). Ничего. Я удваиваю, утраиваю усилия. Еще раз прохожу уже пройденными маршрутами. Проверяю тот же ящик три, четыре, пять раз.

Мое поведение тревожит собаку и пугает кота — он предусмотрительно прячется подальше. Дочь заявляет, что вся эта история — «самая, самая бесячая в мире».

Меня терзает не только отсутствие блокнота, но и факт его потери, а также то, что подобная невнимательность говорит обо мне. Наверняка ничего хорошего. (Как называют людей, которые вечно все теряют? Лузеры!{10} Что может быть ужаснее?) Мемуаристка Мэри Карр недавно потеряла свой блокнот, но ей хватило редакторского чутья сделать это на яхте, управляемой пылким греком по имени Дионис и его «вольным, пропитанным текилой сердцем»[111]. Мой блокнот потерялся на кухне, пока я раскладывал по местам замороженную пиццу и сухие завтраки. Ни тебе текилы. Ни Диониса. Только сожаления и ненависть к самому себе.

В подобных ситуациях я обращаюсь к Симоне. «Отчаянные времена…»{11} — бормочу я, открывая ее книгу. Ознакомившись с историей болезни, она дает простой диагноз: я на самом деле не хочу найти блокнот. Я хочу им владеть. Меня одолевает желание, а желание несовместимо с вниманием. Желать чего-то — значит чего-то от него хотеть. А это затуманивает взор.

Нам начинает казаться, что проблема — в объекте нашего желания, тогда как она в субъекте. В нашем «я». Может показаться, будто вожделеть что-то — и значит обращать на это внимание, но это иллюзия. Вы поглощены своим желанием обладать объектом, но не самим объектом. Героиновому наркоману не нужен героин. Ему нужно обладать героином, а заодно чувствовать облегчение от того, что он не испытывает нехватки героина. Ему нужна атараксия — свобода от душевных волнений. Я возвращаюсь к Симоне: «Что может быть глупее, чем напрягать мускулы или сжимать челюсти по поводу добродетели, поэзии или решения задачи? Внимание — это что-то совсем другое».

Расслабив мышцы, я переворачиваю страницу.

«Причина всегда в том, что нам хочется быть активными, нам хочется искать».

Это меня озадачивает. И раздражает. Ну естественно, Симона, я хочу искать! Как еще мне найти блокнот, если я не буду его искать?

Вдыхаю, выдыхаю, читаю дальше. Важно, продолжает Вейль, «отступить назад от объекта поиска. Только непрямой путь приведет к цели. Если мы сперва не сделали шаг назад — все бесполезно».

Я делаю шаг назад. Возвращаюсь в подвал, к широкоэкранному телевизору, который манит, словно тонна опиума. Нехорошо. Что-то я слишком далеко отступил. Поддался отрицанию. Замаскированному отчаянию.

Моя проблема, говорит Вейль, в том, что я подчиняю действие результатам. Но в жизни так не бывает. И внимание так не работает. Внимательная жизнь — дело рискованное. Результаты не гарантированы. Мы понятия не имеем, куда приведет нас внимание (и приведет ли куда-то вообще). Чистое внимание, о котором писала Вейль, не подчиняется внешним мотивам типа желания поразить друзей или добиться повышения. Человек, уделяющий полное внимание чему-либо — неважно чему, движется вперед, «даже если его усилия не приносят видимого результата», уверяет Вейль.

Я знаю, она права. Но в нашем мире вес имеют те самые видимые результаты. Чем видимее и результативнее, тем лучше. Возможно ли это — жить как Симона Вейль, вкладываясь в текущий момент, но не заботясь о будущей награде? Смогу ли я вырастить дочь в духе любви и внимания, не беспокоясь о том, станет ли она нейрохирургом или будет работать в баре? Смогу ли я участвовать в писательском конкурсе и не интересоваться победой? Смогу ли «отпустить» свой блокнот?

Стоп, стоп. Попытаюсь мыслить перспективно. Вот я потерял блокнот. Ну и подумаешь. Хемингуэй вон потерял целый сборник рассказов. Точнее, это была жена Хемингуэя, Хэдли Ричардсон. Она потеряла целый сборник рассказов Хемингуэя. Это с ней случилось в 1922 году, по пути из Парижа в Швейцарию на встречу с мужем. Она только-только села в поезд на Лионском вокзале, но до отправления оставалась пара минут, и она решила купить бутылочку минералки. Вернулась в поезд, а чемодана — с рукописью Хемингуэя — уже нет.

Хемингуэй, конечно, славился минимализмом, но это был перебор даже для него. Он впал в депрессию[112]. Но в конце концов пересилил себя — и стал тем, кем стал.

Несколькими годами ранее молодой английский офицер по имени Томас Эдвард Лоуренс делал пересадку в Ридинге — и потерял рукопись своих мемуаров под названием «Семь столпов мудрости». Единственный экземпляр.

Лоуренс пережил арабское восстание 1916 года и Акабское сражение, пересек на верблюде Синайскую пустыню, но потеря рукописи едва его не доконала. В конце концов он взял себя в руки, уединился на неотапливаемом чердаке в Вестминстере — и переписал книгу по памяти.

Читая эти истории о потерянных рукописях, я вспоминаю слова Симоны Вейль: «Самые драгоценные блага не надо искать. Их надо ожидать». Она права. Надо подождать.

Будь эта книга фильмом Стивена Спилберга, именно теперь я чудесным образом обнаружил бы свой блокнот и понял, что он все это время был у меня прямо под носом. Но увы, эта книга — не фильм Спилберга. Я верен истине, а не кассовым сборам. А истина такова, что блокнот я так и не нашел. И мне уже не узнать, какая мудрость в нем таилась (или не таилась). Так тому и быть. Бог с ним.

Это прогресс? Возможно, но это слово Симона Вейль использовала редко. Дело не в прогрессе, не в полученных наградах. Наше дело — ждать.

И я жду. Осмысленно, терпеливее, чем мог когда-либо вообразить. Ожидание и есть наша награда.

8. Сражаться, как Ганди

Время: 11 часов 2 минуты. Барода-Хаус, главный офис Северо-Индийских железных дорог. Пытаюсь получить билет на «Йога-экспресс», следующий из Нью-Дели в Ахмадабад. Шансы на успех невысоки.

Едва услышав о «Йога-экспрессе», я тут же решил, что должен на нем проехаться, и приготовился бороться за билет. Поясню: йогу я практикую исключительно в теории. Меня привлек сам «Йога-экспресс», эдакий высокоскоростной путь к просветлению. Кроме того, он направлялся в Ахмадабад — город, где мой философ-герой Махатма Ганди открыл свой первый ашрам на индийской земле и откуда повел свой знаменитый Соляной поход, который стал поворотным моментом борьбы за независимость Индии.

Путешествие на поезде в полторы тысячи километров начинается с брони билета. Покупка билета Индийских железных дорог с самого основания компании в 1853 году связана с необходимостью отстоять адские очереди и преодолеть бюрократический лабиринт. В эпоху цифровых коммуникаций ад перебрался в интернет. У меня уходит битых три часа на создание учетной записи лишь для того, чтобы обнаружить, что билетов на «Йога-экспресс» нет, ни единого. Я занимаю виртуальную очередь и скачиваю приложение для отслеживания своего продвижения. Довольно быстро я поднимаюсь с пятнадцатого на восьмое место, а затем и на первое. Внушает надежду!

Мой друг Кайлаш обращается к турагенту, и тот говорит: «Без проблем!» Один его друг, работающий в ИЖД, тоже говорит: «Без проблем!» Можно сделать вывод, что проблемы будут, и большие. В Индии ничто не является окончательным, пока не кончится. И даже после этого ничто не окончательно. Любое окончание — это начало. Любой финал подразумевает возможность продолжения.

Номер один в очереди — это, конечно, звучит многообещающе. Но мы находимся в Индии — в стране, где изобрели ноль и запросто общаются с бесконечностью[113]. Что вообще такое число? Это майя, иллюзия. Как подмечали древние стоики, если вы тонете — неважно, погрузились ли вы в воду на три метра или всего на несколько сантиметров. Тонете — значит тонете. Стоите в очереди — значит стоите.

— А почему бы тебе не полететь в Ахмадабад самолетом? — спрашивает Кайлаш. — Это быстрее и проще, чем на поезде, и лишь немного дороже.

Он прав. Но лететь я не могу. Ганди же не летал. Ни разу в жизни. Он ездил на поездах, поэтому и я сделаю так же. Ганди твердо верил, что средство важнее конечной цели. Неважно, победили вы или проиграли, — важно, как вы сражались. Неважно, куда вы направляетесь, — важно, каким образом вы туда доберетесь. Не полечу на самолете. Поеду поездом. «Йога-экспрессом».

Пора действовать решительно, думаю я, как в старые времена. И вот я уже в кабинете служащего железнодорожной компании по имени мистер Сингх. Это опрятный лысеющий мужчина, на носу у него очки в тонкой металлической оправе, на лице — кислое выражение. Я торопливо излагаю суть моих затруднений. Не мог бы он мне помочь?

Вопрос риторический. Я знаю, что мистер Сингх может помочь. В Индии объем власти прямо пропорционален размерам кабинета. Мистер Сингх — определенно человек могущественный. В его офисе не меньше трех отдельных зон ожидания; потолок теряется где-то в небесах. Росчерком пера, нажатием клавиши он способен обеспечить мне место в «Йога-экспрессе».

— Дело сложное, — произносит он так, будто мы обсуждаем не билет на поезд, а интегральное исчисление. Какое-то количество мест, поясняет он, отведено для VIP. То есть Очень Важных Персон.

— А также и Очень-Очень Важных Персон, — добавляет он.

Меня так и тянет прибегнуть к насилию, но я сдерживаюсь. Ганди бы этого не одобрил. Насилие вредит самому агрессору так же, как и жертве, говорил он. А самому себе вредить я не хочу. Пока не хочу.

Пытаюсь пустить в ход обаяние. Объясняю, что всю жизнь восхищаюсь Ганди-джи, — я добавляю к фамилии суффикс, выражающий почтение, — и полагаю, что его идеи актуальны и сегодня.

Лицо мистера Сингха выражает еще бо́льшую боль. Я так и вижу, как он взвешивает возможные варианты: что страшнее — разочаровать иностранца, гостя (да еще и с искренним интересом к Ганди-джи) или навлечь на себя гнев члена парламента или еще какой-нибудь важной шишки.

У меня здесь шансов нет.

— Обратитесь в отделение квот для иностранцев на вокзале Нью-Дели, говорит он и уверяет: — Там могут помочь.

Мы оба знаем, что это не так. Я благодарю мистера Сингха за потраченное время и спускаюсь через холл в густую склизкую массу частиц, которая в Нью-Дели считается воздухом. Кончился мой квест по добыче билета на «Йога-экспресс». Хотя индиец бы сказал — начался.

* * *

Вместе с моим другом Кайлашем я подхожу к станции метро.

— Воздух свежий сегодня, — говорит он мне.

Правда, в этом городе, одном из самых грязных на планете, свежесть — понятие относительное. Качество воздуха находится в «опасном диапазоне», хотя и чуточку менее опасном, чем вчера.

Проходим мимо двух мужчин, подметающих улицу ротанговыми метлами. В воздух взметаются тучи пыли — будто только этого в Дели и не хватало.

— Надень-ка лучше маску, — говорит Кайлаш.

Я лезу в карман и достаю хлипкую черно-серую матерчатую маску, которая, согласно обещаниям продавца, защитит мои легкие от пыли. Стоила она мне — при пересчете — полтора американских доллара. Я в нее не особо верю.

Ганди прискорбное состояние так называемого воздуха в Индии встревожило бы, но не удивило. Более века назад он уже предупреждал людей об опасностях индустриализации. Будущее Индии, говорил он, в селах, а не в городах. С точки зрения трезвого экономического расчета он был не прав. Города в стране развиваются, а деревни нищают. Зато в деревнях можно дышать.

Мы проходим мимо небольшой группы людей, расположившихся на пледе прямо на тротуаре. Девочка, не старше шести лет, смотрит в книгу. Она боса и вся покрыта глубоко въевшейся грязью. Двое молодых взрослых, указывая в книгу, что-то объясняют ей на хинди.

— Учат, — поясняет Кайлаш. — Эта девочка — нищенка. Она никогда не была в школе, и вот добровольцы становятся ее учителями.

Такую самоотверженность Ганди бы одобрил. Вот она, Индия. Вы уже готовы списать ее со счетов — и вдруг неожиданное проявление доброты возвращает вам веру в эту страну.

Мы входим на станцию делийского метро и будто попадаем в иной мир: все сверкает, все новое и чистое.

— Главная артерия Дели! — с гордостью говорит Кайлаш.

Поезд как раз отправляется, но я не решаюсь войти: там жуткая толпа.

— Подождем следующего?

— Нет, — говорит Кайлаш. — Там будет то же самое. Час пик.

— Воскресенье же, — говорю я.

— Индия, — молвит Кайлаш, будто это все объясняет; и это в самом деле все объясняет.

Мы протискиваемся в вагон. До моего слуха доносится бодрое, не слышанное с лондонских времен «Соблюдайте осторожность при посадке в вагон». В Индии зазоры между вагоном и платформой шире и коварнее. Нужно быть особо внимательным.

* * *

У Мохандаса Карамчанда Ганди была четкая позиция по многим явлениям. Кроме поездов. Когда две американки спросили его, правда ли, что он не любит железную дорогу, ответ был: «И да и нет».

С одной стороны, Ганди видел в поездах очередной инструмент, помогавший Британии держать Индию под контролем. Кроме того, подобно многим другим философам, с которыми я имел дело, он побаивался высоких скоростей. «Для чего миру все эти способы быстрого передвижения? — спрашивал он. — Как все они способствуют духовному росту человека? Быть может, они, напротив, ему препятствуют?» Но именно поездами, почти всегда третьим классом, он исколесил всю Индию, трогая души и воспламеняя сердца.

Одна же поездка навеки изменила жизнь Ганди и весь ход истории. Стоял 1893 год. За неделю до этого дня Ганди прибыл в Южную Африку. Адвокатская контора, где он служил, направила его из Дурбана в Преторию для работы над одним важным делом. Ему купили билет в первый класс на ночной поезд.

На станции Марицбург в купе вошел белый пассажир, взглянул на Ганди — и позвал проводника, а тот потребовал, чтобы Ганди перешел в третий класс.

— Но у меня билет в первый, — возразил Ганди.

— Неважно, — ответил проводник. — Цветным здесь не место!

Ганди уходить отказался. Пришел полицейский и вытолкал его из поезда.

Стояла ужасно холодная ночь. Пальто осталось у Ганди в багаже — из гордости он не просил его выдать. Дрожа от холода, он стал размышлять. Что делать? Вернуться в Индию или остаться в Южной Африке и бороться с несправедливостями вроде той, которой он только что подвергся?

К рассвету он принял решение: «Убежать назад в Индию, не исполнив своего обязательства, было бы трусостью. Лишения, которым я подвергался, были проявлением серьезной болезни — расовых предрассудков. Я должен попытаться искоренить этот недуг, насколько возможно, и вынести ради этого все предстоящие лишения». В тот момент он и избрал свой путь. И хотя на этой дороге неизбежны были ямы, откосы и столкновения, он не сошел с нее до конца своих дней.

Десятилетия спустя, когда американский миссионер Джон Мотт попросил Ганди описать свой самый созидательный опыт, тот рассказал об инциденте в южноафриканском поезде. Момент принятия твердого решения он и приравнял к созиданию. Некоторые биографы отмечают, что Ганди совершенно не интересовался искусством. Лишь изредка он мог почитать роман, отправиться в театр или на выставку картин. У него не было ни зоркого глаза Торо, ни чуткого музыкального слуха Шопенгауэра. В Лондоне он учился танцам, но вскоре обнаружил полное отсутствие чувства ритма.

Но ошибкой было бы предполагать, что в нем напрочь отсутствовала творческая искра. Она была. Просто проявляла себя необычно. Кистью Ганди была его решительность, холстом — людские сердца. «Подлинная красота, — говорил он, — это творить добро вопреки злу». Любое насилие — следствие недостатка воображения. Для ненасилия нужно творчество. И Ганди всегда искал новые, неиспробованные способы борьбы.

* * *

Выйдя со станции метро, мы сразу же теряемся. Кайлаш спрашивает у парня-рикши, куда нам идти, но получает довольно неопределенный ответ. Еще через десяток метров мы встречаем полицейского. Он в маске — настоящей, с фильтрами. На моей фильтров нет. Я подсчитываю ущерб, нанесенный моим легким, а Кайлаш в это время спрашивает дорогу у полицейского.

Тот указывает в противоположную сторону от той, куда указал рикша. Кайлаш все еще не удовлетворен и обращается к третьему прохожему. «Никогда не спрашиваю только одного человека, — объясняет он. — Всегда двух или трех». Жизнь в Индии сплошь построена на треугольниках. Ганди, по природе великий экспериментатор, знал это как никто другой.

Мы подходим к старому Бирла-Хаусу. Это место больше всего тянет на звание дома для бродяги Ганди. Сам дом — точнее, территория-компаунд — принадлежал его другу, богатому промышленнику Гханшьямдасу Бирле.

Я ощущаю знакомое чувство умиротворения. Здесь я бывал уже много раз, хотя каждый раз мне трудно найти сюда дорогу. Это место влечет меня, как и сама фигура Ганди, и я не могу объяснить почему. Мне нравятся просторные лужайки, белые камни, которым придали форму ступней Ганди, веранды, где так легко представить себе Махатму — 78-летнего юношу в широкой соломенной шляпе и белой набедренной повязке-дхоти. Он склонился над очередным письмом, играет с правнуками, а может быть, помогает управлять шатким суденышком — молодым индийским государством.

Есть места, освященные знаками божественного присутствия, например древо Бодхи, под которым Будда достиг просветления; а есть — ставшие священными в память об ужасном насилии. Геттисберг в США. Нормандия во Франции. Бирла-Хаус — из последней категории. Именно здесь Ганди сделал свой последний шаг, испустил последний вздох.

В последний день своей жизни Махатма Ганди по своему обыкновению проснулся в половине четвертого утра. Почистил зубы — как и большинство индийцев, обычным прутиком. Стояло холодное январское утро. Его правнучка и помощница Ману накинула шаль на его костлявые плечи. Он выпил стакан воды с лимоном и медом, а затем — апельсиновый сок, как делал каждый день. Он питался просто и полезно. Хотел прожить долго — до 125 лет, как он сам говорил, — а для этого надо держать себя в форме. Успех борьбы зависит от борца. «Сырая спичка не подожжет полено», — говорил Ганди.

* * *

Кайлаш часто ходит вместе со мной в Бирла-Хаус. Как я уже говорил, он мой друг, но так было не всегда. Какое-то время Кайлаш был моим слугой. Я понимаю, что для западного уха эти слова звучат диковато, но так и было: именно «слугой» называли Кайлаша другие, и так же он называл себя сам.

Познакомились мы давным-давно, в 1993 году. Я только что приехал радиокорреспондентом в Дели. Все мне казалось странным и незнакомым. Негде было жить; все квартиры, которые мне попадались, оказывались слишком дорогими, слишком шумными или полными летающих тараканов размером с небольшую птицу.

Наконец я нашел квартиру с тяжелыми деревянными дверями и террасой с видом на симпатичную улицу. Хозяин, властный мужчина с торчащими из левого уха пучками курчавых черных волос, рассказал мне о преимуществах нового жилья: туалеты как на Западе, кондиционер, а также, добавил он будничным тоном, «слуга».

Через несколько дней слуга и в самом деле легко взбежал по ступенькам и приготовился нести службу. Он был пугающе худ, с кожей цвета красного дерева и заостренными чертами лица. Звали его Кайлаш, и ему было одиннадцать лет. Я был готов к тому, что в Индии есть свои культурные особенности, но не к такому. Я собрался было спуститься и высказать хозяину свое возмущение, но Кайлаш остановил меня. Стойте, сказал он (вернее, показал жестом — по-английски он не знал ни слова). Я поразмыслил: Кайлаш — сирота, и если он не будет работать у меня — пойдет к кому-то еще, и как знать, как с ним там будут обращаться. Сбагрить Кайлаша означало бы дать слабину. Так что с тех пор каждый полдень Кайлаш взбегал по моим ступенькам и стучал в дверь. Прибирался он, по правде говоря, так себе: не выметал грязь, а лишь перемещал ее с места на место. Но он был добр, честен, а кроме того, удивительным образом умел управляться с капризными ноутбуками и принтерами.

Английскому Кайлаш постепенно научился, слушая наши разговоры с женой. Очень скоро он уже овладел разговорными фразами типа «Позвольте откланяться» или «Валим отсюда». Понемногу он рассказал нам о себе: родители умерли много лет назад, он обожает крикет, а хозяин бьет его за плохо испеченные лепешки чапати.

Не помню точно, когда мы решили, что должны помочь ему. Нанять учителя оказалось совсем недорого, и вскоре Кайлаш впервые за много лет пошел в школу. Позже мы переехали в другую квартиру — и Кайлаш с нами. Формально он все еще у нас работал, но в какой-то момент стал обращаться с нами как с родителями. Это меня смущало, но пути назад не было.

Я всегда предполагал, что мои отношения с Кайлашем будут развиваться линейно, как в киносценарии. Индийский мальчик-сирота и судьбоносная встреча с великодушным американцем; мальчик стремится нагнать упущенное за время тяжелого детства; мальчик добивается успеха и хранит вечную благодарность великодушному американцу. Но прошло уже более десяти лет после моего отъезда из Индии, а мы так и застряли во втором акте.

Мои денежные переводы раз в три месяца позволяли ему жить в крошечной квартирке в Дели, где зимой было слишком холодно, а летом — слишком жарко. Главным его другом был померанский шпиц по имени Энви — «Зависть»{12}. Когда он сообщил мне, что отказался от работы официантом в чайной (до встречи со мной он ухватился бы за этот шанс обеими руками), я рассердился, но не удивился. Я поднял планку его ожиданий, что в стране, где живет более миллиарда человек и все — норовистого характера, было опасно.

Мои индийские друзья наблюдали за процессом и относились к моим попыткам скептически. «Ты мыслишь, как американец, — говорили они таким тоном, словно речь шла о душевной болезни. — Кайлаш — из более низкого класса. Из более низкой касты. Его возможности ограничены. Такова реальность».

Они правы, говорил я себе, пытаясь примириться с тем, что этот индиец-сирота и я, вероятно, связаны на всю жизнь. Но я не мог отказаться от наивной идеи о том, что в один прекрасный день Кайлаш начнет-таки собственную жизнь.

И это случилось. Сюжет нашей истории оказался посложнее, чем в Голливуде, но концовка стала вполне счастливой. Теперь Кайлаш живет в убогом районе, но с претензиями на средний класс. Он стал мужем и отцом. И кстати, домовладельцем. У него двухэтажный дом. Верхний этаж занимает его семья, а на нижнем он открыл маленький магазинчик канцелярских принадлежностей «У Эммы» — в честь дочери. Он продает блокноты, ручки и бумажники с изображениями Ганди. Финансово мы с Кайлашем больше не связаны, но нас объединяет нечто более прочное.

В этот необычно жаркий декабрьский день мы проходим под белой мраморной колоннадой, ведущей к месту гибели Ганди. Кайлаш знает о моей любви к Махатме, находит это трогательным и, подозреваю, несколько странным. Для большинства индийцев Ганди — примерно как Джордж Вашингтон для большинства американцев: туманная отцовская фигура, человек, чье имя принято произносить с благоговением, блаженный покровитель денег в кошельке.

Мы на минутку останавливаемся передохнуть и насладиться тихой красотой Бирла-Хауса. И тут Кайлаш, обернувшись ко мне, спрашивает: «А за что ты так любишь Ганди-джи?»

Я не знаю, как ответить. Мой интерес к Ганди, что и говорить, трудно объясним. Я не индиец. Я не аскет. Принципа ненасилия я придерживаюсь, но несистемно, то и дело сбиваясь в пассивно-агрессивные полутона. Ганди был лидером своего народа. Я не справляюсь даже с собственным псом Паркером: для него подлинный стимул — это высшая сила под названием «еда». Все пожитки Ганди на момент гибели можно было уложить в маленькую сумку на ремне. Для моих места требуется гораздо больше, и я все время покупаю что-то новое. Но Ганди говорит со мной — а я слушаю.

За три года, прожитых мною в Индии, Ганди проник в мою голову. А как же еще? Его изображения, пусть и не его идеи, — везде: на купюрах, в офисных зданиях. Даже офис телефонной компании украшен изображением Ганди с телефоном — маленькая его голова кажется еще меньше рядом с приставленной к ней огромной трубкой.

Мохандас Карамчанд Ганди был много кем: адвокатом, вегетарианцем, отшельником-садху, экспериментатором, писателем, отцом нации, всеобщим другом, ничьим врагом, ремесленником, плохим танцором, армейским санитаром-носильщиком, мыслителем, переговорщиком, придирой, учителем, учащимся, бывшим осужденным, шутником, бродягой, портным, табельщиком, смутьяном. Но прежде всего он был борцом. Ганди боролся с англичанами, боролся с нетерпимостью — как в иностранцах, так и в соотечественниках. Он боролся за то, чтобы быть услышанным. Но главной целью его борьбы было научить нас бороться по-новому.

Да, Ганди придумал мир без насилия, но он был в достаточной мере реалистом, чтобы понять, что его мечта едва ли сбудется в ближайшее время. А пока нам надо научиться лучше бороться.

Представим себе супругов, которые хвалятся тем, что «никогда не ссорятся». Весть об их разводе едва ли кого-то удивит. Правильная ссора, конфликт — это продуктивно. Обе стороны могут прийти не только к компромиссу, но и к чему-то большему — решению, которого они не нащупали бы без изначального конфликта. Представим себе футбольный матч, закончившийся вничью, после которого трава на поле стала еще зеленее, чем была до игры. Для Ганди борьба была не неизбежным злом, а неизбежным добром. При условии, что мы боремся правильно.

Когда американский журналист и биограф Луис Фишер встретился с Ганди в ашраме, он был поражен: собеседник оказался крепким, поджарым мужчиной с «длинными, тонкими мускулистыми ногами», и выглядел он гораздо выше своих 165 сантиметров. Он «смотрелся очень мужественно, обладал стальной волей и стальным телом»[114], — писал Фишер.

Ганди был одержим идеей маскулинности. В его сочинениях часто фигурируют слова вроде «мужественность», «сила» и «храбрость». Даже на индийские железные дороги он жаловался, пользуясь метафорой «холощения». «Мы смиренно соглашаемся с трудностями езды на железной дороге, и это недостойно звания мужчин».

Ганди считал, что британцы лишают Индию мужественности. Он был полон решимости вернуть родине эту мужественность, хотя и другого рода — черпающую силу не в насилии, а в его противоположности. «Немужественным» Ганди считал подчинение несправедливым законам[115]. Он уверял, что им нужно сопротивляться, и сопротивляться решительно. Силой без насилия. Для этого, говорил он, нужна подлинная храбрость: «Как вы думаете, для чего требуется храбрость — для того, чтобы разрывать людей на куски пушечным снарядом или чтобы, улыбаясь, идти навстречу пушечному дулу и погибнуть? Поверьте, в отсутствие храбрости и мужества невозможно пассивно сопротивляться».

Ганди ненавидел насилие, но трусость он презирал еще больше. Из двух этих зол он предпочитал насилие: «Трус — не мужчина». Вернуть своей стране утраченное мужское начало в его подлинном виде — вот какова была подлинная цель Ганди. Сделав так, думал он, можно обрести свободу.

* * *

Я по природе не боец. Я склонен избегать физических столкновений. Единственный раз в жизни я дрался в семнадцать лет, в два часа ночи на парковке отеля «Хауард Джонсон» в пригороде Балтимора. Кончилось все сломанным носом. Моим. Избегаю я и более рутинных конфликтов, типа необходимости позвонить в авиакомпанию и перебронировать рейс или в ресторан, чтобы сообщить, что задерживаюсь на пару минут, и попросить, не могут ли они, если не сложно, пожалуйста, придержать мой столик, забронированный на восемь часов.

Я понимаю, что люди — нормальные люди, — как правило, даже не считают такие повседневные ситуации конфликтами. А я считаю и избегаю всеми способами. Точно так же я избегаю (предполагаемых) конфронтаций с редакторами, родственниками, соседями и попутчиками в метро. Не знаю точно, где и когда я приобрел стратегию избегать всего на свете, но она сослужила мне не слишком добрую службу. Уворачиваясь от мелких конфликтов сегодня, я оказываюсь под угрозой гораздо более серьезных столкновений завтра. Я надеялся, что Ганди, специалист мирового уровня по конфронтациям, научит меня, как действовать иначе.

Вскоре после переезда в Индию я начал читать о нем и его самого. Сначала это было несколько книг, постепенно набралось на целый шкафчик. Я побывал в музеях Ганди и в его ашрамах. Я посещал университетские курсы по Ганди. Я приобрел бумажник с Ганди, футболку с Ганди, белье с Ганди — и это были самые ненасильственные трусы-боксеры в моей жизни. Однажды в Дели мне довелось пообедать с уже пожилым внуком Ганди Раджмоханом — человеком знающим и добрым. Пока мы ели хлеб наан с соусом чатни, я замечал в нем черты Махатмы: определенные линии челюсти, то, как загорались порой его слегка косящие, лукавые глаза.

Мы не восхищаемся богами. Мы можем почитать их, бояться, но не восхищаться ими. Мы восхищаемся смертными, которых можем поставить себе в пример. Ганди не был богом. И святым тоже не был. В двенадцать лет он украл у родителей и брата деньги на сигареты. В его касте запрещалось есть мясо, и он вместе с приятелем тайком жевал сырую козлятину на берегу реки. Оба впоследствии считали, что именно мясной рацион, как у англичан, сделал их сильными.

Уже в тринадцать лет Ганди женился. Мужем он был неважным. То и дело устраивал своей жене Кастурбе сцены ревности. Однажды он пригрозил выгнать ее из дома, если она не сделает неких вещей по хозяйству. «Стыда у тебя нет? — рыдала она. — Куда мне идти?»[116]

Кроме того, отец нации оказался паршивым отцом для собственных детей. Делал он ошибки и в политике. Одну из провальных кампаний Ганди называл «мой гималайский просчет». Кое-какие его эксперименты заходили слишком далеко. Однажды в 75 лет он решил проверить, насколько крепок его обет воздержания: уложил к себе в постель обнаженных девушек, в том числе собственную правнучку Ману.

Но этот человек отвечал за свои проступки. Не боялся пересмотреть свое отношение к чему-либо. Он притягивал к себе «чудаков, сумасбродов и безумцев» — и всех их принимал. Этот человек смог преодолеть страшную застенчивость и неуверенность в себе, став лидером нации. Он готов был умереть ради своего дела, но не убивать. Он оказался морально сильнее целой империи. Не бог, не святой — человек из плоти и крови, показавший миру, что значит бороться по-настоящему.

* * *

Духовно Ганди был всеяден. В его религиозном меню были и христианство, и ислам, но по-настоящему удовлетворить его духовный голод смог индуистский текст — Бхагавадгита.

Впервые Ганди прочел его, учась в Лондоне на адвоката. Два английских теософа поинтересовались его мнением об этом памятнике, и Ганди смущенно признался, что «Гиту» не читал. И вот все трое принялись за изучение английского перевода, сделанного Эдвином Арнольдом. Ганди пришлось приехать на Запад, чтобы открыть для себя Восток.

Постепенно он полюбил «Матерь-Гиту», как он стал называть эту духовную поэму. В ней он черпал и вдохновение, и утешение. «Когда меня одолевают сомнения, когда разочарования смотрят мне в лицо и я не вижу ни единого луча надежды на горизонте, я обращаюсь к „Бхагавадгите“ и нахожу тот стих, который успокаивает меня; и сразу же во тьме непомерной печали улыбка озаряет меня».

Сюжет «Гиты» несложен. Молодой воин, царевич Арджуна, готовится к битве, но внезапно теряет самообладание. Помимо усталости от кровопролитий, он вдруг узнал, что в армии противника сражаются люди его же собственного рода, в том числе любимые друзья и уважаемые учителя. Как же ему сражаться против них? Ему приходит на помощь Кришна, принявший облик колесничего.

Поэма построена в виде диалога между ними.

Традиционно считается, что «Гита» напоминает о необходимости исполнить свой долг, пусть даже придется прибегнуть к насилию. В конце концов (осторожно, спойлер!) Кришна убеждает Арджуну выйти на бой против своих родичей.

Ганди понимал ее иначе. Он считал, что это аллегория, изображающая то, что «творится сегодня в сердце каждого человека». Настоящее поле битвы — внутри нас. Арджуна борется не с врагом, но с самим собой. Уступит ли он своим инстинктам или поднимется выше их? «Гита», заключал Ганди, это тайная ода ненасилию.

Еще один важный принцип «Гиты» — безразличие к результатам. Вот что говорит Арджуне воплощение Бога, великий Кришна: «Ты можешь выполнять предписанные тебе обязанности, но у тебя нет права наслаждаться плодами своего труда. Не начинай действовать ради вознаграждения, но и не пребывай в бездействии»[117]. Вот чему учит «Гита»: отделять труд от результата. Вкладывайся на все сто в любое дело, но думать забудь про результат.

Этот подход Ганди резюмировал в простой формуле: следует отказаться от желаний. Это совсем не призыв к праздности. Карма-йога — путь человека деятельного, но не беспокоящегося о результатах.

Мы так жить не привыкли. Мы ориентированы на результат. Фитнес-тренеры, бизнес-консультанты, врачи, колледжи, химчистки, программы реабилитации, диетологи, финансовые аналитики — все они обещают результаты. Мы порой сомневаемся в их эффективности, но редко ставим под сомнение саму правильность результат-ориентированного подхода.

Не таков был Ганди. Он ориентировался на процесс. Он стремился не к независимости Индии, но к тому, чтобы сделать страну достойной независимости. Тогда свобода придет сама, как сам падает с дерева созревший плод манго. Ганди боролся не за победу. Он боролся за то, чтобы бороться наилучшим из доступных ему способов борьбы. И забавно здесь то, что такой процесс-ориентированный подход работает лучше, чем привычная ориентация на результат.

* * *

Мои героические попытки добыть себе билет на «Йога-экспресс» все еще бесплодны. Я по-прежнему номер один в списке ожидания. Я продолжаю «тонуть». Обновляю приложение в телефоне. Ничего. Обновляю снова и снова, будто подопытная крыса, которая дергает за рычаг в надежде на угощение. Ничего.

Как бы поступил Ганди? Он бы боролся. Он и боролся. Проехавшись на поезде третьим классом и придя в ужас от условий в вагонах, он решил брать соответствующие инстанции измором. Он пожаловался в ИЖД на «чудовищные» уборные, «отталкивающие» закуски и так называемый чай — «бурую водицу с парой крупинок сахара и белесой жидкостью, по ошибке именуемой молоком, из-за которой весь напиток походит на грязь». Он писал письма управляющим, директорам и управляющим директорам. Писал в газеты.

Так что и я, по примеру Ганди, упорствую. Сажусь в такси, тащусь в нем через весь город. Движение в Дели сегодня затруднено — утверждение столь же самоочевидное, как «воздух сегодня грязный» или «в метро сегодня толпы». Кажущаяся хаотичность индийской жизни зиждется на фундаменте безрадостной неизменности.

Прибыв на станцию, я обнаруживаю традиционную управляемую анархию, столь же незыблемую, как пробки на дорогах и грязный воздух. Пробравшись сквозь чисто формальную проверку безопасности, я подхожу к рамке металлоискателя. Сотрудник делает приглашающий жест. Глазами. Не дай бог перетрудиться.

Я преодолеваю мощный встречный поток людей, затем поднимаюсь по лестнице. Передо мной дверь кабинета, а на ней табличка: «Международное туристическое бюро. Заказ железнодорожных билетов для иностранных туристов». Я подсаживаюсь к компании каких-то замызганных парней с рюкзаками.

Когда меня вызывают к окошку, я хвастаюсь своим местом в виртуальной очереди, будто табелем школьника-отличника или выигрышным лотерейным билетом.

— Я первый, — говорю я.

— Я вижу, — невозмутимо отвечает человек по ту сторону окошка.

Мистер Рой — человек сдержанный, сугубо деловой. Он объясняет мне, что сейчас сезон праздников, но забывает добавить, что в Индии, где живут представители многих крупных и бесчисленных мелких религий, сезон праздников не кончается никогда. Есть, сообщает он, один билет вторым классом на другой поезд — «Раджани-экспресс». «Очень хороший поезд», — уверяет мистер Рой. Я не сомневаюсь, что он очень хороший. Но это не «Йога-экспресс», которого жаждет все мое существо.

— Что же будем делать, мистер Эрик? — интересуется мистер Рой, указывая на ожидающих туристов, словно говоря: у нас в стране миллиард жителей, вы тут не один.

Я в тупике.

— Итак? — произносит мистер Рой, и в голосе его мелькает раздражение. — Берете билет?

— Прошу, дайте подумать секунду. Секунду.

— Думать — это очень хорошо, мистер Эрик, но прошу, думайте побыстрее.

* * *

Ганди говорил: «Я не несу никаких новых истин», и не только из скромности. Не он изобрел понятие ахимсы — ненасилия. Этому слову тысячи лет. В VI веке до нашей эры духовный лидер джайнов по имени Махавира призывал своих последователей «не ранить, не подвергать дурному обращению, не подавлять, не порабощать, не оскорблять, не терзать, не мучить и не пытать ни одно живое существо».

Ганди был знаком с джайнами. Они часто бывали в доме, где он вырос. Джайном был один из его духовных наставников. Ганди читал то, что писали Толстой о любви и Торо о гражданском неповиновении. Идея ненасилия не была новой; но Ганди применил ее решительно по-новому. Вегетарианство, постепенно ставшее в Индии не более чем диетическим принципом, «в руках Ганди стало оружием — универсальным оружием — в борьбе с угнетением»[118], — объясняет его внук Раджмохан Ганди.

На первых порах Ганди называл свой новый метод «пассивным сопротивлением», но вскоре понял, что название лучше поменять. Ни в его подходе, ни в нем самом не было ничего пассивного. Ганди всегда был чем-то занят: гулял, молился, планировал, с кем-то встречался, отвечал на письма, прял нити для традиционно изготавливаемой вручную ткани кхади. Энергичным было и его мышление, что отражалось в его настороженном взгляде, на выразительном лице. Знакомые называли это лицо «мерцающим зеркалом». Когда один журналист настойчиво требовал у Ганди некое сжатое резюме его философских взглядов, тот долго медлил с ответом, а потом сказал: «Научные изложения — не моя стихия. Я здесь, чтобы действовать».

В конце концов Ганди придумал для своего принципа ненасильственного сопротивления новое название: сатьяграха[119]. Сатья на санскрите — правда, аграха — твердость, устойчивость. «Упорство в истине», или, как иногда переводят, «твердость души». Да, вот что имел в виду Ганди. В этом нет ничего пассивного или слабого. Активное начало, «величайшая и активнейшая сила в мире». Сатьяграхи, или приверженец ненасильственного сопротивления, гораздо сильнее вооруженного солдата. И храбрее его. Чтобы нажать на курок, говорил Ганди, не нужно ни великой смелости, ни большого ума. Лишь подлинно мужественные добровольно принимают страдания, чтобы изменить сердца людей. Солдаты Ганди, как и любые солдаты, готовы были умереть за свое дело.

Но, в отличие от большинства солдат, они не стремились ради него убивать. «Так бывает во времена революции», — сказал, говорят, Ленин в оправдание массовых расстрелов по его приказу. Но только не во время революции Ганди. Он предпочел бы скорее оставить Индию англичанам, чем добиваться ее независимости кровопролитием. «Роя другому яму, всегда попадешь в нее сам», — говорил Ганди. Отказываясь видеть человека в других, мы перестаем быть людьми и сами. Вот почему почти все революции оканчиваются ничем. Путая цели со средствами, они пожирают сами себя. Для Ганди средства никогда не оправдывали цель. Средства и были целью: «Нечестивые средства порождают негодные результаты. Мы пожинаем ровно то, что посеяли». Нельзя вырастить на зараженной почве куст роз. Нельзя создать мирную нацию на земле, политой кровью.

* * *

Как и Руссо, Ганди всю жизнь обожал ходить пешком. В отличие от Руссо, ходил он всегда быстро и целенаправленно. Это были сосредоточенные марши протеста. Как-то утром в 1930 году вместе с восьмьюдесятью соратниками Ганди вышел из своего ашрама в Ахмадабаде и направился на юг, к морю. За день они проходили по 30 километров, порой и больше. К концу пути число спутников увеличилось до нескольких тысяч. Они смотрели, как Ганди искупался в Аравийском море, а затем зачерпнул горсть соли из местного соляного пласта, — грубо нарушив тем самым английский закон. Великий Соляной поход стал поворотным моментом на пути к независимости. Ганди вошел в сердца сочувствующих людей по всему миру.

Вскоре после этого он объявил о намерении совершить рейд на солеварню в Дхарасане, близ Бомбея. Корреспондент газеты United Press International Уэбб Миллер наблюдал все своими глазами. Он видел, как соратники Ганди в безмолвии приблизились к хранилищу соли. Их уже ждали полицейские.

Они велели мятежникам отойти, но те продолжали приближаться. Внезапно прозвучала команда — и десятки индийцев-полицейских набросились на людей и начали колотить их по головам дубинками, обшитыми сталью. Ни один из протестующих даже не поднял руки, чтобы защитить себя. Они просто падали, будто кегли.

Со своего места я слышал, как с отвратительным звуком дубинки бьют по незащищенным черепам людей. Люди падали наземь, без сознания или корчась от боли, с раскроенными головами, сломанными плечами. Остальные, не нарушая строя, безмолвно и упорно двигались вперед, пока и их не настигал удар[120].

Наблюдая за этой чудовищной сценой, Миллер ощущал противоречивые чувства: «Западному уму трудно понять, что такое непротивление. Меня переполняло неясное ощущение беспомощной ярости и ненависти, причем почти в равной степени к полицейским и к этим людям, столь покорно шедшим под удары».

Вслед за Миллером любой из нас недоумевал бы: да что с ними, с этими гандианцами? Почему они не отбиваются?

Они и отбивались, ответил бы Ганди, только ненасильственным способом. Они сопротивлялись полиции самим своим присутствием и своими мирными намерениями. Если бы они дали физический отпор, полицейских это разозлило бы еще больше и теперь их агрессия была бы вроде как обоснованной. Такую эскалацию насилия Ганди счел неумной. Любая победа, добытая путем насилия, — кратковременна и иллюзорна. Она лишь откладывает очередное кровопролитие.

Чтобы смягчить человеческие сердца, нужно время. Прогресс не всегда заметен невооруженному глазу. После рейда на солеварни и столь кровавой реакции на него на первый взгляд ничто не изменилось. Индия оставалась британской колонией. Но кое-что все же стало другим. Англия потеряла моральное превосходство, а также желание топить в крови тех, кто раз за разом отказывался отвечать ненавистью на ненависть.

Ганди никогда не считал ненасилие тактикой, «одеждой, которую можно снимать и надевать по своему желанию». Это принцип, столь же непререкаемый, как закон гравитации. Если он справедлив, то можно ожидать, что ненасильственное сопротивление будет приносить успех всегда и везде, точно так же как гравитация работает хоть в Лондоне, хоть в Токио, и в XVIII веке, и в XXI. Так ли это? Или Ганди был уникальным случаем, когда все звезды сошлись?

В 1959 году Мартин Лютер Кинг — младший приехал в Индию и встретился с последователями Ганди, в том числе с его родными. Эта поездка произвела на Кинга большое впечатление. Несколькими годами позже он воплотил «строгую любовь» ненасильственного сопротивления в движении за права человека. В других местах ненасилие тоже привело к успеху: в 1980-х годах — на Филиппинах, в начале 1990-х — в Восточной Европе. В рамках подробного исследования примерно трехсот случаев ненасильственного сопротивления ученые Эрика Ченовет и Мария Стефан выявили, что эта стратегия срабатывает более чем в половине случаев (и частично срабатывает еще в четверти)[121].

Один явный случай, когда ненасилие не сработало и не могло сработать, — это случай Адольфа Гитлера. В 1939-м и 1940-м Ганди написал Гитлеру несколько писем, призывая его избрать мирный путь. Вскоре после этого Ганди произнес фразу, которую, пожалуй, можно назвать одной из самых неверно истолкованных в истории: «Я не думаю, что герр Гитлер так уж плох, как его изображают». Даже после Второй мировой войны, когда стали понятны чудовищные масштабы холокоста, Ганди говорил, что евреи «должны были лечь под нож мясника. Они должны были броситься в море со скал… Это пробудило бы весь мир и народ Германии».

Какие выводы мы должны были сделать из таких очевидно необоснованных, наивных комментариев? Был ли мошенником этот «полуголый факир», как его называл Черчилль? Не думаю. Ошибкой было бы отвергать его идеи потому, что они не срабатывали всегда и везде. Быть может, закон любви Ганди менее подобен гравитации и более — радуге: это естественное явление, проявляющееся лишь иногда, при определенных обстоятельствах, но если это случилось — нет ничего прекраснее.

* * *

Об эффективности ненасильственного сопротивления я много узнал от моего пса Паркера. Он наполовину бигль, наполовину бассет-хаунд и на сто процентов гандианец. Паркер обладает упорством Ганди и его преданностью принципу ненасилия.

Подобно Ганди, Паркер знает, где и когда он хочет гулять. Если я предлагаю альтернативу, он выражает свое неудовольствие тем, что всем своим немаленьким весом присаживается на корточки и отказывается двигаться с места. Иногда ложится и лежит — растопырив лапы и глядя в сторону. Этот маневр — я называю это «полный Ганди» — он проделывает на публике. На тротуарах, в зоомагазинах, посреди людных улиц. Это смущает.

Паркер не кусается. Не бьет лапами. Не лает, не рычит. Просто сидит на месте, спокойно, но упорно сопротивляясь. Он не нанесет мне вреда, но и помогать не станет.

Я же, признаться, реагирую, как британский правитель. Злюсь, ругаюсь. Паркер, словно Ганди, ставит эксперимент, а я в нем — испытуемый. Как я отреагирую на его бесящую, но стопроцентно мирную провокацию? Разозлюсь? Проявлю насилие? Если так, то когда я пойму всю глупость этой своей выходки? Может, сегодня, а может, завтра. Вот и хорошо. Паркер никуда не спешит.

Вздумай он взбунтоваться, пользы от эксперимента было бы меньше. Поглощенный собственным возмущением, — да ты меня укусил! — я позабыл бы, что сам виноват, и мое сердце ожесточилось бы. Упорный отказ Паркера дать сдачи или отступить обнажает мою агрессивность, и я, видя ее, в результате сознательно отказываюсь от агрессии. Давать отпор можно лишь тому, что видишь. И Паркер, мелкий шельмец, помогает мне увидеть.

Отвергнуть насилие, мыслил Ганди, недостаточно. Нужно найти новые способы превратить врагов в друзей. Насилие чаще всего происходит не из злобы, а из отсутствия воображения. Агрессор — всегда ленивый человек. Не желая поломать голову над решением проблемы, он с размаху бьет или хватается за пистолет. Все это слишком банально. Ганди хватило бы одного взгляда на мою возню с Паркером, чтобы призвать меня мыслить творчески. Экспериментировать.

Так я и поступаю. С гордостью сообщаю, что после нескольких провальных экспериментов Паркер стал гораздо реже исполнять «полного Ганди». Да, с ним еще случаются приступы упрямства, но длятся они недолго: я выяснил, что, в отличие от Махатмы, Паркера можно подкупить беконовыми вкусняшками.

Жульничество? Возможно, но я предпочитаю формулировку «творческий подход». Паркер получает что хочет, и я получаю что хочу: мы идем домой. Может, решение и не идеальное, но вполне хорошее. Однажды Ганди сравнил свое движение за ненасилие с линией в евклидовой геометрии, длиной без ширины[122]. Никому еще не удавалось ее изобразить и никогда не удастся: это невозможно. Но сама идея линии, точно так же как и идеалы Ганди, имеет смысл. Смысл этот — вдохновлять.

* * *

Мы с Кайлашем молча сидим на лавочке за воротами Бирла-Хауса. Это уютное молчание двух людей с общей историей. Никому из нас не хочется заполнять пустоту словами.

Большинство индийцев, говорит мне Кайлаш, не ценят Ганди. Только деньги, на которых красуется его изображение. Только и всего. «Люди говорят, Ганди был трусом. Рассуждают так: если противник сильнее меня, нужно вести себя, как Ганди. А если я сильнее, то могу делать что хочу». Это, к сожалению, очень распространенная ошибка. Ненасилие Ганди — это оружие сильных, а не слабых.

Ну а сам Кайлаш? Что думает о Ганди он?

— Ганди очень мудр, — отвечает мой друг. — У него чистый ум.

Слово «чистый» вызывает у меня улыбку. Индия, сказал как-то Ганди, «должна научить всех чистым действиям на основе чистых мыслей».

Впервые это прочтя, я удивился. В смысле? Как это — «чистые» действия и мысли?

Под чистыми мыслями Ганди понимал отсутствие «скрытого насилия». Мы можем вполне мирно вести себя по отношению к кому-то, но, если мы при этом скрываем агрессивные мысли, мы не чисты. Однажды он запретил своим последователям кричать «позор!» в знак несогласия. Он не одобрил бы тех, кто сегодня нападает на неугодных политиков. Физически такие протесты, может, никому и не повредят, но они лишь рядятся в одежды ненасилия.

Мои мысли пока примерно так же чисты, как воздух Дели. Слишком часто я уступаю чужим желаниям, чтобы избежать столкновения. Свое неудовольствие я выражаю молча, кипя от возмущения. Я борюсь тайно, нечисто. Я кажусь покорным, но на самом деле я сама ярость. Ганди не был пассивно-агрессивным. Наоборот: агрессивно-пассивным. Его действия казались агрессивными, по меньшей мере напористыми, но стоит копнуть чуть глубже — и вы не найдете в них враждебности. Исключительно любовь.

В автобиографии Ганди вспоминает времена, когда он написал отцу письмо, где во всем признался: что украл деньги, что курил, что ел мясо. Дрожащей рукой мальчик вручил письмо отцу. Ганди-старший сел и прочел записку. «Жемчужные капли катились по его щекам и падали на бумагу, — вспоминает сын. — Жемчужные капли любви очистили мое сердце и смыли грех. Только тот, кто пережил такую любовь, знает, что это такое».

Такая любовь встречается редко, и еще реже она направлена внутрь себя. Я часто бываю с собой груб, и сердце мое потеплело, когда я узнал, что Ганди тоже переживал приступы ненависти к себе. Во время приступов злости он порой изо всех сил бил себя в грудь. Эти самоистязания он постепенно «перерос», а к концу жизни советовал другу: «Ни с кем не позволяй себе потерять самообладание. Даже с собой самим».

* * *

Мало кому из нас довелось бороться с империей. Наши битвы проще и обыденнее, но от этого они не менее важны для нас. К счастью, философия ненасильственного сопротивления Ганди подходит и для супружеских ссор, офисных склок, политических скандалов.

Давайте взглянем глазами Ганди на обычный спор. Вы с супругом собираетесь пойти куда-то поужинать, чтобы отпраздновать важное событие. Вы хотите индийскую еду, ваш спутник — итальянскую. Вы абсолютно уверены в преимуществах индийской кухни, супруг столь же убежден, что лучшая еда — итальянская. Налицо конфликт. Что же делать?

Первым делом приходит в голову план «насильственных методов». Запихните партнера в мешок и отвезите в «Бомбей Дримз». Тут, конечно, будут свои нюансы. Как вариант, вы можете решительно настоять на индийском ресторане. Точка. Больше не обсуждается. Допустим, супруг согласится. Что же, вы победили?

Ничего подобного. Неловкая тишина во время ужина — не признак примирения. Никто не любит, когда его к чему-то принуждают. «То, что кажется концом спора, может стать началом нового витка конфликта»[123], — пишет Марк Юргенсмейер, автор книги «Путь Ганди: учебник по разрешению конфликтов». А выбирая «скрытое насилие», вы вредите не только супругу, но и себе.

И напротив, можно поддаться уговорам и согласиться на итальянскую еду, а потом весь вечер сидеть и злиться. Такой результат — лишь еще один вид насилия. Еще худший, нечестный, «нечистый». Лучше бороться за свои принципы, чем притворяться, что у вас их нет.

Можно предложить компромисс, например японскую кухню. Но это будет значить, что ни один из вас не получит желаемого и скрытый конфликт только станет сильнее. Ганди подобных компромиссов опасался. Он был всецело за взаимные уступки, но не тогда, когда речь шла о принципах. Поступиться принципами — значит сдаться, «лишь отдать и ничего не взять взамен», говорил он. Более удачное и более творческое решение состоит в том, чтобы обе стороны получили то, что хотели, не зная, что хотели именно этого.

Ганди предложил бы отступить на шаг назад. Изучить все обстоятельства, помня, что нам доступна лишь часть истины. Уверены ли вы, что индийская еда лучше всех? Может быть, в итальянской есть свои преимущества, которых вы пока не разглядели. Подумайте и о своем отношении к супругу. Он для вас оппонент или враг? Если враг — у нас проблема. А вот оппонент, по словам Ганди, «не обязательно плох лишь потому, что не согласен с нами». У него было много оппонентов, но врагов не было. Он стремился не только видеть в людях все лучшее, но и прозревать еще не раскрывшиеся в них добродетели. Люди виделись ему не такими, какими были, а такими, какими могли стать.

Дай волю воображению, посоветовал бы Ганди. Можно, скажем, изложить свои доводы в пользу индийской кухни, особо подчеркнув, почему она подойдет не только вам, но и вашему спутнику. Быть может, он давно не лакомился индийской едой, а может, в «Бомбей Дримз» появилось что-то новенькое и самое время это попробовать. Действуйте мягко, ведь ваша цель, согласно Ганди, не заставить, а убедить.

* * *

К полудню делийское солнце начинает припекать сильнее. Я спрашиваю у Кайлаша, какие у него бывали в жизни конфликты. Их у него было достаточно, я уверен. Самый ограниченный ресурс в Индии — это личное пространство. Подобно дикобразам Шопенгауэра, 1,3 миллиарда индийцев постоянно пытаются устроиться так, чтобы им было друг с другом терпимо. Пока до этого далеко. Иногда дикобразы друг друга колют.

Во францисканском пансионе, куда мы с женой определили Кайлаша, у него то и дело возникали драки с другими мальчишками из-за украденных носков или футболки. Теперь-то он домовладелец и рантье и беспокоиться о носках ему нет нужды. Однако деньги не гарантируют свободу от конфликтов. Просто ставки становятся выше. Так вышло и с Кайлашем.

Он рассказывает, как повздорил с одной арендаторшей. Он просил ее выключать наружное освещение ее магазина после закрытия, так как один из соседей считал, что свет дает ему право тут парковаться, и загораживал тем самым проход в магазин канцелярских товаров «У Эммы».

«Я ей повторял и повторял: выключайте, пожалуйста, свет!» Женщина злилась, а Кайлаш оставался невозмутим. Какое-то время. Однажды он в очередной раз увидел, как она уходит и оставляет свет включенным. На очередную просьбу выключить свет она заметила, что счета за электричество оплачивает не Кайлаш, а она сама. Он повысил голос. Она тоже. Это не была ссора в духе Ганди.

— И что же, — спросил я у Кайлаша, — она была права?

— Да. Права и в то же время неправа, — ответил он.

Вот это, по-моему, ответ в духе Ганди. Если представить правду в виде пирога, то у каждой стороны конфликта будет свой кусочек. И чем торговаться за кусочки, лучше испечь пирог побольше.

* * *

В последний час последнего дня своей жизни Махатма Ганди провел встречу с министром только что созданного правительства Индии. После этого Ману принесла ему ужин — две чашки козьего молока, стаканчик овощного сока и три апельсина. За едой он прял кхади на своей прялке-чархе. Отметив, что на часах пять с небольшим, он легко поднялся на ноги. Пора было на вечернюю молитву. Ганди терпеть не мог опаздывать.

Его правнучки, которых он ласково называл «мои тросточки», поддерживали его с обеих сторон, пока он шел к месту для молитвы, где его уже ждали несколько сотен соратников. Сняв руки с плеч девушек, Ганди сложил их в жесте «намасте», приветствуя толпу.

В этот момент и подошел к нему крепкий мужчина в тунике цвета хаки. Ману решила, что он хочет дотронуться до ног Ганди в знак благоговения. Так часто бывало, и Ганди терпеть этого не мог. «Я самый обычный человек! — говорил он. — Зачем вам пыль с моих ног?» Ману сказала мужчине, что он мешает Ганди. «Ты что, хочешь его смутить?» — спросила она.

Тот резко ее оттолкнул — так, что она отступила на шаг назад, выронив четки и чехол для очков Ганди. В тот момент, когда она нагнулась за ними, один за другим прозвучали три выстрела. Воздух наполнился пороховым дымом, вспоминает Ману. «Стало почти совсем темно». Все еще держась на ногах и сложив руки в приветственном жесте, Ганди произнес: «О, Рама!» — и упал замертво[124].

Здесь запечатлены его последние шаги. Вереница белых каменных следов ведет по лужайке и обрывается там, где Ганди настигли пули убийцы. Мы с Кайлашем поставили ноги на два последних следа. Две босые ноги — коричневая и белая. Камень отдает холодом. Не в первый и не в последний раз я задаюсь вопросом: почему места чьей-то гибели наполняют меня таким умиротворением?

— А ты бы согласился? — спрашивает Кайлаш.

— На что?

— Жить вместе с Ганди. Пошел бы жить в его ашрам, если бы мог?

У Ганди были миллионы почитателей, но самых близких последователей было всего несколько сотен. Жить с ним рядом было непросто. Ближайшие помощники обязаны были соблюдать одиннадцать обетов, от простых (не красть) до трудных (физический труд) и совсем тяжелых (воздержание). Ганди, как мы уже видели, не всегда был приятен в обхождении. Бывал требователен, бывал жесток. «Жить с Ганди — словно ходить по лезвию меча»[125], — говорил один из его приближенных. Способен ли я столь искусно удерживать равновесие? — думаю я.

— Да, — наконец отвечаю я Кайлашу. — Я бы стал жить с Ганди.

Мои слова будто произносит кто-то другой, но я понимаю, что они искренни. Иногда мы не осознаем правды, пока не произнесем ее вслух. Я бы стал жить с Ганди — не вопреки высоким требованиям, а именно из-за них. Я трачу много денег и времени на повышение уровня комфорта, а ведь я знаю, что нужно мне не это. Как там говорил Эпикур? Кому малого недостаточно, тому ничего не достаточно. На момент смерти Ганди в его собственности были только пара очков, деревянная пиала для еды, карманные часы, а также подарок японского друга — три крошечных фарфоровых обезьянки — «не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла».

* * *

Вдыхая хлопья делийского воздуха, я выглядываю из окна такси и вижу, что пробки сегодня еще хуже, чем обычно. Мы едем на вокзал. Кайлаш настоял на том, чтобы проводить меня, хотя уже поздно. Я не стал спорить.

Пока мы ждем поезд, я рассматриваю Кайлаша. Он уже не тот тощий парнишка, с которым я познакомился столько лет назад. Он возмужал, вырос. Теперь это мужчина. И хороший человек. Я вижу в Кайлаше наследие Ганди. Упорство. Открытость новому. Неподкупную честность. Прирожденную доброту.

Кайлашу я обо всем этом не говорю. Он наверняка нашел бы это нелепым и довольно-таки кощунственным. Ганди-джи? И я? Ганди-джи на свете был один-единственный.

Может быть. А может быть, и нет. Сам Ганди не считал, что он уникум. Не бог, не святой. Просто человек, пробовавший новые непривычные способы борьбы и обладавший мощной силой, которая называется «любовь». Эйнштейн сердца.

На станцию прибывает поезд, и суета на платформе еще усиливается: носильщики тащат чемоданы размером с небольшую лодку; разносчики чая нараспев предлагают свой товар в надежде продать чашечку-другую; родственники хватают друг друга за руки, чтобы человеческая лавина не раскидала их по разным концам платформы.

Поезд замедляется и останавливается. На нем надпись: «Раджани-экспресс».

Я решил принять предложение мистера Роя и купить последний билетик на «очень хороший поезд». На «Не-Йога-экспресс». Это, конечно, была своего рода уступка, примирение с реальностью. Я проиграл. Провалился. Как и Ганди. Его мечте о мирном переходе к единой Индии не суждено было сбыться.

В последние дни он чувствовал, как без руля и без ветрил плывет по «больному, измученному штормом, голодному миру». Отчаяние едва не поглотило его, но он не переставал бороться. День, когда индийцы праздновали обретение независимости — 15 августа 1947 года, — Ганди провел в посте и молитвах. Вскоре после этого он исходил и изъездил все молодое государство, на поезде и пешком, чтобы унять кровопролитие. Он добился если не своих целей, то своих средств.

Способы борьбы важнее, чем ее цель. Я хорошо боролся. Я распознал несправедливость и бросил ей вызов. Я проявил творческий подход и с чистым разумом выступил против коварного врага — Индийских железных дорог. Я не прибег к насилию, хотя очень хотелось. Должен признать, что результаты оказались не теми, на которые я рассчитывал, но корень моих страданий — в желаниях, а не в этих результатах. Кроме того, будут ведь еще и новые битвы. Они всегда будут.

Кайлаш помогает мне поднять багаж в вагон и напоминает, чтобы я запер чемоданы на ночь. Непременно, обещаю я. Мы обнимаемся на прощанье, и он спрыгивает из вагона обратно на платформу. Несколько секунд я слежу за ним, а потом он исчезает в теплом ночном Дели, где в воздухе хоть топор вешай, а люди там — бесчисленные неугомонные души, спорящие друг с другом из-за тесноты и запутанной системы общественных отношений, любящие и спорящие, спорящие и любящие, а иногда и то и другое вместе.

* * *

Свое последнее путешествие Махатма Ганди тоже совершил на поезде. Через тринадцать дней после убийства его прах отправили по железной дороге в Аллахабад — город на слиянии трех священных рек. Там он и обрел покой.

На всем протяжении пути люди собирались, чтобы хоть одним глазком взглянуть на этот поезд. Слезы на глазах, руки сложены в прощальное «намасте». Ночью в деревнях зажигали костры и факелы, крича «Махатма Ганди, ки-джай!» — «Победа за Ганди!». И в поезде, оборудованном для этого рейса, вагоны были только третьего класса.

9. Быть добрым, как Конфуций

Время: 17 часов 34 минуты. Где-то на Манхэттене. Поезд линии F нью-йоркского метро, следующий из ниоткуда в никуда.

Я уже давно катаюсь по линии F — дольше, чем рекомендовали бы другие пассажиры или психиатры. Я ездил им в Джамейку, Квинс, Кони-Айленд, Бруклин и еще много куда. Целую неделю поезд линии F был моим домом.

Поверьте, я не выжил из ума. У меня есть важная миссия: я разыскиваю доброту. Согласен, нью-йоркская подземка не лучшее местечко, чтобы ее искать. По мнению многих, это бессердечное царство теней. Но именно поэтому я здесь. Думаю, если мне удастся найти доброту в нью-йоркском метро, то уж точно не составит труда отыскать ее в любой точке земного шара.

Я изучаю окружающую реальность взглядом Торо и слухом Шопенгауэра, вылавливая малейшие намеки на добрую волю. В вагон заходят трое молодых людей. Явно работают вместе. До меня долетают обрывки их разговоров. «Ей надо самой уйти…» — «Нет, пускай ее увольняют…» Нет, здесь доброты не будет.

Вот мужчина-латиноамериканец в бейсболке «Нью-Йорк Янкиз» случайно задевает другого пассажира. «Прошу прощения», — говорит он. Смотрим еще. Вот женщина, прижимающая к груди маленькую белую собачку, спотыкается и врезается сразу в троих. «Извиняюсь», — говорит она. И тот и другая проявили вежливость, но доброту ли? Вежливость — это социальная смазка-лубрикант, доброта — социальный суперклей. Культура, где поощряется вежливость, не обязательно отличается добротой.

Рядом со мной сидит парень в худи и рваных джинсах. В уши плотно вставлены наушники, он подался вперед, спит. Или мне так кажется. Когда приближается мальчишка, продающий конфетки, чтобы собрать денег для своей школы, парень просыпается, выуживает из кармана долларовую купюру и отдает подростку. И тут же возвращается к музыке и сну. Еще раз напоминаю себе: всегда подвергай сомнению предположения.

* * *

Вместе со мной по линии F путешествует странная книга под названием «Беседы и суждения». По ней мы и знаем Конфуция. Сам он не писал ее[126]. Это сделали его ученики, извлекая из мудрости Учителя самую ее суть и, возможно, добавляя по щепотке собственные мысли, — как когда-то Платон «дополнял» диалоги Сократа. «Беседы» — прекрасное чтение для подземки. Здесь собраны короткие диалоги и емкие афоризмы, их удобно усваивать по кусочкам, в перегонах между станциями. У этой книги такой же непредсказуемый ритм, как и у поезда метро. Вот Конфуций поясняет важность почитания родителей, а вот уже советует, одежду какого цвета лучше надеть.

Так и хочется заключить, что в книге нет единой связующей темы и каких-либо основательных идей. Но они есть. Пусть поезд метро перемещается кое-как, но все же он куда-то движется. То же самое и у Конфуция.

Мы прибываем на станцию «Восточный Бродвей» на Манхэттене, я выхожу из вагона, поднимаюсь по ступенькам — и меня заключает в объятия тот самый ужасный день, когда ранняя весна по ощущениям все равно что зима. Застегнув куртку и намотав шарф поплотнее, я направляюсь на запад — в поисках человека.

Через несколько кварталов сворачиваю за угол — и меня придавливает к земле зрелище торгово-жилого комплекса в каком-то обезличенном советском стиле. «Конфуций-плаза» своим сомнительным великолепием не уступает автобусной станции фирмы «Грейхаунд».

Я прохожу мимо социального детского садика «Конфуций», аптеки «Конфуций», сворачиваю направо у цветочной лавки «Конфуций», ну а там, прямо между оптикой «Конфуций» и магазином хирургических принадлежностей «Конфуций», скрывается… Конфуций.

Роста в нем под три метра, но почему-то я не чувствую себя рядом с ним маленьким. У него узнаваемая бородка, длинная и тонкая, одновременно аккуратная и непослушная. Руки сложены, глаза светятся мудростью. Взгляд этих мудрых глаз направлен в сторону Боуэри-стрит и явно видит все. Видит магазин лечебных трав «Лин Систер» и отделение банка «Абакус». Видит студию танцев («Научим бальным танцам и латине!») и пекарню «Голден Манна». Видит доброту — как стайку первоклашек ведет группа нянь, — а по «Конфуций-плаза» в это время проносится холодный ветер.

Я останавливаюсь у подножия статуи, на котором на китайском и английском написано: «Глава о Великой гармонии». В этой самой главе Конфуций рисует утопическую картину государства, где правители мудры, преступники устрашены и все живут словно одна семья. Довольно смелая картина мира, учитывая, что в V веке до нашей эры идея доброты была в новинку.

Довольно долго я стою там, забыв о холодной весне, воображая себе этот идеальный мир и неидеального человека, давным-давно его придумавшего.

* * *

Жизнь у Конфуция была тяжелой даже на фоне других философов. Родился он в довольно зажиточной семье, но, когда ему было всего три года, его отец-военный умер. Конфуция растила мать, вынужденная бороться за выживание. Мальчик помогал ей, берясь за любую черную работу. Одновременно он штудировал китайскую классику — «И цзин», или «Книгу перемен».

Оглядываясь вокруг, он замечал, что люди разбиваются на враждующие группы, а их правителям интересно не общественное благо, а личное обогащение. Это не только дурно, думал юноша, но и просто непрактично. Конфуций чувствовал, что есть путь получше, — так пишет в великолепной биографии философа журналист Майкл Шуман: «Мечом и щитом не завоюешь империю; бременем налогов и военной повинностью не обретешь верных подданных. Единственный надежный путь к силе и могуществу — это доброта»[127]. Мы отклонились от Пути, говорил Конфуций. И должны вновь вернуться на него.

Его слова прозвучали в гулкой тишине. Продажность и беспредел лишь множились. Последней каплей стали танцовщицы, сотни которых привезли из соседней страны. Местный правитель, явно увлекшись плясуньями, три дня не появлялся в императорском суде.

«Не встречал я еще человека, которому Добродетель была бы дороже разврата», — сокрушался Конфуций, отбывая в поездку, которая обернулась впоследствии тридцатилетней ссылкой. Он ездил из края в край, предлагая свои услуги мудрого советника любому правителю, согласному его слушать. Но никто не хотел.

Конфуций вернулся домой изнуренный, но не побежденный. Он решил стать учителем — и слава богам за это. Стань он императорским советником — возможно, мы ничего бы о нем сегодня не знали. Никому он не отказывал в обучении, невзирая на происхождение или состоятельность, а в качестве платы брал маленький моток шелка или кусок вяленого мяса.

В классе Конфуций производил устрашающее впечатление. Учитель, как его называли, казался чванливым ворчуном[128], спятившим на почве приличий. Он не садился на криво расстеленный коврик, всегда поддерживал идеальную осанку, даже находясь один. Видя юношу, сидящего «с широко расставленными ногами» (так зарождался менспрединг{13}), Конфуций журил его, называл паразитом и хлестал по ногам своей тростью.

Но бывал Учитель и нежным, даже легкомысленным. Он любил петь и играть на лютне. Он смеялся и шутил с друзьями, находил удовольствие в повседневных мелочах — к примеру, ел рис, опираясь щекой на локоть, как на подушку.

Конфуция и Сократа разделяли тысячи километров, и все же у этих двух философов было много общего. Жили они примерно в одно и то же время. Сократ родился менее чем через десять лет после смерти Конфуция, в 479 году до нашей эры. Обоих считали людьми сомнительной репутации, обоими восхищались ученики, обоим не доверяли власти предержащие. Учили оба в неформальном, разговорном стиле. Оба подвергали сомнению общепринятые мнения. Оба высоко ценили знание и еще выше — незнание. Оба не увлекались метафизическими рассуждениями. (Когда ученик спросил Конфуция о жизни после смерти, Учитель ответил: «Если не понимаешь жизнь, как тебе понять смерть?») Оба придавали большое значение определениям. «Если неверны слова — неточны и суждения», — отмечал Конфуций.

Слова были для него важны, но важнее слов был жэнь. Это слово встречается в «Беседах» 105 раз, гораздо чаще всех прочих. Точного перевода у него нет (даже сам Конфуций ни разу не дал ему точного определения), но примерно жэнь определяют как сочувствие, альтруизм, любовь, щедрость, подлинную доброту, мастерство. Мне нравится переводить его по-английски human-heartedness — «человечность сердца».

Тот, кто обладает жэнь, постоянно практикует пять главных добродетелей: уважение, великодушие, искренность, вдумчивость и доброту. Конечно, придумал доброту не Конфуций, но он возвысил это понятие. Теперь оно не вызывает снисхождения, а выступает философским стержнем, основой мудрого правления. Первым из философов поместил он доброту и любовь на вершину пирамиды. «Не делай другому того, чего не хочешь сам», — говорил Конфуций, сформулировав библейское золотое правило примерно за 500 лет до Христа. Доброта для Конфуция — не признак слабости и ранимости. Доброта полезна. Будь добрым ко всем, сказал один из учеников философа, «и сможешь увидеть весь мир у себя на ладони»[129].

* * *

Поезд линии F — больше чем просто поезд. Это целая культура, и, как в любой культуре, здесь есть свои правила. Есть писаные, есть и негласные. Оглядываясь вокруг, я вижу всевозможные писаные правила. Не обопрись на дверь свою и не придерживай двери своей. Не переходи между вагонами. Не принимай еды и питья. Да не будешь стоять вблизи закрывающихся дверей.

Такие правила написал бы Конфуций. Он очень высоко ценил ли — надлежащее исполнение всякого ритуала, описанное в классических древнекитайских текстах, таких как «Ли цзи», или «Книга обрядов». Вот небольшая выдержка, посвященная правильному поведению за едой.

Не скатывай рис в шарики; не ешь наспех из разных блюд; не хлебай суп с жадностью. Не ешь шумно; не разгрызай зубами кости; не клади обратно рыбу, которую начал есть; не бросай кости собакам; не хватай жадно куски, которых тебе хочется. Не размазывай по тарелке рис, чтобы он остыл; не ешь палочками просо[130].

Читаю и вздыхаю. Так я и представляю себе конфуцианство: философия сплошных правил, где положено чтить родителей, не оспаривать авторитеты, а также никогда, ни за что на свете не стоять вблизи закрывающихся дверей. Неудивительно, что сторонники нью-эйджа предпочитают Конфуцию Лао-цзы и его уютный, не столь четко сформулированный принцип у-вэй — «неделание». Лао-цзы — хипповый сёрфер китайской философии, Конфуций же — нудный учитель.

Признаюсь: меня слова «надлежащее исполнение ритуала» не привлекают. Абсолютно. С моей точки зрения, против ритуалов положено бунтовать, а не учиться соблюдать их. Слепое почитание традиций противоречит лозунгу всех философов, сформулированному Кантом: «Имей мужество использовать свой собственный разум». Но конфуцианство — нечто гораздо, гораздо большее, чем ли. Оно вовсе не призывает бездумно следовать ритуалам. Важна мотивация. «Ритуал, исполняемый без благоговения: вот что невыносимо моему взгляду!» — так говорил Конфуций.

Его педантизм оправдан, и оправдание связано напрямую с жэнь, с добротой. Доброта не может существовать в пустоте. Ей нужно вместилище. Для Конфуция таким вместилищем и стало ли — надлежащее исполнение ритуалов. Быть может, вам эти ритуалы кажутся бессмысленными. Ничего страшного, отвечает Конфуций. Поправь циновку, словно это для тебя важно; принимай пищу как положено, словно это имеет для тебя значение. Все это может казаться чем-то приземленным, но именно на таком прозаичном фундаменте и строится доброта.

Целью Конфуция было развитие характера — приобретение определенных моральных навыков. А самым важным из них он считал преданность родителям. На каждой странице «Бесед» словно оставлен след дрожащей руки старого родителя. Сын обязан чтить отца, даже если для этого придется покрывать его преступления. И эти обязательства не кончаются со смертью родителя. Послушный сын или дочь должны продолжать вести себя так, как хотели бы родители.

Конфуций призывает к преданности, но не к слепому поклонению. Если пожилой родитель сбился с пути, его, безусловно, следует поправить — но осторожно, с уважением. Почитание родителей — не цель, а средство. Подобно тому как мы ходим в спортзал не затем, чтобы попотеть, а для того, чтобы прийти в форму, мы почитаем родителей не (только) ради самого почитания, но чтобы тренировать наши мышцы доброты. Забота о пожилом родителе выполняет роль тяжелой атлетики. Конфуций навешивает несколько килограммов сверху, призывая заботиться с радостью, с искренней улыбкой.

Семья — наш зал для тренировок жэнь. Именно здесь мы учимся любить и быть любимыми. Близость важна. Начните с доброго отношения к самым близким — и двигайтесь дальше. Доброта, словно круги вокруг брошенного в пруд камня, расходится все шире и шире по мере того, как мы начинаем заботиться не только о себе самих, но и о своей семье, соседях, стране и, наконец, — всех разумных существах. Умея сочувствовать одному живому существу, мы можем сочувствовать всем.

Однако слишком часто нам не удается перенести доброту к близким на более широкий круг людей. Слишком часто семья становится «островком доброты в океане злобы»[131] — так это формулируют два современных автора. А нам нужно убежать с этого острова, а еще лучше — расширить его и пригласить на него других.

* * *

«Просим не стоять вблизи закрывающихся дверей». Я отступаю назад, соблюдая ритуал. Женщина рядом со мной держит в руках огромный стакан из «Данкин Донатс», явно нарушая тем самым правило насчет еды и питья. Но ее переплюнул мужчина всего в полутора метрах от нее: он выуживает из рюкзака пиццу целиком и начинает жевать.

Я чуть вздрагиваю от прямоты голоса диктора: «Внимание, пассажиры! Не кладите кошелек или телефон в задний карман». Это напоминание о том, что другим нельзя доверять, что доброте в этом городе места нет. Хотите доброты — отправляйтесь в маленький город. То есть это мы так думаем. Поезд прибывает на станцию «53-я улица», двери открываются, и вагон наполняется пением — уличный музыкант поет «Imagine» Джона Леннона. Немного фальшивит, но все равно трогательно, а может быть, потому и трогательно.

До меня доходит, что эта песня — утопическая «Великая гармония» Конфуция, положенная на музыку. Нечуткость порождают не жестокие намерения, но нехватка воображения. Черствому человеку не под силу представить себе чужие страдания, представить себя на месте другого. «Но если попробовать — это легко», — говорит Джон Леннон, вторя Конфуцию. «Хочешь славы — помогай другим на пути к ней; хочешь успеха — помогай ближним его добиться».

Изменилось ли настроение в поезде после этого исполнения Джона Леннона? Стали ли мы более склонны к human-heartedness? Наверняка узнать, конечно, невозможно, но мне хотелось бы думать, что это так. Мне нравится мысль о том, что доброта порождает доброту.

Я выхожу на Канал-стрит и решаю перекусить в китайском ресторанчике. Здесь такая же толпа, как на линии F, но меньше трясет и приятнее пахнет.

— Сколько? — рявкает хозяин с таким видом, будто я отвлек его от важной встречи.

— Один, — отвечаю я, подняв указательный палец.

— Сядете с другими посетителями, окей?

Вообще-то не окей, но я молчу. Не хочу расстраивать человека, который рявкает. Он сажает меня вместе с группой немецких туристов.

Китайский ресторан в Нью-Йорке — место не более располагающее к доброте, чем поезд линии F. Обслуживание можно назвать в лучшем случае грубоватым. Официанты не только рявкают на вас, но и ожидают, что заказывать и есть вы будете побыстрее.

Но поток благодушия, который я ощутил в подземке, захватывает и это место, пропитывает собою димсамы{14} и капусту бок-чой, наполняет металлические чайнички. Это доброта во имя общего блага. Если вы готовы сесть за общий столик — всем от этого лучше. Если поедите быстро — следующие ожидающие тоже успеют насладиться пельменями шао-май с креветками. Эти правила — неписаные. Из них складывается ли, надлежащее ритуальное поведение в китайском ресторане. Это вместилище для доброты.

Китайский ресторан почти что выполнил программу-минимум по конфуцианскому жэнь: уважение, великодушие, искренность, вдумчивость, доброта. Персонал ко мне уважителен — в известной степени — и уж точно искренен, чего не скажешь о более престижных заведениях. Они вдумчивы и по-своему добры. Великодушие? Ну, не особо. Но четыре из пяти — это тоже неплохо.

* * *

И вот я вновь на линии F, мы ползем по Квинсу, я разглядываю попутчиков и раздумываю: а хорошие ли это люди? Добрые ли? Всем ли нам присущ жэнь, человечность сердца, или это удел лишь немногих избранных, которых Конфуций звал цзюнь-цзы — «благородными мужами»?

Вопрос человеческой природы — один из сложнейших в философии. Некоторые философы, к примеру Томас Гоббс, полагали, что человек по природе своей эгоистичен, а общество эти порывы усмиряет. Такие мыслители, как Руссо, считали, что человек рождается добрым, а общество портит его. Были и другие, например французская экзистенциалистка Симона де Бовуар: они ставили под сомнение существование человеческой природы вообще, говоря, что наша природа в том, чтобы не иметь природы.

Конфуций склонялся к той позиции, что люди добры. Столетие спустя ту же мысль излагал другой философ — Мэн-цзы. «У всех есть сердце, которому не под силу выносить чужие страдания»[132], — говорил он и предлагал мысленный эксперимент в пояснение своей мысли. Представьте, что вы идете по деревне по своим делам и вдруг видите ребенка на краю колодца — вот-вот упадет. Что вы будете делать?

Скорее всего, говорит Мэн-цзы, вы ощутите «тревогу и сочувствие». Инстинктивно вы захотите помочь — не для того, чтобы выслужиться перед его родителями, не ради похвалы соседей и друзей: просто потому, что вы человек, а «человеку свойственно чувство сострадания». Даже просто услышав эту историю, мы ощущаем «сердечное волнение», а если вы не ощутили, говорит философ, вы просто не вполне человек. (Причем Мэн-цзы нигде не говорит о том, что люди в самом деле бросятся на помощь ребенку. Между состраданием и действием лежит пропасть, в которую уже навеки упало немало добрых намерений.)

В каждом из нас есть скрытая доброта, добавляет Мэн-цзы. Так же как из каменистой почвы может появиться крошечный росток — даже в самом жестоком человеке дремлют семена доброты: «При правильном уходе все способно прорасти, а без ухода все погибнет»[133].

Способность к доброте сродни способности к изучению языков. У всех нас при рождении уже есть способность говорить на каком-либо языке. Но ее нужно «активировать» — это сделают родители или компьютерная программа Rosetta Stone. Точно так же необходимо активировать и нашу внутреннюю доброту, а происходит это, по мнению Конфуция, через обучение. Первая же строка «Бесед» — это восхваление учения. «Не приятно ли учиться и постоянно упражняться?»

Под «учением» Конфуций понимал не механическую зубрежку и даже не учебу как таковую. Он имел в виду нечто более глубокое — нравственное саморазвитие. Чему нас учат — тому мы и учимся. Что сеем, то и жнем. Не бывает мелких добрых дел. Любое деяние, совершенное из сострадания, подобно поливу семени секвойи: поди знай, до каких высот вырастет это дерево.

* * *

У меня есть вопрос к Конфуцию: если природа человека добра, почему же мир выглядит столь жестоким? От Чингисхана и до Гитлера история человечества написана кровью. Включите телевизор, Учитель, или откройте ноутбук: вы убедитесь, что ничего не изменилось. Кругом плохие новости — теракты, природные катаклизмы, политическая неразбериха. Доброта отлынивает от своих обязанностей. Во всяком случае, так кажется.

Доброта всегда рядом, замечаем мы это или нет. Это явление гарвардский ученый-палеонтолог Стивен Джей Гулд назвал Великой асимметрией. «На каждое проявление зла, которое привлекает наше внимание, приходится десять тысяч добрых дел»[134], — сказал он. Мы замечаем эти малые добрые дела каждый день — на улицах, у себя дома и даже, да-да, в нью-йоркском метро. Пожилая тетушка выходит из дома промозглым ноябрьским днем, чтобы покормить белок; опаздывающий на совещание бизнесмен останавливается помочь молодой маме донести покупки до машины; тинейджер со скейтом под мышкой замечает, что у кого-то кончился срок оплаты стоянки, и кидает в автомат монетку. И пусть эти мелкие добрые дела редко попадают в выпуски новостей — это не умаляет ни их реальности, ни их героизма.

Наш долг, почти святая наша обязанность, говорит Гулд, «запоминать и чтить эти бесчисленные и бесценные маленькие проявления доброты». Гулд, ученый-прагматик, нашел практический повод запоминать добрые дела. Замеченная доброта — умноженная доброта. Доброта «заразна». Наблюдая проявления нравственной доброты, поневоле запускаешь каскад физических и эмоциональных реакций. Человека и самого начинает тянуть вести себя добрее — это подтверждено результатами современных исследований[135].

Мне довелось испытать на себе силу «заражения» добротой. Неделя поездок по линии F и повышенное внимание к проявлениям доброты сделали меня добрее. Я придерживаю людям двери. Подбираю мусор. Говорю «спасибо» бариста и оставляю чаевые, когда она не смотрит. За все это меня, понятно, не наградят Нобелевской премией мира и не причислят к лику святых. Но с чего-то надо начинать. Это тоже несколько капель для полива семен секвойи.

* * *

Если достаточно долго кататься по линии F, начинаешь замечать определенные закономерности. У меня, по крайней мере, так получается. Добрые дела не случаются постоянно. Бывают долгие перерывы. Вне часа пик я вижу не так и много доброты. Но в час пик замечаю изрядно: вот крепкий молодой человек уступает место пожилой женщине; вот «простите», вот «позвольте». Конечно же, доброты в человеческих сердцах одинаково что в полдень, что в пять часов вечера. Просто иногда для ее проявления меньше возможностей. Доброта множится, если в ней есть потребность.

В часы пик эта потребность достигает космических размеров. По мере приближения к Бруклину в вагон набивается все больше и больше народу. К станции «Юнион-сквер» вагон полон. Кажется, что не влезет больше ни единого человека. Влезают.

Все начинает происходить быстрее: люди стремительнее кидаются к свободному месту, быстрее осматривают вагон. Даже объявления начинают звучать быстрее: «Поезд-на-Кони-Айленд-просим-не-стоять-вблизи-закрывающихся-дверей».

— Нью-йоркцы не грубы, — сказала моя приятельница Эбби, уроженка этого города, когда я рассказал о том, что собираюсь искать доброту на линии F. — Они просто спешат.

Пожалуй, в чем-то она права. Интересно, а можно ли делать добро на бегу — или для этого требуется неспешность? Медленно приготовленная еда вкуснее фастфуда; для хорошей философии, как мы уже убедились, тоже требуется время. Поезд проезжает по тоннелю под Ист-Ривер, а я раздумываю об отношениях между скоростью и добротой. Есть ли обратная зависимость между добротой и скоростью? Конфуций, кажется, считал именно так. Добрый человек, пишет он, отличается «простыми повадками и неспешной речью».

Я не был бы так уверен. Да, быстро перемещающиеся люди с меньшей вероятностью заметят, что кому-то нужна помощь, но иногда в поспешности больше доброты. Если бы горел ваш дом — предпочли бы вы неспешного пожарного или все же проворного? Если вы больны, вы вызовете скорую помощь. Соберись я прямо здесь, в поезде, отдать концы от излишней мыслительной деятельности, я бы предпочел, чтобы попутчики действовали быстро, а не задумчиво.

Недавно мой друг рассказал, как стал свидетелем подобного случая в нью-йоркской подземке. Какая-то женщина потеряла сознание и рухнула на пол в вагоне поезда, прибывающего на станцию. Попутчики инстинктивно бросились на помощь. Один придерживал дверь, чтобы поезд не ушел, другой сообщил машинисту, третий оказал первую помощь. Мэн-цзы оценил бы это проявление инстинктивного сострадания. Доброта естественна. Это жестокость приходит со временем.

Интересно, добр ли я? Да, в Индии я проявил конфуцианское жэнь, человечность, когда помог Кайлашу. Но я не искал его — он сам пришел ко мне. Он был тем самым ребенком на краю колодца. За свои инстинктивные действия я заслуживаю не больше благодарности, чем если бы я чихнул в пыльном помещении. Сегодня миру в особенности важна не просто рефлекторная доброта, но и более активный ее вариант.

* * *

Еще не увидев ее саму, я слышу ее голос. Жалобный, заунывный голосок, вонзающийся в меня словно ржавый нож. «Когда-то я была красивой…» — говорит она, обращаясь сразу ко всем нам и ни к кому в отдельности. «Что случилось? Я была красивой? Почему?»

Ее одежда выглядит чуть приличнее лохмотьев. Она слабо держится на ногах, ее крупное тело мотает из стороны в сторону, будто по вагону гуляет штормовой ветер.

Опустив взгляд, я понимаю, почему ей так тяжело стоять (по крайней мере, вижу одну из причин). Сначала я подумал, что у нее старая обувь, но это не так. Она босиком. Ступни ее неестественно раздуты, деформированы, непохожи на человеческие ноги.

Долго, долго стоит она на том же месте, продолжая раскачиваться туда-сюда. Она не просит ни денег, ни какой-либо помощи. Вот это хуже всего: неясность ситуации. Я чувствую тревогу и сострадание, но не знаю, что делать.

Доброта — это трудно. Даже желая помочь, мы не знаем как. Лучше уж не делать ничего, говорим мы себе. Мои попутчики тоже ощущают эту особую нью-йоркскую неловкость. Кто-то отодвигается, давая ей пройти. Другие продолжают смотреть перед собой с удвоенной бесстрастностью. Я прячу лицо в Конфуция. Женщина переходит в дальний конец вагона. Мне ее уже не видно, но все еще слышно: «Когда-то я была красивой…»

Потом она уходит. Все (или мне так кажется) выдыхают с облегчением. Оглядевшись, я размышляю над произошедшим. Что делать, столкнувшись с таким вот страданием? Да, я мог помочь этой женщине, но, как я уже сказал, — не знал, с чего начать. И никто не знал. Как же тогда может распространяться этот «вирус» доброты? Кто-то должен сделать первый шаг.

Доброта — это трудно. Для нее нужна эмпатия, но это еще не все. Нужен тот самый конфуцианский ритуал. Мы не просто так в самые важные моменты жизни — бракосочетание, выпускной, смерть — обращаемся к ритуалам. В такие моменты пробуждаются столь глубокие чувства, что того и гляди потеряешь сам себя. Ритуалы позволяют нам оставаться цельными. Ритуал становится вместилищем для чувств. Нам, пассажирам линии F, нужно было именно такое вместилище, когда в нашем вагоне появилась эта женщина. Но его не было — и, увы, мы ничего не сделали.

«Ноша тяжела, дорога длинна», — говорил Конфуций. Доброта — это трудно. Как и все, что хоть чего-то стоит.

10. Ценить малое, как Сэй-Сёнагон

Время: 11 часов 47 минут. Поезд «Ист Джапан Рэйл» № 318, следующий из Токио в Киото. Скорость: 300 километров в час.

Скорость, как я уже усвоил, — враг внимания. Слишком быстрое движение разрушает сосредоточенность, разбивает ее на миллион мелких осколков — слишком крошечных, чтобы хоть что-то поймать.

А красота? Она тоже исчезает со скоростью? Или в скорости есть своя собственная, размытая красота? Вот крылья колибри вибрируют восемьдесят раз в секунду. Вот вспышка молнии пересекает небо. Вот негромкий свист японского синкансэна, поезда-пули, мчащегося из города в город.

Сейчас, садясь в вагон на шикарной станции Синагава в Токио, я не знал, бояться или смеяться. У этого поезда словно бы подтянутое тело пловца, а к нему приделан плоский нос утконоса. Выглядит он смешно. И великолепно. Синкансэн — словно Робин Уильямс среди поездов. Порождение абсурда, дерзко пренебрегающее законами физики, причем на такой невообразимой скорости, что ему сразу все прощаешь.

Так же как Робин Уильямс не соревновался с другими юмористами, синкансэн не стремится состязаться с другими поездами. Его конкурент — самолеты. Компания Japan Rail постаралась полностью воспроизвести ощущение, будто вы в салоне самолета. Можно считать, что я на борту аэробуса, с той разницей, что здесь нет ремней безопасности и стандартных объявлений о том, что делать в маловероятном случае посадки на воду.

Точно по графику мы отправляемся со станции Синагава, и поездка становится еще больше похожа на авиаперелет: вот тоненький свист, вот гравитация слегка вдавливает меня в кресло — и все происходит так гладко, куда там «Амтраку» с его тряской и пляской.

Если все пойдет по плану — а в Японии обычно именно так и бывает, — то 365 километров от Токио до Киото мы промчим всего за два часа восемь минут — сущая ерунда. Мы летим! Нет, мы не летим. Только выглянув из окна, — чтобы посмотреть не на горизонт, а на придорожный домик или переезд, я начинаю получать отдаленное представление о нашей невероятной скорости.

Скорость — явление относительное. Она бессмысленна без ориентиров.

Мимо меня проходит проводник и подбирает одноразовые палочки для еды, которые кто-то… окей: которые я уронил. На мой взгляд, это мелочь, не заслуживающая считаться мусором. Но он, очевидно, счел иначе. Мои убежавшие палочки нарушили эстетическую гармонию поезда. Так уж оно в Японии принято: или все как надо, или все совершенно наперекосяк.

Я достаю маленький черный блокнот — не тот идеальный, который потерял в Англии, ему замены нет, — но более прозаическую модель. Отгибаю резинку, которой стянуты мои мысли. Переворачиваю на чистую страницу, полную новых возможностей, и начинаю писать список. Люблю списки. Пожалуй, составление списков — занятие поистине философское. Не верите мне — спросите Платона.

Он тоже составлял списки. Он перечислял особенности царя-философа, признаки хорошей жизни. Его ученик Аристотель пошел дальше. Он вообще был главным составителем списков в истории философии. Стремясь обуздать реальность порядком, он создавал целые системы категорий и подкатегорий[136].

Две тысячи лет спустя Сьюзен Сонтаг выразительно и с безупречным интеллектуализмом пояснила свою привычку составлять списки: «Я воспринимаю ценности, я дарую ценности, я созидаю ценности и даже создаю — или гарантирую — существование. Этим обусловлена моя страсть к составлению списков»[137]. Умберто Эко выразился лапидарнее: «Список — начало культуры»[138].

Мои способности в этом деле не столь грандиозны. Мои списки не гарантируют существования и не дают начала культурам. Насколько я знаю, они также не воспринимают ценностей, но помогают привести в порядок мысли. Позволяют осмыслить мир, самого себя, а что может быть ценнее для философии?

Залог правильных списков — в верном определении категорий. Категории должны быть достаточно обширны, чтобы охватить множество объектов, но достаточно компактны, чтобы их сами охватывал ваш ум. «Лучшая музыка всех времен» — это слишком широко; «Лучшие польки, написанные в Чикаго в 1930-е американцами польского происхождения» — слишком узко.

Я смотрю на список, который только что набросал в блокноте: «Другие страны, где я жил». Список не особо длинный — всего три пункта, но он в более значительной мере, чем любой другой список, определил мой образ мыслей и меня самого.

Каждая страна из списка научила меня чему-то важному, пусть и невольно. Индия научила находить покой среди хаоса. Израиль научил ценить савланут — терпение. Бесценные уроки, но с тем, что дала Япония, не сравнить. В Японии я — человек книги, фанат слов и людей, которые их используют, — обрел бесценный навык заткнуться на пять минут и попробовать существовать по-иному. Япония научила меня философии вещей.

Прекрасных, малых вещей.

* * *

«Записки у изголовья». Что за странное название, думал я, впервые узнав об этой книге лет двадцать назад. Жил я тогда в Токио, работая корреспондентом NPR. Название зацепило меня. Что это за книга такая, название которой в дословном переводе звучит как «Книга подушки»? Книга, написанная тысячу лет назад мало кому известной куртизанкой из Киото? Как так вышло, что книга привлекает читателей десять веков спустя?

Я начал разбираться в вопросе — да тут же и закончил. Мне приходилось заполнять отчеты о состоянии японской экономики или пожилого населения страны, а иногда срочно лететь в Индонезию или Пакистан, чтобы осветить тлеющий конфликт. У меня не было времени — или, если быть честным, желания — читать книгу тысячелетней давности, не посвященную ничему конкретному. Однако эта книга, сама ее идея, меня не покидала, сосланная в отдаленные провинции моего мозга, терпеливо ожидающая, пока в центре освободится место.

* * *

Я устраиваюсь почитать «Записки» — как раз-таки в постели. Я в номере отеля в токийском районе Сибуя, хотя в Японии понятия «номер» и «комната» отличаются от наших.

Что по стилю, что по размеру эта так называемая комната больше напоминает каюту на корабле. Подлинный шедевр эргономичности: комната вроде как рассчитана на троих, но не все так просто. Эти трое должны лежать неподвижно. Для любого движения требуется согласие всех сторон, примерно как для визита президента или секса до брака. Это скорее не комната, а укромный уголок.

Такие редко ценят по достоинству. По крайней мере, взрослые. Детям хороший уголок всегда по душе. Они инстинктивно ищут себе такие убежища, а если их нет — создают сами. Помню, как меланхоличным пятилеткой превращал нашу балтиморскую гостиную в запутанную крепость из десятков одеял и простыней, которые привязывал к чему только мог — стульям, диванам, собаке. Я был слишком мал, чтобы осознавать свои мотивы, но теперь понимаю, чего мне не хватало: не хватало мне изысканного сочетания уюта и любопытства, закрытости и собственной ценности, безопасности и авантюризма. Такое ощущение дает только собственный уголок.

Я до сих пор такое люблю. И страдаю (если так можно сказать) от клаустрофобии наоборот: меня влекут ограниченные пространства, мне в них хорошо. Быть может, поэтому я так и люблю Японию. Никто не умеет устанавливать границы так, как японцы. Это народ Своего Уголка. Они втискиваются в вагоны метро, в бары, в так называемые отельные номера. Примечательно, что они при этом друг друга не убивают.

Я открываю первую страницу книги. «Записки у изголовья» читаются как личный дневник, и тому есть причина: это и есть личный дневник. «Ведь я пишу для собственного удовольствия все, что безотчетно приходит мне в голову», — поясняет Сэй-Сёнагон. Она совершенно не ожидала, что ее слова будет кто-то читать. Потому-то их так приятно читать. «Записки» полны неприкрытой честности, обычно остающейся уделом анонимов и умирающих.

Переворачивая страницы и поправляя подушку, я постепенно уношусь в мир Сёнагон. Меня подкупает ее смелость, любовь к деталям — и то, как она умеет находить красоту в самом неожиданном.

Буквальный перевод названия — «Книга подушки», как и сама эта книга, остается загадкой. При чем тут подушка? Возможно, Сёнагон держала рукопись у изголовья своего ложа, будто еще одну подушку. Может быть, ей нравилось ощущение уюта от этих слов — какое нам дарует любимая подушечка. Как знать.

«Записки у изголовья» — это не книга, по крайней мере не в традиционном смысле. Здесь нет нити повествования, постоянных персонажей, основной темы. «Записки» — это пестрое собрание наблюдений, длинных и (чаще) коротких, «безумное сплетение зарисовок, наблюдений и историй»[139], как пишет Мередит Маккинни, переводчица на английский язык «подушечной книги» — Makura no Sōshi.

Книга-не-книга состоит из 297 пронумерованных записей длиной от простого предложения до нескольких страниц. Где-то пересказываются истории из жизни императорского дворца в Киото, а где-то приводятся лишь списки с комментариями. Я больше всего люблю списки. В лице Сёнагон я обрел родственную душу — союзницу по списочному делу.

Она отказывается ехать только по одной полосе. От «Того, что пленяет утонченной прелестью» она переходит к «Тому, что никуда не годно», а затем обратно к «Тому, что полно очарования». Так и тянет сказать, что ей не хватает последовательности. Но это не так. Это жанр дзуйхицу, то есть «вслед за кистью». Этот японский литературный метод-который-не-метод меня потрясает: идеальный способ писать книгу-которая-не-книга. Пишущий в стиле дзуйхицу не боится следовать за интуицией, «чесать там, где чешется», повторяться — или не повторяться. Он не связывает себя структурой: скорее, позволяет ей прорастать самой.

Всем нам, думаю, не помешало бы немножко овладеть дзуйхицу, и не только на письме. Ставьте четкие цели и направляйте всю энергию на их достижение, учат нас книги по саморазвитию. Такой подход означает, что мы определились с целью, еще не начав пути. Но жизнь устроена иначе. Иногда невозможно знать, куда направляешься, пока не отправился в путь. А значит — в путь! Прямо оттуда, где вы сейчас находитесь. Сделайте мазок кистью и посмотрите, куда она заведет вас.

Сёнагон описывает не объективный мир, но свой собственный. Ее наблюдения не бывают нейтральными. Она знает, что любит, а что нет. Это позиция перспективизма — философской теории, продуманной Ницше много веков спустя. Правда не одна — истин много. Выбирай свою — говорит нам Сёнагон. Пусть она станет твоей.

Кто-то возразит, что человек страдает не от нехватки, а от избытка мнений. Спасибо социальным сетям — каждый может сию секунду получить мнение о чем угодно. Но такие мнения, по сути, поступают к нам опосредованно — через друзей, «экспертов», а прежде всего — алгоритмы соцсетей. В результате мы смотрим на мир через затуманенную линзу. Наши убеждения тоньше бумаги. Вам нравится новый набор суши или вам лишь так кажется, потому что другие пользователи понаставили ему пять звезд? Действительно ли прекрасен Тадж-Махал — или вас в этом убедили красивые посты в инстаграме? Сэй-Сёнагон стремилась, чтобы ее линза оставалась чистой и прозрачной, а мнения были лишь ее и ничьими больше.

На каждую вещь, которая ей нравится, найдутся три, которые ей неприятны, раздражают, отвращают либо — что хуже всего — выводят из себя. Среди таковых у нее, к примеру, следующее: «Гость, который без конца разглагольствует, когда тебе некогда. Человек, не блещущий умом, болтает обо всем на свете с глупой ухмылкой на лице. Собака увидела кого-то, кто потихоньку пробирался к тебе, и громко лает на него. Блохи. Рассказываешь старинную повесть. Вдруг кто-то подхватил нить твоего рассказа и продолжает сам. (И вообще несносен каждый, будь то взрослый или ребенок, кто прерывает тебя и вмешивается в разговор.) Мухи. Тебя клонит в сон, ты легла и уже засыпаешь, как вдруг тонким-тонким голосом жалобно запевает москит. Дождь весь день в канун Нового года».

Она категорична, но не твердолоба. Возьмем цветение грушевого дерева. Японцы считают, что это до того некрасиво, что достойно употребляться в ругательствах: «Цветком груши называют лицо, лишенное прелести». А вот китайцы эти цветы очень любили, а значит, «невольно задумаешься, ведь не случайно это…» И разумеется, немного поразмыслив, она приходит к мнению, что в них есть своя красота: «Вглядишься пристально, и в самом деле на концах его лепестков лежит розовый отсвет, такой легкий, что кажется, глаза тебя обманывают».

Подобно Ганди, Сёнагон была человеком щепетильным. Вот, к примеру, такое наблюдение: «Не выношу людей, у которых белая сорочка чуть отливает желтизной». Обычно такая придирчивость жутко меня раздражает, но Сёнагон я уважаю. Она не столько придирчива, сколько чувствительна.

Как и Эпикур, она создает иерархию удовольствий. Отличает просто приятное от подлинного окаси — «вызывающего восторг»[140]. Восторг, в отличие от удовольствия, содержит в себе элемент сюрприза, трепета неожиданности. А еще восторг, в отличие от удовольствия, не оставляет по себе горького послевкусия. Человеку не приходится ждать прихода восторга, поэтому мы и не тоскуем по нему, когда он уходит. Для Сёнагон баланс может разрушить мельчайшая деталь. Ей нравятся трехслойные веера, а пятислойные — нет («толсты у основания, это портит вид»). Восторг вызывает ощущение снега в воздухе, но «сожалеешь, если вместо снега сыплет дождь с потемневшего сумрачного неба». Ее философию можно назвать «культом идеала». Или все как надо, или все совершенно наперекосяк. Промахнуться на пару сантиметров — все равно что промахнуться на целый метр. У вола непременно должно быть крошечное белое пятнышко на лбу, а у кошки — «черная спина и белоснежная грудь». Выступления музыкантов радуют исключительно в ночи, «когда не видно лиц».

Восторг у Сёнагон вызывают вещи не обязательно идеальные, но — уместные. Подходящие по настроению, по сезону. Соответствующие своей сути. Поэтому «в зимнюю пору должна царить сильная стужа, а в летнюю — невыносимая жара».

Сёнагон прислушивается ко всем своим чувствам, в особенности же — к обонянию. Ее приводит в восторг «странный, непривычный запах кожаного подхвостника на быке», она замечает, что «очень приятно бывает подремать днем, набросив на голову одежду на тонкой ватной подкладке, еще хранящую слабый запах пота». Она обожает «ароматические рамки» — специальные деревянные приспособления, с помощью которых одежду пропитывали тем или иным запахом, — а также состязания по созданию лучшей ароматической смеси.

Большинство философов не обращают внимания на запахи. Немало томов посвящено эстетике зрения и философии музыки, но запахам — хорошо если пара слов. (Кант отказывал этому чувству вообще в какой-либо эстетике.) А ведь запах — глубже всего укорененное наше чувство. Уже в шесть недель ребенок предпочитает запах матери запаху другой женщины. Запахи вызывают в памяти воспоминания, недоступные другим чувствам. К сожалению, запах среди других ощущений считается чем-то недостойным. Говоря, что что-то «пахнет», имеют в виду, что пахнет плохо. О подозрительном деле говорят, что оно «с душком».

Как учил Торо, мы видим лишь то, что готовы видеть. Большинство из нас плохо подготовлены к тому, чтобы видеть малое. Но не Сэй-Сёнагон. Она знала: наша жизнь — не более (и не менее) чем сумма миллиона мелочей: «Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке. Четки из хрусталя. Цветы глицинии. Осыпанный снегом сливовый цвет. Миловидный ребенок, который ест землянику. Сорвешь в пруду маленький листок лотоса и залюбуешься им!»

Как и многие японцы что тогда, что сейчас, Сёнагон любила сакуру — цветущую вишню. Сакура знаменита тем, что цветет совсем недолго — два-три дня, и все. Другие цветы, скажем сливы, живут гораздо дольше. Зачем же прилагать столько усилий, чтобы вырастить нечто столь хрупкое?

Ответ кроется в буддийской категории мудзё — непостоянства. Жизнь переменчива. Все, что мы знаем и любим, однажды перестанет существовать; исчезнем и мы сами. В большинстве культур принято бояться этого момента. Лишь некоторые готовы с ним мириться. Японцы его превозносят.

«Самое драгоценное в жизни — ее непостоянство»[141], — писал буддийский монах XIV века Ёсида Кэнко. Он предлагал обращать больше внимания на ветки, которые лишь готовятся расцвести, или на сад, усыпанный увядшими цветами, чем на момент полного цветения. Цветущая вишня прекрасна не вопреки краткости своей жизни, а именно из-за нее. Японовед Дональд Ричи писал: «Красота — в ее же исчезновении»[142].

Чтобы ценить малые, преходящие удовольствия в жизни, не нужно крепко держаться за них. Иначе они разрушатся. Слова, сказанные о Торо, вполне применимы и к Сёнагон: «Он обращает внимание на предметы, но не хватается за них, не манипулирует ими, не стремится постичь»[143]. Я так не умею. Я сразу хватаюсь крепко-накрепко. Мне всегда хочется дойти до сути, раскрыть потаенные смыслы, которые я предполагаю в вещах (возможно, напрасно). Что же до непостоянства — меня оно приводит в ужас.

* * *

Многое любит Сёнагон, но больше всего ей мила бумага. Со смаком, словно бургундский сомелье, она вспоминает, как «сердце радуется, когда пишешь на белой и чистой бумаге из Митиноку». Раньше считали, что бумага и дерево таят в себе божественный дух — ками. Из дерева ремесленники изготавливали драгоценные предметы: лакированные шкатулки для свитков с сутрами, шкатулки из сандалового дерева, выложенные внутри перламутром, расписные ширмы, зеркала, кисти для письма, чернильницы, музыкальные инструменты, наборы для игры в го. И сегодня такие материалы, как бумага, дерево и солома, пользуются в Японии таким же вниманием и уважением, как и ценные материалы вроде золота или драгоценных камней (а иногда и больше).

Мне близка любовь Сёнагон к бумаге. Бывая в Токио, я всегда включаю в свой план посещение магазина «Итоя» в районе Гиндза. «Итоя» — канцелярский магазин. Но сказать так — все равно что сказать, что Йо Йо Ма — виолончелист: технически верно, но вопиюще неточно. Магазин занимает два здания и восемнадцать этажей. Это многоэтажная ода аналоговым изделиям — ежедневникам из итальянской кожи, изящным блокнотам, роскошным ручкам. Любовь к тактильным ощущениям здесь разделяют все — и покупатели, и сотрудники. Никто вас не торопит. Любуйтесь красотой на здоровье. Я готов проводить в «Итое» дни напролет. И Сёнагон наверняка согласилась бы со мной.

То, что вызывает у нее восторг, не обязательно должно быть в идеальном состоянии. Ей часто нравятся старые, поношенные и порой даже не слишком чистые вещи. Пруд она предпочитает не тщательно вычищенный, но тот, который «весь зарос душистым тростником, водяным рисом и затянут зеленой ряской».

Японцы называют такое пристрастие к неидеальному ваби. Что такое ваби? Это потертое кимоно; облетевшие цветы вишни на земле; «полное» собрание сочинений Шекспира, где не хватает пьесы-другой. Если вы когда-либо покупали рваные джинсы или сумку из состаренной кожи, ваби знакомо и вам.

* * *

Других людей Сёнагон с легкостью выставляет на обозрение, проливая яркий свет на их достоинства и изъяны, но сама предпочитает оставаться в тени. Мы знаем о ней совсем немного. Родилась она около 966 года нашей эры и служила при дворе императрицы Тэйси — выполняла все желания и нужды императрицы, настоящие или мнимые. В обмен Сёнагон проживала со всеми удобствами в императорском дворце в Киото, и мир красоты был ей доступен. Не так уж и плохо.

Мир ее был четко ограничен, географически заключен в стены императорского дворца и прилегающих к нему садов, социально же — отделен невидимой, но столь же прочной стеной, разделявшей аристократию и всех остальных. Казалось бы, в таком закрытом пространстве чувства живущих там людей меркнут, но на деле все было наоборот: они ярче воспринимали жизнь. Сёнагон жила в своем прекрасном уголке.

Я сижу в такси, везущем меня к императорскому дворцу. Решаю последние несколько кварталов пройти пешком. Хотел бы я сказать, что иду осмысленно, как Руссо, но это, конечно, не так. Я иду бессмысленно. Голова и ноги игнорируют друг друга. Вхожу за дворцовые стены и в сады — сегодня они так же прекрасны, как и в X веке. Это огромный комплекс: ряды цветущих вишен и апельсиновых деревьев приводят меня к комплексу зданий из кедрового дерева, так естественно смотрящихся в этих декорациях.

Я иду и чувствую шеей жар летнего солнца, рубашку пропитывает пот, и я представляю себе мир Сэй-Сёнагон. Совершеннолетие ее пришлось на эпоху Хэйан. Слово это означает «мир, спокойствие». Противоборствующие кланы вложили мечи в ножны — и взяли в руки кисти для каллиграфии. Этот период, продлившийся с 794 по 1185 год, историк Айвен Моррис называет временем «культа красоты»[144].

Мне очень это нравится. Если мне когда-либо случится примкнуть к культу (такая возможность всегда есть, учитывая мою склонность к утопиям и документально подтвержденную наивность), то я выберу именно этот. Ни в одной другой цивилизации, за исключением разве что Италии эпохи Возрождения, красоте не придавали такого значения и не возводили ее на такой пьедестал, как в Японии периода Хэйан. Люди писали стихи, играли музыку, возделывали невероятные сады, составляли ароматические смеси с таким сосредоточенным вниманием, которое в наши дни уделяют разве что кофе Кона{15} и виртуальному футболу.

Японцы хэйанского периода так глубоко впитали в себя этот артистический импульс, что он стал не виден — как не видны стропила, балки и прочие составные части в хорошо спроектированном здании. Жизнь была искусством; искусство было жизнью; они были близки до неразделимости. Японцы тех времен ставили эстетический опыт выше абстрактных теорий. Важнее знаний было то, как человек видит, как он слушает — и как он пахнет тоже.

В хэйанской Японии уважали все виды искусства, но превыше всего ставили поэзию. Именно поэзией размечали все жизненные вехи — рождение, вступление в брак, даже смерть. Добропорядочный господин той эпохи отправлялся в последний путь с прощальным стихотворением. Хорошему поэту был дарован успех в любви и в карьере. Плохого безжалостно высмеивали.

Просто написать красивое стихотворение было недостаточно: нужно было еще и красиво его преподнести. Представьте: вы живете в Киото в 970 году и вам нужно послать кому-то весточку. Что вы будете делать?

Прежде всего выберите бумагу. Какая попало не подойдет. Нужно найти бумагу «правильной толщины, размера, оформления и цвета — под стать настроению, которое вы хотите передать, времени года и даже погоде за окном»[145]. Напишите несколько черновиков, пробуя разную композицию письма и разные кисти. Когда и слова, и каллиграфия достигнут совершенства, следует сложить бумагу одним из нескольких принятых способов, а затем приложить к письму подходящую веточку или цветок. И наконец, найдите «смышленого и приятного посыльного»[146], поручите ему доставить письмо адресату и ждите ответа. Быть может, на ваше письмо отреагируют одобрением, отвержением или, хуже всего, — молчанием. Гостинг{16} придумали задолго до XXI века.

Все эти изощренные ритуалы так и хочется сравнить с нашим сетевым этикетом. Я, конечно, выберу подходящий шрифт, может, добавлю одно-два эмодзи, но до изящного аромата моих писем или эсэмэсок никому дела нет. Электронная переписка удобна, но за все приходится платить. В том числе за удобство: мы жертвуем интимностью и эстетикой. Сознательно или нет — но мы жертвуем ими с радостью. Не таковы были японцы эпохи Хэйан.

Наши бездушные и лишенные аромата сообщения показались бы им не только эстетически бездарными, но и этически небезупречными. Аморальными. Красота в Японии считалась — да и считается по сей день — нравственной добродетелью. Высоконравственный человек — значит личность эстетически возвышенная. Красота — неотъемлемая черта не только хорошей жизни, но и хорошего человека. Множить красоту в мире — акт щедрости и самоотверженности. Речь идет об этичном поведении, сродни мужеству храброго солдата, сочувствию мудрого судьи или, как полагала Симона Вейль, вниманию добросердечного человека.

Сэй-Сёнагон, безусловно, была даровитой и остроумной писательницей — но была ли она философом? Ни в одном перечне величайших светил мировой философии ее имени не найдешь. Оно и понятно. Она не создала философской системы, не выстроила теорий о Вселенной и нашем месте в ней. Сами по себе идеи интересовали ее мало. А вот люди и вещи — прекрасные вещи — повергали ее в восторг.

И все же, если задача философа состоит, по словам одного ученого, в том, чтобы «показывать, что все может быть иначе»[147], — Сёнагон подлинный философ. Показывая нам мир — свой мир, — она всегда добавляет: взгляни. Потрясающе, правда? Такое крошечное и такое прекрасное. Если считать, что задача философа, как говорил Ницше, «усиливать наш вкус к жизни», — Сёнагон точно философ. Почитаешь ее пару часов — и краски мира становятся ярче, а еда — вкуснее.

Вот главный подтекст ее философии: наша сущность во многом определяется тем, чем мы предпочитаем себя окружать. И это наш выбор. Философия показывает, как это происходит. Понять, что мы вольны выбирать, — это и есть первый шаг к тому, чтобы выбирать мудро. Как писал на эту тему немецкий писатель Герман Гессе, «впервые срывая крошечный цветок, чтобы поставить его рядом с рабочим местом, человек делает шаг к радостной жизни»[148].

Я сижу за письменным столом в Вермонте, работаю. Каждое лето я приезжаю сюда. Всегда в тот же домик, где меня окружают одни и те же предметы. Вот мой ноутбук, вот мягкий, почти неземной отсвет клавиатуры, вот приятное пощелкивание клавиш. Вот моя чашка кофе. Я наслаждаюсь приятной тяжестью чашки, ее теплом в этот холодный не по сезону летний день. Улавливаю легкий звук, с которым я отпиваю и глотаю теплый, с приятной горчинкой кофе, поднеся чашку ко рту и прикоснувшись к ней губами.

А вот и сам мой письменный стол, твердый, солидный. Дерево воплощает желание дизайнера, которому (или которой) хотелось, чтобы этот стол использовали именно так, а не иначе. У этого стола есть история, биография: ведь предметам тоже есть что нам рассказать. Если прислушаться, можно ощутить присутствие столяра, изготовившего стол, всех, кому он принадлежал раньше, грузчиков, которые доставили его сюда, и приятной леди, которая протирает его по воскресеньям. Всего лишь стол, да! Но вокруг него — целый мир.

* * *

Я читаю «Записки у изголовья» — и вот наши с Сэй-Сёнагон взгляды встречаются сквозь толщу нескольких столетий. Она смотрит на меня сурово. Оценивает. От ее глаз не ускользает лысина, рябинки на коже, небрежно подобранная одежда. Представляю, в какой список она внесла бы меня. «То, чего лучше бы вовсе не было»? «То, что я Боже-мой-ни-за-что-на-свете»? Безусловно, она заметит и мой ум, любящий бросить вызов великим идеям; и все же она не слишком впечатлена: у стоящего перед ней мужчины недостает эстетического импульса.

И она права. Я не склонен уделять внимание деталям. Уход за собой — это для простых смертных. У меня, Человека идеи, времени на такую ерунду нет. Я по-странному горжусь своей неряшливостью, ведь интеллектуальная глубина, полагаю я, обратно пропорциональна аккуратности внешнего вида. Моему уму нужно большое, он будто фотокамера, застрявшая в режиме широкоугольника. Мой ум игнорирует мелочи, выискивая великое и всеобщее.

Такая гигантомания охватывает практически всю мою жизнь. Я отлично открываю банки с едой (большое), но забываю их закрывать (малое). Исправно кормлю собаку (большое), но забываю — кота (малое). Пишу книги (большое), но имею ужасный почерк (малое). И я даже не склонен рефлексировать на этот счет (кому есть дело до подобной ерунды?). Вернее, раньше не был. Я осознаю, что за невнимательность к деталям приходится платить. Она связывает, ограничивает меня. А один раз чуть не убила.

Подростком я учился управлять частным самолетом. И все было хорошо — поначалу. «Ты хорошо понимаешь большие вещи, но не мелочи», — как-то раз после занятия сказал мне инструктор. Было не вполне понятно, комплимент это или упрек. Полагаю, ответ зависит от того, насколько сам говорящий умеет ценить малое. Он, в отличие от меня, умел.

Однажды после очередного занятия с инструктором я вырулил обратно на парковочную площадку и выключил мотор. Я уже расстегивал плечевые ремни, когда инструктор сказал как ни в чем не бывало:

— Ну, я пойду. Теперь давай сам.

— Чего?

— Ты готов.

— Готов?

— Ну да. Готов.

Мой первый самостоятельный полет. Мне шестнадцать, я даже машину еще сам не водил. Я громко сглотнул.

— Все получится, Эрик, — произнес какой-то вроде бы знакомый голос… да это же я сам и сказал.

— Да, все получится, — ответил я самому себе.

— Да наверняка, — отозвался инструктор. — Дай только я все-таки выйду из машины.

— Да-да, конечно…

Он выбрался из самолета: место рядом со мной зияло пустотой. Я связался с диспетчером, запросил разрешение на руление и взлет.

— Принято. Взлетно-посадочная полоса номер 14, — прозвучал чеканно-ясный ответ.

Подрулив почти к самому началу полосы, я пробежал глазами чек-лист.

Закрылки? Готовы.

Бак? Полон.

Высотомер? Готов.

Вроде все в порядке. Я связался с диспетчерской вышкой. Взлет разрешили. Я передвинул вперед рычаг управления. Плавно набираю скорость. Мощность двигателя в норме. Так. А это что за стук?

Что-то пошло не так. За несколько секунд я должен был решить, продолжать движение или отменить взлет. По мере ускорения стук делался громче. Подняв глаза, я заметил, что ручка двери в открытом положении.

Черт! Я забыл… как это по науке? В общем, закрыть дверь. Не отпуская одной рукой штурвал, я потянулся другой вверх и захлопнул дверь. Через пару секунд самолет уже был в воздухе. В остальном полет прошел так, как и должен проходить полет: без приключений. Сел я безупречно.

Пока я рулил к стоянке, диспетчер на секунду прервал поток технической информации и быстро произнес: «Поздравляю, Эрик».

— Спасибо! — ответил я, а в голове крутилось: «Вы бы знали. Вы бы только знали».

Вернувшись вечером домой, я прокрутил в голове весь этот случай заново. Ерундовый недосмотр, обычная дверная ручка, но все могло закончиться трагедией. Прав был инструктор. Мелочи — мое слабое место. И мелочи могут убить. А могут и спасти.

Сэй-Сёнагон знала это как никто другой. Однажды императрица Тэйси, видя, как радуется Сёнагон циновке-татами изящной работы, заметила: «Ты находишь утешение в самых простых пустяках, не так ли?» Ответ никто не записал, но я примерно представляю, о чем думала писательница: «Да, ваше величество, но это совсем не пустяки».

Грусть ложится на душу тяжким грузом, но это, быть может, иллюзия. Может быть, она легче, чем нам кажется. Может быть, героические деяния не так и важны. Может быть, так называемые пустяки — красота простых вещей — могут нас спасти. А может быть, спасение ближе, чем кажется. Просто протяни руку — и захлопни дверь.

* * *

Сохранился ли по сегодняшний день японский «культ красоты»? Взгляните на голые небоскребы и реки, одетые в бетонные набережные, и вы скажете: нет, он ушел. И с этой точки зрения будете правы. Большая Япония некрасива.

Но присмотритесь к мелочам — и все изменится. Я словно десятилетка, впервые глядящий в микроскоп: мне открылся поразительный мир, ранее скрытый от глаз, но всегда бывший вокруг нас. Крошечные проявления красоты видны мне повсюду: мягкий свет торговых аппаратов; онигири — маленькие треугольнички из риса и рыбы, свернутые так, чтобы лист водорослей оставался хрустящим; чашечка саке, поданная в изящном деревянном ящичке.

И вот я снова в синкансэне, мчусь со скоростью пули в сторону Токио и достаю из пакета коробочку с завтраком-бэнто, аккуратно упакованную буфетчиком на вокзале. Бумажный пакетик. Он прекрасен. Прочные ручки. Симпатичная картинка. Я аккуратно беру коробочку, мысленно благодаря буфетчика за доброту.

Поев, я достаю блокнот и пишу большими буквами: «ЯПОНСКИЕ ПОЕЗДА-ПУЛИ: СПИСКИ». Хорошее начало! Но слишком общо. Нужно конкретнее. Внимание к деталям. «Что есть замечательного в японских поездах-пулях». Вот так лучше.

1. То, как кондуктор проходит по проходу, затем оборачивается лицом к пассажирам и кланяется. 2. То, как пассажирка, молодая женщина на высоких каблуках, чуть теряет равновесие, проходя по вагону, но с грацией балерины выравнивается. 3. Ощущения от кофейного стаканчика из плотного, толстого пластика: его тепло приятно, но не обжигает. 4. То, как на чашке написано по-английски Aroma Express Café и буква «о» в первом слове сделана в виде кофейного боба. 5. То, как по мере приближения к Токио пейзаж становится все более современным и городским, но происходит это постепенно: город не возникает внезапно, а как бы материализуется. 6. Безупречные уборные. 7. Нежданный отблеск моря. 8. Свистящий звук встречного поезда, мчащегося с такой скоростью, что даже не успеваешь испугаться возможного лобового столкновения. 9. То, как на оконном стекле, словно бусины, возникают капли дождя; как они образуют струйки и целые системы ручьев, как быстро, словно бы деловито они перемещаются.

«Что есть удручающего в японских поездах-пулях». 1. Внезапный трепет, когда увидел гору Фудзи и тут же ощутил укол разочарования, поняв, что никакая это не Фудзи, а просто какая-то еще гора, ничего особенного. 2. Когда радостно видишь перед собой свободное место, но в последнее мгновение его занимает пассажир, смахивающий на отставного борца сумо. 3. Потертые синие обивки кресел. 4. То, что абсолютно все в вагоне сидят тихо, не издавая ни звука, а ведь вы в обычном вагоне, не в «тихом».

Свои списки я записал на качественной бумаге — пусть не из Митиноку, но вполне хорошей. Она не содержит кислот и проживет долго. Может, несколько сотен лет или даже дольше. Но не вечно. Когда-нибудь мои списки истлеют вместе с другими преходящими вещами. Это печально, но не удручающе. Эта грусть сродни ощущениям от покачивающегося вагона, окончания колледжа, проводов с работы на пенсию. Это печаль позднеосеннего дня, когда порыв ветра разметал груду опавших листьев и они пустились в пляс.

* * *

В Токио мы прибыли вовремя. Отлично. Сейчас я встречаюсь в баре со своим другом Дзюнко и не хочу опаздывать. Это, кстати, не простой бар, а бар для отаку. Отаку — значит «гик». Но в Японии, стране гиков, это слово не несет такого же оттенка неодобрения, как в любой другой стране. В некоторых кругах быть отаку — почетно.

А этот бар — для отаку — фанатов поездов. В центре комнаты курсирует игрушечный поезд, пунктуальностью не уступая синкансэну. Такая инсталляция могла бы выглядеть как дешевая завлекаловка, но только не здесь. И поезд, и миниатюрный город, по которому он проезжает, — все это выглядит естественно и невероятно окаси, то есть вызывает восторг. Ни одну деталь создатель этого крошечного городка не счел слишком мелкой, слишком незначительной. Крошечные дорожные знаки перед крошечным магазином, малюсенькие машинки на малюсенькой парковке, маленькие кусты вдоль маленькой дороги. И сам бар тоже маленький: всего шесть или семь стульев расставлены вокруг инсталляции с поездом. Эдакое гнездышко.

Дзюнко заказывает пиво, я — виски «Сантори». Мне приносят его в прочном, солидном стакане — настоящем воплощении спокойного изящества. Улыбчивый бармен вырезал один-единственный кубик льда с таким увлечением, будто Микеланджело — своего Давида. Я в это время расспрашиваю его — ну о чем же еще? — о поездах. Он рассказывает, как ребенком наблюдал за поездами, проносящимися за окном его комнаты, и они стали символом стабильности в годы его бурной юности. Обычно дети перерастают увлечение поездами. Но не он. Раньше, когда он работал на обычной работе и был несчастлив, в свободное время он садился на поезд и отправлялся в никуда. «В поезде мне спокойно и хорошо, — поясняет он. — В поезде лучше думается о жизни». Я киваю, потягиваю виски, наслаждаюсь внушительностью моего стакана, дубовым привкусом и сладковатым ароматом напитка и любуюсь изумительным крошечным миром, лежащим передо мной.

Часть третья. Вечер

11. Ни о чем не жалеть, как Ницше

Время: 14 часов 48 минут. Где-то в Швейцарских Альпах. Поезд Swiss Federal Railways № 921, следующий из Цюриха в Санкт-Мориц.

Откидной столик захлопывается со звонким, приятным щелчком. Хорошо. Из окна виден пасторальный пейзаж — взмывающие в небо пики, изумрудные поля. Хорошо. Через несколько минут мое блаженство нарушает странная мысль: это все хорошо, но как-то чересчур.

Чересчур хорошо? Так бывает? Все любят, когда хорошо. Особенно американцы. Свою речь мы пересыпаем словечком nice, словно сладкой паприкой. Иногда еще так тянем звук: ni-i-i-i-ice. И нам всегда мало. Когда мы автоматически говорим «хорошего дня», мы не добавляем «но не чересчур хорошего». Чересчур хорошо — это как чересчур много конфет «Рокки роуд» или чересчур много любви: теоретически возможно, но на практике никто с таким не сталкивался.

До этого момента и у меня так было. Но спустя несколько часов безжалостной хорошести мне начинает безумно хотеться чего-то грубого, шершавого. Разнузданного.

Может, я слишком долго путешествовал и моя кукушка поехала вместе со мной? Так один мой приятель характеризует подобные настроения. Быть может, думаю я, пока поезд въезжает в симпатичный туннель (я и не знал, что туннели тоже бывают милыми), я пробудил внутреннего мазохиста и скоро стану натуральным Руссо, буду выставлять голый зад и требовать, чтобы меня отшлепали.

Есть, впрочем, и другой вариант — эта мысль приходит мне в голову в тот момент, когда проводница с идеальной укладкой, толкая перед собой идеальную тележку, полную идеальной выпечки с идеальным кофе, спрашивает, чем она может сделать мое путешествие приятнее. Быть может — размышляю я над ее вопросом, — страдание необходимо для хорошей жизни. Быть может, и страдание каким-то особым образом хорошо.

— Сэр? Вы что-нибудь хотели бы?

О да, думаю я. Отделайте меня по первое число, изваляйте в грязи и навозе. Сделайте мне больно. Умоляю, немножко страдания.

Чуть больше века назад те же мысли одолевали другого пассажира швейцарского поезда. Неудавшийся композитор и поэт, вундеркинд научного мира, удалившийся от юношеских успехов к жизни в горах, «астронавт духа», обожавший смех и танец, призывавший «жить опасно», — он тоже вожделел страдания.

* * *

Обожаю фильм «День сурка». Он лучший из лучших. Я смотрел его, должно быть, раз двадцать. Обожаю фильм «День сурка». Он лучший из лучших. Я смотрел его, должно быть, раз двадцать. Обожаю фильм «День сурка». Он…

Я не просто смотрел этот фильм — я сжился с ним, впитал его атмосферу. Он сразу мне понравился, едва выйдя на экраны в 1993 году. Еще до того, как он стал культурным мемом, и до того, как в обиход вошло слово «мем». И я люблю его до сих пор. Как никогда раньше.

Главный герой — брюзга и ведущий телепрогноза погоды по имени Фил Коннорс. И вот он прибыл в город Панксатони, штат Пенсильвания, чтобы вести репортаж о ежегодном празднике Дня сурка. Опять. Фил этой командировке не рад и не упускает случая поделиться неудовольствием со своими коллегами-энтузиастами. Фил отправляет отчет и идет спать. Проснувшись на следующее утро, он обнаруживает, что на дворе опять День сурка. И опять, и снова. Фил застрял в заштатном Панксатони, обречен вновь и вновь проживать один и тот же день, делая один и тот же дурацкий сюжет для телевидения, снова и снова. Сначала он не верит в происходящее, потом пускается во все тяжкие, злится, пытается обмануть судьбу, отчаивается и, наконец, смиряется.

Фильм этот считается романтической комедией, но на мой взгляд «День сурка» — самая философская вещь, когда-либо выходившая на экраны. Сталкиваясь с радостью и проклятием постоянного повторения одного и того же дня, герой заодно оказывается лицом к лицу с важнейшими вопросами философии: в чем состоит нравственное действие? Дана ли нам свободная воля, или все предначертано заранее? Сколько блинчиков с черникой может съесть взрослый мужчина и не лопнуть?

Узнав, насколько близок этот фильм к поразительной, умопомрачительной теории, созданной более века назад немецким философом Фридрихом Ницше, я обрадовался — хотя и не удивился. Ницше — «плохой парень» западной философии. Нарушитель всевозможных законов и норм, слишком умный и дальновидный, чтобы им пренебрегать. Как бы нам ни хотелось записать его в сумасшедшие, в антисемиты или в путаники — все это не про Ницше. Он был и остается самым соблазнительным, самым неизбежным из всех философов.

* * *

Я прибываю в городок Зильс-Мария через 124 года после Ницше. Сразу вижу, почему ему здесь нравилось. Пряничные домики, такие уместные здесь и такие милые; чистый, прозрачный воздух; и везде, куда ни кинь взгляд, — Альпы, взмывающие в небеса. Если, допустим, в Швейцарии где-то и бывает грязь — здесь я не вижу и следов ее. Даже мусорные баки безупречны.

Недалеко от моего отеля стоит домик, где жил Ницше. В то время первый этаж занимал магазинчик, торговавший чаем, специями и другими мелочами. Ницше снял комнатку на втором этаже. Сейчас она бережно сохранена, просто обставлена — как и во времена Ницше: узкая кровать, небольшой письменный стол, восточный коврик, керосиновая лампа.

Как я уже усвоил в Японии, простота не недостаток. Простота может быть прекрасной. И эта комната выглядит изящно, радует глаз. Обои Ницше выбирал лично. Подобно Сэй-Сёнагон, он находил красоту в малом. «Мы же хотим быть поэтами нашей жизни, и прежде всего в самом мелком и обыденном», — писал он.

Ницше жаждал рутины. Он просыпался рано, принимал холодный душ, потом садился за почти монашеский завтрак: сырые яйца, чай, пресное анисовое печенье. Весь день он писал и гулял. Вечером, с семи до девяти, он просто неподвижно сидел в темноте. Такой строгий распорядок дня достоен восхищения, но ничего героического в нем нет. А где же, спрашивается, философский сорвиголова, астронавт духа?

Физически Ницше не был супергероем, в чем можно легко убедиться, если погуглить его фотографии. Тщедушный человечек, состоящий в основном из усов. Его большие темные глаза производили на людей впечатление — особенно же на Лу Саломе, обаятельную русскую писательницу-бунтарку, разбившую Ницше сердце. В его глазах, вспоминала она, «не было этой ищущей, моргающей повадки, из-за которой близорукие люди так часто выглядят назойливыми»[149]. Напротив, продолжает она, плохое зрение «придавало его чертам какую-то особую магию — вместо того, чтобы отражать меняющиеся впечатления извне, глаза его показывали то, что происходило глубоко внутри него». Густые бисмарковские усы подчеркивали загадочность, которую Ницше пестовал в себе. Так люди думали, будто он не тот, кем являлся на самом деле.

Будучи одним из немногих философов, ценивших здоровье как добродетель, сам Ницше не мог похвастаться крепким организмом. С тринадцати лет он страдал мигренями, которые, наряду со множеством других недугов, преследовали его всю жизнь. Ужасное зрение с годами лишь ухудшалось. Он был подвержен многочасовым приступам рвоты. Порой целыми днями не мог встать с постели.

Ницше испробовал множество медицинских процедур: будучи по природе скептиком, в этом отношении он был невероятно доверчив к разного рода профанациям. Один врач выписал ему режим «полного отрицания»: «Не пить воды, не есть супов, овощей, хлеба». Дозволялись лишь пиявки, которых он прикладывал к ушным мочкам Ницше.

Ницше всегда чутко улавливал присутствие смерти. Его отец умер в 36 лет. «Размягчение мозга», — заявили врачи. (Рак, скорее всего.) Ницше боялся, что и его самого ждет подобная судьба. Вся его переписка полна упоминаний о нависшем над ним роке. Книги написаны взволнованным тоном человека, уверенного, что дни его сочтены.

Он был буквально нечеловечески плодовит как писатель — с 1872 по 1889 год опубликовал четырнадцать книг. И все они до единой продавались плохо. Порой Ницше приходилось самому оплачивать тиражи. Мир не готов был слушать «отшельника из Зильса».

Я бы лично бросил это дело после третьей неудачной попытки. Но не таков был Ницше. Он не сбавлял оборотов и даже не замедлял темп работы, невзирая на отвержение публики и физическую немощь. Как ему это удавалось? Он знал что-то, что его укрепляло?

В его домике есть небольшая библиотека — книги самого Ницше и о нем, а также несколько нотных партитур, свидетельствующих о его несбывшихся амбициях музыканта. Больше всего меня интересуют письма. Он много писал о погоде, будучи исключительно метеочувствителен. Куда бы он ни отправлялся — он всегда записывал температуру и атмосферное давление, отмечал количество осадков и точку росы. Пасмурные дни повергали его в тоску. Он мечтал о «вечно безоблачном небе».

И нашел его в Зильс-Марии. Если какое-то место может спасти человеческую жизнь, то Зильс-Мария определенно спасла жизнь Ницше. Конечно, головные боли и несварение желудка никуда не делись, но стали гораздо мягче. Альпийский воздух пошел на пользу и нервам философа. Он снова смог дышать.

Именно здесь он сформулировал свои величайшие идеи. Именно в Зильс-Марии он произнес: «Бог умер» — одну из самых хлестких фраз в мировой философии. Именно в Зильс-Марии родился его танцующий пророк и альтер эго самого Ницше, Заратустра — вымышленный персонаж, основанный на образе персидского пророка, спустившегося с гор, чтобы поделиться с людьми своей мудростью. А еще именно в Зильс-Марии его посетила величайшая мысль — «самая бездонная мысль», причем с такой яростностью, которой он и сам не ожидал.

Был август 1881 года. Ницше, как обычно, прогуливался по берегам озера Сильваплана, высоко над уровнем моря, «шесть тысяч футов по ту сторону человека и времени». Он остановился у «могучего, пирамидально нагроможденного блока камней», и тут-то без приглашения явилась ему «самая бездонная мысль» — идея-землетрясение, заставившая его переосмыслить Вселенную и наше место в ней, а заодно и ставшая основой фильма с Биллом Мюрреем и Энди Макдауэлл. Эта мысль ударила его словно обухом по голове, она была горяча и огромна. Только позже она немного остыла и обрела форму слов.

Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твое уединеннейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: «Эту жизнь, как ты ее теперь живешь и жил, должен будешь ты прожить еще раз и еще бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и все несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и все в том же порядке, и в той же последовательности, — также и этот паук, и этот лунный свет между деревьями, также и это вот мгновение, и я сам. Вечные песочные часы бытия переворачиваются все снова и снова — и ты вместе с ними, песчинка из песка!»

Ницше говорит не о реинкарнации. Человек не возвращается той же душой, но в ином теле. Возвращаешься именно ты сам, вновь и вновь. Но при этом не вспоминаешь предыдущие итерации, как Фил Коннорс из «Дня сурка». И не имеешь возможности, подобно Филу, вносить коррективы в повторяющуюся жизнь. Все уже случалось раньше и случится снова, в точности так же, и так до бесконечности. Всё без исключения. Даже учеба в седьмом классе.

Что бы вы ответили демону? — спрашивает Ницше. Разве вы не бросились бы «навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона»? Или вы склонились бы перед ним и сказали бы: «Ты — бог, и никогда не слышал я ничего более божественного»?

Эту свою идею Ницше называл «вечным возвращением того же самого». Она очаровала его. И привела в ужас. Почти бегом он вернулся в свою простую комнатушку в Зильс-Марии и следующие несколько месяцев, не обращая внимания на мучительную боль в голове и глазах, не мог думать почти ни о чем другом.

* * *

Новый мой день в Зильс-Марии. Я чищу зубы, как делал и вчера, и ополаскиваю лицо холодной водой. Бреюсь, наклоняя голову (опять), спускаюсь в столовую для завтрака — ту же, где регулярно ел Ницше. Вижу ту же женщину-хостес, что и вчера: она в очередной раз терпит мое неуклюжее «гутен морген» и усаживает за тот же столик у того же окна.

Шведский стол предлагает все то же самое: толстые ломти сыра Ярлсберг, круассаны из слоеного теста, фруктовые салатики, выстроенные все тем же идеальным полукругом. Я заказываю кофе — как делал вчера и позавчера — и добавляю ровно то же количество молока. Когда я поднимаюсь из-за стола, хостес говорит: «Хорошего вам дня» — точно так же, как вчера и позавчера, и я в очередной раз думаю (но не говорю вслух): «Да, но не чересчур хорошего». Прохожу мимо стойки ресепшен — опять — и здороваюсь с Лорой, которая, как и вчера и позавчера, одета в национальные шорты-ледерхозен. Выхожу наружу — там стоит идеальный швейцарский день, такой же, как вчера и позавчера, — и направляюсь по одному из ближайших прогулочных маршрутов. Маршрут я выбрал не тот же, что вчера. Как раздраженно говорит герой Билла Мюррея в «Дне сурка», «разнообразие — это хорошо». У меня есть миссия. Не от Бога (его, напоминает мне Ницше, мы убили), но от Заратустры, танцующего пророка Ницше. Я полон решимости найти эти могучие камни, рядом с которыми философа впервые посетила идея вечного возвращения. Увидев их, прикоснувшись к ним, я рассчитываю подумать так же, как думал он в тот день, а лучше — ощутить то, что ощутил он. Я иду как Руссо: так, словно у меня бесконечный запас свободного времени. Это приятно. Приятен не только мелодичный ритм моих шагов, но и то, как чередуются пятна солнца и тени по мере того, как я прохожу под соснами, растущими по берегам озера Сильваплана. Земля под ногами мягка и упруга, словно беседует со мной.

Я иду, иду и еще немного иду. Начинают болеть ноги. Но я продолжаю идти. Иду невзирая на боль, иду по причине этой боли. Ницше бы меня одобрил, отметив, что я тем самым тренирую свою «волю к власти», шаг за шагом приближаюсь к тому, чтобы стать «сверхчеловеком».

Меня подмывает остановиться и почитать Ницше, но философ не согласен: «Как может кто-нибудь сделаться мыслителем, если он не проводит и трети дня без страстей, людей и книг».

Плохое зрение стало для него неожиданным благом. Оно освободило его от тирании книг. Когда тяжело было читать, он гулял. Гулял часами напролет, проходя огромные расстояния. Ницше советовал «не доверять ни единой мысли, которая не родилась на воздухе и в свободном движении». Чтобы писать, нужны руки. Чтобы писать хорошо — ноги.

* * *

«Всякая истина крива», — сказал Ницше. Всякая жизнь тоже. Лишь оглядываясь на прошлое, мы сглаживаем углы, придаем смыслы и выявляем закономерности. А в реальном времени — сплошные зигзаги. А еще — пробелы: разрывы в тексте, разделяющие наше былое «я» с зачатками будущего «я». Эти пробелы выглядят пустыми, но это не так. Это моменты бессловесного перехода, точки, в которых потоки нашей жизни меняют направление.

Одну такую развилку Ницше прошел еще в юности. Он изучал богословие в Лейпцигском университете и однажды заглянул в букинистическую лавку. Одна из книг, вспоминал он позже, увлекла его в особенности: «Мир как воля и представление» — шедевр Шопенгауэра. Обычно Ницше размышлял, покупать ли ту или иную книгу. Но только не в этот раз.

Дома он немедля опустился на диван и «отдался во власть этого энергичного, мрачного гения». Ницше пришел в восторг — и тут же его охватил ужас: «Я увидел недуг и здоровье, ссылку и убежище, Ад и Небеса». Вскоре после этого он оставил богословие и занялся филологией — наукой о языке и литературе. Казалось бы, не бог весть что, однако для сына и внука лютеранских священников это был настоящий бунт.

В этой сфере Ницше не было равных. В 24 года он был назначен профессором классической филологии в Базельском университете. Но продлилась научная карьера недолго.

Первая книга Ницше, «Рождение трагедии», казалась насмешкой над академическими канонами — без примечаний и сносок, далекая от сухой, сдержанной манеры повествования. Один пожилой профессор назвал «Рождение трагедии» «псевдоэстетической, антинаучной религиозной мистификацией, автор которой страдает паранойей»[150]. Блеск вундеркинда померк. Нет ничего менее приятного для академических кругов, чем одаренный бунтарь.

Еще одна развилка пришлась на 1879 год. У Ницше ухудшилось здоровье. Порой он едва мог что-то видеть, поэтому просил студентов ему читать. Попытка стать профессором философии — теперь его увлекла она — обернулась неудачей. Обычный человек, думаю, пытался бы что-то предпринять, поискать врачей получше, наладить связи с университетским начальством, примириться с этой золотой клеткой под названием «академия». Кто, в самом деле, добровольно оставит бессрочную должность в одном из престижнейших европейских университетов?

Но именно так Ницше и поступил. Покончив с формальностями, он отправил своему издателю краткое письмо. «Я на грани отчаяния, у меня едва ли осталась надежда», — написал он. И подписал письмо, заглавными буквами: «ПОЛУСЛЕПОЙ».

Вот этим драматическим жестом он и обменял размеренную жизнь профессора на судьбу одинокого философа, непонятного никому, кроме самого себя, ничем не связанного, никому не принадлежащего. Это был акт невероятной храбрости или, быть может, безумства. «Возможно, — писал Стефан Цвейг, — никто не отбрасывал от себя прежнюю жизнь так безжалостно, как это сделал Ницше»[151].

Как и Руссо, Ницше много странствовал. В отличие от Руссо, он странствовал по заранее заведенному маршруту: летом — Швейцария, зимой — Италия или юг Франции. Весь его багаж составляли одежда, бумага, на которой он писал, и большой сундук, где он все это держал.

Ездил он на поездах. При этом терпеть их не мог. Ему претили холодные вагоны, покачивание в пути. Его частенько тошнило; порой после одного дня пути ему приходилось три дня отлеживаться.

Пересадки и вовсе выводили из себя. Иногда он обнаруживал, что движется не в том направлении. Однажды, будучи в гостях у композитора Рихарда Вагнера, Ницше забыл на железнодорожной станции сумку, а в ней — бесценный сборник эссе Ральфа Уолдо Эмерсона и партитура оперы «Кольцо нибелунга» с автографом композитора. Как впоследствии Хемингуэй и Лоуренс Аравийский, он ничего не предпринял, чтобы вернуть сумку. Ну потерял и потерял.

* * *

Я все еще не нашел «могучего, пирамидально нагроможденного блока камней» Ницше и решаю остановиться и почитать. Уверен, Ницше простит мне мое нетерпение. Вот скамейка. Присев, я раскрываю новенькую книгу — «Веселую науку». Всего несколько предложений — и я понимаю, что Ницше не говорит со мной. Он на меня орет! Если Сократ был философом вопросительного знака, то Ницше — определенно, восклицательного. Он любит их! Иногда ставит по два-три сразу!!!

Читать его и изумительно, и утомительно. Изумительно — потому что по ясности и освежающей простоте его язык не уступает языку Шопенгауэра. Он пишет с незамутненным энтузиазмом подростка, которому есть что сказать. Пишет так, словно от этого зависит его жизнь.

Философия, по мнению Ницше, должна быть веселой. Он играет, он въедливо-смешлив. Каждую истину, писал он, должна сопровождать хотя бы одна шутка. Он играет с идеями, с литературными приемами. Пишет афоризмами, детскими стишками, песнями, а заодно и нарочито пафосным языком своего знаменитейшего творения — Заратустры. Его коротким, хлестким фразам самое место было бы в твиттере.

А утомляет Ницше тем, что, как и Сократ, требует от нас подвергать сомнению закоснелые предположения. А это не бывает приятно. Я всегда считал, что философия — удел строгого разума и сухой логики. Руссо спорил с таким подходом. Ницше же с ним расправился. Страницы его полны подспудного (а порой и не такого уж подспудного) восхваления импульсивного, иррационального. Эмоции для него — не развлечение, дающее отдых уму, идущему по пути логики. Это и есть смысл пути. Все высшие натуры — иррациональны, и благородный «уступает на деле собственным влечениям и в лучшие свои мгновения дает разуму передышку».

Руссо воспевал сердце. Ницше целится ниже. Он философ чрева — места, где, по словам ученого Роберта Соломона, «произрастают сомнения и бунт, часть тела, которую не так просто укротить разумными аргументами или профессорским авторитетом»[152].

Абстрактных размышлений Ницше не любил. Жевание невнятной мысленной жвачки еще никого не вдохновило на свершения — так он считал. «Мы должны научиться мыслить иначе… чтобы иначе чувствовать», — говорил Ницше. У него было что-то вроде эмоциональной синестезии. Так, как обычные люди чувствуют, он мыслил: инстинктивно, с неистовством, не вполне поддающимся контролю. Ницше не формулировал идей. Он рождал их.

Я погружен в его звенящие от напряжения слова, быть может, я в шаге от состояния потока, и вдруг я ощущаю чье-то присутствие. Поднимаю глаза и вижу бабочку. Уселась на Ницше: золотисто-коричневые крылышки подрагивают на поверхности страницы 207. Мне не совсем понятно, что делать. Хочется сразу сделать фотографию, но я боюсь спугнуть бабочку. Кроме того, запечатление момента — неважная замена его проживанию.

Бабочка расположилась как раз на отрывке под названием «В связи с одной ученой книгой». Хороший выбор. Типичный Ницше! «Наши первые вопросы в связи с оценкой книги, человека и музыки гласят: может ли он ходить? больше: может ли он танцевать?»

Некоторые философы шокируют. Многие убеждают. Немногие вдохновляют. Танцевал один лишь Ницше. Для него не было лучшего выражения внутренней полноты и любви к судьбе — amor fati. «Я поверил бы только в такого Бога, который умеет танцевать», — писал он. Заратустра у Ницше танцует дико, яростно, самозабвенно.

У любого хорошего философа, говорил Ницше, — дух танцора. Не обязательно хорошего. «Лучше неуклюже танцевать, чем ходить хромая» — так он говорил и так он жил. В бальной зале он не смог бы показать и пару приличных па. Ну и что? Хороший философ, как и хороший танцор, рад подурачиться.

Философия Ницше танцует великолепно. В ней есть ритм. Она резвится и горделиво шествует по странице, порой даже «лунной походкой». У танца нет определенной цели — целью становится сам танец, — и точно так же с философией Ницше. Танец и размышления для него примерно одно и то же: способ радоваться жизни. Он не пытается ничего доказать. Лишь предлагает читателю иначе взглянуть на мир и на самого себя.

Как и художники, философы вроде Ницше дают нам очки и говорят: «Взгляни-ка на мир сквозь них. Видишь ли ты то, что вижу я? Потрясающе, правда?» С научной точки зрения видимое нами может быть верным, а может и не быть, но дело не в этом. Философ передает истину не как ученый, а как художник или писатель. Это метод «словно». Взгляните на мир так, словно существует еще один уровень реальности — вещи в себе, лежащие по ту сторону видимостей. Живите так, словно жизнь бесконечно повторяется. Смотрите, что произойдет. Расцветает ли ваш мир новыми красками от такого взгляда? Отлично. Тогда в нем есть смысл. Новый взгляд на мир — пусть даже «неправильный», как у Торо, который просовывал голову между ногами, — делает нашу жизнь богаче.

Бабочка улетает — золотисто-коричневые крылышки уносят ее в небеса, а я продолжаю свою прогулку вдоль озера. Воздух прохладен и кристально чист. Я понимаю, почему его так жаждал Ницше. Теплый воздух отупляет разум, холодный — делает его острее. Я прошел уже пару километров, но могучих камней Ницше так и не отыскал. Осматриваю все вокруг. Смотрю там, где они должны быть, и там, где не должны. Нету. Дважды возвращаюсь назад, а я терпеть не могу возвращаться. Ничего. Я устал и подумываю о том, чтобы плюнуть на это дело, но нет: нельзя сдаваться. Того требует воля к власти Ницше. Отвергнутый возлюбленными, игнорируемый читателями, он не сдавался. И я не стану.

* * *

Ницше не первым предположил, что Вселенная повторяет сама себя. Схожую мысль высказывал греческий философ Пифагор около двух с половиной тысяч лет назад, а авторы индийских Вед — еще раньше. Ницше, конечно же, было об этом известно. Подобно Марку Аврелию, он был искателем мудрости, и ум его проникал далеко.

Ницше хотел развить эту мысль. Сделать вечное возвращение не мифом, но научным фактом. Целыми днями и даже неделями он записывал в блокнотах варианты «доказательств». К примеру, он сравнивал Вселенную с парой игральных костей. Количество выпадающих комбинаций ограничено: однажды они закончатся. В крестиках-ноликах комбинаций гораздо больше — 26 830 возможных вариантов[153]. Это много, но и это число конечно. В итоге, ход за ходом, можно исчерпать любую игру. В шахматах вариантов во много раз больше — 10^120 (то есть единица и 120 нулей)[154]. Чудовищно много; но и это число тоже конечно. Быть может, когда-нибудь, очень нескоро, два шахматиста все же исчерпают все возможные комбинации ходов, сыграют все возможные партии. Вселенная в каком-то смысле сама является большой сложной игрой. Рано или поздно все повторяется.

Однако выкладки Ницше остались лишь предположениями, основанными на древних мифах и впечатляющих, но сомнительных статистических вероятностях. Ницше так и не решился опубликовать свои заметки. На сегодняшний день почти все физики отвергают идею вечного возвращения, считая ее ненаучным вымыслом.

Но есть и другая возможность, говорит Ницше. Может быть, доказательство не так и важно. Отсутствие научных подтверждений не делает вечное возвращение — «невозможную гипотезу» — менее поразительным. «Даже мысль о такой возможности способна потрясти и изменить нас», — говорит он, ссылаясь на христианское понятие вечного проклятия. Может, ада и не существует, но сама его идея может влиять на наши взгляды и поступки. Нам не нужно доказывать существование вечного возвращения, чтобы жить так, словно оно существует, и смотреть, что из этого выходит.

Возьмем случай Роберта Соломона. В 1960-х годах он был «несчастным медиком-первокурсником» Мичиганского университета. Совершенно неожиданно для самого себя он решил пройти курс под названием «Философия в литературе». Когда преподаватель рассказал о вечном возвращении Ницше, Соломон был потрясен. Этот рассказ поднял в нем целый водоворот чувств и мыслей, но также и сомнений. Действительно ли он хочет проживать свою несчастную жизнь снова и снова, и так целую вечность? Этот вопрос потряс его до глубины души.

После лекции Соломон бросил медицинскую школу, занялся философией — и стал в итоге одним из самых выдающихся исследователей Ницше. Об этом решении он ни разу не пожалел.

Вечное возвращение — это мысленный эксперимент. Экзистенциальный стресс-тест. Мы принимаем его, если нам предлагают переживать только что-то приятное. Кто же откажется снова и снова съедать вкусное мороженое или выполнять триумфальный трехочковый бросок. Застряв в Панксатони, Фил Коннорс — герой Билла Мюррея в «Дне сурка» — размышляет: «Как-то я был на Виргинских островах. И познакомился с девушкой. Мы ели лобстеров, пили коктейль „Пина колада“. Мы занимались любовью на закате, словно две морские выдры. Прекрасный был день. Почему бы этому дню не повторяться снова, и снова, и снова?»

Но вечное возвращение устроено иначе. Либо все, либо ничего. Жизнь повторяется в точности таким же образом, «ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные», — говорит Ницше. Редактировать ничего нельзя. Нужно заново проживать ту же жизнь, со всеми ее изъянами и занудными диалогами. Режиссерскую версию. Ницше понимает, что от такого сценария передергивает. Он прекрасно осознает, что человеку хотелось бы подправить прожитую жизнь, что-то удалить, что-то добавить, где-то пройтись аэрографом, нанять дублера.

Мне хотелось бы вернуться в тот день, когда я совершил свой первый одиночный полет, но в этот раз захлопнуть дверь, прежде чем взлетать. А еще я отдал бы что угодно, лишь бы вернуться в один теплый вечер в Чикаго. Я был в поездке с дочерью, на тот момент шестилетней. Было уже поздно. Ей хотелось спать, а у детей, когда они сильно хотят спать, порой вылезают на поверхность скрытые страхи. Мы шли рядом, она взглянула на меня и спросила: «А ты мой настоящий папа?»

Я приемный родитель. И это был мой шанс дать ей ответ, проникнутый любовью и поддержкой. Однако — сам не понимаю почему — я ответил резко, холодно. «Ну конечно, — бросил я. — Какие могут быть вопросы?» Ее глаза наполнились слезами и болью. Я лажанулся. Если бы только я мог вернуться в тот момент и ответить на ее вопрос с любовью!

Не выйдет, говорит Ницше. Ничего не изменишь. Разве ты не понял? Принимай свою жизнь целиком, во всех подробностях, или не принимай вовсе. Никаких исключений. Неудивительно, что вечное возвращение Ницше называет «величайшей тяжестью». Нет ничего тяжелее вечности. Если все постоянно возвращается, то легких, проходных моментов ждать не приходится. Каждое мгновение, пусть на вид и незначительное, обладает тем же весом, той же массой, что и другие. «Все поступки оказываются одинаково великими и малыми».

Представьте себе, что вечное возвращение — это ежедневная проверка связи с самим собой: живешь ли ты той жизнью, какой хочешь? Уверен ли, что хочешь выпить эту бутылку текилы и маяться бесконечным похмельем? Вечное возвращение требует от нас безжалостно оценивать свою жизнь и задавать себе вопрос: что здесь достойно вечности?

В том числе примерить на себя вечное возвращение позволит то, что один ученый назвал «брачным тестом»[155]. Представьте, что после долгого брака вы развелись. Учитывая все, что вы уже знаете, сказали бы вы снова «да»?

Неплохой тест. Но я придумал другой — «тест подростка». Мы с дочерью вернулись домой и сели ужинать. Говорили о научных проектах, расписании футбольных матчей — и я рассказал ей о вечном возвращении Ницше. Как она к этому отнеслась? Подошло бы ей такое?

Соня знает, что ей нравится, а что нет; вечное возвращение Ницше ей не по душе. Она моментально окрестила его «социопатической идеей». И ни за что не захотела бы, чтобы ее жизнь повторялась вновь и вновь.

— Только подумай, как это было бы уныло. Застрять в бесконечном цикле. Каждый в своей жизни делает одну огромную ошибку — я свою еще не сделала, но когда-то точно сделаю, — и вот представь, переживать это вновь и вновь! Ну то есть, скажем, тебя убьет маньяк с топором. Тебе захочется, чтобы это повторялось? А если у тебя рак? Оно тебе надо — переживать его снова?

— Разумно, — ответил я, прежде чем ринуться на защиту Ницше. — А как же хорошее в жизни? Концерты, друзья, куриные наггетсы? Они не компенсируют плохого?

— Нет, — был решительный ответ. — Ничья жизнь не достаточно хороша для такого. Ничто в моей жизни не заставит меня заново прожить то плохое, что я могу сделать.

И я обнаружил себя в непривычном состоянии: я молчал. Мне нечего было ответить. Плохое в жизни и впрямь, похоже, перевешивает хорошее. Удовольствие от «Рокки роуд» меркнет перед мучениями человека, проходящего химиотерапию. А может, Ницше знал что-то, чего не знала Соня — и все мы тоже?

* * *

Если у кого-либо и были причины удариться в Шопенгауэра и заявить, что мы живем в «наихудшем из возможных миров», — так это у Фридриха Ницше. Однако в конце своей короткой и тяжкой жизни он заявляет, что благодарен за все пережитое, и от души добавляет: Da capo! Еще раз![156]

Страдание неизбежно — вы и без философов это знаете; но то, как именно мы страдаем и от чего страдаем, важнее, чем кажется. Переживаем ли мы «великое страдание», как это называл Ницше, или что-то не столь фундаментальное? Мы едва переносим страдание или находим в нем и что-то приятное?

Ницше не был мазохистом. Страдание он считал составляющей хорошей жизни, способом учиться. «Лишь страдание приводит к знанию», — говорил он. Страдание — это зов, о котором мы не просили, но на который все равно должны откликнуться. Как мы отвечаем на него? Впадаем в оцепенение или, как предлагает Шопенгауэр, скрываемся от него в мир искусства и аскезы? А может быть, благодаря страданию мы глубже проникаем в смысл мира? Без оглядки бросаемся в него? Этот путь Ницше называл дионисийским — по имени греческого бога, любившего вино, театр и жизнь. «Я хочу все больше учиться смотреть на необходимое в вещах как на прекрасное: так буду я одним из тех, кто делает вещи прекрасными», — говорил он. Не следует любить жизнь вопреки страданию, добавляет он: любите ее благодаря ему.

В письме сестре от 1883 года Ницше дает, пожалуй, самое точное описание того, что значит в его жизни страдание: «Весь смысл ужасных физических мук, которым я был подвергнут, заключается в том, что только лишь с их помощью я был вырван из плена ложных представлений о моей жизненной задаче, во сто крат принижавших ее. И поскольку я от природы принадлежу к людям скромным, понадобилось самое сильное из возможных средств для того, чтобы призвать меня к самому себе… это самопреодоление из числа самых трудных».

Мне особенно нравится это «призвать меня к самому себе». Не нужно, говорит Ницше, выглядывать за пределы себя, чтобы найти смысл. И внутрь себя заглядывать тоже ни к чему. Подними глаза. «Твоя истинная сущность лежит не глубоко скрытой в тебе, а неизмеримо высоко над тобою или, по крайней мере, над тем, что ты обычно принимаешь за свое „я“».

Вечное возвращение обнажает наши иллюзии и изобличает достижения. Вот вы заключили крупную сделку, закончили книгу, добились повышения. Поздравляем! А теперь все это исчезло и пора начать с начала. И опять, и снова. И так вечность. Все мы повторяем путь Сизифа, бедняги-лентяя из греческих мифов, которого боги приговорили вечно закатывать на гору камень, а камень в последний момент срывается и катится вниз, и так до бесконечности. Я вспоминаю разговор в Монклере, штат Нью-Джерси, и вопрос моей подруги Дженнифер: «Как выглядит успех?» Я знаю, как ответил бы Ницше: успех — это радикальное принятие своей судьбы. Успех выглядит как счастливый Сизиф[157].

* * *

Как и у многих других философов, у Ницше лучше получалось делиться мудростью, чем следовать ей самому. «Умри вовремя», — говорил он, но сам так не поступил. Умер он слишком рано. И слишком поздно.

В 1889 году, находясь в Турине, он увидел, как человек бьет хлыстом лошадь. Ницше бросился к животному, обнял его — и лишился чувств. Его последним сознательным действием стала попытка унять страдание другого существа. После этого он погрузился в мрак безумия. Свои письма он начал подписывать «Дионис», а себя считал богом.

Вмешались обеспокоенные друзья, забрали Ницше домой в Германию. Утратив дееспособность (скорее всего, последствие сифилиса[158]), после 44 лет он не написал ни слова. Следующие десять лет о нем заботилась семья — сперва мать, а когда ее не стало — сестра. Хотя Ницше ничего больше не творил, слава его росла с каждым годом.

Именно такой Ницше, сломленный, бессильный, и запечатлен, увы, на фотографиях, которые использовала его честолюбивая сестра-антисемитка. Именно ее действия привели к тому, что наследие Ницше использовал в своих целях Гитлер.

Перед тем как лишиться рассудка, Ницше работал над книгой, которую называл «Опыт переоценки всех ценностей». Крикливое название — но глубокая идея, которая, закончи он работу, могла бы многим обогатить концепцию вечного возвращения. Если наша жизнь — а по сути, и вся Вселенная — впрямь повторяется, что мы тогда контролируем? Не действия свои, думал Ницше, а их оценку. В своем существе его философия была «экспериментом по смене ориентиров в мире полной неопределенности»[159]. Обычно мы движемся от неопределенности к определенности. Но это, говорил Ницше, совсем не обязательное правило. Это всего лишь одна из ценностей, а всякую ценность можно переоценить.

Мы можем сделать выбор в пользу того, чтобы находить радость не в определенности, а в ее противоположности. Тогда жизнь, с точки зрения постороннего не изменившись, будет ощущаться совсем иначе. Находите радость в неопределенности — и офисный гвалт начнет веселить ваше сердце, а не вынуждать вас скрипеть зубами, а по вечерам опрокидывать еще один стаканчик вина. Находите радость в неопределенности — и даже болезнь, пусть и связанная с физической болью, перестанет страшить. Такая смена угла зрения незначительна, но по сути огромна. Весь мир начинает выглядеть иначе. Так переориентировать свой взгляд нелегко, признает Ницше, но возможно. А что такое философия, как не исследование ранее немыслимых возможностей?

* * *

Моя прогулка окончилась неудачей. Сколько я ни искал, сколько я ни возвращался — каменной пирамиды мне найти не удалось. Что ж, всегда есть завтрашний день. И тут я вспоминаю слова Фила Коннорса из «Дня сурка»: «А что, если завтра — не будет? Сегодня его нет».

С точки зрения вечного возвращения завтра — это сегодня, а каждое сегодня — это завтра. Я пройду той же тропой бесчисленное количество раз. В голливудском фильме я смог бы скорректировать свой путь, подправить маршрут тут и там и в конце концов нашел бы эту пирамиду, завоевал бы любовь девушки — и все закончилось бы хорошо. Титры.

Но у Ницше подобного хеппи-энда не предусмотрено. Да, я буду вновь и вновь идти тем же путем, никуда не отклоняясь. Снова сяду на ту же скамейку, увижу ту же бабочку, и буду искать камень Ницше, и не найду его. Каждый раз. И так вечность.

Готов ли ты принять эту бесконечную неудачу? — спрашивает Ницше. Более того — готов ли ты принять ее с радостью? Полюбить ее?

Если говорить о камне — да не вопрос, Фридрих. Если речь о более серьезных разочарованиях в жизни — проваленных собеседованиях, проблемах в отношениях с дочерью, размолвках с друзьями, — тут я не был бы так уверен. Я могу согласиться с их существованием. Даже принять их. Но полюбить? Это уж слишком. До сих пор мне это не удавалось. Может, никогда и не удастся, сколько бы ни повторялись Вселенная и я сам.

Вот почему «День сурка» — это комедия. Если мы живем одну и ту же жизнь раз за разом снова и снова, что нам остается, кроме как посмеяться?

А еще лучше — потанцевать. Не ждите повода. Танцуйте, и все. Яростно, самозабвенно, будто никто не смотрит. Жизнь хороша — танцуйте. Жизнь делает больно — танцуйте. А когда ваше время подойдет к концу и завершится танец — тогда скажите (нет, выкрикните): Da capo! Еще, еще!

12. Справляться с трудностями, как Эпиктет

Время: 16 часов 58 минут. Где-то в Мэриленде. Поезд «Амтрака» Capitol Limited, следующий из Вашингтона, округ Колумбия, в Денвер через Чикаго.

Не прошло и получаса, как мы останавливаемся. Ждем. И еще ждем. Я жду с нетерпением — знаю, что разочаровываю Симону Вейль, но ничего не могу с собой поделать.

Меня бесит не столько само ожидание, сколько то, что я не понимаю причины. Дерево упало на пути? Пропускаем товарный поезд? Угроза ядерной войны? Я смотрю в телефон, как будто там найдется ответ. (Нет.) Ерзаю на месте. Смотрю на часы. Снова ерзаю.

Начинаю бояться, что мы просидим здесь несколько часов. Я пропущу пересадку в Чикаго. Это плохо, это действительно очень плохо. В этой ситуации, решаю я, не грех и психануть. И психую.

Мне известно, какая красота простирается за окнами вагона — ряды скальных дубов и цветущих кизиловых деревьев вдоль канала Чесапик-Огайо. Яркое синее небо. Но мне этот вид не доставляет радости: на его фоне не годится психовать. Мне нужна помощь. Мне нужна помощь стоиков.

Я это понял в тот момент, когда заметил рекламу. Ничего особенного: черно-белая, без яркой графики. «Обретите „стоическую невозмутимость“ — проведите время в нашем лагере у подножия Снежных гор».

Вот мы и тронулись с места. Возможно, я зря беспокоился, а может, эта немалая энергия, которую я потратил, теперь и движет нас вперед. Я всегда полагал, что, когда я психую, привожу в движение весь мир и стоит мне хоть на секунду перестать, Вселенная просто исчезнет.

Я делаю пересадку в Чикаго, и вскоре поезд уже везет меня на запад, в сторону Денвера и Снежных гор Вайоминга. «Амтрак» много куда возит своих пассажиров. Но не в Ларами, штат Вайоминг. Последний этап пути я должен преодолеть на автобусе. Но, прибыв на денверский вокзал, я не замечаю никаких признаков существования этого самого автобуса. Я по привычке начинаю подозревать катастрофу — и психовать. Автобус уехал без меня, или его вовсе нет, не было и не будет никогда.

Проходит, по моим ощущениям, несколько часов (на самом деле, наверное, минут двенадцать), и подъезжает автобус. Я захожу в него и занимаю место в самом хвосте. Мы едем, рассекаем пространство, прямо как в поезде. Но это другое.

* * *

Типичное наставление стоиков — «жить в согласии с природой». Организаторы «Лагеря стоиков» поняли этот совет буквально. Лагерь затерян в густом вайомингском лесу, на приличном расстоянии от ближайшего города, который и городом-то не назовешь: заправка и три бара.

Мы, будущие стоики, собираемся в главном фойе для ориентировки. Это большое помещение с высокими потолками, в одном из углов — внушительный камин, очень кстати, хотя на дворе и май. Говорят, будет снег. С одной из стен на нас взирает огромное чучело головы лося. Так называемую меблировку фойе составляют разномастные кушетки и жесткие пластиковые стулья. Адская эстетика, которая привела бы Сэй-Сёнагон в уныние. Гибрид лыжной базы с тюрьмой нестрогого режима — вот куда я попал.

Компания у нас, будущих стоиков, тоже колоритная. Вот Грег — диджитал-менеджер чуть за тридцать из Нью-Йорка; вот Александр, жизнерадостный консультант из Германии; вот кучка студентов-старшекурсников, измученных, кажется, своим существованием, даже мыслью о существовании. Во время перерывов они мчатся на улицу курить — независимо от погоды. Есть тут и старички вроде меня, вскочившие в последний вагон поезда стоицизма.

Мы собираемся в круг — о универсальная геометрия философских тусовок и групповой терапии — и потягиваем кофе из одноразовых стаканчиков. Пухлый розовощекий человек призывает собрание к порядку. Роб Колтер — мужчина средних лет, у него внушительное брюшко, седая бородка и быстрые, пытливые глаза. Он смахивает на стареющего Санту-хипстера. Говоря о чем-то серьезном — а он делает это частенько, — он поглаживает бородку.

— Добро пожаловать, — говорит Роб ничего не выражающим голосом. — Если вы видели прогноз погоды, то уже поняли, что нас ждет испытание, которое мы должны стоически вынести.

На дворе конец мая, но прогноз погоды обещает снег. Много снега. Я беспокоюсь. Я одевался на весну, не на зиму, а после «Лагеря стоиков» у меня авиаперелет.

Роб столь же парадоксален, как и его любимая философия. Он читает древних греков и разбирается в летучей рыбе. Он ведет здоровый образ жизни, часто бывает на воздухе, но признается также, что подсел на «Панда-Экспресс» — это сеть китайских ресторанов. Он глубоко понимает философию, но и не боится признаться, что чего-то не знает. «Не знаю, — отвечает он на особенно каверзный вопрос. — Мне надо над этим подумать». Симпатичный мужик.

Несколько лет назад он заинтересовался стоицизмом. «И я подумал: итак, девиз стоиков — „жить в согласии с природой“, а ведь у нас тут вокруг природы хоть отбавляй!» Он поделился с коллегами-философами из университета идеей создать в Вайоминге «Лагерь стоиков», и те дали типично философский ответ: «Ты, конечно, спятил. Ничего у тебя не получится, но ты попробуй». Он попробовал. И вот мы здесь.

Роб рассказывает, как сам пришел к стоицизму. Это было в 1990-е. Он изучал философию в Чикаго, где «куча специалистов по Платону». Роб изучал Платона, а затем его ученика Аристотеля — не из интереса к их идеям, а потому, что их изучает любой серьезный студент-философ. «Это были, черт побери, настоящие философы», — говорит он, для убедительности ударяя кулаком по столу. Знал он, конечно, и других — Эпикура, киников, а также и стоиков, но это были не «настоящие» философы, как он тогда думал.

Разные философы привлекают разных людей в разное время. Бунтарский дух Торо близок подросткам. Пламенные афоризмы Ницше — молодежи. Упор на свободу, присущий экзистенциалистам, симпатичен людям среднего возраста. Стоицизм — философия зрелых людей. Тех, кто выдержал пару-тройку битв, пережил те или иные неудачи, познал потери. Это философия на случай жизненных трудностей, будь они большие или малые: болезней, страданий, отказов, мерзких начальников, сухости кожи, автомобильных пробок, долгов по кредитке, публичных унижений, опозданий поездов, смертей, наконец. Когда Диогена — «отца» стоиков — спросили, чему его научила философия, он ответил: «Быть готовым ко всякому повороту судьбы».

Стоицизм, нежданное дитя кораблекрушения, достиг совершеннолетия во времена, когда Древняя Греция переживала великие потрясения, и достиг расцвета в суровом мире Римской империи. Самых знаменитых его приверженцев то и дело высылали, казнили, увечили, подвергали осмеянию. Но, как доказывает нам пример Марка Аврелия — тоже стоика, эта философия была действительно популярна.

Из более поздних ее последователей можно назвать американских героев и президентов. Стоиков встречаешь на протяжении всей истории Америки: от отцов-основателей, в том числе Джорджа Вашингтона и Джона Адамса[160], до Франклина Рузвельта, который своей фразой «Единственное, чего стоит бояться, — это сам страх» выразил исключительно близкую стоикам мысль, и Билла Клинтона, который называет «Размышления» Марка великолепным образцом мудрости и своей любимой книгой.

«Мудрость» — одно из тех слов, которые известны всем, но никем не определены. Психологи десятилетиями бились над тем, чтобы сформулировать достойное определение. В 1980-х годах группа исследователей берлинского Института человеческого развития Общества Макса Планка решила наконец сделать это раз и навсегда. В рамках берлинского проекта «Мудрость» были выявлены пять критериев, определяющих это понятие: знание фактов, знание процессов, соблюдение жизненного контекста, релятивизм ценностей, работа с неопределенностью.

Последний критерий, мне кажется, особенно важен. Мы живем в эпоху алгоритмов и искусственного интеллекта, по умолчанию обещающих нам разобраться с неопределенностью, с неразберихой жизни. Но это им пока не удается. Жизнь теперь кажется еще менее предсказуемой и более суматошной, чем когда-либо ранее.

Здесь-то и «выстреливает» стоицизм. Основной посыл философии таков: меняй, что можешь изменить; прими, что не можешь. В наши бурные времена он весьма привлекателен. Стоицизм предлагает своего рода поручень, опираясь на который легче двигаться вперед. Я понял это, когда прочел Марка. Но я не сразу понял, насколько эта философия требовательна. И насколько она крута.

* * *

Стоицизм — философия трудных времен — возник в результате катастрофы. Примерно в 300 году до нашей эры финикийский купец по имени Зенон направлялся в порт Пирей близ Афин, когда его корабль перевернулся, а бесценный груз — пурпурный краситель — пошел ко дну. Сам Зенон это крушение пережил и в конце концов добрался до Афин, полностью потеряв все, что имел. Однажды ему попала в руки биография Сократа — к тому времени давно уже покойного.

— Где мне найти такого человека? — спросил Зенон у торговца книгами.

— Следуй вон за ним, — ответил тот, указывая на бедно одетого афинянина, как раз проходившего мимо.

То был киник по имени Кратет. Киники были хиппи древнего мира. Они обходились малым, ничем не владели, оспаривали авторитеты. Такое своеволие киников понравилось Зенону — до определенной степени. Им, размышлял он, недостает глубокой философии. И он основал собственную школу.

Зенон открыл лавку под Стоа Пойкиле — «Расписной стоей» (или «Расписным портиком»), длинной колоннадой, куда приходили покупать, продавать и просто разговаривать. Там, среди настенных росписей, изображавших реальные и выдуманные битвы, Зенон, яростно расхаживая взад-вперед, говорил и говорил. Поскольку проходили эти собрания под стоей, философы получили прозвище стоиков.

В отличие от эпикурейцев, укрывшихся за стеной своего сада, стоики выступали публично, перед купцами, жрецами, проститутками и всеми проходившими мимо. Для них философия была публичным действом. Они никогда не избегали политики.

К концу жизни Зенон шутил: «Вот каким счастливым плаванием обернулось для меня кораблекрушение»[161]. Именно это стало главной идеей стоицизма: в неудачах кроется возможность силы и роста. Как сказал римский сенатор и философ-стоик Сенека: «Дерево вырастает сильным и крепким лишь там, где его постоянно сотрясают порывы ветра; терзаемое бурей, оно становится тверже и прочнее вонзает корни в землю»[162].

* * *

В первый день в «Лагере стоиков» выясняется, что все, что я раньше знал о стоицизме, — неправда. Стереотип о стоиках как о людях с каменным сердцем столь же ошибочен, как и о гурманах-эпикурейцах. Стоик — не бесчувственный сухарь. Он не подавляет сильных эмоций, не надевает личину храбрости, дрожа внутри от страха. Стоики не отвергают всех эмоций — лишь отрицательные: беспокойство, страх, ревность, злобу и прочие «страсти» (или патэ — греческое слово, которое ближе других по смыслу к «чувству»).

Стоики — вовсе не безрадостные автоматы. Они не похожи на Спока из «Звездного пути». Они не склонны терпеть удары судьбы, закусив губу или какую-либо еще часть тела. «Жизнь не так плоха, здесь нечего героически терпеть», — говорит Роб.

Стоики — не пессимисты. По их мнению, всему есть причина, предельно рациональное обоснование. В отличие от мрачного Шопенгауэра, им кажется, что мы живем в лучшем из возможных миров, притом в единственно возможном. Для стоика стакан не просто наполовину полон: это чудо, что у него вообще есть стакан! Разве он не прекрасен? Даже утрату стакана, разлетающегося на тысячу осколков, стоик будет спокойно созерцать, а потом начнет ценить стакан еще выше. Он представит себе: а что, если бы у него никогда и не было стакана? Он представит себе, как стакан разбивается у друга и как бы он его тогда утешал. Он предлагает свой прекрасный стакан другим, ведь они тоже часть логоса — рационального порядка.

«Радостный стоик» — вовсе не оксюморон, замечает Уильям Ирвин, профессор философии Государственного университета Райт и практикующий стоик. Он поясняет: «Практика стоицизма научила нас замечать маленькие проявления радости. Мы можем внезапно ощутить восторг от того, что мы те, кто мы есть, живем нашу жизнь, находимся в нашей Вселенной». Признаюсь: звучит заманчиво.

Стоики не эгоистичны. Они помогают другим — не из сентиментальности, не из жалости, но потому, что это рационально, подобно тому как пальцы помогают руке; и они счастливы терпеть дискомфорт и даже боль, помогая другим.

Альтруизм стоиков порой выглядит каким-то нездоровым, но он исключительно эффективен. Есть у меня подруга по имени Карен, и она стоик, хотя не знает об этом. Мы познакомились в Иерусалиме — оба работали там журналистами. В Иерусалиме полно бродячих кошек, едва ли не больше, чем где бы то ни было. Мне безумно тяжело было смотреть на ободранных животных с тусклой шерсткой и открытыми ранами. Я им сочувствовал. Тем моя «помощь» и ограничивалась. В ответ на их страдания я страдал сам, как будто это могло как-то улучшить их жизнь.

Другое дело Карен. Она немедленно взялась за дело: тут подберет уличного полосатика, там — покалеченную короткошерстную ориенталку. Она их кормила, носила к ветеринару. Пристраивала. Она не ограничивалась одними лишь эмоциями.

* * *

Каждому из нас Роб выдает рабочую тетрадь «Лагеря стоиков» и небольшой древний текст. Скорее, даже памфлет. Всего восемнадцать страниц. Это «Энхиридион» — «Краткое руководство». Учение бывшего римского раба, а впоследствии философа Эпиктета. Самая суть стоицизма.

Первую строчку на первой странице Роб читает вслух: «Из существующих вещей одни находятся в нашей власти, другие нет». Я потрясен тем, как это верно, и тем, как это очевидно. Разумеется, что-то в жизни в нашей власти, а что-то нет. И ради этого я проехал 3000 километров?

Но именно в этой простой фразе и заключена суть стоицизма. Мы живем в эпоху, когда все якобы зависит от нас. Недостаточно умны, богаты, худы? Просто плохо стараетесь! Заболели? Вы что-то не то съели, или не съели, или не прошли медицинское обследование, или прошли, или мало упражнялись, или упражнялись слишком много, приняли или не приняли какой-нибудь витамин. Суть ясна: вы сами управляете своей судьбой. Но так ли это? В чем конкретно вы господин своей судьбы?

Вовсе не в том, в чем кажется, отвечают стоики. Большинство явлений, которые мы считаем подвластными нам, вовсе таковыми не являются. Ни богатство, ни слава, ни здоровье. Ни ваш успех, ни успех ваших детей. Да, вы можете регулярно заниматься спортом, но запросто попадете под автобус по пути в спортзал. Можете питаться исключительно здоровой пищей, но это не даст гарантии долголетия. Можете вкалывать в офисе по четырнадцать часов в день, но, если вы не нравитесь начальнику, — карьеры вам не видать.

Все подобные обстоятельства и достижения, находящиеся вне нашего контроля, стоики относят к категории «безразличного». Их присутствие никак не сказывается на нашем характере или нашем счастье. Они не хороши и не плохи. Стоики к ним, соответственно, «безразличны». Как пишет Эпиктет: «Покажите мне кого-нибудь, кто болеет, и все же счастлив, кто в опасности, и все же счастлив, кто умирает, и все же счастлив, кто в изгнании, и все же счастлив, кто в бесславии, и все же счастлив. Покажите. Клянусь богами, это будет стоик».

Враг может нанести урон вашему телу, но не вам самим. Как говорил Ганди, знакомый с трудами стоиков, «без моего согласия никто не может мне навредить». Даже угроза пыток в лапах тирана не должна лишать человека спокойствия и благородства, утверждает Эпиктет. Именно его учение помогло Джеймсу Стокдейлу, американскому летчику, сбитому в Северном Вьетнаме, выдержать семь долгих лет плена и пыток[163].

Оно же помогло и Робу Колтеру. Как-то он находился в Новой Зеландии и собирался выступить с лекцией, как вдруг почувствовал боли в животе. Сначала он решил, что просто слегка прихватило желудок после долгого пути. Но потом стало еще хуже. «Болело так, что и морфин не помогал», — вспоминает Роб. В больнице ему поставили диагноз — кишечная непроходимость, опасное для жизни состояние.

Между приступами боли Робу удалось вспомнить слова Эпиктета: «Ко мне это отношения не имеет». Он повторял это снова и снова, имея в виду накатывавшие на него волны боли. Ко мне это отношения не имеет. И ему стало лучше. Не сильно, но лучше. «Я не властен над своим телом — я расстался с любыми иллюзиями на этот счет».

Мир Роба сжался до размеров больничной палаты, а из людей остались лишь врачи и медсестры. И боль. Из тела торчало пять трубочек. Он шесть дней не ходил в туалет. Он перенес сложную операцию. Пройди она чуть хуже — ему пришлось бы всю оставшуюся жизнь ходить с калоприемником. Он сделал рациональный выбор, как подобает стоику. «Если я этого не сделаю, мне конец. Поэтому я сделаю это».

Операция прошла успешно. Калоприемник не потребовался. Восстановление шло медленно, но верно. Страховая компания предоставила билет первого класса на рейс домой. Такие бонусы стоики называют «предпочтительным безразличным» — тем, что иногда скрашивает жизнь, но не может дать счастья.

Вспоминая эту историю, Роб точно знает, что стоический взгляд на проблему никак не повлиял на результат, но помог ему выдержать трудные времена. Он страдал, но его страдание не усугублялось желанием иной доли.

* * *

Эпиктет родился рабом в 55 году нашей эры на территории современной Турции. Его хозяин, советник императора Нерона, его бил. Эпиктет стоически терпел дурное обращение. Рассказывают, что однажды хозяин начал его пытать, выкручивая ему ногу. «Ты же так ее сломаешь», — спокойно сказал Эпиктет. Хозяин продолжал выкручивать ногу — и сломал ее. «Я же тебе говорил», — заметил Эпиктет как бы между прочим. Весь остаток жизни он хромал.

Став вольноотпущенником, он перебрался в Рим, где занялся изучением философии и вскоре прославился как прекрасный учитель. Когда в 93 году император Домициан изгнал из Рима всех философов, Эпиктет поселился в Никополе — процветающем прибрежном городке на западе Греции. Там у него появилось еще больше учеников, в том числе знаменитых, таких как будущий император Адриан, но в основном это были обычные юноши, преодолевавшие большие расстояния, чтобы добраться до Никополя. Многие скучали по родине, но все желали учиться.

Эпиктет восхищался Сократом и много в чем ему подражал. Подобно Сократу, он вел простую жизнь в хижине, где из мебели была лишь циновка. Подобно Сократу, Эпиктет не интересовался метафизикой: его философия носила строго практический характер. Подобно Сократу, Эпиктет высоко ценил незнание как важный шаг на пути к подлинной мудрости. Философия начинается с «осознания своего бессилия», говорил он.

Многое в жизни находится вне нашей власти, но самым главным мы все же управляем: своими мнениями, порывами, желаниями и антипатиями. Своей интеллектуальной и эмоциональной жизнью. Все мы наделены суперсилой, не уступающей силе Геракла, но состоит она в способности управлять своим внутренним миром. Пользуйтесь ею, говорят стоики, и станете «непобедимы».

Слишком часто мы доверяем свое счастье другим — деспоту-начальнику, непостоянному другу, подписчикам в инстаграме. Бывший раб Эпиктет сравнивает такое положение дел с путами, наложенными человеком на самого себя. Свободен лишь тот или та, кто не жаждет ничего.

Представь, говорит Эпиктет: ты отдал свое тело незнакомцу на улице. Нелепо, правда? Но именно так мы поступаем каждый день с нашим разумом. Мы уступаем другим свою независимость, позволяя им порабощать наш разум. Этого следует избегать. Прямо с этого момента. Это не так сложно. Изменить себя гораздо проще, чем изменить мир. За это я не очень люблю столь распространенные в колледжах предупреждения о триггерах, которые могут спровоцировать переживание перенесенной ранее травмы. Они заставляют полагать, что студенты не способны контролировать свою реакцию на потенциально стрессогенный контент. Это лишает их власти над собой. Стоики так не живут.

Представим себе лучника, пишет Цицерон. Вот он натянул лук, сосредоточив все свои силы, но, как только стрела выпущена, он облегченно выдыхает: дальнейший полет стрелы уже не в его власти. Как сказали бы стоики, «делай что должно, и будь что будет». Мы можем сделать себе прививку от разочарования, сменив внешние цели на внутренние: надо стремиться не выиграть теннисный матч, а сыграть как можно лучше; не добиться публикации книги, а написать самую прекрасную, честную вещь, на какую мы способны. Не больше и не меньше.

* * *

От костра остались тлеющие угли, кофе остыл, но никто даже не замечает этого. Мы погружены в философию стоицизма и готовы нырнуть глубже. По очереди мы зачитываем вслух ясные, лаконичные фразы из «Энхиридиона». Одни приглашают к долгой дискуссии, для других хватит и простого понимающего кивка. И вот мы добираемся до фразы: «Человека угнетает не происходящее, а его собственное мнение о происходящем». Мы замолкаем, осмысливая эту драгоценную мысль двухтысячелетней давности во всей ее глубине и очевидности.

Стоики полагают, что наши чувства — продукт рациональной мысли, но эта мысль несовершенна. Мы можем изменить свои чувства, изменив образ мыслей. Стоики не стремятся перестать чувствовать вовсе: их цель — чувствовать правильно. Я понимаю: звучит странно. Чувства не делят на правильные и неправильные, они просто есть. Они вне нашей власти.

А вот и неправда, скажут стоики. Эмоции не накатывают на нас, словно волны на песчаный берег. У них есть своя причина. Как объясняет исследователь Античности Энтони Лонг, «злость или зависть обычно посещают нас не без причины: они приходят именно потому, что мы думаем, будто кто-то плохо с нами обращается или добился успеха, которого заслуживаем мы, а не он»[164]. За свои чувства мы ответственны не меньше, чем за свои мысли и действия. Они — результат наших суждений, а суждения эти часто неверны. Не вследствие заблуждений или путаницы, утверждают стоики, но вследствие эмпирической ошибки.

Представьте себе дорожную пробку. Две машины стоят вплотную друг к другу. Водитель одной из них взбешен, колотит по гудку и ругается. Водитель другой сидит себе спокойно, слушает радио NPR и вспоминает, какие равиоли с лобстером недавно были у него на обед. Естественно, скажут стоики, не может быть так, что оба они «правы». Так и есть. Разозленный водитель ведет себя неправильно, все равно как если бы он заявил, что два плюс два будет три. Требовать, чтобы жизнь была иной, — вопиющая ошибка разума.

Давайте поймем, как же возникает неправильное чувство. Начинается оно с рефлекторной реакции (так называемой «предэмоции», или «проточувства») на внешнее событие («впечатление», в терминах стоиков). Ударились пальцем ноги — вскрикиваем. Застряли в пробке — ругаемся. Это естественно. Люди мы или кто? Этот первичный шок — не эмоция, а рефлекс вроде того, когда при смущении краснеешь. Эмоцией он становится, когда мы «соглашаемся» на него, говорят стоики. Тем самым мы «повышаем» его из рефлексов в чувства.

Все это происходит быстро, мгновенно, но всегда с нашего согласия. Всякий раз, выбирая поддержать и усилить такое отрицательное проточувство, мы и выбираем быть несчастливыми. И зачем же, вопрошают стоики, вам так поступать?

Надо отследить момент перехода от впечатления к согласию на него. Именно здесь пригодится сократовская пауза — «великая пауза», как я ее называю. Как сказал бы Эпиктет, «пусть тебя не собьет с ног яркость впечатления. Скажи: „Подожди немного, впечатление. Я посмотрю, что ты такое и что несешь мне. Дай мне испытать тебя“». Только осознав, что наша реакция на жизненные трудности не автоматическая, а определяется нашим выбором, можно научиться правильно выбирать.

Но разве не любой расстроится, застряв в пробке или ударившись пальцем ноги о мебель? Вовсе нет. К тому же, как говорит Роб, «если другие злятся, ушибив палец, вы совсем не обязаны следовать их примеру». Мы всегда вправе не соглашаться на такие чувства. Это полностью наш выбор.

Если вы вынуждены уступить этим проточувствам, перенаправьте их, предлагает Эпиктет. Переименуйте. Если вы одни — вместо одиночества найдите в этом спокойствие. Если застряли в толпе — представьте, что вы на всеобщем празднике, «и примите это с радостью». Очередной мысленный трюк? Ну да. Но ведь он работает! Ваш разум в любом случае постоянно проделывает трюки с реальностью. Почему бы не найти им хорошее применение?

В фильме «Лоуренс Аравийский» главный герой в исполнении Питера О’Тула спокойно позволяет догореть спичке, которую держит двумя пальцами.

Другой офицер пытается это повторить, но морщится от боли.

— Черт, больно! — говорит он.

— Ну конечно, больно, — отвечает Лоуренс.

— А в чем же штука?

— Штука в том, — говорит Лоуренс, — чтобы не сопротивляться боли.

Он ответил как настоящий стоик. Естественно, он ощутил боль, но она осталась простым сенсорным раздражением. Рефлексом. В полноценную эмоцию она не превратилась. Лоуренс не позволил своему разуму ощутить и раздуть то, что чувствовало тело.

* * *

«Лагерь стоиков» не просто философский клуб в глуши вайомингских лесов. Это лаборатория. Мы в ней — морские свинки. Над нами проводят эксперименты. Вот, например, такой: берем мужчину средних лет, привычного к определенному уровню комфорта, в том числе к подушкам, одеялам, односолодовому виски, — и помещаем его в лесной домик вместе с пятнадцатью дурно пахнущими старшекурсниками. Никакого постельного белья, никакого виски. Добавьте непрерывный шум; сдобрите лампами дневного света. Часто помешивайте. На ночь ставьте на холод.

Я нытик по натуре своей. Даже моя фамилия напоминает о нытье{17}. Мой удел — стонать, охать, сетовать, брюзжать, жаловаться. Я сдерживаю себя, вспоминая старую фразу стоиков: «Ни один добродетельный человек не сокрушается и не стенает, ни один не охает». Жалобы, напоминает мне Марк, не только не избавят от боли, но и могут усилить ее. «В любом случае, — говорит он, — лучше не жаловаться».

Я ищу специальный ящичек для подачи предложений (ведь технически предложение — это не то же самое, что жалоба), но его нет. Ну разумеется, это же «Лагерь стоиков». И я прекращаю. Останавливаюсь. Это не «великая пауза», скорее микропауза, но все же она мне нужна. Притормозив, я задаю себе вопрос: что в этой ситуации зависит от меня? Не отсутствие обогрева или одеял. Это от меня не зависит. За односолодовым виски придется шагать четыре с лишним километра до городка. Это мой выбор. Скотч, тепло, одеяла — все это из области безразличного, даже если они предпочтительны для меня. Они от меня не зависят. Зависит же только мой взгляд на вещи, мое согласие или несогласие. Эпиктет использует аналогию: собака, привязанная к повозке. Повозка движется и будет двигаться дальше, независимо от собаки. У собаки же есть выбор: волочиться по земле или бежать рядом с повозкой. Я должен бежать.

Кроме того, я занимаюсь тем, что стоики называли добровольными лишениями. (Ну, или не совсем добровольными в моем случае.) Сенека, один из богатейших римлян, советовал по несколько дней в месяц проводить в бедности. Принимать только «самую скудную и дешевую пищу», носить «грубое и суровое платье». Прибегая к добровольным лишениям, стоики, с одной стороны, следуют своему тезису — «жить в согласии с природой». Потеть, когда жарко, мерзнуть, когда холодно, урчать брюхом от голода. Но цель таких лишений — не страдания, а удовольствие. Иногда отказывая себе в определенных видах комфорта, мы начинаем больше их ценить и при этом меньше привязываться к ним.

Добровольные лишения учат самоконтролю, а это полезно, как ни посмотри. Воздержитесь от этого кусочка шоколадного торта, и будете собой гордиться. Отказ от удовольствия сам по себе одно из величайших удовольствий в жизни[165].

Добровольные лишения учат мужеству. А еще готовят нас к будущим лишениям, уже, возможно, недобровольным. Сейчас нам неприятно, но зато потом будет гораздо легче.

Мне приходит в голову, что я уже много лет практикую что-то наподобие добровольных лишений, но называю это иначе, повеселее — «эпизодическая роскошь». Началось все, когда я был иностранным корреспондентом NPR. Во времена Саддама Хусейна я несколько раз съездил репортером в Ирак. Из-за санкций ООН самолеты были под запретом. То есть мне пришлось проделать немалый путь из Аммана, столицы Иордании, в Багдад.

У меня был план. Несколько дней я проведу в Аммане в ожидании иракской визы, заодно пополняя запасы (шоколада, костюмов химзащиты, односолодового виски). Отель у меня был хороший. Не лучший в мире, но хороший. Достаточно хороший, сказал бы Эпикур. Получив все необходимые разрешения и вещи, я собирался нанять водителя для двенадцатичасового переезда по Сирийской пустыне. В Багдаде меня ждал очень, очень средней руки отель «Аль-Рашид». В номерах воняло плесенью и наверняка стояла прослушка агентов Саддама.

Вернувшись в Амман спустя несколько недель, я вошел в свой «достаточно хороший» отель словно во дворец. Постель стала гораздо мягче, еда вкуснее, даже напор воды, кажется, усилился. На самом деле отель не изменился. Изменился я.

Годы спустя, живя в Майами, я время от времени выключал в машине кондиционер, даже летом. За считаные секунды салон раскалялся, моя потная кожа начинала липнуть к кожаной обивке сидений «фольксвагена». Но мне это нравилось: я напоминал себе, что такое жара, и тем сильнее и глубже становилась моя благодарность Уиллису Кэрриеру, изобретателю современного кондиционера. Добровольные лишения? Допустим. Но я предпочитаю называть их «эпизодической роскошью»: периодическая покупка железнодорожного билета первого класса, возможность покутить в модном ресторане, горячий душ после недельного проживания в лагере.

Так что я решил перестать ныть (если ноешь про себя — все равно ведь ноешь) насчет тяжелых условий пребывания. Чего я, собственно, ждал от места, в названии которого слова «лагерь» и «стоики» стоят так близко друг к другу? Знай, во что ввязываешься, советовал Эпиктет. Если отправляешься в общественную баню — имей в виду, что «там люди брызгают на соседей водой, толкаются, бранятся, крадут друг у друга». Так что не удивляйся, если промокнешь или недосчитаешься вещей. И он прав. Стоит ли удивляться тому, что обстановка в «Лагере стоиков» примерно на уровне багдадского отеля? Не она должна измениться, а мое отношение к ней. Кроме того, напоминают мне стоики, всегда может стать хуже.

Здесь мы подходим еще к одной прививке из арсенала стоиков: premeditatio malorum, или «предвосхищение зла». Опередите стрелы Фортуны, говорит Сенека. Вообразите худшие сценарии из возможных, «повторяйте в уме: изгнание, пытки, война, кораблекрушение»[166].

Представлять себе плохое — не то же самое, что беспокоиться о нем, замечают стоики. Беспокойство туманно, неопределенно. Предвосхищение зла конкретно, и чем конкретнее, тем лучше. Не так — «я представляю, как переживаю финансовые трудности», а так — «я представляю, как теряю дом, машину, всю коллекцию сумок и вынужден переехать обратно к маме». Ах да, любезно предлагает Эпиктет, представьте заодно, что больше не можете говорить, слышать, ходить, дышать и глотать.

Представляя себе наихудшие расклады, мы лишаем будущие трудности их остроты, а заодно начинаем ценить то, что имеем. Когда катастрофа случится — а она, конечно же, случится, — стоик ей удивится не более, чем фигам, растущим на фиговом дереве, или чем кормчий — встречному ветру. Так говорит Эпиктет. Заранее продумать неприятность — значит ослабить ее. Страхи, высказанные вслух, поубавятся. По крайней мере, так в теории.

Моя дочь в этом не столь уверена. Когда я рассказал ей о предвосхищении зла, она заявила, что это «тупо», пожалуй, даже тупее вечного возвращения Ницше. Предвкушать неприятности — это не только уныло, заявила она, но и бесполезно. «Ты уже и так волнуешься о том, что случится какая-нибудь фигня. И зачем заставлять себя волноваться еще больше?» Что-то в этом есть. Впрочем, ей только тринадцать лет — не вполне целевая аудитория стоицизма, философии ударов судьбы. Не будем спешить, говорю я себе.

* * *

На третий день пребывания в «Лагере стоиков» жизнь входит в колею. Утро мы посвящаем Эпиктету и его «Энхиридиону». Днем — делимся на группы и говорим о Марке Аврелии. Студентам философ-император дается нелегко. Он слишком тягучий. Не за что уцепиться, нечего препарировать. Марк не пытается ничего ни доказать, ни опровергнуть. Не выдвигает решительных постулатов. Это просто мужчина, вслух борющийся с внутренними сомнениями, ищущий то, что позволит ему называться настоящим человеком.

Мы здесь в изоляции. Никаких развлечений — ни телевизора, ни вайфая. Сотовый сигнал ловит плохо и не везде. Но нами владеет тихая радость. Отчасти это радость родственных душ, вместе сражающихся со стихиями, но, кроме того, это редкое счастье людей, вслух решающих важные, неотложные вопросы. Так, должно быть, чувствовали себя ученики Эпиктета — вдали от дома, наедине со своей философией.

Мы, стоики, постепенно роднимся друг с другом. Жарим над костром зефирки, стоически терпя холод. Придумываем дурацкие стоические приколы. Вроде таких:

— Народ, я собираюсь в город, куплю всякого предпочтительного безразличного. Кому-нибудь чего-нибудь надо?

— Не, спасибо. У меня тут добровольные лишения.

— Окей. Скоро вернусь. Если судьбе будет угодно.

Вот эта последняя фраза — «если судьбе будет угодно» — своего рода «юридическая оговорка» стоиков. Когда Роб впервые ее ввернул, я заволновался, не стоит ли за этим очередная формальная заморочка — сейчас еще и подписывать что-нибудь придется, — но мои страхи не оправдались. Эта оговорка не юридическая, она терапевтическая. Еще одна техника стоиков, позволяющая пережить неопределенность жизни.

Сердцевину стоицизма образует глубокая покорность судьбе. Вселенная действует по плану, написанному не вами. И сколько бы вы ни надеялись однажды стать режиссером — этому не суждено сбыться. Вы лишь актер, и вам нужно свыкнуться со своей ролью. «Если бы я был соловьем, я делал бы то, что делает соловей, если бы лебедем — то, что делает лебедь», — говорит Эпиктет.

Стремиться играть иную роль — бесполезно и приведет только к лишним страданиям, как у той собаки, привязанной к повозке. Мы должны, учат стоики, научиться «желать то, что имеем». Звучит, конечно, странно. Разве желание — это по определению не стремление к чему-то, чего не имеешь? Как можно желать то, что уже есть? Думаю, лучше всего на этот вопрос ответил бы Ницше. Не отдавайтесь на милость судьбы. Не принимайте судьбу. Полюбите ее. Желайте ее.

Эта оговорка — напоминание о том, что мы следуем сценарию, написанному кем-то другим. События происходят, «если судьбе угодно». Собираясь сесть на поезд до Чикаго, стоик говорит себе: «Приеду в Чикаго завтра утром, если судьбе будет угодно». Если ему светит повышение — он получит его, «если судьбе будет угодно». По смыслу это выражение близко к мусульманскому иншалла (если Богу будет угодно) или иудейскому бэ-эзрат ашем, но без богословской составляющей.

Не все в нашем лагере готовы принять стоическую предопределенность. Студенты — суровые логики — особенно скептичны в этом отношении. Если все предопределено, где же здесь активная позиция человека? Зачем тогда вообще что-то делать? Зачем вставать по утрам? Эти вопросы беспокоят и меня. Роб начинает поглаживать бородку. Мне ужасно интересно, что он ответит.

Отвечает он аналогией (стоики их очень любят). Люди, говорит Роб, поблескивая глазами, подобны цилиндрам, катящимся со склона холма. Все они когда-то достигнут нижней точки склона. Это данность. А вот плавно они будут катиться или все время подскакивать — зависит от них. Отполированы ли эти цилиндры, идеальна ли их форма, или они грубы и неровны? Иначе говоря, достойные ли это цилиндры? Мы не контролируем сам холм, от нас не зависит гравитация, но вот какие мы цилиндры — вполне в нашей власти. И это важно.

* * *

Моя койка трясется. Сильно трясется. «Землетрясение!» — думаю я в полусне. Такого зла я не предвосхищал. А жаль. Но нет, это не землетрясение. Тряска слишком ритмична, скорее всего это человек.

— Время жить в согласии с природой, — произносит кто-то. Разлепив глаза, я смотрю на часы: 5:00 утра. Что происходит?

Ах да, старина Марк. Было у него что-то поэтичное насчет того, чтобы пробуждаться на рассвете, любоваться звездами и встречать солнце: «Остановимся на красоте жизни. Наблюдай за звездами и увидишь, как ты бежишь с ними». Я практически уверен, что сам Марк никогда не просыпался на рассвете, не бегал ни с единой звездой, но Роб поверил философу-императору на слово и решил, что проснуться затемно — тот самый животворящий энергетик, который нужен нам, кандидатам в стоики.

Я бреду в ванную, брызгаю в лицо холодной водой и присоединяюсь к товарищам по лагерю. Несколько раз чуть не наворачиваюсь и постоянно дрожу от холода, пока карабкаюсь на холм. Я собирал вещи на мэрилендскую весну, а не на вайомингскую!

Кое-какая рациональная основа в наших предрассветных маневрах есть. Стоики не чурались телесности. Основатель школы Зенон славился стройностью — не зря же он туда-сюда расхаживал под колоннадой. Его преемник Клеанф раньше был боксером, а последовавший за ним Хрисипп — бегуном на длинные дистанции. Тренировались они не ради медалей и даже не ради хорошего здоровья. Как и все прочие занятия стоиков, это было упражнение в добродетели — в частности, в добродетелях самодисциплины, мужества и выносливости.

Ветер продувает меня насквозь. Я ною. Вслух. На холм карабкаются всего три человека, включая меня. А где остальные, интересно знать?

Я поднимаю голову и вижу, что они уже наверху.

— Э, — говорю я Робу, — а как насчет «стоики своих не бросают»?

— Про это в «Энхиридионе» ничего нет, — отрезает он.

Захожу с другого конца: интересуюсь, что бы Марк сказал об этом пронизывающем холоде.

— Сказал бы: мужайся, — отвечает Роб.

Стоицизм — штука строгая. Дается с трудом. И никто не пытается сделать вид, будто это легко. Тут не место обычной греческой умеренности. Тут — все или ничего. Либо ты добродетелен, либо нет. Либо живешь в согласии с природой, либо нет.

Подобно эпикурейцам, стоики считали философию лекарством для души. Горьким лекарством. Эпиктет сравнивал философскую школу с лечебницей, добавляя: «Выходить оттудa должны не удовольствие испытав, но боль». Цель, добавляет он, — не зависеть от врача, а излечить себя, стать врачом самому себе.

Такой акцент на самодостаточности помогает понять, почему стоицизм был близок отцам-основателям американского государства, а также современным военным по всему миру. Ответственность за счастье человека он возлагает исключительно на его же плечи. Когда юный ученик пожаловался на насморк, Эпиктет ответил: «Глупец, разве нет у тебя рук? Ты лучше высморкнись и не вини бога».

В каждом из нас есть частица логоса — божественного разума, пронизывающего Вселенную. Так говорят стоики. Разум — наша главная награда, единственный подлинный источник счастья. Космос пропитан божественным, но абсолютно рациональным присутствием. Всякий раз, поступая рационально, мы приобщаемся к божественному разуму. Для стоиков действовать «рационально» — не значит действовать с холодным расчетом. Это значит действовать в согласии с космосом; ничего холодного и бесчувственного в этом нет. «Мы — агенты божественного промысла», — говорит Роб, и я ему верю.

Таким образом, жить в согласии с природой — значит поддерживать царство разума, и неважно, где ты находишься. «На Манхэттене точно так же можно жить в согласии с природой», — замечает Роб, и я задаюсь вопросом, что же я тогда делаю в вайомингской глуши, одетый не по сезону, в непроглядной тьме.

А потом небо проясняется, над горизонтом показывается солнце. Вокруг так прекрасно, что я забываю о холоде, о плохих условиях и перестаю спрашивать себя, почему я здесь. Глядя в светлеющее небо, я вспоминаю слова Роба: «Мир очень велик. А я — нет».

Так он сформулировал принцип стоиков под названием «взгляд с высоты». Представьте, что висите высоко над землей и смотрите вниз на крохотный мир: дурацкие дороги, грязная посуда, мелкие дрязги, пропавшие блокноты. Все это — из области безразличного. Вы — ничто. Вы — всё.

* * *

Неприятностями можно также назвать потери. И снова стоикам есть что сказать. Я рад. Мне бы здесь пригодилась поддержка. Эпиктет предлагает разобраться сначала с мелкими утратами и затем перейти к большим. Потеряли пальто? Ну, значит, оно хотя бы у вас было.

Правда, с точки зрения стоиков, вы на самом деле не теряли пальто. Вы его вернули. И страдать от этого следует не больше, чем когда возвращаете книгу в библиотеку или выезжаете из отеля. Мой любимый блокнот, с которым я ездил в Англию, я не потерял. Я его вернул. «А когда отнимается что-то, — напутствует Эпиктет, — отдавать легко и тут же, с благодарностью за все время пользования этим, если не хочешь плакать по кормилице и маме». Будь мужиком!

Мы слишком часто путаем то, что принадлежит нам, с тем, что нам не принадлежит. И зря, говорят стоики. Все очень просто. Нам не принадлежит ничего, даже наши тела. Мы все получаем в аренду, а не в собственность. И понимание этого освобождает. Если нам нечего терять — можно не бояться потери.

Вот я недавно потерял шляпу, которую купил всего парой дней раньше. И очень расстроился. Рассказывая об этом дочери, я попробовал тщательно сформулировать свои чувства: «Эта шляпа меня радовала, и, потеряв ее, я потерял радость». Вслух это прозвучало инфантильно и глупо. Я не терял шляпу, я ее вернул. К тому же она относится к области безразличного.

Стоики, подобно японцам, говорят: «Всё повсюду смертно». Этот факт не печалит их (как многих из нас) и не радует (как японцев): это просто факт. Если рассуждать рационально, мы не можем ничего с этим поделать, а значит, лучше всего об этом и не переживать. Марк напоминает, что все, что нас радует, однажды исчезнет, словно листья с дерева, поэтому советует: «Остерегайся, как бы, вот этак радуясь, не привыкнуть тебе настолько это ценить, чтобы смутиться, утратив это».

Ну а если речь о серьезных утратах? Ничего нет ужаснее потери любимого человека. Горе естественно, значит, стоики поощряют скорбь, да? Нет. Стоики признают, что человеку порой нужно погоревать, но недолго. «Пусть слезы текут, но пусть они и прекращаются»[167], — писал Сенека другу, лишившемуся близкого. В другой раз он говорил одной женщине, что, чем горевать по умершему сыну, лучше провести время с внуками. На известие о смерти ребенка идеальный ответ, с точки зрения стоиков, такой: «Я знал, что породил смертного».

Вот тут мне с ними не по пути. Подавляя горе, мы подавляем и радость, не правда ли? Не лучше ли открыться всему спектру нашей человеческой природы, в том числе и горю?

Подозреваю, что Роб тоже не в ладах с этим аспектом стоицизма, и история, которую он нам рассказывает к концу пребывания в «Лагере стоиков», подтверждает это. В камине ярко пылают дрова. За окном холодно, пасмурно. Вот-вот пойдет снег.

Дочка Роба проколола уши довольно рано и после этого сделала пирсинг еще несколько раз. Но однажды, когда ей было тринадцать, кровотечение после очередного прокола никак не останавливалось. Девочку отвезли к врачу, где обнаружилось, что «все анализы крови показывали не то». Взяли еще анализы. И выяснилось: дочь Роба страдает редким заболеванием под названием апластическая анемия. Ее костный мозг перестал вырабатывать тромбоциты — клетки, отвечающие за формирование сгустков крови.

Лечению эта болезнь поддается очень плохо. «Проще рак вылечить», — сказал Робу один врач. На их глазах от той же болезни умер друг семьи. Роб погуглил, сколько живут люди с апластической анемией. Шестнадцать лет.

— Так вот, — продолжает Роб спокойным, ровным голосом, — в такие моменты, на мой взгляд, проявляется ценность стоицизма. Не буду врать: это трудно. Трудно сказать о своей дочери «ты всего лишь впечатление», но придется.

Роб задал себе типичный вопрос стоиков: что в этой ситуации зависит от меня? Ответ: ты можешь быть для нее лучшим отцом из лучших. «Все анализы, вся медицина ничего не стоят, если я не смогу быть для нее лучшим отцом. А что это значит? Значит, что именно я должен возить ее в больницу, доставать ей лекарства. Я должен быть тем, кто сохранит присутствие духа». Стоицизм сделал Роба лучшим, более ценным и более любящим — хотя стоики это слово используют редко — отцом.

* * *

Когда я проснулся в последний день лагеря, на улице была метель. Намело уже прилично и останавливаться не собиралось. Снег. В конце мая. Природа, кажется, не слишком-то в согласии с самой собой; но что я об этом знаю?

Знаю, что дорога в Денвер закрыта, а мне нужно успеть на самолет до Парижа. Люди встревожены. Люди — это в смысле я. Роб советует успокоиться.

— Было бы для этого специальное приложение, что ли, — говорю я.

— Так оно есть, — отвечает он. — У тебя в руке.

— Айфон?

— Да нет. В другой руке. «Энхиридион». Эпиктет.

Ну разумеется. Неужто «Лагерь стоиков» ничему меня не научил? Все эти великие идеи об отказе от согласия, оговорках насчет судьбы, предвосхищении зла — все испарилось, стоило мне столкнуться с реальными трудностями. Хотя не такие уж это и трудности. То, что у меня рушатся планы, — это ерунда по сравнению с приступом Роба в Новой Зеландии или болезнью его дочери.

Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза, представляю, будто смотрю на все с высоты. Это помогает, но лишь немного: с этой самой высоты мне прекрасно видно, как самолет улетает без меня в Париж.

Я вспоминаю Сенеку, который тут же обесценивает и текущую проблему, и дело всей моей жизни — философские путешествия: «Неужели мудрости, которая превыше всего, можно набраться по дороге? Поверь мне, нет дороги, которая уведет тебя прочь от влечений, от гнева, от страха»[168]. Чертов римлянин.

Вспомню лучше Эпиктета — он позитивнее[169]. Для него путешественник — «мыслящий созерцатель космоса». Так-то лучше. Что делать с метелью в мае, он прямо не говорит, так что приходится импровизировать. Что в этой ситуации зависит от меня? Снег — нет. Закрытые дороги — нет. Собственно говоря, мой философский путь — тоже нет. Я слишком крепко привязан ко всему этому. Я, сказал бы Эпиктет, подобен путнику, который нашел понравившуюся ему гостиницу и не хочет оттуда уезжать: «Человек, ты забыл о своей цели — твой путь лежит не к гостинице, а через нее».

До меня доходит, что моя тревога — это реакция на впечатление от потери. Я пропущу самолет, потеряю время, а значит, потеряю… что?

Не очень понятно. Я раньше не продумывал все возможные варианты. А теперь продумал — и понимаю, сколь мало на самом деле поставлено на карту. Мой рейс — это безразличное. Мое счастье от него не зависит. Ни на йоту. Он не принадлежит мне. И я не могу его потерять. Я здесь лишь временно, проездом. Кроме того, попаду ли я в Париж — зависит не от меня. Если дороги закрыты — значит, закрыты.

Назову-ка я это все иначе. Свою транспортную заминку — мини-отпуском, который позволит еще немного побыть с друзьями-стоиками. Парижу уже много сотен лет. Подождет еще немного. Снег не будет идти вечно — все повсюду смертно. Рано или поздно он перестанет, и я поеду на юг, проеду Снежные горы под бесконечным вайомингским небом, затем прибуду в денверский аэропорт, а вскоре после этого увижу и яркие огни Парижа. Конечно же, скоро все так и случится. Если судьбе будет угодно.

13. Стареть, как Бовуар

Время: 13 часов 42 минуты. Скоростной поезд TGV № 8534, следующий из Бордо в Париж.

За окном проносится что-то размытое, зеленое — вероятно, поля. Белые ветряки на горизонте лениво ворочают лопастями в недвижном горячем воздухе. Напротив меня сидит девочка-подросток в свитшоте с надписью «Reality Sucks» — «Реальность — отстой». Да, но что это такое — реальность? — спросил бы я, если бы владел французским.

Оглядываясь, обнаруживаю, что я старше всех в поле моего зрения. Что-то в последнее время так бывает частенько. Такое внезапное обилие молодежи вокруг приводит меня в замешательство. Не могу этого объяснить. Но уверен, что сам я здесь ни при чем. Я не стар.

Пару недель назад я зашел поработать в кофейне рядом с университетом. Зря. Я погрузился в сияющий поток молодости — идеальные красавцы с идеальными зубами, идеальными волосами, с идеальным, настежь распахнутым перед ними будущим. Одеты в нарочито небрежные тренировочные штаны, носят дорогущие наушники, в качестве приветствия изо всех сил стукаются кулаками.

Мать их за ногу, чуть не подумал я. Но остановил себя, ведь именно так бы подумал типичный унылый старик. А я не старик. Когда жизнерадостная юная бариста сообщила, что мой Эрл Грей готов, а я не ответил, потому что размышлял об экзистенциализме или, может, о Платоне, и ей пришлось повторить мое имя — я заволновался: вдруг она решила, будто я стар? А я не стар! Я же не тот хрыч, который попросил газетку The New York Times — бумажную! — а бариста вытащила ее из-под стойки, спрятанную будто порножурнал. И я не тот старый пень, у которого калькулятор — калькулятор! — лежит на столе, словно древний артефакт. Нет-нет, это все не про меня. Я не стар.

Поезд прибывает в Париж с опозданием. Проводник объявляет о двадцатиминутной задержке, которая растягивается на час, а потом и на два. Молодежь в вагоне начинает волноваться, то и дело смотрит на часы, словно это ускорит наше прибытие. Люди постарше на часы не смотрят. Когда проводник с сожалением сообщает, что мы задерживаемся еще больше, я тоже задираю рукав и пристально пялюсь на часы. Я же не старикан какой-нибудь.

* * *

Старость — что-то громоздкое, такое, что от себя не отодвинешь. И она ближе, чем кажется. Встречи с ней не бывают приятны. От старости нельзя отмахнуться. Нельзя подколоть ее едкой репликой. Со старостью сталкиваешься лоб в лоб.

Как-то утром Симона де Бовуар взглянула в зеркало, как делала каждое утро, а из зеркала на нее уставилась незнакомка. Кто это такая? Женщина, чьи «брови свесились к самым глазам, под глазами — мешки, щеки слишком толстые, и еще эти горестные морщинки вокруг рта». Не могла же это быть она сама. Однако так и было. «Могу ли я стать кем-то другим, но остаться собой?» — задумалась она.

Бовуар в то время был 51 год. Она была хороша собой. Но возраст, писала она в своей книге на эту тему, выдают глаза тех, кто смотрит на нас. Она волновалась, что этим глазам не понравится то, что они увидят. Или, что еще хуже, они не увидят вообще ничего. Двадцатилетние, догадывалась она, уже видят ее мумифицированным трупом. Решающим ударом стал случай вскоре после эпизода с зеркалом, когда Симону остановила на улице молодая женщина и сказала: «Вы так похожи на мою маму!»

Бовуар была обескуражена. Она чувствовала, будто ее предали. Время, раньше бывшее ее другом, начало играть против нее. Она всегда жила глядя вперед, «тянулась к будущему», задумывая очередной крупный проект или экспедицию, а теперь приходилось давать задний ход, оглядываться через плечо на прошлое. Бовуар столкнулась с возрастом.

Но ведь все к этому и шло, подумаете вы. С самого детства она испытывала навязчивый страх старости, боясь ее даже больше, чем смерти. Смерть — это «абсолютное небытие», а стало быть, в ней есть какая-то странная привлекательность, рассуждала она. Но старость? Старость — это «пародия на жизнь».

Жан-Поль Сартр, спутник жизни Бовуар, называл старость «несбыточностью». Несбыточность — это то, что мы можем пережить, но никогда не принимаем душой; это доступно только другим. Мы выглядим старыми, действуем как старики, и по возрасту мы объективно стары, но мы никогда себя таковыми не чувствуем. Не осознаем себя пожилыми. И вот через двенадцать лет после первого столкновения с возрастом Бовуар написала: «Мне шестьдесят три. И эта истина все еще мне чужда».

* * *

Существует очень мало ориентиров относительно старости. А ролевых моделей — еще меньше. Полно стариков, выдающих себя за молодых, но это ролевые модели для стариков, выдающих себя за молодых. Но не для тех, кто стареет.

Вряд ли подойдет и кандидатура Симоны де Бовуар — романистки, философа, легенды феминизма. О старости она всегда пишет с мрачностью. Ей не удавалось «красиво стареть». Старела она неохотно, сопротивляясь. Она пылала гневом на то, как гаснет смертный мир{18}, а заодно и на тех, кто отказывал ей в праве на этот гнев. Но в конце концов она смогла примириться со старостью, принять ее и даже — хотя сама бы она этого, быть может, не признала — полюбить ее.

Я мог бы ориентироваться на ее пример, поскольку и моя встреча со старостью не за горами. Предупреждающих сигналов уже было немало. Не далее как сегодня утром на моей левой щеке появилось крошечное коричневое пятнышко — в комплект к такому же на правой, еще парочке их братишек на голове и кузенам на шее. Вчера его не было. Вроде бы не было. Я, честно говоря, не очень часто смотрю на себя в зеркало. А если и заглядываю, то скорее мимоходом, чем по-настоящему. Из зеркала в мой мозг поступает ровно столько сигналов, чтобы убедить меня в том, что я все еще существую в физической вселенной, но на то, чтобы обратить мое внимание на неприятные моменты вроде этого нового пятнышка, их уже не хватает. Сейчас я думаю: я ведь уже много лет не видел себя.

Моя ли в том вина? Я мужчина возраста не определенного, но неопределенного. В возрасте, но не стар. Как назвать этот неловкий промежуток? «Поздний средний возраст» — не так уж хорошо из-за слова «поздний», но явно лучше, чем «ранняя старость». Ведь я не стар.

Глядя на настоящего старика, я вижу то, что Бовуар называет «Другим», — кого-то столь чужого, что нам он кажется «объектом; чем-то несущественным». Вот он — стар, говорю я себе. А я нет. И эта фраза подразумевает, что старым я никогда и не стану. Я знаю, это ложь, но ложь полезная — она дает мне каждое утро вставать с постели, как Марку, и продолжать борьбу.

Эту битву мне не выиграть, я знаю. Я уже начинаю отступать. Когда моя борода начала седеть, я каждую неделю подкрашивал ее в каштановый — не дай бог превратиться в седобородого. Постепенно я перешел на раз в две недели, а затем — и в три. Я знаю, что однажды сдамся седине. Вижу, что не за горами момент встречи. Но не сейчас. Нет, еще не сейчас. Я не стар.

Моя способность к самообману началась не с первых седых волосков. Как замечал римский философ Цицерон, многие недостатки, в которых мы виним старость, на самом деле коренятся в нашем характере. Старость не придает нашему характеру каких-то новых черт, лишь усиливает существующие. С возрастом в нас сильнее проступаем мы сами. Обычно с невыгодной стороны. Из финансово грамотного молодого человека вырастает старый скряга. Из восхитительно решительной юной леди — невыносимо упрямая старуха. Всегда ли такое расширение носит негативный характер? Можно ли изменить эту траекторию? Можно ли стать старшей и притом лучшей версией себя?

* * *

Большинство философов обычно на удивление мало пишут о старости. Я говорю «на удивление» не только потому, что это вообще-то важнейшая часть жизни, но и потому, что немало философов прожило долгую, плодотворную жизнь. Платон умер в 80 и активно работал до конца своих дней. Исократ прожил до 99 лет, а самый знаменитый свой труд создал в 94. Горгий уделал их всех: жил и работал он до 107 лет.

Прекрасно, скажете вы. Но правда ли нам нужна философия старения? В конце концов, полно научных исследований по вопросу «успешного старения». (Какое дурацкое выражение. Я еще и стареть должен успешно? Отлично. Плюс один к комплексам.) Есть множество книг о диетах, упражнениях, профилактическом лечении, не говоря уж о глянцевых брошюрках, рекламирующих жизнь в «апартаментах для престарелых». Что может добавить сюда еще и философия?

Много чего. Она не учит нас, что думать, она учит, как думать. Нам нужно научиться думать о старости по-новому. Правда в том, что мы о старении не думаем вообще. Думаем о том, как сохранить молодость. У нас нет культуры старения. Есть культура молодости, к которой изо всех сил тянутся стареющие люди.

Старость — это не болезнь. Не патология. Не аномалия. Не проблема. Это непрерывный процесс. Общий для всех. Все мы непрерывно стареем. Прямо сейчас, читая эти слова, вы тоже стареете. Ровно с той же скоростью, с какой стареет младенец или дедушка.

Философия помогает определиться с терминами, как учил нас Сократ. Что мы имеем в виду, говоря «старый»? Хронологический (он же паспортный) возраст — это не то. Он лишен смысла. Он ничего не говорит нам о самом человеке, пишет философ Ян Баарс, специалист по теме старения: «Хронологический возраст ничего не значит»[170].

* * *

У древних греков было два слова для обозначения времени: хронос и кайрос. Хронос — это время, собственно, хронологическое: минуты на часах, месяцы в календаре. Кайрос — подходящее, уместное время. Самое время. Говоря «сейчас или никогда» или, скажем, «теперь не время», мы говорим именно о кайросе.

В общем, сейчас, кажется, идеальное время для путешествия отца с дочерью. Моя дочь уже не смеется над моими шутками (и утверждает, будто так всегда и было) и не обнимает меня, но общаться мы пока общаемся. В нашей зыбкой вселенной кто может знать, сколько это еще продлится?

Наши дети сродни кольцам, по которым лесники замечают возраст деревьев. Наглядное свидетельство проходящих лет. Они растут, меняются, и мы знаем, что и сами меняемся, пусть это и не так очевидно. Для немолодого отца такие «кольца» особенно важны. Я острее других ощущаю, как множатся эти концентрические круги. И борюсь с искушением откладывать радость на потом. Почему бы не рвануть в Париж? Почему бы и не сейчас? Пока бурные реки отрочества не унесли ее от меня? К тому же Соня, в отличие от меня, говорит по-французски. Если это не кайрос, тогда я не знаю, где его искать.

Я все продумал заранее, а ведь это, как предупреждал Сократ, всегда опасно. Я представлял себе трогательную поездку папы с дочкой в Париж. Представлял, как мы гуляем по любимым местам Симоны де Бовуар. Обсуждаем постулаты экзистенциализма, потягивая шардоне и спрайт в кафе на Рив Гош. Как мы с 13-летней дочкой стремимся получше узнать друг друга.

Эта поездка была моим «проектом» — излюбленный термин экзистенциалистов. Проекты позволяют выйти за пределы нашей жизни, за пределы самих себя. Однако, предупреждает Бовуар, наши проекты все время сталкиваются с чужими. Наша свобода неразрывно связана с чужой свободой. Мы не свободнее других. И мой проект — милая поездка папы с дочкой во Францию — столкнулся лоб в лоб с проектом Сони: есть в Макдоналдсе и строчить сообщения друзьям в Америку.

* * *

Я никак не могу справиться с автоматом, печатающим билеты на станции подземки. Проблема не в языке, а в технике. Не получается нажимать нужные кнопки в нужном порядке.

— Дай мне, старичок, — говорит дочь.

Соня с некоторых пор называет меня «старичком». Типа: «Старик, а давай купим наггетсов». Она шутит. Я не старик. Ее пальцы порхают по клавиатуре автомата, — и вот — та-дам — наши билеты распечатаны, и мы уже прошли турникеты.

Прибываем на место назначения — к Сорбонне. Экзистенциализм — философия неопределенности. В большей степени, чем другие. Мне нужно что-то прочное, за что держаться. Поэтому я, человек места, выбрал элитный университет, где училась Симона де Бовуар.

Соне хватает одного взгляда, чтобы заявить, что «большой бежевый дом» ее не впечатлил. Хуже того, выясняется, что посторонних посетителей внутрь не допускают. Несколько минут мы топчемся под моросящим дождем, глядя внутрь, словно дети, ждущие открытия кондитерской. Я, по крайней мере, так гляжу. Соня закатывает глаза.

Я лезу в сумку и достаю брошюрку. Путеводитель по Парижу Симоны де Бовуар. Брошюрка тонкая. Бовуар уделяют куда меньше внимания, чем Сартру — философской иконе Франции. Тем не менее ее именем назван пешеходный мост через Сену. Это уже кое-что. Мосты, по моему опыту, освежают тело и бодрят разум. Кроме того, из них получаются чудесные метафоры.

— Мы отправляемся на мост Симоны де Бовуар! — объявляю я тоном Шарля де Голля, извещающего об освобождении Парижа. Соня отвечает мне без слов — снова закатывает глаза, выразительно, но деликатно.

Мы идем вдоль Сены, съежившись из-за холодного не по сезону весеннего воздуха.

— Пап, — произносит Соня. — У меня есть вопрос.

Вопрос! Корень любой философии. Зерно изумления. Быть может, она хочет знать, является ли весь мир иллюзией или как можно жить настоящей жизнью в эпоху подделок. А может, речь о категорическом императиве Канта, подразумевающем, что достойный человек действует этично независимо от обстоятельств или мотивов. В любом случае, я счастлив. Я готов делиться родительской мудростью.

— Да, Соня. Что за вопрос?

— А ты когда начал лысеть?

— Хм. Года в двадцать четыре, что ли.

— А почему не побрился целиком?

— Видимо, на что-то надеялся.

— Ну так же не бывает, сам знаешь.

— Теперь знаю.

Тот еще платоновский диалог. Но это может быть началом другого разговора, предполагаю я.

Мы идем дальше. Я перехватываю инициативу и приступаю к папъяснению{19} экзистенциализма. Я папъясняю, что эта философия, как следует из названия, сосредоточена на экзистенции, бытии-здесь-и-сейчас, тем самым знаменуя собой возврат к изначальной, целительной функции философии. Которая пыталась ответить не на вопрос «что», а на вопрос «как». Как мы могли бы жить более подлинной, осмысленной жизнью.

Экзистенциалисты готовы нас порадовать тем, что ответ полностью зависит от нас. Не от Бога и не от человеческой природы. У человека нет раз и навсегда заданной сущности, сущностей много. Или, как сказала Бовуар, — «в природе человека не иметь природы».

Это невероятно вдохновляет. И пугает. Мы, по знаменитым словам Сартра, «обречены быть свободными». Мы стремимся к свободе, но при этом боимся ее, ведь став подлинно свободными, винить в своих несчастьях сможем исключительно себя самих.

С точки зрения экзистенциалистов, мы — то, что мы делаем. Точка. Мы — не более и не менее, чем наши проекты, реализованные полностью. Не бывает абстрактной любви — лишь деяния, продиктованные любовью. Не бывает гениальности — лишь гениальные произведения. Своими делами мы пишем автопортрет, мазок за мазком. Мы и есть этот портрет, «и ничего, кроме портрета», сказал Сартр. Хватит пытаться найти себя. Начните рисовать себя.

Мы можем стать кем только захотим, папъясняю я. Один из любимых примеров Сартра: если вы — официант в кафе, это не значит, что вы обязаны оставаться им всю жизнь. У вас есть выбор, и именно совокупность наших сознательных выборов, которым мы строго следуем, и составляет нашу сущность.

Покончив с папъяснениями, я смотрю на Соню. Она молча слушала меня. Полагаю, это хороший знак — папъяснения сработали! Но, посмотрев в ее глаза, я понимаю, что ничего подобного.

— То есть я могу стать кем угодно, просто делая выбор?

— Именно так.

— А если я хочу быть курицей? Я же не стану курицей лишь потому, что решила ею стать. Я могу хоть весь день сидеть на яйцах и кудахтать, но курочкой я же не стану. Что, на мне вырастут перья?

— Нет, конечно. Но это потому, что у тебя нет соответствующей фактичности.

— Фактичности?

Еще один термин экзистенциалистов. Он означает те компоненты жизни, которые нам не приходилось выбирать. Мы не выбирали, родиться ли нам именно в этой стране, в эту эпоху, у этих родителей. Над фактичностью мы власти не имеем. Однако, папъясняю я, ты можешь выйти за ее пределы, преодолеть свою фактичность и даже саму себя.

— Фактичность? Пап, серьезно? Во дает эта Симона де Бовуар. А как же Шекспир?

— А что Шекспир?

— Ну, он же изобрел кучу разных слов. Скажем, «глазное яблоко» и «потрясающий»{20}. Как бы ты сказал «потрясающее глазное яблоко, чувак!», если бы не он? Задумайся!

— Да, что-то в этом есть.

— Видал? Я могла бы стать новой Симоной де Бовуар!

— Вполне. Но тебе понадобятся философские термины. У всех настоящих философов они есть. Дай подумать. Во. Как тебе «потрясающность»?

— И что это такое?

— Ну, хм, это когда кто-то потрясающий. И это значит, что в каждом из нас есть немного потрясающего.

— А в ком-то потрясающего больше, чем в других?

— Нет. Но какие-то люди лучше других ощущают потрясающее в себе. И обращаясь к источнику потрясающего в себе, ты и имеешь дело с потрясающностью.

Соня ничего не отвечает, но и глаз не закатывает — знак высочайшей похвалы.

Мы идем, и сквозь облака пробивается солнце. Мне приходит в голову, что только что мы занимались самой настоящей философией. Мы не читали философию, не изучали ее. Мы просто вслух спорили о важном аспекте человеческого бытия — ощущении потрясающего — и создали терминологию, чтобы об этом говорить. Пусть «потрясающность» пока еще не дотягивает до Платоновой теории идей или кантовского категорического императива, но это уже кое-что. Кто знает, к чему мы еще придем!

И вот наконец мы пришли к мосту Симоны де Бовуар. Исключительно философский мост, как по мне. Мост состоит из трех находящихся на разных уровнях путей. Причем не обязательно входить и выходить на одном и том же уровне: в любое время можно перейти с одного на другой.

Вот и жизнь, папъясняю я, представляет собой череду бесконечных выборов. Выбирая какую-то одну дорогу, мы всегда вольны изменить траекторию. И постоянно продолжаем выбирать, где подняться, где повернуть, делая вид, будто поступить иначе — значило бы предать самих себя. Этот мост — стальное воплощение экзистенциализма.

— Пап.

— Мм?

— А ты знаешь, что такое истерическая беременность?

— Э-э-э. Нет, — отвечаю я, не совсем понимая, к чему она это.

— Это когда у тебя есть все признаки беременности, но самой беременности нет. Ты просто убедила себя, что она есть.

— Интересно, Соня. Только при чем же тут…

— А у тебя истерическое мышление. Ты думаешь: вот стоит красивый мост, и он явно олицетворяет какую-то крутую идею. Но по мне так это просто красивый мост.

Философы порой берут на себя больше, чем могут «вывезти». В своей жажде найти глубинный смысл они рискуют поддаться интеллектуальным галлюцинациям: иногда мерцающий свет — это не оазис, а лишь игры их собственного разума, а самое простое объяснение и есть лучшее. Именно поэтому Сократ считал, что упражняться в философии подобает парами. Система обмена опытом. Чтобы не терять связи с реальностью, человеку нужен кто-то еще, носитель другого разума. Мой Сократ — Соня. Она оспаривает мои предположения. И сеет сомнения.

* * *

Любительница кафе Симона де Бовуар и родилась рядом с кафе. Балкон квартиры ее родителей располагался над «Кафе де ла Ротонд» на Рив Гош. Однажды, когда матери и отца не было дома, Бовуар подговорила младшую сестренку вместе спуститься и купить себе café crème — как раньше называли эспрессо. «Вот это смелость! Вот это отвага!»[171] — вспоминала сестра Элен.

Бовуар и сама себя считала «маленькой командиршей». И любопытной девочкой. Она залпом проглатывала книги — любые, но в особенности истории о путешествиях. Они-то и зажгли в ней искру Wanderlust — жажды к скитаниям, оставшейся навсегда. А как-то раз учитель предложил Симоне изучать философию. Тут-то она и попалась.

Юной девушкой, еще не будучи экзистенциалисткой (да и термин этот еще не появился), Бовуар сказала: «Моя жизнь будет сбывшейся сказкой, которую я сама буду писать на жизненном пути». Это и есть экзистенциализм. Нет никакого заранее предопределенного сценария. Нет плана постановки. Мы сами — авторы, режиссеры и актеры собственной жизни.

В 21 год Бовуар успешно сдала сложный экзамен на степень агреже по философии. Она стала самой молодой в истории обладательницей этой степени, позволявшей ей преподавать в высшей школе, а по академической успеваемости стала второй, уступив лишь Сартру. За деловитость и нелюбовь к шуткам кто-то из соучеников прозвал ее Castor — бобрихой{21}. Прозвище закрепилось за Симоной, и она носила его с гордостью. В слове «труд», как пишут ее французские биографы, «словно бы заключалась некая магия, особое сияние, особая музыка. Это был ее пароль к жизни»[172].

Бовуар постоянно над чем-то трудилась — иногда над несколькими вещами одновременно. Попав в серьезную автокатастрофу, она работала, даже находясь в больнице. Во время длительной болезни Сартра она писала свою книгу о старении. «Работа — моя защита, — говорила она. — Работать мне не может помешать практически ничто».

* * *

Философия, как я уже говорил, практически не замечает вопрос старения. Однако есть одно важное исключение: Цицерон. Когда он написал свою прекрасную оптимистичную работу «О старости», ему было 62 года и его мучили боли.

«Все хотят дожить до старости, а когда доживут, ее же винят»[173], — пишет он. А почему? Старость не так уж плоха. Наш голос становится мелодичнее, разговоры приятнее. «Если она действительно находит пищу в занятиях и знаниях, то нет ничего приятнее старости, располагающей досугом», — заключает он.

Чушь, отвечает Бовуар. Ее коробит от приторности суждений Цицерона. Ей хотелось смотреть старости прямо в глаза, не мигая. И вот результат: «Сила зрелости» — 585-страничный том, ни разу не легкое чтение. Вот пример.

Ограниченное будущее, замерзшее прошлое: вот положение, с которыми принуждены мириться пожилые. Нередко они оказываются парализованы этим. Все планы уже реализованы или от них отказались, жизнь замкнулась сама на себе; их присутствие ни для чего не требуется; им нечем больше занять себя.

Дальше — хуже. Пожилые, пишет она, это «ходячие трупы… обреченные на нищету, немощность, убожество и отчаяние». Свои безрадостные размышления Бовуар приправляет антропологией: у племени намбиквара есть одно слово, которое значит и «молодой», и «красивый», а есть — то, которое значит и «старый», и «уродливый». История на ее стороне. Над стариками смеялись во все времена, лишь только появлялись более молодые, готовые смеяться.

Вот мысленный эксперимент: представьте себе женщину, выросшую в полном одиночестве на необитаемом острове. Будет ли она стариться? У нее появятся морщины, неизбежно начнутся проблемы со здоровьем. Она станет менее подвижной. Но будет ли это старением? Бовуар так не считала. Для нее старение — культурный феномен, социальный приговор, который выносят нам окружающие. Нет судей — нет и приговора. Женщина на острове станет дряхлеть физически, слабеть, но стареть не будет.

Мрачный взгляд Бовуар на взросление, очевидно, продиктован ее личными обстоятельствами. Эту книгу она написала в шестьдесят лет, когда ее здоровье, до этих пор «до неудобного крепкое», начало сдавать. Походка замедлилась. Началась одышка. Когда кто-то говорил «золотая осень жизни», она лишь усмехалась. Ей хотелось написать о старости «без искусственного лоска».

Думаю, Бовуар попалась в ловушку когнитивного искажения, что-то вроде гильотины Юма. Не совсем дилемма «есть/до́лжно», скорее, как я это называю, «мог бы / обязан». Я мог бы демонстрировать на публике голый зад, как Руссо, но это не значит, что я обязан это делать. Другие могли бы погрузиться в отчаяние, но это не значит, что они обязаны. У них есть выбор. Странно, что экзистенциалистка Бовуар упустила это из виду.

Неудивительно, что такие люди, как, скажем, современный философ Марта Нуссбаум, отвергают ее мрачный фатализм. «Я не признаю ни собственного опыта, ни опыта моих знакомых-ровесников»[174], — пишет Нуссбаум в своей книге о возрасте.

Бовуар, пожалуй, слишком уж отвергала жизнерадостность Цицерона. Вместо розовых очков римлянина — надела черные. Они не только защищали ее от вредного излучения, но и не пропускали свет. А ведь свет — есть. Старость — совсем не обязательно сумрачная смерть, растянутая во времени, какой ее представляет Бовуар. Это может быть время великой радости и счастья творчества. На чьем же примере лучше всего это показать? На примере Симоны де Бовуар.

* * *

Как-то вечером за ужином из ле наггетс я пытаюсь поговорить на эту тему с Соней. Беседовать с тринадцатилеткой о старости — примерно как с русалкой об альпинизме.

— Ну, это же не про меня, — отвечает она, как будто старение — это что-то необязательное, типа игры на автоматах патинко или занятий балетом. Будет настроение — можно и попробовать, но настроение будет вряд ли.

Я напоминаю Соне, что вообще-то она стареет ровно так же, как и я.

— Ну да. Но ты стареешь по-плохому, а я по-хорошему.

— По-хорошему?

— Да. Скоро я пойду в старшую школу, смогу водить машину…

— Ну а в чем же именно разница между «хорошим» и «плохим»?

— По-хорошему — это когда становишься ближе к свободе. А по-плохому — к смерти.

Меняю тактику разговора. Объясняю, что пытаюсь найти положительное в старении. Есть же ведь в нем что-то положительное, правда?

— Да нет. Нету, — отвечает она.

— Ну а знание? Старики много знают.

— Не обязательно. Вообще-то молодые знают больше, потому что у них есть и знания стариков, и новая информация.

Зайду еще с одной стороны.

— Ну а память? У стариков больше воспоминаний, чем у молодых. Это как если бы на «Нетфликсе» было больше фильмов, которые можно посмотреть. Это же точно хорошо!

— Не все подряд стоит смотреть, старичок.

Чувствуя мое отчаяние, она идет навстречу:

— Сложновато, я вижу. Ты пишешь о том, как стареть достойно, но не знаешь, как это. А ты просто сделай финт ушами и назови главу иначе: «Как не стареть вообще? Не физически, но в душе».

Это тоже будет непросто, соглашается она. Когда молодежь носит брюки в клеточку или слушает винил, это называется «ретро», но, если старик одевается как подросток, — его сочтут жалким.

Так что же, спрашиваю я, если стареть — это отстой, а вести себя как молодой общество мне не позволит или, во всяком случае, жестко осмеет, куда же мне деваться?

— Остается только принять.

— Принять?

— Ну да. Напиши главу «Как принять свое старение» или что-нибудь в этом духе.

Ну-ка, ну-ка. Что задумала эта девочка?

— Ну и как принять свою старость? Что бы ты посоветовала?

— Просто расслабься. Не мешай мозговым волнам.

— Мозговым волнам?

— Воображаемым, старичок. Воображаемым мозговым волнам. Говорит тебе мозг: «Слушай, чувак, мы с тобой уже старенькие. Давай расслабимся», — вот, значит, и расслабься.

Сонино предложение очень в духе стоиков. Суть мудрости, полагают стоики, в том, чтобы различать, что от нас зависит, а что нет, меняя первое и принимая второе. Если это так, то старость — идеальное упражнение в стоической мудрости. С возрастом баланс между первым и вторым смещается в сторону последнего. Принять — не значит смириться. Смирение — это сопротивление, замаскированное под принятие. Притворяться, что принимаешь что-то, — все равно что притворяться, что кого-то любишь.

Слово «принятие» в книге Бовуар мелькает нечасто. «Бобриха» так увлеклась выбором, переменами, работой над проектами, что у нее было мало времени просто быть. Впрочем, проекты могут выглядеть очень по-разному. Иногда они требуют бобриной деловитости, но не всегда. Учиться принятию — не смирению, но подлинному, искреннему принятию — это тоже проект. Быть может, главный из всех.

* * *

Я сижу в «Кафе де Флор» на Рив Гош. Я здесь по двум веским причинам. Во-первых, я по горло сыт ле макдаками, сил моих больше на них нет. (Соню я вместе с гаджетами и наггетсами отправил в отель.) Во-вторых, это одно из любимых кафе Бовуар и Сартра. Здесь они беседовали, выпивали, размышляли.

Здесь же они писали книги — поначалу потому, что в кафе, в отличие от их послевоенного жилья, было отопление, а дальше — ну, им просто понравилось писать в кафе. Экзистенциализм — это философия, основанная на прожитом опыте. Нигде опыт не становится столь насыщенным, как в парижском кафе. Не найти лучшей лаборатории человеческих неудач и возможностей. Так было во времена Бовуар, так оно и сегодня. Один взгляд на посетителей кафе — и видишь жизнь во всех ее проявлениях. Вот молодая пара воркует над эспрессо; вот мужчины средних лет в азарте интеллектуального спора; изящно одетая женщина наедине с бокалом шардоне и своими мыслями.

Жизнь в стиле кафе неизбежно проникла и в философию Бовуар и Сартра. Рассмотрим вот этого официанта, говорит Сартр в отрывке, посвященном важности подлинности.

Официант не является официантом в том смысле, в каком стакан является стаканом, а перо — пером. В его природе нет ничего, что определяет его как официанта. Он не проснулся как-то утром с мыслью: «Я — официант в кафе». Он выбрал эту жизнь и добровольно следует ее обычаям. Он не обязан вставать каждый день в пять утра. Он вполне может остаться в кровати, даже если его за это уволят. Относиться к своей работе иначе как к личному выбору — значит обманывать себя, действовать нечестно.

Сартр присматривается к официанту поближе. Он хороший официант, иногда даже слишком хороший, «ту мач», сказала бы моя дочь. «Его движение — живое и твердое, немного слишком точное, немного слишком быстрое, — отмечает Сартр. — Он подходит к посетителям шагом немного слишком живым, он наклоняется немного слишком услужливо, его голос, его глаза выражают интерес слишком внимательный к заказу клиента»[175]. И Сартр заключает: этот человек — не официант в кафе, «он играет в бытие официанта в кафе».

Многие из нас так и проходят по жизни, словно лунатики. Социальные роли мы принимаем за свою сущность. Мы «отдаемся в руки других», говорит Сартр, и начинаем видеть себя исключительно их глазами. Мы отказываемся от свободы, от аутентичности (слово, происходящее от греческого аутэнтес, то есть «действующий самостоятельно»).

Такое, мне кажется, особенно часто случается с пожилыми. Другим они кажутся беспомощными и непоследовательными, и в какой-то момент и сами себя начинают такими же видеть. Они играют в бытие стариков. Они заказывают в ресторанах утреннее меню, отправляются в круизы по Карибам, могут проехать несколько километров, не выключив левый поворотник, потому что — ну так же ведут себя все старики? Минутку, скажет Сартр. Лично вам действительно нравится утреннее меню? Сделали ли вы этот выбор сознательно, осмысленно или просто поддались стереотипу?

Так быть не должно. А вот, скажем, уход на пенсию. Человек всю жизнь играл определенную роль — банкира, журналиста, официанта — и вдруг теряет эту часть себя. Кто же он теперь? Может быть, подобно Ивану Ильичу из повести Толстого, он придет к пониманию, что вся его жизнь была ненастоящей. Хуже того: она была результатом самовнушения. Столкнувшись с конечностью бытия, мы начинаем сильнее хотеть отбросить свои роли, будто актеры, прекращающие быть своими героями с окончанием спектакля. Подобно Ивану Ильичу, мы можем пережить момент освобождения — даже если он наступает слишком поздно.

* * *

Я решил перечитать «Старость» Бовуар. Может, там все не так и плохо. Теперь я напротив тех или иных отрывков ставлю либо «У» (ужас), либо «Н» (надежда), а потом просматриваю свои пометки. Буква «У» с большим отрывом опережает «Н». Все предельно ясно, правда же?

Не будем спешить. Я свободный, «аутентичный» человек, обладающий доброй волей. Я могу выбирать, на чем сосредоточиться. Я не могу не выбирать. И выбираю сосредоточиться на «Н».

Если сложить все «Н»-отрывки, получается книга гораздо короче, но значительно оптимистичнее. Я ознакомился также и с мемуарами Бовуар — всеми четырьмя книгами, — и несколькими ее биографиями.

И моему взгляду предстал рассказ в рассказе, вроде посланий невидимыми чернилами, проступающими лишь под определенным светом. Поднеся Бовуар к свету, я вижу женщину, прекрасно умевшую стареть. Страх старости постепенно померк, сменившись тихим принятием и даже радостью.

Бовуар, гордая французская интеллектуалка, никогда не опустилась бы до составления списков в духе «Десять лучших способов стареть». Но я не горд и не француз, так что мне проще.

1. Примите свое прошлое

Что делать с прошлым? Это непростой вопрос для людей любого возраста, а в особенности для пожилых. Их прошлое больше нашего. Куда бы они ни свернули — всюду их поджидает прошлое. Занимает слишком много места в шкафах. Иногда подмывает вынести прошлое на помойку или отдать на благотворительность. Но это была бы ошибка. Наше прошлое ценно, причем сразу в двух смыслах: целительном и созидательном.

«В процессе воспоминания есть своя магия. Магия, доступная человеку в любом возрасте», — сказала Бовуар. Корнями эта магия уходит в прошлое, цветы же ее распускаются в настоящем. Отголоски нашего прошлого, сколь угодно далекого, мы всегда находим в дне сегодняшнем.

Прошедшее оживляет настоящее. Бовуар не смогла бы жить так, как она жила, без богатого прошлого: «Будь мир за нашей спиной пустым, мы едва ли смогли увидеть что-либо, кроме мрачной пустыни».

Вспоминать — не значит воспроизводить все заново. Память избирательна. Она должна уметь не только сохранять, но и забывать события, иначе мы будем подобны бедняге Фунесу из рассказа Борхеса, который после падения с лошади начинает запоминать все без исключения в мельчайших подробностях — и очень от этого страдает.

Мы, напоминают экзистенциалисты, свободны выбирать, какие воспоминания извлекать из памяти. Почему бы не вспоминать хорошее? Почему не попробовать уподобиться древним грекам, у которых был целый набор слов, выражающих радость относительно прошлого, но ни одного — для выражения вины и сожалений о минувшем?

Существует и другой способ вспоминать, более творческий. Я называю его «Великое подытоживание». Зрелый человек, находящийся на подходе к вершине жизни, способен видеть дальше. Он различает скрытые очертания прошлого, нити повествования, ускользнувшие ранее от его взгляда, и видит собственную жизнь целиком. Кроме того, он замечает удачные совпадения — «точки пересечения множества сходящихся линий», как формулирует Бовуар.

Попытавшись проследить собственную сюжетную нить, я тоже замечаю счастливые случайности. Вот новый друг, появившийся тогда, когда он был особенно нужен. Вот работа мечты, подвернувшаяся аккурат в нужное время, а потом — увольнение с этой работы, оказавшейся, в сущности, довольно далекой от того, о чем я мечтал. Я вспоминаю то, что однажды сказал мне один исландский композитор по имени Хильмар: «Я встретил всех, кого должен был встретить, именно тогда, когда было нужно». Это мудрое наблюдение, доступное лишь тому, кто уже немало пожил.

Великое подытоживание не только позволяет проследить собственную сюжетную линию. Мы одновременно выстраиваем ее, воспоминание за воспоминанием. Бовуар описывает этот процесс в терминах осязаемых, как будто составляет для себя техническую инструкцию: «В настоящее время мне нужно вспомнить свою жизнь — заново пережить забытые воспоминания, перечитать, пересмотреть, восполнить недостающие крупицы знания, заполнить пустоты, прояснить неясное, собрать разобранные детали вместе».

Слишком много вспоминать — тоже нехорошо. Мы рискуем остаться навеки прикованными к собственным прошлым «я»: навсегда остаться тем храбрым солдатом или прекрасной молодой девушкой. Такое прошлое заморожено; замороженное прошлое — мертвое прошлое.

Еще одна опасность воспоминаний — в нее ненадолго попадает и сама Бовуар — это ловушка «что, если…». Оглядываясь назад, она раздумывает о несделанных выборах, непройденных дорогах. А что, если бы она родилась в другое время или в другой семье? Могла бы заболеть и не закончить учебу. Могла бы не встретить Сартра. Подобные мысли, осознает она в конце концов, никуда не ведут. И она отпускает их. «Я довольна своей судьбой и тем, что не хочу в ней ничего менять», — отвечает она демону Ницше с его бесконечным da capo — «еще раз».

2. Цените друзей

Современные исследования подтверждают наблюдения Эпикура двухтысячелетней давности: дружба — один из главных источников счастья в нашей жизни. Качество наших отношений — важнейшая переменная в уравнении счастья. Бовуар понимала это интуитивно. «Взаимоотношения с другими — привязанность, дружба, — занимали центральное место в моей жизни», — пишет она в воспоминаниях «Сказанное и сделанное».

Друзья важны, когда ты молод. А когда стар — еще важнее. Помимо очевидных преимуществ — общие интересы, возможность выплакаться на дружеском плече, — друзья связывают твое нынешнее «я» с прошлым. Поэтому-то терять друга особенно больно в пожилом возрасте. Теряешь не только друга, но и кусочек собственного прошлого. Кусочек себя.

Полувековая дружба Бовуар с Сартром стала для нее самой важной, но гораздо позже завязалась еще одна — вторая по значимости.

Бовуар ревностно берегла свое время, но никогда не могла отказать студентам в просьбах. Так что, получив письмо от некой Сильви ле Бон — 17-летней студентки-философа из Бретани, — она сразу согласилась встретиться.

Между ними немедленно возникла симпатия, и вскоре они стали неразлучны. Виделись почти каждый день. Читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы, по выходным отправлялись в долгие поездки за город. У них были контрамарки в оперу, они ездили отдыхать в Европу и за ее пределы.

Бовуар чувствовала, что дружба с этой женщиной, на сорок лет ее моложе, делает юнее и ее саму. «Между нами происходит такой духовный обмен, что я теряю ощущение возраста. Она влечет меня вперед, в свое будущее, и настоящее порой обретает ранее утраченное им измерение». (Предположения о наличии между ними любовной связи Бовуар с возмущением отвергала. «Мы просто очень, очень, очень близкие подруги», — говорила она.)

Именно Сильви поднимала настроение Бовуар, когда ее расстраивали критики. Именно Сильви помогала ей разобраться в мире зарождающегося феминизма. И именно Сильви спасла Бовуар от депрессии после смерти Сартра[176].

Две женщины отправились в круиз по норвежским фьордам. И Бовуар начала снова писать. Вот что пишет Сильви: «Она словно оставила все позади себя. О наших отношениях она говорила, что они дают ей вкус к жизни, повод жить. Она говорила: „Я живу не для тебя, но благодаря тебе, из-за тебя“. Вот такие у нас были отношения»[177].

3. Хватит беспокоиться, что подумают другие

С годами происходит и кое-что еще любопытное и замечательное. Мы перестаем беспокоиться о том, что думают о нас другие. А точнее — мы понимаем, что они особо о нас и не думали.

Именно так было у Симоны де Бовуар. Она стала увереннее в себе, приняла свои особенности. Стала скромнее. Пережила свой «коперниканский поворот», расставшись с «детской иллюзией, будто я — самый центр мира».

И это принесло огромное облегчение. Все мы, каждый из нас — планеты, но не солнца. Мы впитываем, отражаем свет, но не создаем его.

И такое освобождение от тревог помогает понять, почему старость раскрывает наш внутренний потенциал. «Любопытный парадокс, — писала Бовуар, — состоит в том, что зачастую, именно став старым, человек начинает сомневаться в ценности всего своего труда, но как раз тогда этот труд достигает высочайшего совершенства». Так было с Рембрандтом, Микеланджело, Верди, Моне и другими. Отказавшись от погони за одобрением, они смогли усомниться в собственном труде и тем самым, пишет Бовуар, «превзойти самих себя».

Знаете судьбу одной из последних книг Бовуар? Это сборник рассказов «Женщина разрушенная», опубликованный в день ее шестидесятилетия — и в пух и прах разнесенный критиками. Они называли его «горькими излияниями старой женщины, которая уже никого не привлекает — ни в жизни, ни в литературе». Ничуть не смутившись, Бовуар продолжила писать.

4. Не теряйте любопытства

Проблема пожилых не в том, что они строят из себя слишком молодых, а в том, что они строят из себя недостаточно молодых. Они ведут себя как 27-летние, а надо — как 17-летние. Старость — прекрасное время, чтобы вернуть себе любопытство, или, еще лучше, способность изумляться. Что такое, в конце концов, философ, если не семилетка со взрослым мозгом?

«Самый старый тот, кто утратил вдохновение», — сказал Торо. С Бовуар такого никогда не случалось. Никогда она не прекращала изумляться. О кино и опере говорила на уровне профессионального критика. Регулярно читала газеты и беседовала о событиях в мире авторитетно и с искренним интересом. Следила за происходившим в Западном полушарии. Презирала Рональда Рейгана. (Нет лучшего лекарства от дряхлости, чем здоровая, энергичная ненависть.) Знакомилась с учеными и журналистами, помогала нуждающимся, встречалась с друзьями — обычно в своем «фирменном» красном банном халате.

Замыслы, оставленные десяток лет назад, снова захватили ее. В 52 она объявила, что не желает видеть мир, который уже «лишился своих чудес» в ее глазах, однако десятью годами позже снова отправилась в путь, уверенная, что «путешествия — одна из немногих вещей, способных вновь наполнить жизнь ощущением новизны». Она соглашалась с драматургом Эженом Ионеско: два дня, проведенные в новой стране, равноценны тридцати в привычной обстановке. Путешествия позволяли ей оставаться открытой миру, восприимчивой к его красоте. В пути она чувствовала душевный покой. «Я живу в моменте, охватывающем вечность, — говорила Бовуар. — И забываю о собственном существовании».

5. Реализуйте замыслы

Старость, полагала Бовуар, должна быть деятельной, а не пассивной. А значит, она должна дарить жизни смысл. Вот как она говорит об этом: «Есть лишь один способ сделать так, чтобы старость не смотрелась нелепой пародией на молодые годы: заниматься тем, что придает нашему существованию смысл. Посвящать себя людям, коллективам, делам, работе общественной, политической, умственной или творческой».

В возрасте за семьдесят Бовуар была гораздо активнее политически, чем в двадцать. Многие годы она не могла определиться с позицией, но теперь участвовала во множестве инициатив. Протестовала против войн Франции в Индокитае и Алжире, против американской агрессии во Вьетнаме. Выступала от имени заключенных в тюрьму повстанцев, запрещенных цензурой художников, людей, лишившихся жилья.

Она была не первой немолодой активисткой. Вольтер, столь дерзкий в своих сочинениях, в деле проявил себя лишь ближе к старости. Восьмидесятидевятилетнего английского философа Бертрана Рассела посадили на семь дней за решетку за участие в антиядерной демонстрации. (Судья предложил отменить срок, если Рассел пообещает вести себя мирно. «Ни за что», — отвечал тот.) Знаменитый американский педиатр Бенджамин Спок был осужден в 1968 году за то, что протестовал против войны во Вьетнаме. Ему было восемьдесят. «Мне ли в мои годы бояться выступать публично?»[178] — смеялся он. Вот одно из преимуществ зрелого возраста: вам есть что отдавать и почти нечего терять. «Яркий, бесстрашный пыл в болезненном старческом теле — сочетание поистине волнующее», — писала Бовуар.

6. Любите свои привычки

Считая пожилых людьми привычки, мы обычно их за это жалеем. А зачем? Бовуар думала иначе. Привычка — это совсем не обязательно что-то плохое. В ней есть своя красота.

Привычки нужны нам. Без них наша жизнь норовит расколоться на тысячу бессмысленных фрагментов. Привычки связывают нас с миром. Нашим миром. Они полезны — если помнить, почему они у нас появились, и постоянно проверять, не утратили ли они свою полезность. Мы должны управлять привычками, а не наоборот.

Бовуар приводит пример человека, который каждый день после обеда играет в карты. Это его свободный выбор — играть в карты именно в этом кафе, именно в это время. И у этой привычки есть смысл. Но если человек начинает злиться из-за того, что, скажем, кто-то занял «его» столик, — это значит, что привычка выродилась в «оторванное от жизни» требование, которое не расширяет его свободу, а ограничивает ее.

Привычка не значит рутина. Представьте ее себе в виде контейнера — или, если угодно, сумки. В сумку удобно сложить фрагменты нашей жизни. Этим она и полезна. Если перепутать сумку и ее содержимое — то есть привычку и заключенный в ней смысл, — ничего хорошего не получится.

Бовуар разглядела красоту привычек, когда ей было за шестьдесят. Она делала то же, что и всегда: писала, читала, слушала музыку. Но не читала одни и те же книги и не слушала одну и ту же музыку: «Мои дни похожи друг на друга — своим ритмом, тем, чем я их наполняю, людьми, которых встречаю. Но скучной моя жизнь совсем не ощущается». А все потому, что Бовуар была хозяйкой своих привычек.

7. Делайте «ничего»

Есть время для дела; есть время для бездействия. Кайрос. В нашей культуре принято первое ценить, второе осуждать. При всей свой деятельной плодовитости Бовуар и Сартр порой переставали действовать — и просто были. Летние месяцы, которые они проводили в Риме, были тому идеальным примером. Бовуар откладывала на потом свои проекты, на которые она не жалела сил, и «купалась» в Риме. Бобриха на отдыхе.

И пусть она нечасто использовала слово «принятие», чего-то подобного ей удавалось достичь. В преддверии семидесятипятилетия она сказала так: «Есть все-таки что-то во всем этом старении». Как и Ницше, она ни о чем не жалела: «Я получала от жизни столько удовольствия, сколько смогла, и так долго, насколько это было возможно».

8. Поддайтесь абсурду

Когда я был маленьким, у нас на холодильнике красовалась одна-единственная картинка. Не помню, почему мама ее туда повесила. Такое ощущение, что она всегда там была. На картинке был изображен безумный ученый в комнате, полной всевозможных чудищ. Он сидел с удрученным видом рядом с огромным лазерным аппаратом и обращался к своему помощнику: «Двадцать семь лет я делаю монстров. И что получаю? Полную комнату монстров!»

Альбер Камю бы повеселился. Этот франко-алжирский писатель был главным сторонником философского направления под названием абсурдизм. Мир иррационален. Смысла в нем нет. Все наши достижения лишь пыль под беспощадными колесами времени. Но мы не сдаемся. В этом и состоит абсурд. Это и есть жизнь. Проникновенная пьеса, которую вдохновенно играют и играют перед пустым зрительным залом. Бовуар не права, сказали бы абсурдисты. Старость — не пародия на жизнь. Пародия на жизнь — это и есть сама жизнь. Старость лишь ее заключительный монолог.

Как же реагировать на подобную нелепицу? Некоторое время можно ее не замечать. Фитнес-браслеты и пенсионные накопительные программы дают некую иллюзию прогресса, видимость смысла. Мы следим за количеством сожженных калорий, накопленных процентов — и думаем, что к чему-то движемся. Моя жизнь осмысленна. Мне об этом приходят уведомления на браслет. Но Сизиф выглядит не менее абсурдным с надетым фитнес-браслетом. Пожалуй, даже более, ведь его при этом соблазняет иллюзия прогресса; нет браслета — нет иллюзии. Измеренный в цифрах, абсурд становится лишь еще абсурднее.

Забавно. Но при чем тут старение? Разве жизнь не одинаково нелепа и в 25, и в 75? Это верно. Но в 75 мы лучше это осознаем. В нашем багаже достаточно комплиментов и похвал, мы подкопили деньги и уже поняли, насколько они бессмысленны. Двадцатипятилетний Сизиф лелеет надежду, что, быть может, вот в этот раз камень не покатится по склону вниз. В 75 он таких иллюзий уже не питает.

Задача Сизифа — и наша тоже — состоит в том, чтобы увериться «в подавляющей силе судьбы, но без смирения, обычно ее сопровождающего»[179], как говорил Камю. Представьте себе счастливого Сизифа. Но как? Как может разумное, сознательное существо находить радость в такой монотонной, бессмысленной работе?

Только отдавшись ей полностью. Вопреки ее бесполезности. Благодаря ее бесполезности. «Ему принадлежит его судьба, — замечает Камю. — Камень — его достояние… Каждая крупица камня, каждый отблеск руды на полночной горе составляет для него целый мир. Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека».

Бовуар не вполне разделяла абсурдистские взгляды Камю, но ей был близок, как она говорила, «страстный героизм», наслаждение волшебством труда ради самого труда. В своей комнате она до самого конца создавала все новых и новых монстров.

9. Отчуждайтесь конструктивно

С возрастом мы все крепче хватаемся за жизнь. Надо научиться отпускать. В этом поможет то, что я называю «конструктивным самоотчуждением». Речь не об апатии, когда человек отворачивается от мира. Речь о том, чтобы сделать аккуратный шаг назад. Вы по-прежнему остаетесь в этом поезде, думаете о тех, кто едет с вами, — но вас меньше раздражают неровности дороги и потряхивания вагона. Вы меньше тревожитесь о том, чтобы добраться до места назначения.

Бертран Рассел, доживший до 97 лет, предлагает для этого расширить круг своих интересов, сделать их «обширнее, безличнее — чтобы в конце концов стены вашего эго расступились, а жизнь постепенно стала частью жизни Вселенной»[180].

Пусть жизнь человека — река. Поначалу она заключена в тесных пределах берегов, бурным потоком несется мимо валунов, под мостами, преодолевает пороги. «Постепенно река становится шире, берега — ниже, воды текут спокойнее, а в конце без всякого видимого перехода они смешиваются с водами моря, безболезненно прекращая существовать как что-то отдельное».

Вот, я думаю, главная задача в старости. Не сузить поток наших вод, а расширить его. Не пылать гневом на то, как гаснет смертный мир, а поверить в то, что мир продолжит светить в других. Это мудрость кайроса. Всему свое время. Даже этому.

10. Передайте эстафету

То, что сказал о стихах французский критик Поль Валери, вполне применимо и к нашим жизням. Их никогда не доводят до конца — их оставляют неоконченными. Неоконченное дело — это не признание поражения. Напротив, человек, покидающий этот мир без незаконченных дел, не жил полной жизнью[181].

Пока наше будущее сжимается, будущее тех, кто молод, обретает форму. Наши неоконченные дела завершат другие. Эта мысль — быть может, в большей мере, чем прочие, — облегчает мысли о старости. Бовуар писала: «Я люблю молодых людей, и если в их замыслах узнаю следы своих собственных — то понимаю, что моя жизнь продолжится, даже когда я сама лягу в могилу».

Конечно же, никаких гарантий здесь нет. Вполне возможно, молодежь извратит наши замыслы, равно как и мы извратили замыслы предыдущих поколений. Но мы над этим не властны. Мы словно путешественники, остановившиеся в гостинице проездом. Замечаем табличку «не курить», оставляем в номере порядок, может быть — напишем что-то в книгу отзывов.

Я не готов передавать эстафету. Еще не сейчас. Я же не стар. Однако если… то есть когда я все же столкнусь со старостью, что мне записать в книге для моей дочери? Вот мы с ней едем в очередном поезде, и я смотрю на нее, эту девочку на пороге взрослости. В ушах наушники, пальцы бегают по экрану смартфона — она не замечает, как, достав свой стариковский блокнот и стариковскую ручку, я пишу:

Милая Соня.

Сомневайся во всем, особенно в своих вопросах. Смотри на мир с интересом. Общайся с ним благоговейно. Слушай его с любовью. Всегда учись. Делай все на свете, но иногда прерывайся и делай «ничего». Переходи мосты как сама захочешь. Не ругай свой сизифов камень. Сроднись с ним. Полюби его. Ах да. И давай-ка поменьше Макдоналдса.

Или нет. Выбирать тебе.

14. Умирать, как Монтень

Время: 11 часов 27 минут. Поезд TGV № 8433, следующий из Парижа в Бордо.

За окном пасмурное небо укутывает французские поля пуховым одеялом. Внутри вагона царит неопределенность. Мы прокрались в поезд, не зарезервировав места. Приходится на каждой станции, когда заходят новые пассажиры, пересаживаться. Как-то это неуютно. Только я привыкну к своему месту — как меня гонят, и все начинается заново.

Таковы поездки без брони места. Такова же и философия. Только привыкнешь к тому или иному положению дел — например, что источник любого знания — чувства, — и тут нашу уверенность что-то опрокидывает и приходится начинать с нуля. Этот постоянный побег из состояния комфорта и уверенности выматывает, но без него никуда.

Я смотрю на Соню, поглощенную цифровым миром и ничуть не смущаемую нашими перемещениями. Почему, интересно, я не могу быть, как она?

Мой разум оборачивается вокруг этой мысли, привыкает к ней — и тут мои размышления нарушает очередной поток пассажиров. Собрав свои стариковские книги и стариковские ручки, я семеню дальше по проходу в поисках нового пристанища.

* * *

Представьте себе огромный бассейн, вмещающий семь миллиардов человек. Никто не видел бассейна, но его существования никто не отрицает. В тот или иной момент всех бросят в этот бассейн. Большинство людей — пожилыми, некоторых — в зрелом возрасте, совсем немногих — молодыми. Вопрос лишь в том, когда это случится. Избежать попадания в бассейн не удастся. И никому еще не удалось из него выплыть.

Казалось бы, люди должны живейшим образом интересоваться этим бассейном. Задаваться вопросами. Насколько он глубок? Теплая там вода или холодная? Как мне подготовиться к моменту, когда меня бросят в бассейн? Стоит ли бояться этого момента?

Однако люди говорят о бассейне редко. И обычно косвенно. Иные даже не могут себя заставить выговорить слово «бассейн». Они говорят «емкость с водой», а то и еще более загадочно — «большое сами-знаете-что». Учителя не говорят о бассейне с учениками. Родители (за редким исключением) — с детьми. Считается неприличным говорить о бассейне за званым ужином и в общественных местах.

Люди во что бы то ни стало избегают даже думать о бассейне. Лучше уж, считают они, предоставить работникам бассейна всем заняться. Но сколько бы люди ни пытались оттолкнуть это от себя — гигантский бассейн никуда не девается, поблескивая где-то в подсознании, словно скрытое от глаз морское чудовище. Люди потягивают латте, заполняют финансовые отчеты, укладывают спать детей, а на задворках сознания плещется еле слышный, но постоянный вопрос: не сегодня ли меня швырнут в бассейн?

* * *

Все философы, с которыми я встречался на пути, о чем-то со мной говорят. Кто-то громче других. Но никто не говорит громче и четче Мишеля де Монтеня. С этим французом из XVI века я с удовольствием выпил бы пива. Я вижу в Монтене себя, а в себе — Монтеня. Дело даже не столько в его идеях, а в том, как он приходит к ним: интуитивно, на ощупь. Монтень — мой человек. Моя родственная душа в философии.

Как и я, он беспокоен душой и телом. Как и я, он любит путешествовать, а еще больше — возвращаться домой. Как и мне, ему необходимо все время подчеркивать и делать пометки. Как и у меня, у него ужасный почерк, и разбирать написанное для нас обоих — пытка. Как и я, он не умеет обращаться с деньгами и совершенно беспомощен в деловом мире («Я готов заняться чем угодно, лишь бы не читать договоров»). Как и я, он не умеет готовить («Будь у меня полная кухня припасов, я все равно голодал бы»). Как и я, он готов общаться с миром, но порой чувствует сильнейшее, почти непреодолимое желание от него сбежать. Как и я, он человек настроения. Как и я, он не слишком любит писать о себе, но все равно пишет. Как и я, он умеет жить лишь на двух скоростях: медленно или быстро. Как и я, Монтень боится смерти. В отличие от меня, он готов встретить свой страх лицом к лицу.

Смерть всех нас делает философами. Даже наименее склонный к созерцанию человек в какой-то момент задумывается: а что происходит, когда умираешь? Стоит ли в самом деле бояться смерти? Как мне примириться с этим? Смерть — лучшая проверка для философии. Если философия не в состоянии помочь нам справиться с самым важным и самым ужасным моментом жизни, на что она вообще нужна? Монтень писал: «Вся мудрость и все рассуждения в нашем мире сводятся в конечном итоге к тому, чтобы научить нас не бояться смерти».

Однако большинство философов к смерти относятся так же, как и обычные люди: игнорируют. Или боятся. Марка Аврелия любая мысль о смерти вгоняла в глубокую тоску. Шопенгауэр тревожился о том, что сделают с его идеями историки, когда его не станет.

Лучше всего вовсе о смерти не думать, заключает Эпикур: «Смерть не имеет к нам никакого отношения». Просыпаясь каждое утро, мы же не тревожимся о времени, прошедшем до нашего рождения. Зачем же думать и о смерти? Вас не было раньше — не будет и потом. «Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет».

Нет уж, так не пойдет. То ничто, которым я был до рождения, не равно тому ничто, которое останется после моей смерти. Первое всегда и было ничто, второе — ничто, которое однажды было чем-то. В том-то вся и разница. Космическая пустота и яма в земле — не одно и то же. Небытие определяется своей близостью к тому, что было и что пока еще есть.

Монтень прочел то, что писали о смерти Эпикур и другие, и его это тоже не удовлетворило. Они касались этой темы поверхностно, «едва скользя по ее оболочке», констатировал он. Монтень решил копнуть глубже. Так он и поступил. Ни один философ не писал о смерти и умирании честнее и храбрее Мишеля де Монтеня.

Бовуар была одержима мыслями о старении, Монтень — о смерти. Вернее, об умирании. «Я не столько боюсь умереть, сколько свожу знакомство с тем, что предшествует смерти, — с умиранием», — говорил он. Эти мысли занимали его разум, когда он болел, и когда был здоров, и «даже в наиболее легкомысленную пору моей жизни… когда я жил среди женщин и забав».

Сложно его в этом упрекнуть. В XVI веке смерть поджидала на каждом шагу. «Она уже держит нас за ворот», — говорил Монтень. Католики и протестанты без устали убивали друг друга[182]. Однако войной дело не ограничивалось. Почти половину жителей Бордо выкосила чума. Из шестерых детей Монтеня только один дожил до взрослого возраста. Всего в 23 года по нелепой случайности погиб его брат Арно. Его убило… теннисным мячиком![183] Абсурдная штука смерть. Не будь она так бесповоротна, мы бы только смеялись над ней.

Но сильнее всех ранила Монтеня смерть близкого друга — Этьена де ла Боэси. Когда он скончался от чумы в возрасте 32 лет, Монтеня, по его словам, «словно разрубили пополам».

Возможно, в наши дни тень смерти нависает над нами не столь часто, как во времена Монтеня, но утешает это не особо. Эта тень все так же зловеща. И тогда и теперь вероятность смерти любого человека составляет сто процентов, допустимая погрешность — ноль. В бассейн бросят всех и каждого.

* * *

Горе уничтожает. Парализует. Но может оно и мотивировать. Именно ведомый горем безутешный могольский падишах Шах-Джахан возвел в честь своей покойной супруги Тадж-Махал. Горе из-за утраты жены и дочери, а также потери зрения вдохновили Мильтона написать «Потерянный рай». И точно так же подстегиваемый отчаянием Мишель де Монтень взбежал на три пролета винтовой лестницы на верхний этаж башни с красной кровлей, стоящей на самой вершине холма, открытой всем ветрам. Там он и написал свои «Опыты». Великие страдания рождают великую красоту.

Мы с Соней карабкаемся по винтовой лестнице — той самой, по которой 450 лет назад поднимался Монтень. Вот здесь он смаковал свое одиночество. Подозреваю, что, как и я, Монтень был интровертом, но при необходимости мог сойти за экстраверта. Мы, общительные интроверты, можем обмануть мир, но издержки ложатся на нас самих. Ненастоящая экстраверсия изматывает нас. Иссушает.

Башня со времен Монтеня почти не изменилась. Вот три узких окошка, выходящих на сельские пейзажи Аквитании. Вот письменный стол Монтеня, вот седла для верховой езды. Ему нравилось в этой башне все. Нравилось, что из нее видно фамильный виноградник. Нравилась тишина. Нравилось, что куда ни взгляни — увидишь книгу.

Его драгоценная библиотека началась с подарка де ла Боэси, убедившего Монтеня принять книги «в память о дружбе». Тот, поначалу нехотя, согласился, поднял книги по винтовой лестнице и аккуратно расставил их по полкам. Любовь его к библиотеке постепенно росла — как и сама библиотека. К концу жизни у Монтеня набралась тысяча томов.

Часы и даже целые дни проводил он у себя в башне, наедине с книгами и мыслями. Для него важно было соблюдать дистанцию. Запершись в башне, он отделил себя от внешнего мира — и в каком-то смысле от себя самого. Отступил на шаг назад, чтобы четче себя увидеть. Так другие отходят на шажок от зеркала. Мы слишком близко к самим себе, чтобы себя рассмотреть. «Мы погружены в себя, замкнулись в себе; наш кругозор крайне узок, мы не видим дальше своего носа», — писал Монтень. Так не пойдет. Чтобы разобраться в себе, нужно держать внешний мир на расстоянии.

Именно здесь, в своей любимой башне, Монтень завершил разговор с миром и начал новый — с собой. «Пришла пора повернуться спиною к обществу, — сказал он, — и укрыться в своей скорлупе, как черепаха под своим панцирем». Я поднимаю глаза, а на меня смотрит мудрость: около пятидесяти цитат вырезано прямо на стропилах. Среди древних цитат есть и слова самого Монтеня: «Que sais-je?» — «Что я знаю?»[184] Эти три слова идеально подытоживают его жизненный путь и его манеру жить.

Монтень был скептиком в исходном значении этого слова — не вечным спорщиком, ради азарта опровергающим чужие идеи, но человеком сомневающимся и ищущим правду. Он сомневался, чтобы обрести уверенность. Возводил башню своей уверенности кирпичик за кирпичиком — сомнение за сомнением.

Люди, думал он, не могут знать абсолютной истины. Нам доступны лишь временные, условные истины. Наггетсы из истин. Да и те — не определены навсегда, а текут и меняются. «Мерцают», — говорил о них Монтень. Но мерцать подобным образом можно довольно долго — так мерцал и сам Монтень.

Подобно Торо, Монтень обладал особым зрением. Выбрав ту или иную мысль, он рассматривал ее с разных углов зрения. Не только мысли — что угодно. Даже кошку. Играет ли он с кошкой, или это кошка играет с ним? Типичный Монтень. Взять нечто известное всем — то есть якобы известное — и испытать. Поиграть с этим. Вы, по-вашему, знаете, что такое смерть, говорит нам Монтень, но так ли это? Поиграем с этим.

Так же поступал Сократ. Может быть, смерть не так уж и страшна? — вслух размышлял он, уже получив смертный приговор. Может быть, это будет приятный «сон без сновидений», а может быть, существует и загробная жизнь. Разве это было бы не прекрасно, рассуждал «афинский овод», представляя, как получает в распоряжение целую вечность, чтобы философствовать и терзать людей своими каверзными вопросами.

Подобно Сократу, Монтень, по собственному признанию, был случайным человеком в философии. Сам себе философ. Он сам себя смешит, сам себя бесит, сам себя удивляет. Меня восхищает то, как Монтень, вместо того чтобы отогнать от себя эти мысли как бессмысленную чепуху, внимательно их изучает. К себе (но не к своей философии) он относился серьезно. «Познай самого себя», — напутствуют нас греки, но как это сделать — не сообщают. На помощь приходит Монтень. Чтобы познать самого себя, нужно рисковать, делать ошибки, начинать заново — примерно как Сизиф.

Для такой случайной философии Монтеню требовалась литературная форма. Подходящей до сих пор не было, и он придумал ее сам — эссе. От французского essai — «попытка». Эссе — это опыт, проба, проверка. Его «Опыты» — одна сплошная попытка. Попытка чего? Познания самого себя. Он не смог бы спокойно умереть, не прожив хорошую жизнь, а прожить хорошую жизнь — не познав себя.

В своих трудах он столь же незатейлив, как и в жизни. Подобно Сэй-Сёнагон, он практикует дзуйхицу — следует за своим пером. Пишет о каннибалах и целомудрии, безделии и состоянии опьянения, кишечных газах и больших пальцах. О солонине. Пишет о том, что чешутся уши и побаливают камни в почках. Пишет о своем члене. Пишет о сне и о печали, запахах, дружбе, детях. Пишет о сексе, пишет о смерти. Но главный герой книги Монтеня — сам Монтень. «Я обратился к себе и избрал предметом своих писаний самого себя», — говорит он, называя это «странным и несуразным замыслом».

Люди отлично умеют отвергать неудобные истины. А ведь нет истины более неудобной, чем смерть. Я смотрю на смерть так же, как на свое стареющее отражение в зеркале: искоса, либо не смотрю вовсе. Безнадежная и тщетная попытка защититься от ее когтей.

Монтень полагал, что избегание обходится слишком дорого. Когда мы отворачиваемся от смерти, оказываются «отравлены и все прочие наслаждения». Невозможно жить полной жизнью, говорит он, не глядя в лицо смерти. Нашей смерти. «Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличиях. Если под нами споткнется конь, если с крыши упадет черепица, если мы наколемся о булавку, будем повторять себе всякий раз: А что, если это и есть сама смерть?»

Смерть может прийти в любой момент, напоминает нам Монтень. Вот, к примеру, греческого драматурга Эсхила, согласно легенде, убило упавшим с неба панцирем черепахи, которую нес в когтях орел. «Нужно, чтобы сапоги были всегда на тебе, нужно, насколько это зависит от нас, быть постоянно готовыми к походу».

* * *

Я сную между башней Монтеня и городком Сент-Эмильон — одним из тех восхитительных французских городишек, где начинаешь удивляться: почему не все на свете — французы? Мы с Монтенем вдвоем: Соня удалилась под сень Мира Подростков и редко покидает отель. Каждое утро я беру с собой полное собрание «Опытов» Монтеня — 850-страничный том — и заказываю в местном кафе двойной эспрессо. Это простенькая кафешка, основной ее контингент — заядлые курильщики, потягивающие утреннее пиво за шаткими столиками. Заодно в заведении приторговывают дешевым вином и лотерейными билетами. Чем-то меня привлекают такие задрипанные местечки. Они нетребовательны ко мне. Поэтому получается яснее мыслить.

Монтень, узнаю я, абсолютно телесный философ. Он ходит пешком. Ездит верхом. Ест. Предается любовным утехам. Слова Генри Миллера о философе Германе фон Кайзерлинге подходят и к Монтеню: «Он мыслитель, который атакует всем телом, который в конце книги кровоточит всеми порами»[185].

Монтень сообщает, что походка у него быстрая и решительная, он невысок и коренаст. Волосы светло-каштановые, лицо «не то чтобы жирное, но достаточно полное». Гордится своими ровными белыми зубами. Любит поэзию; ненавидит летнюю жару. Терпеть не может запах собственного пота. Никогда не стрижется после обеда. Любит поспать. Подолгу сидит в отхожем месте и ненавидит, когда ему мешают. В физических упражнениях он не блистает, за исключением верховой езды — здесь ему нет равных. Не любит светских бесед. Обожает шахматы и шашки, хотя все время проигрывает. Видит сны о том, как видит сны. У него плохая память. Ест быстро, жадно, порой прикусывая язык и даже палец. Разбавляет вино водой, как делали древние греки.

Философия Монтеня — лоскутное одеяло, подборка заимствованных идей. Ставя под ними свою подпись, он показывает, что опробовал их на своем опыте. Монтень доверяет своему опыту, чего не скажешь о нас. Во всяком случае, обо мне.

Так стало не сразу. Более ранние «опыты» «слегка отдают чужими мнениями», по его словам, но с каждой страницей он все увереннее и все смелее. Я чувствую, что болею за него. Даже когда он пеняет мне, задремавшему посреди пространного отступления от темы. («И если кто теряет нить моих мыслей, так это нерадивый читатель, но вовсе не я».) Великолепно вывернулся! Пусть мы приучены одалживать и выпрашивать — «любой из нас гораздо богаче, чем ему кажется».

Монтень не боится противоречить сам себе. Он меняет точку зрения и на великое, и на малое. Скажем, на редиску. Он никак не может решить, нравится она ему или нет.

В особенности же он непоследователен в том, что касается смерти. В более ранних «опытах» Монтень полагает, что, учась и созерцая, человек может освободиться от ужасов умирания. «О том, что философствовать — это значит учиться умирать» — так называется один из них. Впоследствии он полностью изменил свое мнение. Философствовать — значит учиться жить, заключает он. Смерть — это конец жизни, но не ее цель.

* * *

У Монтеня не было жажды смерти. Жажда жизни — была. Но он знал, что эту жажду невозможно утолить, не разобравшись с вопросом смерти. Нам кажется, что жизнь и смерть следуют друг за другом в строгой последовательности: сперва живешь, потом умираешь. Правда же, пишет Монтень, в том, что «ко всему в нашей жизни незаметно примешивается смерть». Мы умираем не от того, что больны. Мы умираем потому, что живы.

Я не предполагал, что можно думать о смерти так, как это делает Монтень. Он не просто созерцает ее — он играет с ней и даже (понимаю, как странно это звучит) пытается с ней подружиться: «Пусть и ей достанется ее доля от удобств и приятностей моей жизни. Она — большая и важная часть нашего бытия».

Странная идея. Не уверен, что хочу, чтобы смерть стала частью моей жизни, великой или нет. Как, думаю я, можно найти общий язык со смертью, при этом держа ее на безопасном расстоянии?

А никак, говорит Монтень. Нужно если не подружиться со смертью, то по крайней мере перестать ее демонизировать. Она представляется нам врагом, строящим козни где-то вдали. Это не так. «Раз смерть — обязательное условие вашего возникновения, неотъемлемая часть вас самих», то, скрываясь от нее, «вы стремитесь бежать от самих себя». Нам следует научиться по-новому воспринимать смерть. Это не загадочное «сами-знаете-что», а мы — не ее жертвы.

Монтень был, как и Ганди, экспериментатором: он считал, что все следует попробовать хоть раз. «Надо толкнуть дверь, чтобы удостовериться, что она заперта», — говорил он. А что такое смерть, как не самая плотно закрытая дверь? И все же следует ее толкнуть. Не судите о смерти, пока сами не попробуете, говорит он.

Ты о чем вообще, Мишель? Можно репетировать свадьбы, бар-мицвы, собеседования на работу — но не смерть же. Существуют специалисты, занимающиеся смертью и умиранием, но не бывает же профессиональных «умираторов». (Даже моя проверка орфографии такого слова не знает.) Невозможно упражняться в смерти. Или возможно? Монтень умел.

Был 1569 год. Монтень ехал верхом недалеко от дома. Он выбрал послушную, спокойную лошадку. Подобным образом он катался много раз и был уверен, что ему ничто не угрожает. И тут другой ездок на огромной коренастой лошади на всем скаку помчался ему наперерез. «[Он] со всего размаха лавиной налетел на меня и мою лошадь, опрокинув нас своим напором и тяжестью», — вспоминает Монтень.

Рухнув с лошади, он лежал на земле весь израненный, в крови — «лежал колодой, без движения, без чувств». Прохожие не сомневались, что он погиб, но затем кто-то заметил, что он пошевелился. Монтеня подняли на ноги, и из его желудка «вылилось целое ведро крови».

«Мне казалось, что жизнь моя держится лишь на кончиках губ», — вспоминает он. Удивительно, но ни боли, ни страха не было. Он закрыл глаза и начал расставаться с самим собой, словно бы плавно погружаясь в сон. Если это и есть смерть, думал Монтень, то все не так и плохо, совсем неплохо[186].

Друзья отнесли его домой. Увидев свой дом, он не узнал его. Ему предлагали разное лечение, но он отказывался, убежденный, что ранен смертельно. И по-прежнему ни боли, ни страха он не ощущал — лишь «несказанное блаженство». Это, вспоминает он, была бы «очень легкая смерть». Он просто отдавался течению, позволяя себе плавно, не спеша покинуть мир.

Но потом организм начал восстанавливаться — и с восстановлением пришла боль. «Мне показалось, что меня поразила молния и что я возвращаюсь с того света».

Этот случай произвел на Монтеня глубочайшее впечатление. Он задумался — а в самом ли деле мы не можем испытать себя в смерти? Возможно, мы способны обрести такой опыт. Пусть нельзя увидеть саму смерть, но можно «кое-что разглядеть и ознакомиться с подступами к смерти».

В смерти невозможно натренироваться, как, скажем, в шахматах или виноделии. Это не навык. Дело в способе ее мыслить, согласном с природой. «Ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность», — говорит Монтень. Смерть — не жизненная трагедия: это естественный результат жизни.

Постепенно Монтень начинает видеть в смерти «не катастрофу, но нечто прекрасное и неизбежное», подобное падению с дерева осеннего листа. Лист не думает о том, как ему падать; не стоит и нам. «Не беспокойтесь, что не сумеете умереть: сама природа, когда придет срок, достаточно основательно научит вас этому; она сама все за вас сделает, не занимайте этим своих мыслей».

Точно сделает, Мишель? Надеюсь на это. Она ужасно непредсказуема. Только что радовала нас цветущими вишнями, и вот уже налетел сокрушительный ураган. Я не согласен с принципом «что естественно, то не безобразно». Тараканы — это тоже естественно. Землетрясения — естественны. Волосы в носу — естественны.

* * *

Как выглядит хорошая смерть? Обычно (но не всегда) она наступает в конце хорошей жизни. Но немаловажны и детали. Чем меньше драмы, тем лучше. Во времена Монтеня умирающий обычно видел такую картину: «Услуги многочисленной челяди, их заплаканные и бледные лица, комната, в которую не допускается дневной свет, зажженные свечи, врачи и священники у вашего изголовья! Короче говоря, вокруг нас ничего, кроме испуга и ужаса». Современные больничные палаты залиты ярким электрическим светом — никаких свечей. Но врачи и священники никуда не делись. Испуг и ужас тоже на месте.

Самые интимные переживания, связанные со смертью, я испытал, когда умирал мой тесть. Умирал он сначала медленно, потом быстро. Под действием лобно-височной деменции у него развились паранойя и страх. После инсульта он попал в больницу, потом в дом престарелых, а потом, когда отказали почки, — опять в больницу. Мы понимали, что это конец. И врачи понимали. Но никто не готов был это признать. В больничной палате словно бы царил сговор молчания между многими соучастниками. Умирание в наш век овеяно духом притворного непонимания.

Я смотрел, как грудь тестя поднимается и опускается, глаза затуманены морфином, а бесчисленная аппаратура пищит и моргает лампочками. Я сосредоточился на одном из экранов, показывавшем уровень кислорода в крови. Цифры показывали 45, потом 75, потом упали до 40. Я наблюдал за этими колебаниями, словно мое наблюдение помогло бы удержать его в живых. Медицинские технологии успокаивают нас, вводя в некоего рода транс, отвлекая нас. Пока пищат аппараты и светятся экраны — все хорошо.

Монтень бы такого не одобрил. Причем дело не в паллиативном уходе — дело в отрицании. Технологии отдаляют нас от реальности смерти — а эта реальность являет собой природу, не более и не менее. А так как и мы — часть природы, то тем самым мы отдаляемся, бежим и от себя. Аппаратура посылает сигнал — мы бежим. Монтень взглянул бы на мигающие экраны, пищащий аппарат ЭКГ, капельницы — и сразу бы понял, чего не хватает на этой картине. Принятия.

Смерть не исправишь новой жизнью — точно так же как и отчаяние не вылечишь надеждой. В обоих случаях нужно одно и то же: принятие. Именно к этому приходят и Монтень, и Бовуар. Не половинчатое, несмелое — но полное, абсолютное принятие. Да, принятие смерти; но также и принятие жизни и самого себя. Принятие своих достоинств («Говорить о себе уничижительно, хуже, чем ты есть на деле, — не скромность, а глупость») и принятие своих изъянов. Скажем, лености. Нередко Монтень ругал себя за склонность впустую тратить время. И в конце концов понял, как это глупо. «Все мы — великие безумцы. „Он прожил в полной бездеятельности“, — говорим мы. „Я сегодня ничего не совершил“. Как? А разве ты не жил?»

* * *

Бытует стереотип, что мужчины не умеют лечиться. И этот стереотип правдив. Заболев, я превращаюсь в большого младенца. Таков же был и Монтень. В отличие от меня, у него была реальная болезнь — почти всю взрослую жизнь он страдал от камней в почках. Монтень проклинал «камень», убивший его отца и угрожавший унести в могилу его самого.

Посредством болезни природа готовит нас к смерти, помогает легче ее воспринять. Как безболезненно выпадающий зуб, мы, умирая, плавно покидаем самих себя. Прямой переход от здоровья к смерти — это для нас слишком тяжело, а вот «от бытия-прозябания к небытию — менее тягостен», замечает Монтень.

Он предлагает кардинально иную «хорошую смерть». Для нас хорошая смерть следует за краткой болезнью или вовсе обходится без нее. Монтень говорит: нет. Слишком резкий переход. Лучше уходить постепенно, чем исчезнуть внезапно.

С одной стороны, в этой его теории что-то есть: лучше терять понемногу, чем сразу все. Однако попробуйте-ка сказать это человеку в процессе. В последние годы мне пришлось наблюдать, как угасает моя теща: постепенно, часть за частью, ее у нас забирала болезнь Паркинсона. Сначала она лишилась уверенной походки, потом и вовсе перестала ходить. Болезнь этим не удовлетворилась и принялась за ее разум — отняла способность читать, вести разговор. Последний шаг действительно будет уже незаметен, но лишь потому, что за долгое время ушло многое другое. Возможно, природа готовит нас к смерти посредством болезни. Но, как подсказывает мой опыт публичных выступлений, можно и переборщить с подготовкой. Порой лучше ворваться в ситуацию со всей решительностью, наплевав на риски. И порой большая утрата бывает лучше малой.

Подобно Монтеню, я тоже начинаю расставаться с самим собой. Волосы уже пару десятилетий как со мной расстались, за ними последовали кубики пресса и гладкая кожа. По мне так достаточно расставаний. Может, остановимся на этом? Не хочу я умирать, природа, черт тебя подери. Я бы вполне осилил бессмертие. Точно осилил бы?

Симона де Бовуар построила на этом вопросе роман «Все люди смертны». Его главный герой — итальянский аристократ по имени Раймон Фоска. Выпив в XIV веке особое зелье, он обретает бессмертие. Поначалу, считая произошедшее невероятной удачей, он пытается применить свой дар с пользой. Фоска мечтает сделать жизнь людей лучше. Но в конце концов бессмертие становится его проклятием. Умирают все, кого он любит. Ему становится скучно все, даже мечты. Поскольку ему, бессмертному, нечем жертвовать — он перестает быть щедрым. В жизни не остается ничего важного. Не остается самой жизни. Пусть мы боимся смерти, но ее альтернатива — бессмертие — гораздо хуже.

Помня о смерти, мы можем жить гораздо более полной жизнью. Это было известно древним египтянам. В разгар пиршества в зал ввозили человеческие скелеты — дабы напомнить гостям о ждущей их судьбе. Знали об этом древние греки и римляне. «Думай про каждый ты день, что сияет тебе он последним, — сказал поэт Гораций. — Радостью снидет тот час, которого чаять не будешь»[187].

* * *

Монтень скончался в своем замке 13 сентября 1592 года. Ему было 59. Он не был стар. Причиной смерти стала так называемая жаба горла, или гнойный тонзиллит. В последние дни он не мог говорить — особо тяжкое наказание для человека, считавшего беседу «наиболее приятным из всех видов жизненной деятельности».

В последние часы он собрал всех слуг и раздал им свое наследство. Как пишет его друг, он «наслаждался грядущей смертью, находя в ней благость». Больше мы особо и не знаем. Идет ли речь о том же «несказанном блаженстве», которое он ощущал после падения с лошади, или о чем-то другом? Казалось ли Монтеню, что он мог бы пожить еще несколько лет?

За нашим страхом смерти стоит не только тревога, но и жадность. Мы хотим пожить еще несколько дней, еще несколько лет, а получив по счастливой случайности эти дни или годы, начинаем требовать еще. Зачем? — удивлялся Монтень. Все дни похожи друг на друга: «Нет ни другого света, ни другой тьмы. Это солнце, эта луна, эти звезды, это устройство вселенной — все это то же, от чего вкусили пращуры ваши и что взрастит ваших потомков». Когда придет мое время, надеюсь, слова Монтеня меня поддержат.

«Нет уж, — возражает Мишель. — Здесь нужны не мои слова, а твои». Не бывает откровений с чужой подачи. Чужие истины все равно что чужое нижнее белье. Не подходят и вызывают раздражение. Либо понимаешь что-то сердцем, либо не понимаешь вовсе. Живи так, будто жизнь — не экзамен с одинаковыми вопросами для всех, а, как у Ганди, — один огромный эксперимент. Цель такой личной, прочувствованной лично философии — не абстрактное знание, а живые истины; не знание чего-то, а просто знание. Между тем и другим — огромная разница. Пример первого случая: я знаю, что любовь — очень важное человеческое чувство, к тому же полезное для здоровья. Пример второго — я знаю, что люблю свою дочь.

Вот суть философии Монтеня: верь себе. Верь своему опыту. Верь и своим сомнениям. Пусть они ведут тебя по жизни и приведут на порог смерти. Всегда умей удивляться — другим и самому себе. Щекочи себя! Будь открыт возможности возможностей. И ради бога, добавляет Монтень, вторя своей соотечественнице Симоне Вейль: будь внимателен.

* * *

Вернувшись в отель из башни Монтеня, я хватаю блокнот и ручку, собираясь описать то, что я увидел. Напрасно. Ничего. Я не был достаточно внимателен.

— Твою ж мать, — произношу я вслух.

— Дай лист бумаги, — отзывается чей-то голос.

Кто это сказал? Голос доносится из дальнего угла комнаты. Голос знакомый.

— Соня?

— Ну пап, дай бумаги.

Она вышла из оцепенения. Передаю ей лист бумаги и карандаш, и она начинает что-то писать и рисовать. Через пять минут возвращает мне листок.

Я разеваю рот. Она весьма точно изобразила башню Монтеня, во всех подробностях и с подписями типа «окно номер два» и «старое седло номер три». Я-то думал, что ей в башне было скучно и она мысленно отключалась от этой реальности. В который раз напоминаю себе: всегда подвергай сомнению предположения.

Спустя несколько дней Соня вручила мне еще один лист — с переводом фраз, вырезанных на балках в башне Монтеня. Внимание сразу привлекает одна из цитат — слова греческого философа Секста Эмпирика: «Это возможно и это невозможно».

Я долго смотрю на эту фразу. Она из тех философских загадок, которые либо невероятно мудры, либо невероятно нелепы. Или и то и другое. Я решаю попробовать испытать ее, разгадать на монтеневский лад. Взяв стариковскую ручку, я пишу в стариковском блокноте:

Невозможно, чтобы нас чему-то научил француз из XVI века, мающийся животом и чесоткой в ухе. И это возможно.

Невозможно поехать во Францию с капризной тринадцатилеткой и не поехать крышей — да еще и кое-что понять о жизни и смерти. И это возможно.

Невозможно взглянуть в лицо смерти — да и жизни — бесстрашно и честно. И это возможно.

По крайней мере, так мне кажется. А что я знаю?

Эпилог

Прибытие

Время: 17 часов 42 минуты. Поезд красной линии метро, следующий из Вашингтона, с вокзала «Юнион», в Силвер-Спринг, штат Мэриленд. Я еду домой.

Знать что-то вдоль и поперек — не обязательно значит относиться к этому свысока. Однако острота восприятия притупляется. Становится трудно видеть красоту того, что вокруг тебя, слышать музыку своего дома. Так и подмывает винить во всем окружающую реальность. Лично я так и делаю. Вашингтонское метро — не чета швейцарскому. Ни тебе видов на Альпы, ни всего прочего. Лишь потная спина слишком близко стоящего попутчика. Меня окружают шопенгауэровские дикобразы с растопыренными иглами, они то ближе, то дальше. То ближе, то дальше. Но если я хоть чему-то научился в своем путешествии — так это тому, что восприятие есть вопрос нашего выбора. Мир — мое представление. Так пусть это будет представление о хорошем!

* * *

Выхожу из поезда и иду несколько кварталов пешком. Не прогуливаюсь, как Руссо, не фланирую, как Торо. Моя походка — торопливый шаг жителя пригорода, работающего в центре.

Стоя на перекрестке, жду сигнала для пешеходов. Выдержать двадцать секунд без внешних стимулов я никак не могу, поэтому лезу за смартфоном. Одно неловкое движение (я не был внимателен!) — и телефон вываливается из рук прямиком на тротуар, экраном вниз. Ах ты пропасть!

Экран, разумеется, разбился. В левом верхнем углу — эпицентр, из которого паутиной расходятся трещины. Торчат острые стеклышки.

Пытаюсь написать жене, но меня хватает лишь на несколько букв — пальцы сразу расцарапываются в кровь. Есть люди, умеющие хладнокровно переживать мелкие жизненные неприятности. Я, как вы уже догадались, не из их числа. Разбитый экран, решаю я, — это знак. И знак дурной. Шансы, что телефон приземлится экраном вниз, были пятьдесят на пятьдесят. И вот пожалуйста. Все ясно. Вселенная ополчилась на меня. Раздолбанный телефон паровозом тащит за собой вагоны тоски и тревожности. Разбитый телефон — разбитая жизнь. Вот она, шопенгауэровская Воля, поглощающая на своем пути все, в том числе и меня. Где же моя, как говорил Торо, «доля бесконечности»?

Еще несколько минут я хмурюсь, ругаюсь, пытаюсь загуглить «разбитый экран» с разбитого телефона. Целый литр крови потерял, наверно.

А потом, к своему великому удивлению, я останавливаюсь. Это не Великая пауза Сократа — лишь небольшая передышка, — но это уже кое-что. За паузой следуют вопросы, а за ними — изумление.

Я удивляюсь, почему я несколько лет подряд насыщал себя животворящей мудростью четырнадцати выдающихся мыслителей человечества, но мне ни разу не пришло в голову обратиться к ним за помощью. Если философия не поможет мне преодолеть эту крохотную неприятность — какой вообще от нее прок?

И вот я слышу голоса. Успокаивающие. Упрекающие. Мудрые. Сократ призывает остановиться и поставить под вопрос собственные предположения. Я исхожу из допущения, что смартфон необходим мне для счастья, для эвдемонизма, но так ли это? Как и множество других людей, я стремлюсь быть со всеми на связи и как можно оперативнее, но редко задаю себе вопрос — так ли они безусловно хороши, связь и оперативность? Я ведь не знаю этого наверняка, напоминает Сократ. Такая ли это катастрофа — гибель смартфона? Может быть. А может быть, и нет.

Эпикур на мою так называемую неприятность плюнул бы и растер. Телефон не относился ни к естественным, ни к необходимым удовольствиям. Так и черт с ним! Сэй-Сёнагон напомнит, что телефон, словно цветение вишен, не вечен. Прими это. Порадуйся этому. Стоики, само собой, абсолютно безжалостны. Умей я предвосхищать зло, я бы эту ситуацию предвидел. Мне неподвластны события, которые привели к потере телефона, но свою реакцию я контролировать могу. Могу поддаться «предэмоции» или нет. Могу злиться или нет. Выбор за мной.

Выше нос!

Так много голосов. Того и гляди заглушат мой собственный. Я укрываюсь в кофейне. Ничего особенного, кофейня достаточно хорошая. Собрав про запас несколько «мимолетных моментов» Торо — так он называл эти блуждающие обрывки времени, — я задумчиво смотрю на разбитый экран. Не пристально всматриваюсь, а пытаюсь посмотреть по-другому. С одного угла, с другого. Не столько рассматриваю разбитый телефон, сколько говорю с ним. Когда рассматриваешь, неизбежно ведешь диалог, — как правило, банальный, но порой беседа возвышается до уровня поэзии. Для человека вроде Торо, виртуозно владеющего языком взгляда, жизнь — одно сплошное стихотворение.

Пара минут — и я вдруг вижу (пусть это прозвучит дико) произведение искусства. Не такое, чтобы хоть сейчас в музей, но все же искусства. Осколки образуют фигуры и узоры — треугольники, прямоугольники, ромбы. Разбитое стекло напоминает мне увиденный когда-то витраж из флорентийской церкви. Красота непреднамеренно расцветает прямо у меня на глазах.

Я кладу телефон — мой прекрасный, мой разбитый телефон — в карман и бреду домой, испытывая благодарность за пережитый только что визуальный поэтический опыт. Это не вполне стихотворение. Быть может, лишь одна строфа, но я согласен и на нее. Вот она, моя доля бесконечности.

Что изменилось? Не телефон. Он по-прежнему разбит вдребезги. И не законы природы. Они непреложны. Изменился мой диалог с самим собой. Начав мыслить иначе, я смог иначе видеть. Лишь крошечное изменение угла зрения — предельно мизерное, — но, как замечает Сэй-Сёнагон, в малом — великая сила и великая красота.

Я иду, и вдруг из гула голосов выделяется один. Он не говорит. Он кричит! Это Ницше. Он напоминает, что мне предстоит пройти по этой улице снова и снова. Я вновь сделаю неловкое движение, и телефон упадет — опять экраном вниз. И так до бесконечности. Я снова порежу пальцы, буду злиться, и так — вечность напролет. «Готов ли ты с этим жить? — спрашивает он. — Готов ли ты полюбить это?»

Я иду дальше, и ко мне приходит ответ. Два кратких слова — чужих, но знакомых, нелепых, но разумных, — и они реальнее реального. Da capo.

Еще, еще!

Благодарности

Философия, считал Сократ, есть коллективная деятельность. Теперь я понимаю, что создание книги по философии — тоже. Во всех путешествиях, от Нью-Дели до Нью-Йорка, я встречал людей — друзей и незнакомцев, — даривших мне вдохновение, поддержку и помощь. Я глубоко благодарен каждому из них.

На заре моего исследования мне помогли профессора Стэнфорда Кен Тэйлор и Роб Райх, любезно уделив мне время и поделившись своей мудростью. Впоследствии Тим Ле-Бон за обедом в Нью-Йорке стал моим проводником в мир древних стоиков, а Роб Колтер любезно согласился принять меня в «Лагерь стоиков» в вайомингских лесах. В Конкорде, штат Массачусетс, я имел счастье много беседовать о Генри Торо с Ричардом Смитом, Майклом Фредериком и Томом Блэндингом. Профессор Нью-Йоркского университета Мосс Робертс просветил меня относительно Конфуция.

Друзья ждали меня и за границей — в Париже, за кофе с круассанами, со мной делились философскими озарениями Гюнтер Горан и Катрин Монне. В Афинах мне посчастливилось преломить хлеб с гениальным Брэди Кислингом, а также парой выдающихся эпикурейцев — Христосом Япиджакисом и Элли Пенса. В Швейцарии меня провел по следам Руссо Роланд Кер, а по следам Ницше — Петер Филльвок. В Японии мне помогала советами, переводила мне, а также составляла чудесную компанию прекрасная Дзюнко Такахаси.

Писателям, как и философам, требуется место, где можно размышлять и писать. Благодарю за такую возможность Центр творческих искусств штата Вирджиния. В Нью-Йорке мне любезно предоставили комнату, а также саке и свою дружбу Дэвид и Эбби Снодди.

Без устали трудились мои референты Элисон Райт и Алек Сигел. Именно они помогали мне устроить встречу в нужном месте с нужным человеком, а также порой обнаруживали потаенные философские сокровища. Джон Листер и Джош Хоровиц, прочтя первые черновики этой книги, поделились со мной ценными соображениями.

Разумеется, не меньше я ценю моральную поддержку со стороны друзей и незнакомцев. Наша неформальная писательская тусовка — Writers Who Lunch — обеспечила питательную диету из поддержки и карри. Когда ветра моих сомнений разгонялись до штормовой силы, меня удерживали на месте друзья — Стефан Гюнтер, Лиза Голдберг, Лора Блуменфелд и Джеки Лайден. Особый привет я шлю своему болгарскому издателю и другу Нейко Генчеву, который кропотливо перевел мои тексты и подарил мне так много читателей из своей страны.

Литагент Слоун Харрис верил в мой замысел с самого начала и никогда не отказывал мне в поддержке. Я благодарен ему и за это, и за мудрые советы, полученные мной. Особо я обязан Бену Лёнену — моему редактору из Simon & Schuster’s Avid Reader Press — за то, что он верил в меня и мою книгу, а острейшим кинжалом своего редакторского мастерства пользовался искусно и с неизменной доброжелательностью. Кэролин Келли из Avid Reader умело провела мою рукопись по всем замысловатым этапам издательского процесса. Спасибо Джонатану Карпу, президенту и владельцу издательства Simon & Schuster, — за то, что он Джонатан Карп.

Огромное спасибо моей дочери Соне. Она терпела мои отъезды и бесконечные назойливые философские вопросы. Всегда была прекрасным компаньоном в поездках, пусть мы и не всегда делали то, чего хотелось бы ей. Она моя главная героиня, моя муза. Эта книга посвящена и ей тоже.

В любви философам обычно не везет. А вот я — невероятный счастливчик. Шэрон, моя жена, была рядом абсолютно всегда. Она читала наброски самых первых страниц, а ее любовь и поддержка дарили мне второе, третье, четвертое дыхание. Без нее этой книги не было бы.

Об авторе

Эрик Вейнер — выдающийся журналист, автор книг, публичный лектор. Этот философ-путешественник пишет о том, как встречаются место и мысль. Среди его книг — бестселлеры «География счастья» (на русском языке издана под названием «Как я стал знаменитым, худым, богатым, счастливым собой» в 2018 году) и «География гениальности», а также духовные мемуары «Человек ищет Бога». Эти книги переведены более чем на двадцать языков. Раньше Вейнер работал иностранным корреспондентом National Public Radio, а сейчас постоянно сотрудничает с изданиями The Washington Post, Afar и другими. Проживает в Вашингтоне с женой, дочерью и целой кучей невоспитанных котов и собак.

Примечания редакции

1

Город на границе США и Мексики. — Прим. ред.

2

Считается, что автострады в Южной Калифорнии представляют серьезную угрозу для обитающих неподалеку диких животных, в первую очередь для койотов и рысей, поскольку до неузнаваемости меняют привычную хищникам среду обитания. — Прим. ред.

3

Американский естествоиспытатель, писатель, защитник дикой природы. — Прим. пер.

4

Игровой автомат, чрезвычайно популярный в Японии. — Прим. ред.

5

Буквально: «За два бакса». — Прим. ред.

6

Традиционная британская выпечка. — Прим. ред.

7

Отрывок из книги «Долгий путь» Бернарда Муазье, участника первой в мире кругосветной яхтенной регаты. — Прим. ред.

8

Если точнее, терпимость звучит чуть иначе — совланут, но исходный корень один. — Прим. пер.

9

Кофейными ложечками свою жизнь измерял поэт Томас Стернз Элиот. — Прим. ред.

10

От to lose — «терять». — Прим. пер.

11

Намек на фразу «Отчаянные времена требуют отчаянных мер». — Прим. пер.

12

Или, в данном случае, «предмет зависти», «лакомый кусочек». — Прим. пер.

13

Так называют привычку современных мужчин сидеть в общественных местах с широко расставленными ногами. — Прим. пер.

14

Традиционные закуски к чаю, подающиеся обычно до основного блюда. Название можно перевести как «то, что трогает сердце». — Прим. ред.

15

Разновидность арабики, один из самых дорогих сортов кофе в мире. — Прим. ред.

16

Манера прекращать общение с человеком, просто игнорируя его сообщения и другие попытки связаться. От ghost — «привидение». — Прим. пер.

17

Фамилия Weiner созвучна глаголу to whine — «ныть». — Прим. пер.

18

Аллюзия на стихотворение Дилана Томаса «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы». — Прим. ред.

19

В оригинале dadsplain — аналог термина mansplaining, относящегося к ситуации, когда мужчина свысока объясняет женщине вещи, в которых якобы разбирается лучше. — Прим. пер.

20

Eyeball и awesome соответственно. — Прим. пер.

21

Есть мнение, что все дело в созвучии фамилии Beauvoir и английского beaver — «бобер». — Прим. пер.

Примечания

1

Цит. по: Gyles Brandreth, ed., Oxford Dictionary of Humorous Quotations (Oxford, UK: Oxford University Press, 2013), 84.

2

William Irvine, A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy (New York: Oxford University Press, 2009), 13.

3

Maurice Merleau-Ponty, The Phenomenology of Perception, trans. Donald Landes (New York: Routledge, 2012), XXXV.

4

Daniel Klein, предисл. к кн. Epicurus: The Ancient Art of Stoic Joy (New York: Penguin, 2012), VIII–IX.

5

Robert Solomon, The Joy of Philosophy: Thinking Thin versus The Passionate Life (New York: Oxford University Press, 1999), 10.

6

И Марк, и я — последователи португальского поэта Фернанду Пессоа. «Суть моих желаний проста: проспать всю жизнь» — так писал он. The Book of Disquiet, trans. Richard Zenith (New York: Penguin, 2002), 428.

7

Камю о самоубийстве: Albert Camus, The Myth of Sisyphus and Other Essays, trans. Justin O’Brien (New York: Vintage, 1983), 3.

8

David Hume, A Treatise of Human Nature (New York: Penguin, 1985), Book III, Part I.

9

Frank McLynn, Marcus Aurelius: A Life (Cambridge, MA: Da Capo Press, 2009), 21.

10

Там же, 251.

11

Cреди исследователей нет единогласного мнения о том, не принимал ли Марк опий. Возможно, у него даже была аддикция. См.: Thomas Africa, «The Opium Addiction of Marcus Aurelius», Journal of the History of Ideas 22, no. 1 (1961): 97–102.

12

Название книги точнее было бы перевести не «Размышления», а «К самому себе».

13

Gregory Hays, пред. к кн. Marcus Aurelius, Meditations (New York: Penguin, 2002), xxxvii.

14

Pierre Hadot, Philosophy as a Way of Life (Oxford, UK: Blackwell), 251.

15

Когда-то я считал, что английское выражение train of thought — буквально «поезд мыслей» — появилось в эпоху развития железнодорожного транспорта. Но нет. Автор его — английский философ Томас Гоббс, и сформулировал он это выражение в 1651 году, более чем за столетие до того, как была проложена первая железная дорога.

16

Jacob Needleman, The Heart of Philosophy (San Francisco: Harper & Row, 1982), 7.

17

Peter Kreeft, Philosophy 101 by Socrates (San Francisco: Ignatius Press, 2002), 25.

18

Пожалуй, самым известным из тех, кто этим занимался, можно назвать буддийского монаха XV века по имени Друкпа Кюнле. Свой член он называл «вспышкой сияющей мудрости». Именно он, как говорят, первым в Бутане начал рисовать на домах фаллосы, чтобы отогнать злых духов. Что не теряет популярности и сегодня.

19

Needleman, The Heart of Philosophy, 153.

20

Там же, 153.

21

Karl Jaspers, The Great Philosophers (New York: Harcourt, Brace, 1957), 31.

22

Carl Sagan, The Demon-Haunted World: Science as a Cradle in the Dark (New York: Ballantine, 1996), 323.

23

Цит. по: Paul Johnson, Socrates: A Man for Our Times (New York: Penguin, 2002), 81–82.

24

Solomon, The Joy of Philosophy, 14.

25

Много веков спустя Ральф Уолдо Эмерсон совершенно справедливо добавил: «Интерес — это семена науки».

26

Цит. по: James Miller, Examined Lives: From Socrates to Nietzsche (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2011), 42.

27

Kreeft, Philosophy 101 by Socrates, 63.

28

Там же, 37.

29

Diogenes Laertius, Lives of the Eminent Philosophers, trans. Pamela Mensch (New York: Oxford University Press, 2018), 71.

30

Karen Armstrong, The Great Transformation: The Beginning of Our Religious Traditions (New York: Random House, 2006), 307.

31

Leo Tolstoy, The Death of Ivan Ilyich, trans. Louise and Aylmer Maude (Bulgaria: Demetra, 1886), 88.

32

Michel de Certeau, The Practice of Everyday Life (Berkeley: University of California Press, 1984), 115.

33

Solomon, The Joy of Philosophy, 76.

34

John Stuart Mill, Autobiography (CreateSpace, 2018), 49.

35

Цит. по: Wolfgang Schivelbusch, The Railway Journey: The Industrialization of Time and Space in the 19th Century (Oakland: University of California Press, 2014), 55.

36

Цит. по: Schivelbusch, The Railway Journey, 58.

37

Robert Louis Stevenson, Robert Louis Stevenson’s Thoughts on Walking (London: Read Books, 2013), 5.

38

Leo Damrosch, Jean-Jacques Rousseau: Restless Genius (New York: Houghton Mifflin, 2005), 4.

39

Joseph Amato, On Foot: A History of Walking (New York: New York University Press, 2004), 257.

40

Maurice Merleau-Ponty, The World of Perception, trans. Oliver Davis (New York: Routledge, 2004), 63.

41

Rebecca Solnit, Wanderlust: A History of Walking (New York: Penguin, 2000), 20.

42

John Ayto, Word Origins: The Secret History of English Words from A to Z (London: A. & C. Black, 1990), 539.

43

Цифра приблизительная. В точности антропологи пока не знают, когда и почему приматы впервые встали на две ноги. Обзор источников можно найти здесь: Erin Wayman, «On Becoming Human: The Evolution of Walking Upright», Smithsonian, August 6, 2012. https://www.smithsonianmag.com/science-nature/becoming-human-the-evolution-of-walking-upright-13837658/.

44

Amato, On Foot, 3.

45

Solnit, Wanderlust, 18.

46

Damrosch, Jean-Jacques Rousseau, 485.

47

Альберт Эйнштейн в интервью Saturday Evening Post от 26 октября 1929 года.

48

Abraham Heschel, The Sabbath (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1951), 17.

49

Kathryn Schulz, «Pond Scum», New Yorker, October 12, 2015.

50

Я еду по фрайбергской ветке. Ее дотянули до Конкорда в 1844 году, за тринадцать месяцев до того, как Торо поселился в хижине на Уолденском пруду.

51

Henry James, Collected Travel Writings: Great Britain and America (New York: Library of America, 1993), 565.

52

Большинство историков сходятся во мнении, что речь идет о битве на Северном Конкордском мосту 19 апреля 1775 года. Именно там в первых сражениях за Лексингтон и Конкорд погибли первые британские солдаты. Но выстрелы, о которых идет речь, прозвучали раньше, в Лексингтоне. Два этих городка по-прежнему оспаривают статус места, где началась Война за независимость США.

53

Цит. по: Sandra Petrulionis, ed., Thoreau in His Own Time: A Biographical Chronicle of His Life, Drawn from Recollections, Interviews, and Memoirs by Family, Friends, and Associates (Iowa City: University of Iowa Press, 2012), xxiv.

54

Фраза «взгляд из ниоткуда» была заимствована современным философом Томасом Нагелем: он поставил ее в заглавие своей книги 1986 года. Впрочем, Торо очевидно понимал, что такое отвлеченное научное наблюдение, и в чем его недостатки.

55

Roger Scruton, Beauty: A Very Short Introduction (New York: Oxford University Press, 2011), 55.

56

Х. Солт, борец за права животных, один из первых биографов Торо. Цит. по: Arthur Versluis, American Transcendentalism and Asian Religions (New York: Oxford University Press, 1993), 135.

57

Житель Конкорда Джозеф Хаммер. Цит. по: Versluis, American Transcendentalism and Asian Religions, 102.

58

Цит. по: Petrulionis, Thoreau in His Own Time, 57.

59

Эта фраза принадлежит Джону Раскину. Торо читал Раскина и высоко ценил его мнение об искусстве видеть. См.: John Ruskin, The Elements of Drawing (Mineola, NY: Dover, 1971), 27.

60

Шотландский физик Джеймс Максвелл, живший в XIX веке. «Глубоко осознанное незнание — предтеча любых новых знаний». Цит. по: Stuart Friedman, «What Science Wants to Know», Scientific American, April 1, 2012.

61

Цит. по: Walter Harding, «The Adventures of a Literary Detective in Search of Thoreau», Virginia Quarterly Review, Spring, 1992.

62

Поскольку свет воздействует на более чувствительную, периферическую часть нашей сетчатки.

63

Торо, мастер видеть, не стремился увидеть все без исключения. Когда один фермер позвал его посмотреть на двухголового теленка, Торо отказался. «Мы живем не для потехи», — заявил он.

64

Словами Витгенштейна: «Глубины таятся на поверхности».

65

Не все философы так его уважали. Кант, к примеру, презирал Herumtappen — «бессмысленное беганье глаз».

66

Не путать с английским поэтом Уильямом Блейком.

67

Nigel Warburton, Philosophy: The Basics (London: Routledge, 1992), 100.

68

Bryan Magee, The Philosophy of Schopenhauer (New York: Oxford University Press, 1983), 164.

69

К концу жизни Шопенгауэра в одной британской газете вышел благосклонный отзыв на сборник его эссе, и очень скоро эта книга появилась на каждом журнальном столике в «приличных» европейских домах. Но слава пришла к нему слишком поздно, и он не успел ею в полной мере насладиться — словно блюдом в ресторане, принесенным с большой задержкой.

70

Цит. по: Julian Young, Schopenhauer (New York: Routledge, 2005), 1.

71

Цит. по: David Cartwright, Schopenhauer: A Biography (New York: Cambridge University Press, 2010), 43–44.

72

Цит. по: Rüdiger Safranski, Schopenhauer and The Wild Years of Philosophy (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989), 53.

73

William Styron, Darkness Visible: A Memoir of Madness (New York: Random House, 1990), 66.

74

Kil-Byung Lim et al., «The Therapeutic Effect of Neurologic Music Therapy and Speech Language Therapy in Post-Stroke Aphasic Patients», Annals of Rehabilitation Medicine 74, no. 4 (2016): 556–62.

75

Helen Thomson, «Familiar Music Could Help People with Brain Damage», New Scientist, August 29, 2012, https://www.newscientist.com/article/dn22221-familiar-music-could-help-people-with-brain-damage/.

76

Философский текст, утверждал Шопенгауэр, должен «походить не на бурный, неудержимый поток, но скорее на швейцарское озеро — столь же прозрачное, сколь и глубокое, и именно в прозрачности выступает его глубина».

77

Magee, The Philosophy of Schopenhauer, 7.

78

Paul Strathern, Schopenhauer in 90 Minutes (Lanham, MD: Ivan R. Dee, 1999), 11.

79

Шопенгауэр к концу жизни стал слышать очень плохо. Сперва оглох на одно ухо, потом и на другое. Исчез столь ненавистный ему шум, но что с того, если вместе с ним стала недоступна и музыка.

80

Lisa Goines and Louis Hagler, «Noise Pollution: A Modern Plague», Southern Medical Journal 100, no. 3 (2007): 287–94.

81

Stephen Stansfeld and Mark Matheson, «Noise Pollution: Non-Auditory Effects on Health», British Journal of Medicine 8, no. 1 (2003): 244.

82

Цит. по: Jeri Quinzio, Food on the Rails: The Golden Era of Railroad Dining (London: Rowan & Littlefield, 2014), 30.

83

Недавно «Амтрак» объявил, что планирует ограничить ассортимент и доступность вагонов-ресторанов. Luz Lazo, «The End of an American Tradition: The Amtrak Dining Car», Washington Post, September 21, 2019.

84

Цит. по: David Cooper, A Philosophy of Gardens (New York: Oxford University Press, 2008), 6.

85

Цит. по: Klein, The Art of Happiness, 82. Надо сказать, что Диоген эти слухи опровергал. «Эти критики сошли с ума!» — писал он.

86

Вот как пишет о нем эпикуреец по имени Филодем. «Не бойтесь богов, не опасайтесь смерти. Нетрудно добиться хорошего, несложно и вытерпеть плохое». Tim O’Keefe, Epicureanism (New York: Routledge, 2010), 6.

87

Там же, 120.

88

Ad Bergsma et al., «Happiness in the Garden of Epicurus», Journal of Happiness Studies 9, no. 3 (2008): 397–423.

89

Hadot, What Is Ancient Philosophy, 115.

90

Цит. по: James Warren, ed., The Cambridge Companion to Epicureanism (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2009), 1.

91

Klein, The Art of Happiness, ix.

92

До появления железных дорог вряд ли кому-то пришло бы в голову почитать в дороге. Новая возможность — читать во время быстрой езды — немедля завладела умами любопытной книжной публики, и к 1840-м годам книготорговцы начали ставить на вокзалах специальные стеллажи. Один из таких назвали «Литература в поездку — для здравого ума и невинного развлечения».

93

Поэт Жан Тортель (Jean Tortel). Цит. по: Francine du Plessix Gray, Simone Weil (New York: Viking Penguin, 2001), 168.

94

William James, The Principles of Psychology (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983), 428.

95

Самое известное из них — так называемый «эксперимент с невидимой гориллой». Психологи Дэниел Симмонс и Кристофер Чабрис предложили испытуемым посмотреть видео, где люди играют в баскетбол, и подсчитать количество сделанных шагов. На середине видео возникает женщина в костюме гориллы, молотит себя по груди характерным жестом и уходит. В результате добрая половина зрителей заявили, что ничего необычного не заметили. Психологи называют такое явление «слепотой невнимания»: мы видим лишь то, что ожидаем увидеть. См.: Christopher Chabris and Daniel Simons, The Invisible Gorilla: How Our Intuitions Deceive Us (New York: Crown, 2009).

96

Mihaly Csikszentmihalyi et al., The Art of Seeing: An Interpretation of the Aesthetic Encounter (Los Angeles: J. Paul Getty Museum, 1990), 19.

97

Цит. по: Mihaly Csikszentmihalyi et al., eds., Optimal Experience: Psychological Studies of Flow in Consciousness (New York: Cambridge University Press, 1998), 220.

98

Francis Bradley, «Is There a Special Activity of Attention?» Mind 11, no. 43 (1886): 305–23.

99

James, The Principles of Psychology, 170.

100

Пример можно найти в работе David Sanbonmatsu et al., «Who Multi-Tasks and Why? Multi-Tasking Ability, Perceived Multi-Tasking Ability, Impulsivity, and Sensation Seeking», PLOS One, January 23, 2013.

101

Alan Allport, «Attention and Integration», in Attention: Philosophical and Psychological Essays, ed. Christopher Mole et al. (New York: Oxford University Press, 2011), 29.

102

Simone de Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter (New York: HarperCollins, 1958), 239.

103

Альфред Мейер (Alfred Meyer). Цит. по: Schivelbusch, The Railway Journey, 189.

104

Цит. по: John Hellman, Simone Weil: An Introduction to Her Thought (Eugene, OR: Wipf & Stock, 1982), 1.

105

Simone Pétrement, Simone Weil: A Life (New York: Pantheon, 1976), 39.

106

Sarah Schnitker, «An Examination of Patience and Well-Being», Journal of Positive Psychology 7, no. 4 (2012): 263–80.

107

Iris Murdoch, The Sovereignty of Good (New York: Routledge & Kegan Paul, 1970), 82.

108

A. Rebecca Rozelle-Stone and Benjamin David, «Simone Weil», Stanford Encyclopedia of Philosophy, March 10, 2018.

109

Pétrement, Simone Weil, 492.

110

Там же, 521.

111

Mary Karr, Twitter: @marykarrlit, 8 июля 2019 г.

112

В отчаянии Хемингуэй писал своему другу Эзре Паунду: «От полного собрания моих сочинений осталось три карандашных наброска ерундовых стихов… немного писем… да пара черновиков статей».

113

Некоторые ученые предпочитают думать, что ноль изобрели раньше — возможно, шумеры или вавилоняне. Обзор разных мнений можно найти здесь: Jessica Szalay, «Who Invented Zero», Live Science, September 28, 2017, https://www.livescience.com/27853-who-invented-zero.html.

114

Louis Fischer, Gandhi: His Life and Message for The World (New York: New American Library, 1954), 149.

115

Смелость его признавали даже враги. «Урок подлинного мужества» — так назывался материал в южноафриканской газете, вышедший после того, как Ганди вынудил правительство Трансвааля отказаться от некоторых требований.

116

Цит. по: Fischer, Gandhi, 28.

117

The Bhagavad Gita, trans. Eknath Easwaran (Tomales, CA: Nilgiri Press, 1985), 53.

118

Rajmohan Gandhi, Why Gandhi Still Matters: An Appraisal of the Mahatma’s Legacy (New Delhi: Aleph, 2017), 133.

119

И придумал не без посторонней помощи. Находясь в Южной Африке, он организовал конкурс в газете Indian Opinion. Чуть скорректировал победивший вариант — так и получилась «сатьяграха».

120

Цит. по: Homer Jack, ed., The Gandhi Reader: A Sourcebook of His Life and Writings (New York: Grove Press, 1956), 250–51.

121

Erica Chenoweth and Maria Stephan, Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Resistance (New York: Columbia University Press, 2011), 9.

122

Вот как конкретно Ганди воспринимал соотношение между своими идеями и геометрией Евклида. «Линия у Евклида не имеет ширины, однако никому еще не удавалось начертить ее и никому не удастся… если евклидова точка, пусть ее тоже не в силах изобразить человеку, обладает непреходящей ценностью, то в моей картине мира тоже такая есть — это залог выживания человечества».

123

Mark Juergensmeyer, Gandhi’s Way: A Handbook of Conflict Resolution (Los Angeles: University of California Press, 1984), 4.

124

Высказывались сомнения в том, действительно ли это были его последние слова. Личный ассистент Ганди Венкита Кальянам около десяти лет назад заявил, что тот такого и вовсе не говорил. Еще позже он говорил агентству «Пресс Траст оф Индиа»: «Я никогда не утверждал, будто Ганди вовсе не взывал к Раме. Я лишь говорил, что не слышал, как он говорил: „О, Рама“…» «Never said ‘Hey Ram’ Weren’t Bapu’s Last Words: Gandhi’s PA», Times of India, January 30, 2018.

125

Человек по имени Чандвани, Цит. по: Manuben Gandhi, Last Glimpses of Bapu, trans. Moli Jain (Agra: Shiva Lal Agarwala, 1962), 253.

126

По вопросу о том, что Конфуций писал, а чего не писал, существуют некоторые разногласия. Большинство ученых полагают, что «Беседы» собрали воедино ученики философа уже после его смерти.

127

Michael Schuman, Confucius: And The World He Created (New York: Basic Books, 2015), 27.

128

Там же, 18.

129

Цит. по: Philip Ivanhoe and Bryan Van Norden, eds., Readings in Classical Chinese Philosophy (Indianapolis: Hackett, 2003), 121.

130

Цит. по: Daniel Gardner, Confucianism: A Very Short Introduction (New York: Oxford University Press, 2014), 27.

131

Adam Phillips and Barbara Taylor, On Kindness (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2009), 105.

132

Цит. по: Paul Goldin, Confucianism (New York: Routledge, 2014), 46.

133

Цит. по: Armstrong, The Great Transformation, 304.

134

Stephen Jay Gould, «A Time of Gifts», New York Times, September 26, 2001.

135

Lara Aknin, Elizabeth Dunn, and Michael Norton, «Happiness Runs in Circular Motion: Evidence for a Positive Feedback Loop Between Prosocial Spending and Happiness», Journal of Happiness Studies 13, no. 2 (2012): 347–55.

136

Одна из самых знаменитых работ Аристотеля называется «Категории». Она идет первой по порядку в «Органоне».

137

Susan Sontag, As Consciousness Is Harnessed to Flesh: Journals and Notebooks, 1964–1980, ed. David Rieff (New York: Farrar, Straus & Giroux, 2012), 217.

138

Умберто Эко в интервью журналу Spiegel, 11 ноября 2009 года.

139

Meredith McKinney, Introduction to The Pillow Book (New York: Penguin, 1997), ix.

140

Сегодня это слово в японском означает «любопытный» или «странный», но во времена Сёнагон это было именно «вызывающий восторг».

141

Yoshida Kenkō, Essays in Idleness, trans. Donald Keene (New York: Columbia University Press, 1998), 3.

142

Donald Richie, A Tractate on Japanese Aesthetics (Berkeley, CA: Stone Bridge Press, 2007), 4.

143

Russell Goodman, «Thoreau and The Body», в книге Торо Importance for Philosophy, ed. Rick Furtak et al. (New York: Fordham University Press, 2012), 33.

144

Ivan Morris, The World of the Shining Prince: Court Life in Ancient Japan (New York: Vintage, 1964), 170.

145

Там же, 187.

146

Там же, 188.

147

Ullrich Haase, Starting with Nietzsche (New York: Continuum, 2008), 25.

148

Hermann Hesse, My Belief: Essays on Life and Art (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1974).

149

Цит. по: Curtis Cate, Friedrich Nietzsche (New York: Overlook Press, 2005), 328.

150

Friedrich Ritschl, Цит. по: Miller, Examined Lives, 326.

151

Stefan Zweig, Nietzsche, trans. William Stone (London: Hesperus), 54.

152

Robert Solomon and Kathleen Higgins, eds., Reading Nietzsche (New York: Oxford University Press, 1988), 4.

153

Иногда называют еще большее количество, а именно 255 168, но это число возможных последовательностей, а не игр самих по себе. См.: Steve Schaefer, «MathRec Solution (Tic-Tac-Toe): Mathematical Recreations (2002)», http://www.mathrec.org/old/2002jan/solutions.html.

154

Как получили такое число — можно прочесть здесь: David Shenk, The Immortal Game: A History of Chess (New York: Anchor, 2007), 69–70.

155

Maudemarie Clark, Nietzsche on Truth and Philosophy (New York: Cambridge University Press, 1990), 270.

156

Итальянский музыкальный термин, означает «с начала» (дословно — «с головы»).

157

Предлагал Альбер Камю в эссе «Миф о Сизифе».

158

Вероятно, подхватив его в борделе еще в юности.

159

R. J. Hollingdale, ed., A Nietzsche Reader (New York: Penguin, 1977), 11–12.

160

Carl Richard, «The Classical Founding of American Roots», in Daniel Robinson and Richard Williams, eds., The American Founding: Its Intellectual and Moral Framework (New York: Continuum, 2012), 47.

161

Laertius, Lives of the Eminent Philosophers, 314.

162

Цит. по: Donald Robertson, Stoicism and The Art of Happiness: Practical Wisdom for Everyday Life (New York: McGraw-Hill, 2013), vii.

163

См.: James Stockdale, Thoughts of a Philosophical Fighter Pilot (Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1995).

164

A. A. Long, From Epicurus to Epictetus (New York: Oxford University Press, 2006), 379.

165

Как говорит Уильям Ирвин, «предоставлю стоикам воображать, будто отказ от удовольствия может быть приятен». Irvine, A Guide to the Good Life, 117.

166

Seneca. Цит. по: Antonia Macaro, «What Can The Stoic Do for Us», in Patrick Ussher, ed., Stoicism Today: Selected Writing I (Stoicism Today, 2014), 54.

167

Цит. по: Irvine, A Guide to the Good Life, 154.

168

Цит. по: William Stephens, «A Stoic Approach to Travel and Tourism», Modern Stoicism, November 24, 2018, https://modernstoicism.com/a-stoic-approach-to-travel-and-tourism-by-william-o-stephens/.

169

Эпиктет скончался в 135 году нашей эры. Скорбящие поклонники называли его «другом бессмертных». При жизни он вдохновил римского императора. Впоследствии — также Шекспира, а еще стал предтечей одного из направлений в психотерапии, когнитивно-поведенческой терапии, практикуемой и сегодня. Неплохо для бывшего раба!

170

Jan Baars, Aging and The Art of Living (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2012), 52.

171

Цит. по: Claude Francis and Fernande Gontier, Simone de Beauvoir: A Life, a Love Story (Paris: Librairie Académique Perrin, 1985), 359.

172

Francis and Gontier, Simone de Beauvoir, 198.

173

Marcus Cicero, How to Grow Old: Ancient Wisdom for The Second Half of Life, trans. Philip Freeman (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016), 11.

174

Martha Nussbaum and Saul Levmore, Aging Thoughtfully: Conversations About Retirement, Romance, Wrinkles & Regret (New York: Oxford University Press), 19.

175

Jean-Paul Sartre, Being and Nothingness, trans. Hazel Barnes (New York: Washington Square Press, 1992), 101.

176

Опасаясь, что Бовуар покончит с собой, друзья не оставляли ее одну. Физически ей тоже было плохо. Целый месяц она провела в больнице с пневмонией и циррозом печени, последнее — в результате многолетней привычки крепко выпивать. При выписке Бовуар пообещала вести исключительно здоровый образ жизни и отказалась от всех пороков — кроме шотландского виски и водки. «Они нужны мне», — заявила она. Сильви тайком разбавляла ее виски водой — как когда-то сама Бовуар делала для Сартра.

177

Цит. по: Deirdre Bair, Simone de Beauvoir: A Biography (New York: Touchstone, 1990), 588.

178

Цит. по: Wayne Booth, ed., The Art of Growing Older: Writers on Living and Aging (Chicago: University of Chicago Press, 1992), 159.

179

Camus, The Myth of Sisyphus and Other Essays, 54.

180

Bertrand Russell, «How to Grow Old», in Portraits from Memory and Other Essays (Nottingham: Spokesman Books, 1995), 52.

181

Многие из знакомых мне философов хорошо проиллюстрировали бы собой этот тезис. Особенно — Торо. Словами писателя Уильяма Кейна, «он упорно вел дневник, пока не вмешалась тяжелая болезнь, и даже на смертном одре он не прекратил писать. Дополнял свой календарь наблюдений за цветами и кустарниками, составлял списки птиц, делал подборки дневников, составлял из них статьи». William Cain, ed., A Historical Guide to Henry David Thoreau (New York: Oxford University Press, 2000), 4.

182

В одном таком побоище погибло десять тысяч протестантов. Тогда и родилось слово massacre — от старофранцузского названия бойни.

183

Он играл в так называемый курт-пом, или короткий теннис, предшественник современного тенниса, где использовался довольно тяжелый мяч. И все же. Убило теннисным мячиком!

184

Точнее, «Que sçay-je», на среднефранцузском, языке Монтеня.

185

Henry Miller, The Wisdom of the Heart (New York: New Directions, 1960), 77.

186

Смертельно раненный пулей наемного убийцы, премьер Израиля Ицхак Рабин тоже произнес что-то подобное: «Не волнуйтесь. Все совсем не плохо. Правда, не так уж и плохо», — и вскоре его не стало. Patrick Cockburn, «Assassin ‘Told Guards Bullets Were Fake’» The Independent, November 8, 1995.

187

Цит. по: Pierre Hadot, What Is Ancient Philosophy? (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002), 196.

Content

Эрик Вейнер
Философский экспресс
Уроки жизни от великих мыслителей

Введение

Отправляемся в путь

Часть первая. Рассвет

1. Вставать с постели, как Марк Аврелий

2. Удивляться, как Сократ

3. Гулять, как Руссо

4. Видеть, как Торо

5. Слушать, как Шопенгауэр

Часть вторая. День

6. Радоваться, как Эпикур

7. Обращать внимание, как Симона Вейль

8. Сражаться, как Ганди

9. Быть добрым, как Конфуций

10. Ценить малое, как Сэй-Сёнагон

Часть третья. Вечер

11. Ни о чем не жалеть, как Ницше

12. Справляться с трудностями, как Эпиктет

13. Стареть, как Бовуар

14. Умирать, как Монтень

Эпилог

Прибытие

Благодарности

Об авторе

Примечания редакции

Примечания