Вадим Мальцев

Война глазами участника Парада Победы. От Крыма до Восточной Пруссии. 1941 – 1945

Посвящается той, которая еще девушкой молилась, чтобы ее суженый не погиб на войне и был счастлив в семейной жизни…

Почему я стал писать воспоминания

Каждый раз, когда основные заботы уходят на второй план и появляется возможность расслабиться, я прикрываю глаза, отключаюсь от текущей суеты и невольно попадаю в прошлое, крепко связанное с событиями военных лет и людьми, окружавшими меня. И это прошлое становится тем привлекательнее, чем дальше отдаляется от современности.

Сначала это происходило со мной сравнительно редко – иногда ночью, при плохом сне, иногда во время дремоты в вагоне метро, иногда дома в свободные от домашних дел вечера.

Однако сейчас это желание вспоминать становится мне неподвластным. Оно начинает вызывать какое-то внутреннее беспокойство, как будто связанное с незавершённостью важных дел, душевную неуютность, а иногда провоцирует головную боль. Обширная информация о событиях моих военных лет заставила искать разумное решение, и оно было найдено: перенести воспоминания на бумагу. Так как «бумага всё стерпит», я и начал писать. Эта работа увлекла меня, приятно вытягивала из памяти прошлое, очищала голову, а возможно, и совесть.

К великой радости и удивлению, у меня сохранился дневник военных лет, где записаны мои переживания, некоторые события и другие вещи, которые в то далёкое время мне были небезразличны. Теперь эти записки стали синхронизирующими импульсами моих воспоминаний.

Я решил, что моё изложение должно быть кратким, содержать малоизвестные факты и обязательно быть достоверным. Описывая прошлое, оказываешься, хотя и виртуально, помолодевшим на много-много лет и повторно можешь переживать, иногда по-иному, то, что было когда-то.

Детство и юность

Моё сознательное детство прошло без отца, под присмотром матери, при полной свободе выбора развлечений того сложного времени. Различных развлечений было много, но ещё больше было испытаний, которые приходилось преодолевать для утверждения настоящей дружбы. Например, необходимо было просунуть голову в петлю и испытать смертельную опасность, когда из-под ног выбивали маленькую скамейку и обрезали верёвку. Увлекались изготовлением «зажигалок», заряжаемых серой от спичек, которые, как правило, не выдерживали силы заряда. Хотя я был уже ранен раньше из-за неумелого обращения с патронами, однако из «зажигалок» продолжал стрелять. Мой друг Ляся (Евграф Васильев), преодолев все трудности и испытания нашего детства, стал целеустремлённым, ответственным и очень порядочным человеком. Он был моим настоящим «кровным» другом – мы резали пальцы и «обменивались» кровью. Он нашёл меня после войны, когда был уже вторым или третьим секретарём ЦК КПСС Узбекистана. Наш третий друг не выдержал суровых испытаний детства и умер от заворота кишок. Эти события происходили в Сибири на станции Болотное, недалеко от Новосибирска, где я учился с 3-го по 5-й класс.

С 1937 года в Долгопрудненской средней школе (Московская область) моими друзьями были Миша Белькинд, Мирослав Чумало, Олег Ерофеев, Виктор Платонов, Миша Дулов и другие.

В начале учёбы мы, кроме всего прочего, увлекались чтением книг, старались подражать книжным героям, состояли в ОВВ («Общество весёлых волосатиков»), слушали чтиво Миши: «Лука Мудищев», «Юнкерская поэма» и им подобные произведения. В 9-м и в 10-м классах, с подачи Олега, посещали в Москве секцию борьбы самбо, тренером в которой был Анатолий Аркадиевич Харлампиев. Он был отличный воспитатель и хороший тренер: вырастил не только чемпионов, но и известных, уважаемых людей с высокими учёными степенями. В том числе мне знакомых: Чумакова, Гольберга, Латышева, Гаврилова. Мои борцовские успехи были скромными – за два года посещения тренировок и «открытых ковров» я получил только второй разряд. Зато я понял многое из того, что упорно внедрял в наши детские головы Анатолий Аркадиевич. Я усвоил, что такое хорошо и что такое плохо в нашей сложной реальной жизни, и старался придерживаться хорошего. Помню, как он отучил меня от курения, за один день и на всю жизнь.

Одни из лучших моих детских воспоминаний связаны с Крымом. Для меня Крым не просто полуостров, соединённый с материком перешейками. Он важнее – он часть моей Родины. В этом я убеждаюсь, вспоминая, как я мальчишкой в том краю проводил время в детские годы, как сержантом во время войны защищал его от фашистских захватчиков, как радовался желанной встрече после войны с памятными местами. Переживал я и непонятное для меня волюнтаристское политическое решение – передачу полуострова в состав Украины в 1954 году. Естественна была моя радость – воссоединение Крыма с Россией в 2014 году. Для меня – это сказочная страна, где не бывает холодной зимы, где воздух, наполненный морской влагой и ароматом трав, лёгок и целебен, где зреет чудесный виноград и благоухают розы, есть горы, перевалы, водопады, пещеры и яйлы (платообразные горные гряды).

Впервые мне удалось побывать на крымской земле в городе Севастополе вместе с мамой в 1935 году, накануне моего тринадцатилетия. Видимо, судьбе было угодно, чтобы моё близкое знакомство с местной жизнью и природой помогло в годину войны быть в числе защитников этой исторической земли и остаться живым.

Мы приехали в город русской славы в общем вагоне поезда из Москвы. Билет на поезд мама получила за работу зубным врачом в железнодорожной больнице, расположенной около Савёловского вокзала. А жили мы в это время не очень далеко от платформы Долгопрудная в посёлке Котово, рядом с обширной дворянской усадьбой Кузнецовых.

В Севастополе на площади, где стоит памятник адмиралу П.С. Нахимову, размещался Дом колхозника. В одной из комнат этого дома мы ночевали за небольшую плату, пока знакомились с городом. Прежде всего, нас удивила грандиозная батальная панорама «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.» в Крымскую войну, написанная художником Ф.А. Рубо (1856–1928 гг.). Поражали её масштабы и реалистичность происходившего на Мамаевом кургане – главной тактической высоте Севастополя. Панорама была открыта 14 мая 1905 года одновременно с завершением строительства памятников защитникам города, в том числе Нахимову, Корнилову, Тотлебену.

Мы были очарованы видами портового города, его достопримечательностями: Приморским бульваром, ансамблем Графской пристани. Запомнился морской музей с корабельными орудиями и макетами известных боевых парусников прошлого. Конечно, я любовался кораблями и всем тем, что плавало по заливу. Запомнились некоторые названия больших кораблей: «Парижская коммуна», «Красный Кавказ», «Коминтерн». Внимательно разглядывал канонерские лодки, которые зачем-то подходили близко к берегу.

Мне, любопытному мальчишке, понравились моряки, заполнявшие по вечерам бульвар и набережную. В центре города в это время звучала музыка духовых оркестров, всюду слышались танцевальные мелодии. Поведение военных моряков, морская форма, её особенности удивляли и восхищали меня. Я впервые обратил внимание на брюки клёш, отсутствие ширинки и застёжки на передке этих брюк. Меня поражали красивые золотистые надписи на ленточках бескозырок молодых моряков, их особая выправка. Конечно же мне захотелось стать моряком, плавать на кораблях по морям и океанам. Однако моя детская мечта не сбылась.

В городе продавалось много фруктов, которыми мы лакомились с большим удовольствием. Гроздья спелого винограда, золотистые, мягкие груши, крымские яблоки привлекали своим вкусом и сочностью.

Как я уже упомянул, мы спали на чистых постелях Дома колхозника в обширной, но почему-то душной комнате. Рядом с нами стояла кровать очень разговорчивой, интересной женщины, которая знала всё про ядовитых насекомых южных стран. Она поймала на стене нашей комнаты страшную сколопендру, которая славится своими ядовитыми и болезненными укусами, хотя они не смертельны. Ещё к ядовитым крымским насекомым, как она сказала, относятся фаланга, паук каракурт и пауки тарантулы. Вот что я записал тогда в своей тетрадке:

«Сколопендра – многоножка чёрно-зеленоватого цвета с бронзовым отливом, с рыже-жёлтыми крепкими ногами и головой. Бывает длиной до 10 см. Не путать с многоножкой-мухоловкой.

Фаланга, или сольпуга, – ядовитое паукообразное существо серо-желтоватого цвета, с длинными ногами. Размер 2–6 см.

Каракурт – небольшой паук чёрного цвета с красными точками на брюшке у самца. Насекомое ночное. Самка ядовита во время брачного периода, наступающего в середине лета. Размер – около двух сантиметров.

Тарантул – крупный паук с ногами, окрашенными кольцеобразно в серый и чёрный цвета. Самка вдвое крупнее самца, достигает 3,5 см. Поедает его после спаривания. Укус болезненен, но не опасен».

После увлекательных рассказов соседки я каждый вечер осматривал спальное помещение нашего общежития, но ядовитых крымских насекомых не находил. И в дальнейшем я избежал опасных встреч с этими ядовитыми существами. Страшней и подлей этих тварей оказались фашисты, с которыми мне довелось повстречаться в 1941–1942 годах на незабываемых дорогах отступления и на аэродромах Крыма. А в 2014 году появились более страшные твари среди украинских националистов, уничтожающие мирных людей.

Домой мы приехали очень довольными первым знакомством с тёплым Крымом. Мечтали о новых встречах, но в следующем году мне пришлось ехать одному, без мамы. На летние каникулы в Крым меня пригласила мамина младшая сестра, тётя Шура. Она работала врачом в санатории или в доме отдыха Московского военного округа, в местечке под названием Кизилташ. Впервые я приехал самостоятельно на поезде из Москвы в город Феодосию. Там сел в открытый южный автобус и доехал до татарского села Отузы, где меня с подводой и возчиком встречал двоюродный брат Лёва. Это был Лев Владимирович Белов, мой одногодок. Дорога, по которой нас везла татарская лошадка, постоянно поднималась в гору, была каменистой. Окружающие горы были покрыты кустарником, деревьями и пышной травянистой растительностью. Подъезжая к санаторию, Лёва показал на два мутных пруда или озерца и сказал, что в них водится много черепах и лягушек, которых легко ловить и с ними можно играть. Здание санатория прикрывалось крупными деревьями, поэтому среди гор и лесистой местности казалось не особенно большим. Хотя в нём размещались кабинеты врачей, палаты отдыхающих военнослужащих и другие служебные помещения. Как я узнал позже, здесь в VII веке была резиденция архиепископа Сурожского Стефана, потом большой известный монастырь, который просуществовал до 1923 года.

В уютной столовой нас с Лёвой поджидали с нетерпением его мама – моя тётя Шура и младший брат Юра, так как уже начинало смеркаться. Некая забота была заметна на лицах обслуживающего персонала, периодически заглядывающих через проёмы дверей. После вкусной еды энергичный Лёва предложил посетить пещеру разбойника Алима, расположенную в ближайшей горе, рядом с корпусом санатория. Однако выходить из помещения нам запретили, не объяснив причины.

Утром Лёва реализовал свою задумку. Мы втроём забрались по мокрой земле в пещеру из красного крымского известняка, с высоким потолком, широким входом и глубиной метров пятнадцать. Там было сухо. По вечерам появлялись летучие мыши. В дождливую погоду мы играли в пещере в различные игры, в том числе в домино и карты.

О благородном разбойнике Алиме, его жизни в Крыму, обитании в этой карстовой пещере ходило много легенд и рассказов. Они мне не запомнились, возможно, из-за схожести сюжетов и их повторяемости. В памяти сохранились такие понятия, как справедливость, свобода и любовь к красавице Рахиль. А ещё запомнились рассказы про зарытые разбойником клады вблизи его пещеры, которые мы с нетерпеливой надеждой старались обнаружить. С этой целью, но не каждый день мы со щупами из толстой проволоки ходили по ближайшим горам, покрытым лесом и травянистой растительностью. Там искали клад, собирали кизил, обжигаясь колючей шайтан-травой. Её прикосновения были болезненными и долго раздражали кожу. Наши поиски клада закончились безрезультатно, но надолго сохранились в детской памяти.

Целительный крымский воздух и длительные прогулки по горам укрепили наше здоровье, чему родители были очень рады. Была запланирована поездка к морю, на Южный берег Крыма. Для этого энергичная тётя Шура договорилась работать главным врачом в другом санатории Московского военного округа, расположенном в городе Судаке. Этот город известен хорошим климатом, пляжем, памятниками природы и истории, заповедными местами Карадаг и Новый Свет, элитными виноградниками. Место знаменито развалинами Генуэзской крепости XIV века с массивными стенами и боевыми башнями.

В то лето мы жили на самом берегу Чёрного моря на территории дачи армянского композитора А.А. Спендиарова, в аккуратной сараюшке, где на полу могли разместиться четыре или пять человек. Посредине тесного двора росло огромное тенистое дерево, вокруг которого была фигурная лавка. Там мы играли в настольные игры и прятались от горячего южного солнца. С восторгом и удовольствием купались в море и загорали под присмотром взрослых. Иногда гуляли по окрестностям города, посещали заповедные места, другие санатории, где смотрели кинокартины. Иногда играли около развалин Генуэзской крепости. Впечатляли огромные элитные виноградники, посаженные ещё князем Л.С. Голицыным на кремневых почвах долины. Плантации охранялись сторожами на лошадях, кажется татарами. Запомнилась интересная поездка в город Феодосию. Там знаменитая картинная галерея была создана старожилом этого города художником-мари-нистом И.К. Айвазовским. В дар городу Иван Константинович передал около пятидесяти картин, а всего написал за свои 83 года около шести тысяч полотен. Да ещё каких! На меня его картины, связанные с морем и кораблями, всегда производят особое впечатление. Это мой любимый художник.

Особое внимание картинам, собранным в галерее, уделял мой младший брат Юра. Возможно, его раннее увлечение картинами известных художников позволило ему глубже понять и ощутить красоту природы и всей человеческой жизни. Позднее он сумел отобразить в своём творчестве суровую правду жизни в блокадном Ленинграде, а затем в картинах зрелого мастера показать красоту русской природы и людей, его окружающих. Есть среди картин моего брата незабываемые пейзажи Крыма. Юрий Владимирович Белов – ленинградский художник, известный российский мастер живописи, почётный гражданин города Валдая.

Два последних лета перед окончанием средней школы Лёва, Юра и я отдыхали в Алуште. Там тётя Шура работала также главным врачом в санатории Московского военного округа. Располагался он на пригорке, близко к морю, рядом с дорогой, идущей в дачный посёлок Рабочий (Профессорский) Уголок. Так как море было рядом, а вода всегда тёплая, мы много плавали и ныряли с открытыми глазами, доставая красивые камушки и ракушки с морского дна. Часто купались с местными девочками, которые плавали и ныряли лучше нас и были более загорелыми.

Родители купили нам теннисные ракетки, и мы с Лёвой учились играть на корте. Играли много, но серьёзных результатов не достигли. Зато в игре на бильярдном столе мы научились успешно забивать шары в лузы и играли наравне со взрослыми отдыхающими. Мне нравилась эта игра из-за обдумывания выбора нужного шара, определения направления и силы удара кием, а также предварительной оценки расположения шаров после возможного удара. Хорошие игроки говорили: ошибёшься на миллиметр – в лузу не попадёшь. А ещё учили: хочешь выиграть, не подставляй шары противнику. Мол, здесь думать нужно больше, чем при игре в шахматы.

Часто наведывались в миндальные рощи, где сбивали орехи с деревьев самыми различными способами. Ходили по ближайшим горам: Демерджи, Чатырдаг, Кастель. Гора Чатырдаг славится карстовыми формами рельефа. Там насчитывается около 400 карстовых колодцев, шахт и пещер. Глыба известняковой горы напоминает прямоугольный громадный шатёр высотой 1525 метров. По горам ходили без проводников, руководствуясь информацией, полученной от экскурсоводов санатория. Спускались в попадавшиеся там пещеры. Наибольшее впечатление было получено от посещения пещеры Тысячеголовой. Усердно искали какую-нибудь голову, которые где-то затаились. Кругом была сырость, грязь, сталактиты и сталагмиты, настенные драпировки и другие натечные известняковые образования. Из таких походов приходили очень уставшими, но довольными. Несколько раз плавали на двухпалубном пароходике в Ялту, на экскурсию. И каждый раз экскурсанты, для обзора живописного берега, собирались на правой верхней палубе в таком количестве, которое реально могло привести к опрокидыванию судна. Команда судна принимала различные экстренные меры, которые нам казались весьма жёсткими.

Некоторое время мы втроём по непонятным для меня причинам обедали на горе, расположенной на другой стороне Алушты: среди высоких бетонных резервуаров для воды и тенистых деревьев. Там мы располагались на краю водохранилища и ели обед из трёх блюд, который всегда был вкусным. Он помещался в алюминиевых судках: три кастрюльки, соединённые особой ручкой. Вымытые судки относили на кухню в санаторий, где работала тётя Шура. В Алуште было много старинных богатых дач известных людей и много новых санаториев, перечислить которые трудновато.

В ближайших санаториях часто практиковались вечера отдыха. Мы любили их посещать, так как Лёва хорошо играл на скрипке и, как правило, получал вкусные призы. Всё, что было в призах, делили поровну. У нас не было случаев соперничества или выяснения отношений. Ко мне

Лёва относился уважительно, но проявлял характер старшего брата. Он был ведущим во многих начинаниях. Я с этим соглашался, как с чем-то необходимым, родственным и реальным. Нужно отметить, что в то время у нас не было даже попыток затянуться папиросой, выпить вина или подражать некоторым отдыхающим, которые вели себя слишком вольно. О своих личных планах на взрослую жизнь у нас с Лёвой разговоров не было.

Мне нравилось море и форма военных моряков. Только поэтому перед окончанием средней школы в 1940 году я послал в морское Севастопольское училище заявление о желании там учиться. Но пришёл отказ, который был обоснован опозданием заявления в установленный срок.

Приближалось время призыва в Красную армию. Я собирался поступать в военно-морское училище, но моё заявление опоздало к установленному сроку, и из Севастополя пришёл отказ.

В военкомате предлагали большой выбор различных училищ, однако мы с Мирославом выбрали авиационное техническое училище. Нам это 1-е Московское краснознамённое училище понравилось длинным названием, формой, которую носил брат Олега, и деньгами, которые давали за лётные испытания самолётных радиостанций.

В Москве, в отличие от Мирослава, я успешно прошёл медицинскую комиссию и был отправлен в лагерь под Каширу (станция Белопесоцкая) сдавать вступительные экзамены.

Летний лагерь училища располагался на левом берегу реки Оки и занимал весь лесной массив между железной дорогой, деревней Крутышки и рекой. Сосновый бор и песок создавали тот фон, на котором палатки и другие строения выглядели строго и нарядно.

В палатках жили курсанты, а в деревянных бараках, разбросанных по всей огромной территории лагеря, размещались учебные классы. Приёмные экзамены начинались с кросса на три километра и проводились строго по олимпийской системе, ведь на одно место было семнадцать кандидатов. Кроме гимнастических упражнений и подтягивания, в зачет также входили прыжки с двухметровой высоты. За один день, без штрафных, я сдал девять зачётов и был допущен к мандатной комиссии, возглавлял которую генерал Месенджинов.

Для меня это было самым страшным испытанием – нужно было упрятать и замаскировать всё то, что во мне было самым тайным и было зловеще несправедливо ко мне и отцу. В анкете я написал, что отец работает в Тынде топографом на строительстве БАМа. Возможно, генерал всё понял и громко сказал: «Согласен, принимаем, но, если что не так, загоню туда, куда Макар телят не гонял». Вскоре генерал умер, я успокоился и не боялся, что меня погонят из училища.

С 5 июля 1940 года началась моя служба в Красной армии – я был зачислен курсантом на цикл «Радио». Одновременно в училище был принят Виктор, а Мирослав не прошёл медицинскую комиссию и попал в Кронштадт в береговую оборону.

После продолжительного отпуска в Ленинграде я прибыл в 1-е Московское краснознамённое военное авиационное техническое училище (впоследствии – связи), где сначала нас поместили в карантин. Сводили в обычную баню, остригли наголо, выдали заштопанные, но чистые гимнастёрки, брюки, сапоги и тонкий ремешок.

Вечером нас построили на вечернюю поверку, и я стал называться курсантом Мальцевым. (Рост 168 см, вес 66 кг.)

Вскоре мы приняли присягу со словами клятвы «Служу трудовому народу». Началась курсантская жизнь, которая была сурово непривычной, иногда несправедливой и даже унизительной, хотя нас учили честности и порядочности. В первые месяцы учёбы несколько курсантов не смогли психологически выдержать сложных перемен и по разным причинам ушли из жизни. Воспитание было коллективным – в строю и индивидуальным, которое проводили младшие командиры, окончившие специальные курсы. Нас научили раздеваться и одеваться за две минуты, вставать в строй с намотанными портянками за 50 секунд, на табуретках укладывать обмундирование в строго квадратной форме с идеальными прямыми углами. Особую гордость училища составляли помещения рот, где была чистота и равнение двухэтажных коек, тумбочек и табуреток. Койки заправлялись белыми покрывалами так, чтобы везде были прямые углы, в том числе и у подушек, наволочки которых ушивались особым образом. Все предметы и вещи подчёркивали тот порядок, который не мог нарушаться никем в стенах училища. Иногда дежурные по училищу, назначаемые из числа командиров рот и взводов, доставали из кармана чистый платок и с его помощью находили пыль или грязь в расположении того подразделения, которое им было чем-либо неугодным. Как правило, такое подразделение лишалось очередного увольнения. Я более четырёх месяцев не был в увольнении, но зато побывал в крематории, на сцене Большого театра, в почётных караулах и во многих других местах, где требовалось присутствие курсантов. Наша красивая авиационная форма вызывала зависть даже у курсантов училища имени Верховного Совета СССР, с которым постоянно было соперничество по строевой подготовке на военных парадах.

Зимний распорядок дня начинался в 6 часов 30 минут. Дежурный по роте поднимал руку, а затем её резко опускал. Все дневальные раскрывали рты и выкрикивали самое неприятное слово – подъём!

Уже через две минуты рота следовала на зарядку в Петровскую аллею. Пробежка в нижних рубашках, несколько упражнений – и сон уходил так же быстро, как и приходил в 22 часа 30 минут. Затем туалет, заправка коек, равнение тумбочек и чистка сапог. Утренний осмотр, доклад командиров отделений старшине и следование на завтрак. Голос у старшины был такой мощный, что когда он командовал «шагом арш», то в подвальном помещении, где находилась столовая, гремела посуда, а официантки торопились закончить сервировку столов хлебом, маслом и сахаром. Столовая была тем местом, где соблюдалась полная тишина. Нельзя было разговаривать или двигать стулья. При появлении любого шума подавалась команда «встать», а затем «сесть». После трёхкратного исполнения такой команды рота садилась на стулья совершенно бесшумно, и только после этого можно было приступать к завтраку. Затем заходили в помещение роты, хватали тетрадки и строем шли в классы. На занятиях свободы было больше – можно задавать вопросы, поворачивать голову и что-то записывать. На столах можно было прочесть различные начертания курсантов многих поколений. В них фиксировались личные обиды, некоторые рекомендации, а также сообщалось о количестве компотов, оставшихся до окончания учёбы.

Некоторое однообразие занятий и постоянная усталость вызывали дремоту и даже сон во время лекций. Среди нас выделялся курсант Мельман, который, находясь во сне, всегда правильно отвечал на неожиданные вопросы преподавателей и даже замечал некоторые ошибки изложения. Нашу сонливость очень эффектно умел ликвидировать майор Иванов, преподаватель химдела. Он своим громким голосом, используя необычные ударения и паузы, заставлял спящих курсантов вскакивать и быть посмешищем всего класса. Даже произнося слово «газы», он заставлял нас напрягаться и ожидать чего-то страшного. Он умел нас увлекать названиями веществ, которые были предназначены для уничтожения всего живого и на произношение которых уходило около минуты.

Учился я средне, но с удовольствием. Из-за плохого слуха хуже всего мне давалась морзянка, тренировке которой уделялось много времени в специальных классах. К концу обучения я принимал и передавал около девяноста знаков в минуту, что соответствовало тогдашним требованиям преподавателей.

После шести часов занятий – обед и час отдыха. Затем строевая или лыжная подготовка. Перед ужином ещё два часа занятий. День заканчивался самоподготовкой и личным временем. Перед «отбоем» в роте проходила вечерняя поверка. И так каждый день. Первое время курсантский режим в училище казался сплошным наказанием, но постепенно мы к нему привыкли, и у нас появилась какая-то гордость, связанная с военной профессией.

Наша парадно-выходная форма отличалась хорошим пошивом, большим количеством блестящих пуговиц, красивыми петлицами и хромовыми сапогами. По многим показателям училище было передовым: лучшая строевая выправка, лучшие гимнасты, бегуны, боксёры, во главе с Николаем Королёвым, абсолютным чемпионом СССР в тяжёлом весе.

1 Мая 1941 года после парада на Красной площади я был дома в увольнении. (Мог ли я тогда подумать, что доведётся участвовать в Параде Победы 1945 года?)

Навестил в Долгопрудном друзей и подруг, многие учились уже в институтах, а некоторые служили в армии. День был тёплый, я блестел сапогами и пуговицами, исправно козырял командирам и радовался жизни, которая становилась всё более интересной и привлекательной с каждым прожитым днём.

Летом вся учёба проходила в лагере. Гарнизонные наряды, частые тревоги, уборка территории от шишек и мусора делали службу немного нудной. Самым неприятным было то, что нас из училища должны выпустить сержантами с двумя треугольниками – армия переходила на срочную службу. Как нам объясняли, этого требовала международная обстановка.

И вместо красных кубарей,

Гласил приказ суровый,

Получишь пару секелей…

И к ним – сапог кирзовый.

Отец

Нет, никого на свете я всё-таки не люблю так сильно, как папу. Я буду его любить всегда.

Никогда я не сделаю ему никакой неприятности, никогда не подумаю о нем дурно.

Валентин Катаев

Мальцев Пётр Федорович родился летом 1894 года в городе Бузулук. Он был младшим среди двух братьев и двух сестёр, родившихся в казачьей семье. На фотографии времён Первой мировой войны запечатлены три брата с офицерскими погонами.

В начале той войны отец окончил школу прапорщиков, потом воевал на Западном фронте, где участвовал в минировании и уничтожении приграничных крепостей и укреп-районов при отступлении русской армии. Был ранен в грудь навылет и направлен в тыл на лечение. Болел долго тифом.

Кажется, он имел звание капитан. Я хорошо помню его офицерский кортик, который отец подарил моему старшему двоюродному брату Борису. Гражданская война закончилась для него знакомством с моей мамой и женитьбой. Лебедева Зоя Петровна в то время работала медицинской сестрой на пароходах и в тыловых госпиталях. Брак был зарегистрирован в канцелярии коменданта города Томска 22 марта 1920 года.

В удостоверении отца, выданном в январе 1920 года, написано, что он является командиром взвода конной сотни 267-го Горного стрелкового полка, входящего в 5-ю армию.

Некоторое время отец имел двух лошадей и занимался частным извозом. Перед моим рождением беременная мама ездила верхом на лошади, которую звали Орлик. Это были удивительно отважные и рискованные поездки, очень хорошо запомнившиеся моим родителям, а мне по их рассказам.

Отец был высоким и рослым, сильным и смелым человеком. Легко забрасывал на крышу сарая пудовую гирю, а когда она падала, то непременно ее ловил. Знал приёмы французской (римско-греческой) борьбы. Посещал цирк, увлекался схватками знаменитых в то время борцов.

Отец в составе артели ходил на север тайги мыть золото. И его поход, по словам матери, был удачным.

Когда я родился, отец служил в топографических отрядах и занимался землеустройством. В домашней библиотеке всегда были книги по геодезии и топографии.

В моей памяти сохранились поездки в города Канск и Барнаул, а также в районы Новосибирской области, где отец в летнее время работал землемером. Благодаря ему я знакомился с топографическим инструментом, держал вешки и рейки при нивелировке, забивал колышки.

Мы с мамой постоянно сопровождали отца в летних поездках. Для нас это было счастливое время. Мама называла отца Петрусик, а он её – Зайка, что утверждало семейное уважение и любовь друг к другу. Меня отец называл Вадим, а иногда и рифмовал: Вадим – никому не продадим.

Дома у нас всегда было ружьё с патронами, которыми я любил играть. Отец любил мне рассказывать про рыбалку и охоту. В своё время большую красную рыбу ловили с помощью багра и охотились на медведей зимой во время их спячки. Хорошо помню его рассказ о медведице, разбуженной в берлоге ёлкой-будилкой, про осечку ружья и подоспевшую помощь товарища. Очень любил рассказывать про охоту на волков в лунные зимние вечера. Для этого он с товарищем выезжал на санях в степь. В качестве приманки использовали, как правило, поросёнка. Если поросёнок слабо визжал, отец кусал его за уши.

Благодаря трудолюбию отца и его уважению к людям жили мы в это время хорошо и могли снимать квартиру в городе Новосибирске. С 1929 года мы жили на Коммунистической улице в маленьком холодном домике, стоящем на краю большого оврага.

Родители были людьми общительными и гостеприимными. В зимнее время, когда к нам приходили гости, обычно сослуживцы отца с семьями, чаще под Новый год, взрослые устраивали весёлое катание на санях по дороге, проходящей по оврагу и круто спускающейся к речке Каменка.

По вечерам отец обычно занимался калькированием (копировальными работами), а мама – домашними делами и мною. Помню в этом домике три комнаты, в каждой по одному окну, нехитрую обстановку. Ещё в доме были сени, в которых складывались дрова, нарубленные отцом. Большая поленница дров стояла и во дворе. Из сеней дверь вела на кухню, где была русская печь, а около дверей было место, где снимали и ставили галоши мы и наши гости. С этими галошами происходили часто забавные случаи: то терялись пары, то ребята засовывали в них липкие конфеты, то иногда они куда-то бесследно исчезали.

В следующей комнате стоял обеденный стол, диван с подлокотниками в виде львиных голов и несколько простых стульев. На стене висела репродукция картины Шишкина и два чучела куропаток. В спальне, кроме кроватей, стоял буфет, в нижнем ящике которого лежали мои игрушки.

Когда я учился во втором классе начальной школы, наша спокойная жизнь круто изменилась. То ли по высоким политико-экономическим соображениям, либо из-за подлого доноса, рождённого русской завистью, отец был арестован и сослан в город Нарым. (Постановление коллегии ОГПУ от 13 февраля 1932 года.) Затем его посылают прокладывать трассу БАМа, а вскоре отправляют на строительство Беломорско-Балтийского канала, где он был прорабом на первом и втором шлюзах головного участка канала.

Мама же вынуждена была искать работу. Чтобы прокормить себя и меня, она устроилась работать зубным врачом на железнодорожную станцию Болотное, куда мы и переехали жить.

Мама неоднократно писала письма и прошения о пересмотре судебного дела отца в различные организации и инстанции, в том числе «всесоюзному старосте» М.И. Калинину, но все старания были напрасны. Не помогло и обращение к Богу.

Перед окончанием строительства канала за успешное руководство работами на первом и втором шлюзах отцу разрешили свидание с семьёй. Мы с мамой незамедлительно приехали в зону, за колючую проволоку, где прожили втроём в маленькой барачной комнатке целую неделю. Может быть, это была вовсе не неделя, а всего два-три дня, но мне хотелось это счастливое время продлить как можно дольше.

Отец брал меня на стройку и лично показывал, что, где и как строится. Строительство шлюзов было практически завершено, однако взрывные работы ещё продолжались. Гранитные глыбы и ложе канала непрерывно взрывали с помощью зарядов аммонала, а заключённые так же непрерывно катили тачки, наполненные камнями, по дощатым настилам в отвалы.

Уставшие крестьянские лошади везли в грабарках по плохим дорогам всё ту же каменистую породу. Казалось, что этой тяжёлой работе нет конца, а подневольные люди будут выполнять её вечно.

Как вспоминают некоторые историки, строительство канала с использованием «дармовой» рабочей силы было предложено и обосновано некоторыми «очень сообразительными товарищами», которые затем занимали руководящие посты на многих стройках. В том числе: Н.А. Френкель, Л. Коган, Берман. Эти люди обладали фантастической памятью, были беспощадны, имели неограниченные права и умели приспосабливаться. Они раньше других поняли, как эксплуатировать заключённых и как руководить такими стройками. Для этого использовались все известные и малоизвестные методы «перевоспитания» каналоармейцев (заключённых).

Можно сомневаться, но канал протяжённостью в 227 км и только усилиями ОГПУ был построен за 20 месяцев, а введён в эксплуатацию 20 июня 1933 года.

В это время ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление) возглавлял Ягода. На этой важнейшей стройке 1-й пятилетки «очищались трудом и перековывались» более 100 тысяч человек.

Для нормального функционирования канала было построено 19 шлюзов, 15 плотин и 51 дамба, а история перековки заключённых описана в большом литературном труде 37 известных авторов под редакцией М. Горького. В книге подробно описано само строительство и «перековка» врагов народа, вредителей, воров и других «нехороших» людей. За ударный труд некоторые заключённые (15 %) были восстановлены в правах, награждены орденами и почётными значками Беломорканала. Нужно отметить, что на строительстве канала «перековке» уделялось особое внимание, и поэтому неудивительно, что некоторые заключённые в дальнейшем занимали высокие должности или были ведущими специалистами в областях создания новой техники.

Охрана пропускала отца на все участки стройки, и он мне показывал устройство шлюзов, механизмы ворот, крепёжные ряжи, водосбросы и другие интересные сооружения. Пользуясь доверием руководства лагеря, он брал прогулочную лодку, и мы заплывали далеко от берега ловить удочками окуней.

Вода в Онежском озере очень прозрачная, и, когда отец учил меня рыбачить, было интересно наблюдать за поведением рыбы и её поклёвками.

Уезжали мы с мамой обратно в Болотное со станции Медвежья Гора в тот день, когда туда приехали члены политбюро ЦК ВКП(б). В нескольких шагах от меня, около своего вагона, беседовали Сталин, Калинин, Ворошилов и другие известные руководители страны. Первых троих я хорошо рассмотрел и запомнил.

На следующий год мы получили открытку, в которой отец каллиграфическим почерком писал: «УРА! Я СВОБОДЕН! СОБИРАЙТЕСЬ В МОСКВУ!»

Его освободили досрочно, наградили знаком «Ударник Беломорско-Балтийского канала» и направили уже вольнонаёмным на строительство канала Москва – Волга. Там, на севере Онежского озера, он оставил добрую память в гранитных камерах первого и второго шлюзов, а также приобрёл большой опыт как строитель и организатор строительных работ.

На строительстве канала Москва – Волга отец был назначен начальником отделения топографических разбивок Химкинского района канала. Топографические работы начинались на участке Клязьминского водохранилища, и, видимо, поэтому мы сначала жили в деревне Чиверево, а затем в Хлебникове.

Жили в маленьких комнатах. Мои родители дружили с хозяевами сдаваемого жилья. По утрам на служебной подводе отец уезжал на топографическое обустройство трассы канала и строительство объектов, связанных с каналом, в том числе Северного речного вокзала и порта, четырёхпутного железнодорожного моста (около города Химки), шоссейного моста возле Хлебникова и других объектов.

Домой отец возвращался уставший и, как правило, в грязных болотных сапогах, за которыми очень ухаживал, постоянно тщательно пропитывал жиром, чтобы они не промокали.

В моей памяти сохранились первые впечатления о людях, которые жили на будущей трассе канала. Все они были добрыми, мылись в русских печках на соломе, по вечерам долго гуляли и громко пели песни. Чаще всего пели про «златые горы и реки полные вина». И главное – все они были москвичами, так как постоянно говорили о Москве и либо там работали, либо ездили на московские рынки. Вагоны пригородных поездов были заполнены молочницами с большими бидонами молока и пахли вкусной колбасой, которую они покупали в столице.

Мы с отцом ездили мыться в центр Москвы, в Сандуновские бани. Там терпеливо сидели на полках в парилке, а заканчивали мытьё в маленьком бассейне. В буфете бани выпивали бутылку лимонада. Иногда отец покупал мне яблоки или апельсины. К пиву и водке он относился отрицательно. И только иногда, приходя домой мокрым и уставшим, он выпивал одну-две рюмки водки, настоянной на апельсиновых корках. И ещё это случалось в те дни, когда мама готовила вкусный обед. Он считал, что русские люди в подавляющем большинстве не умеют пить, а выпив, совершают непредсказуемые поступки и стремятся к заветной цели – допить и ещё выпить. Недоброжелательно отец относился и к курению.

В хлебниковской начальной школе я учился с Мишей Дуловым, Симой Коровкиной и Геной Морозовым. Требования в этой школе были значительно строже, чем в сибирских школах, и я на уроках чаще всего получал отметку «уд с вожжами».

Примерно через год после приезда на стройку мы получили отдельную комнату с балконом в двухэтажном бревенчатом доме. Этот дом стоял рядом с дорогой, с двух сторон которой росли старые ели, а сама дорога вела в богатое поместье Кузнецовых. Здесь были красивые постройки, большие конюшни и дом, построенный без гвоздей, который демонстрировался на Парижской всемирной выставке. Некоторое время в нём размещались классы котовской начальной школы, в которой я учился.

В нашем доме было всего десять комнат. Там жили в основном семьи бывших репрессированных офицеров. Рядом с нашей комнатой жила семья генерала Генерального штаба – молодая жена и их толстая вредная дочь.

Пожилой сосед иногда заходил к отцу играть в шахматы. Некоторые партии были долгими. Отец обучал этой игре и меня, но я шахматами не увлекался, старался подольше быть на улице.

Каждую зиму отец обязательно делал для ребят большую снежную горку, и мы с большим удовольствием катались и дурачились возле неё.

Посчастливилось мне наблюдать игру футбольной команды «Спартак» со сборной командой лагеря, состоящей из заключённых. Хорошо запомнился лагерный вратарь, «человек-пантера», который далеко прыгал и здорово ловил мячи. Однако легендарные футболисты братья Старостины, а их было половина команды, забили несколько безответных мячей и сломали ребро вратарю. После этого футбол как игру я перестал уважать.

В праздники отец водил нас в зону, где был большой клуб, в котором проводились торжественные собрания и концерты с участием известных артистов. Приезжали артисты Большого театра и московской эстрады. Мне почему-то запомнились выступления певицы Валерии Барсовой и баса Максима Михайлова.

В тёплое время года отец часто брал меня на строительство канала. Там я наблюдал за работой людей и техники, которая облегчала труд землекопов, помогал ему в землемерных работах: держал топографические рейки, забивал колышки, измерял расстояния с помощью металлической ленты.

Наиболее тяжёлым участком на строительстве канала была так называемая Глубокая выемка. Там нужно было глубоко копать и вывозить много грунта. Я смог наблюдать весь процесс работ на этом участке канала. После топографической разбивки участка верхние слои грунта заключённые вывозили в отвалы на тачках и грабарках, запряжённых лошадьми. Когда появился котлован, тачки из него вытаскивали с помощью специальных тросовых подъёмников с крючками. Эти агрегаты были созданы заключёнными и работали на электрической тяге. На заключительном этапе земляных работ на этом участке появились экскаваторы типа «Ковровец» и железнодорожные платформы с маломощными паровозами серии «Ов», в просторечии – овечка.

Когда экскаваторы начали тонуть в плавунах, а железнодорожные рельсы уходить под воду, которую непрерывно откачивали, отца привлекали к дежурству на этом участке как специалиста и организатора по борьбе с аварийной обстановкой.

Вскоре появились экскаваторы типа «драглайн», которые далеко забрасывали свои ковши и успешно справлялись с жидким грунтом.

Благодаря самоотверженной работе строителей канал длиной 128 километров со сложными гидротехническими сооружениями был построен и сдан в эксплуатацию 15 июля 1937 года.

Глубина канала 5,5 метра, ширина по поверхности 85 метров. На трассе канала вынуто около 200 миллионов кубов земли. На стройке работало 200 экскаваторов, а численность заключённых доходила до 192 тысяч человек. Канал имеет 240 гидротехнических сооружений: 11 шлюзов, 40 плотин, 8 водохранилищ и около 100 заградительных ворот.

История строительства вызывает чувство восхищения и грустную память о миллионах людей, связанных со строительством канала имени Москвы. Число погибших остаётся неизвестным в связи с таинственным уничтожением архивов НКВД в 1941 году, хотя, по некоторым данным, может достигать одного миллиона человек. Строительство канала возглавлял известный Л. Коган.

Отец несколько раз ездил с ним в шикарной американской автомашине с собакой на радиаторе и пояснял начальнику строительства некоторые особенности работ на Химкинском участке. После таких поездок отец рассказывал, какие он испытывал волнительные чувства при поездке в авто по сравнению с тряской на служебной телеге.

После окончания строительства для лучших людей стройки была организована поездка на новом теплоходе «Иосиф Сталин» от Северного речного порта до Икши и обратно. Отцу была выделена каюта люкс с передним обзором, на второй палубе. Большую часть каюты занимала широкая мягкая кровать, покрытая шёлковым покрывалом и очень удобная для наблюдения берегов и водного пространства. Мы отправились в путешествие втроём, были взволнованы и счастливы.

Отец в течение всей поездки рассказывал мне и маме о трудностях и особенностях стройки. Когда мы отплывали от речного вокзала, отец вспоминал, как сложно было по насыпному грунту осуществлять планировку парка, а затем высаживать взрослые деревья, как впервые строился четырёхпутный железобетонный мост и как Глубокая выемка сдерживала сроки окончания строительства канала.

После Химкинского водохранилища мы проплыли под мостами, а потом над заградительными воротами и только затем вошли в Глубокую выемку. Перед этим отец показал дачу Тухачевского и обратил внимание на большое количество ходовых береговых знаков. Когда мы плыли по участку Глубокая выемка, высокие берега почти закрывали пасмурное небо, а в каюте становилось мрачно. Но берега опускались, и обзор снова улучшался.

Пересекли старое русло реки Клязьмы, на траверзе слева была деревня Павельцево, а справа – старинный парк Котово. Отец вспомнил, как мы с ним наблюдали за взрывом временной перемычки реки Клязьмы перед заполнением водохранилища и как на нас сыпались куски породы и деревяшки, когда мы лежали на крыше сарая в этой деревне. Взрывы были настолько мощными, что, находясь в километре от перемычки, мы были вынуждены спрятаться от падающих сверху различных предметов.

Далее мы проплыли шоссейный мост в Хлебникове, где просматривалось Клязьминское водохранилище. Заканчивался большой участок канала, где топографическую разбивку проводило отделение отца. Дальше были ещё водохранилища и другие участки канала. Перед шлюзами наш теплоход развернулся и поплыл обратно. Стало пасмурно, и накрапывал дождь.

Для меня из всего увиденного на стройке канала остались загадкой особенности конструкции заградительных ворот, предназначенных для аварийного перекрытия канала. Хотя я наблюдал, как обрабатывались толстые брёвна из лиственницы, как они стыковались в треугольники, укладывались и поднимались из своего лежбища, а затем с помощью крепкой цепи удерживались в вертикальном положении, но я не понимал всей динамики их подъёма и способности удерживать большой напор воды.

Наша счастливая семейная жизнь закончилась постановлением тройки УНКВД СССР от 7 декабря 1937 года, которая осудила отца по 59-й статье на 10 лет и направила его на строительство Байкало-Амурской магистрали. Там он работал топографом и прокладывал пешком в болотистой тайге новую трассу магистрали от города Тында на запад к Байкалу. Больше я своего отца не видел. Из Тынды очень редко приходили грустные, заботливые письма, в которых писалось о трудностях работы на новой стройке.

С началом Отечественной войны строительство магистрали прекратили, а перед Сталинградским сражением были демонтированы и вывезены на фронт железнодорожные рельсы.

В связи с прекращением стройки отец был переведён в Коми АССР на участок по добыче нефти в районе города Ухта. 1944 год для отца стал последним. Плохое питание, постоянные унизительные отказы патриотически настроенным офицерам в создании специальных подразделений по борьбе с немецкими оккупантами, тяжёлая моральная лагерная обстановка сильно повлияли на здоровье отца. Мы получили уведомление, что он скончался в местах заключения 14 июля 1944 года. Кажется, это был день его рождения…

Я никогда не верил, что отец мог совершить необдуманные поступки, оскорбить людей или выступать против политической линии власти. Мама до самой смерти осталась беспартийным большевиком, а я убеждённым коммунистом.

Официально отца реабилитировали в 1969 году. Президиум Новосибирского областного суда 27 июня 1969 года отменил решение коллегии ОГПУ, а президиум Московского областного суда 6 июня 1969 года отменил решение тройки УНКВД. Справка о полной реабилитации № 201-69-5 от 20 ноября 2003 года была получена из прокуратуры Московской области.

Адвокат Арие, который помогал оформлять реабилитацию отца, сообщил маме, что отец за ударный труд был представлен к ордену Трудового Красного Знамени, но она отказалась от дальнейших хлопот по столь сложному делу.

Его трудолюбие, доброта и любовь к людям останутся в нашей памяти, а результаты практической деятельности в виде монументальных сооружений уже стали памятником этому человеку и миллионам людей, связанных общей судьбой.

Начало войны

22 июня 1941 года я был часовым на посту № 1 в штабе у знамени училища и денежного ящика. Через открытую форточку веяло свежим ранним утром, пахло сосной и сыростью от пола, вымытого курсантами. Тишину спящего лагеря постепенно, сначала робко и неуверенно, а затем с вдохновением и азартом начали заполнять птичьи голоса, среди которых слышались соловьиные трели.

Было обычное раннее утро, которое приносило радости нового дня, извещало о конце ночной смены и приятном завтраке в караульном помещении. (Усиленное питание всегда полагалось караулу за его особую службу.)

В то памятное утро я выключил на своём посту освещение и наслаждался пением птиц, свежим рассветом и тишиной, которая медленно таяла под влиянием нового дня. Всё было спокойно, привычно, обыденно. После сдачи поста я продремал бодрствующую смену, поспал около двух часов, позавтракал и был готов заступать на пост, когда вдруг услыхал страшное слово – ВОЙНА.

Пока для меня и для многих это было только слово, произнесённое по радиотрансляции. Мы слушали выступление наркома иностранных дел В.М. Молотова, недавно принимавшего представительную делегацию немцев и теперь называющего их врагами. Казалось, он должен был первым осознать тот хитрый и грандиозный обман, который так тщательно подготовили и реализовали немцы, а возможно, и предотвратить его в самом начале. Но теперь было слишком поздно – нужно браться за оружие.

Как я узнал позднее, в этот же день к верующим обратился митрополит Сергий. Он сказал:

«Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят ещё раз попытаться поставить наш народ на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью Родины, кровными заветами любви к своему Отечеству.

Но не первый раз приходится русскому человеку выдерживать такие испытания. С Божьей помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своём долге перед Родиной и верой».

Нам выдали старые винтовки, новые противогазы. В лагере усилили караулы, учёба пошла ускоренными темпами. На разводе караулов, который всегда проходил очень торжественно, с большим духовым оркестром, комендант лагеря майор Иванов артистично, громовым голосом сообщал о немецких диверсантах, неизвестных личностях, задержанных без документов, о задачах шпионов, сигнальщиков и других пособников врага. Немецких парашютистов он обрисовывал примерно так: «светлые волосы, голубые глаза, стального цвета комбинезон, жёлтые ботинки с гетрами, сигнальный фонарь, парабеллум, гранаты, ром, галеты, шоколад. Стреляют без промаха. Могут появиться в лагере. Ваша задача их обезвредить».

После такого инструктажа некоторые курсанты отказывались идти в караул. Их желание удовлетворялось, но они оказывались реальным примером трусости и нарушения устава. Их фамилии повторялись на многих построениях.

Хотя фронт был далеко, но по ночам во многих местах вспыхивали таинственные огоньки, взвивались ракеты и задерживались подозрительные личности. Однажды наша рота была поднята по тревоге для прочёсывания леса в районе домов начсостава. Там, как говорили, по ночам раздавался кодированный свист, который и послужил причиной тревоги. Мы с примкнутыми штыками, но без боевых патронов, в кромешной темноте шли по лесу, натыкаясь на пни, корни и кусты бузины. Как хорошо, что не было боевых зарядов! Был только страх. В результате успешной операции пойманы трубач из музвзвода и жена преподавателя. Случайностей было много. Говорили, что кто-то стрелял в начальника училища, бесследно пропало два курсанта 9-й роты, застрелен курсант, находившийся в секрете.

В свободное от занятий время непрерывно рыли щели, которые также непрерывно осыпались и превращались в обычные канавы. Были изрыты все площадки, плацы, лес около палаток и берег реки.

Через месяц прозвучала настоящая тревога. Быстро одеваемся, хватаем противогазы, из пирамид – винтовки и в щели. Временами слышен звук моторов самолётов, но в стороне и очень высоко. Хочется спать, однако мелкий песок сыплется откуда-то сверху, попадая за шиворот, в глаза и рот. Если начинаешь ворочаться, то песок сыплется как из ведра. Перед рассветом, когда я уже уснул, проснулся от разрывов бомб и стрельбы зениток – немецкие самолёты бомбили железнодорожный мост через Оку. На следующий день в лагерь приехала взволнованная мама. Она рассказала, что над Лианозовом летало много немецких самолётов, которые в основном сбрасывали зажигательные бомбы. Сгорел наш сарай, в котором я любил читать книги и который для меня был детской крепостью. Одна бомба упала на крышу дома, прожгла карниз и догорела на земле. Наш дом остался целым. Последующие налёты немецкой авиации были менее интенсивными.

Выпускались мы досрочно, государственных экзаменов и зачётов не было. Сдали винтовки, получили продовольственные аттестаты – и по воинским частям. Меня направили в город Липецк, где формировались авиационные полки и шло обучение на новую технику.

Ночью 27 июля 1941 года я спал на своей кровати дома в Лианозове. Рано утром простился с мамой и поехал на Павелецкий вокзал, где должен был встретиться с такими же сержантами, как и я. Тревоги в эту ночь не было. От Красной площади до вокзала шёл пешком, любуясь тишиной старых улиц, открывая для себя то, на что раньше не обращал внимания. Город просыпался медленно вслед за солнцем, которое начинало играть в куполах церквей, в окнах верхних этажей домов и только потом освещать деревья скверов и площадей. Ласковое солнечное утро придавало даже знакомым улицам свежую обновлённость и красоту пробуждения. Дворники не спеша сметали с панелей мусор и осколки от зенитных снарядов. Первые прохожие не торопясь направлялись по своим делам, только маленькие дети вместе с родителями спешили в садики и на детские площадки.

Я шёл и наслаждался прекрасным утром, которое вело меня по Москве, указывая ту единственную дорогу, с которой трудно свернуть и по которой мне предстояло идти очень долго. Шёл я гордо и уверенно, в новых яловых сапогах, в новом обмундировании с голубыми петличками, на которых был один золотистый большой треугольник и два красных маленьких.

На вокзале вся команда из шести человек села на поезд и отправилась в Липецк. В вагоне ехало много беженцев, были и москвичи, спасавшиеся от бомбёжек, но больше всего было военных. Хотя нам было по 18 лет, но возможно, мы смотрелись уверенными и серьёзными. Пожилые женщины нас жалели, а девушки приятно улыбались и строили глазки.

После Ельца поезд бомбил одиночный немецкий самолёт, но всё обошлось, и мы без особых приключений доехали до Липецка. Здесь формировались авиационные полки, а личный состав учился эксплуатировать новую авиационную технику. Собирались расформированные части, оформлялись на довольствие авиационные экипажи, бежавшие из плена, вышедшие из окружения или просто отставшие от своих частей. Новых впечатлений было много. По ночам часто прилетали немецкие самолёты, но бомбили редко, видимо, они вели фоторазведку тех пяти аэродромов, на которых в 30-х годах совершенствовали свою лётную подготовку их лётчики.

Днём, как правило, мы отсыпались от ночных тревог, а вечерами слушали интересные рассказы бывалых. Рассказывали много, увлекательно и достаточно остро. Обычно события или случаи, которые происходили с экипажами или отдельными лётчиками как в тылу, так и на фронте, заканчивались поучительной историей с печальным концом. Рассказывали, как наши зенитчики, плохо зная силуэты самолётов, открывали огонь и сбивали своих, как немцы используют воздушную и агентурную разведку при подготовке налёта на аэродром, как готовят атаку «мессера» и многое другое. Эти вечерние посиделки в общежитии лётчиков были своеобразным семинаром, который обнажал недостатки управления и организации полётов в начальный период войны, обучал мужеству, находчивости и ненависти к фашистам. Иногда рассказывали о паникёрстве, неразберихе, предательстве, но таких случаев было мало, и они были не самыми важными для патриотически настроенных авиаторов.

Молодые сержанты – лётчики и техники сидели тихо, вслушиваясь и запоминая то, с чем им придётся встретиться в ближайшее время, о чем не написано в учебниках и чего пока не было в их жизненной практике.

Часто в военном городке появлялись заросшие щетиной, в лохмотьях, измученные физически и морально люди, о которых говорили, что они вышли из окружения или были сбиты за линией фронта. К ним относились с сочувствием и уважением, они приглашались на наши посиделки.

После изучения радиооборудования самолёта Пе-2 и сдачи зачёта я был зачислен механиком по радио в 507-й ближнебомбардировочный авиационный полк. Пе-2 были новейшими нашими самолётами – пикирующими бомбардировщиками с броневой защитой лётного экипажа, с достаточно хорошим оборонительным вооружением, бомбовой нагрузкой около 700 килограммов, максимальная скорость до 545 км/ч.

В этом полку я отвечал за надёжную работу радиопередатчиков РСБ-Збис, приёмников Ус-П, радиополукомпасов РПК-2, переговорных устройств СПУ-6 и лётных шлемофонов.

Через пару дней, 26 сентября 1941 года, полк вылетел на фронт в Крым. На аэродром Саки прилетела только десятка самолётов во главе с командиром и комиссаром, а также один транспортный самолёт, на котором летел технический состав полка. Второй самолёт СИ-47 «Дуглас» с командирами управления и штаба полка был сбит при подлёте к Ростову.

Крым. 1941 год

Только в начале сентября 1941 года советскому командованию стало ясно, что немецкие войска после форсирования Днепра в районе Борислава и Каховки направят удар на Крым. Для немцев Крымский полуостров был основным плацдармом для проникновения на Кавказ, а также территорией, удобной во всех отношениях для базирования авиации и морского флота вермахта. Об обороне перешейков, соединяющих полуостров с материком, не было и речи, как до войны, так и в её начале. Поэтому перед Красной армией не существовало задачи по обороне этих перешейков. До 12 сентября у Перекопа появлялись только отдельные разведывательные группы немцев, наблюдаемые некоторыми подразделениями 51-й отдельной крымской армии. Но уже 24 сентября у Перекопа были сосредоточены основные силы 11-й армии Эриха фон Манштейна, в том числе семь пехотных дивизий, около двадцати артиллерийских полков, 350 самолётов, из них около 300 бомбардировщиков. Кроме этого, для захвата Крыма предназначался румынский горный корпус (две бригады).

26 сентября немцы, не встретив достаточно стойкого сопротивления со стороны 156-й дивизии 51-й отдельной армии, прорвали оборону перешейка и заняли Армянск. Однако войска Манштейна, несмотря на большое превосходство в силах, были остановлены в районе села Ишунь. На ишуньских позициях не было серьёзных оборонительных укреплений, тяжёлой артиллерии, не было обстрелянных в боях, хорошо организованных частей, способных длительно сдерживать натиск немецкой армии.

В Крыму не было резервов и оборонительных рубежей, которые могли бы задержать немцев в степных районах, а войска Одесского оборонительного района запаздывали с прибытием. Угроза захвата полуострова стала реальной.

Командованием Крымского фронта были приняты организационные меры по укреплению обороны. После ряда переподчинений частей и соединений и выработки конкретных задач по обороне управление войсками, как ни странно, не улучшилось, а даже ухудшилось. Особенно плохо обстояли дела с авиацией. Так, в составе отдельной армии в начале операции было около ста устаревших самолётов под командованием генерала А.А. Ермаченкова, в том числе 45 бомбардировщиков Краснодарских курсов усовершенствования под командованием Героя Советского Союза Г.М. Прокофьева (36 самолётов типа СБ и 9 – ДБ-3). Разведывательных самолётов и экипажей таких самолётов практически не было, а в числе боевых самолётов были и такие устаревшие конструкции, как И-5, Ут-1 и Ут-2.

Немецкая авиация, используя своё превосходство в количестве и качестве самолётов, существенно ограничивала эффективность боевого применения нашей авиации и господствовала в воздухе. К концу сентября практически все наши бомбардировщики отдельной армии были уничтожены. Однако 27 сентября наши самолёты всё же нанесли бомбовые удары по штабу 11-й немецкой армии, по Геническу, Салькову, Юзную и по войскам на дорогах, ведущих на Таганрог. Это стало возможно в результате использования авиации Черноморского флота и появления на аэродроме Саки самолётов 507-го ближнебомбардировочного авиационного полка. Полк (командир полка майор Помазанов) был сформирован в Липецком центре переучивания и должен был в полном составе перелететь в Крым, но вторая эскадрилья, возможно только для меня, исчезла бесследно. (Недавно я обнаружил упоминание о 507-м БАП в составе Воронежского фронта.) Кроме того, транспортный самолёт Си-47 со штабом, документами и командирами управления полка был сбит около Ростова.

В моём чудом уцелевшем дневнике сохранилась запись о первом дне пребывания на фронтовом аэродроме:

«26 сентября 1941 г. Вот и Крым. «Дуглас» сразу кидать стало меньше. Под нами сопки Керченского полуострова. Смотреть в окно больше не хочется. В голове шумит. В кабине жарко и много паров бензина. Летим на бреющем, я это замечаю по сильной качке и поведению отар овец. Пытаюсь заснуть, но не могу. Постепенно забываюсь. Очнулся, почувствовав, что самолёт делает крутой разворот. Посмотрел в окно и ничего, кроме голого, без заметной растительности, поля и песчаных холмов, не увидел. Идём на посадку. Машина сделала несколько подскоков и затем плавно покатилась. Я на земле! Борттехник открыл дверцу, и технари стали вываливаться из объёмистого фюзеляжа как мешки с мукой. Нас сильно укачало. Никто, кроме знойного, сухого ветра да южного солнца, нас не встретил. В ушах ещё стоял гул от моторов, но уже были слышны далёкие разрывы.

Бои шли на Перекопе. На самой земле была знойная тишина. Почва под ногами была непривычно сухая с громадными трещинами. После короткого раздумья все пошли к нашим «соткам». Они стояли в капонирах искусно замаскированными. Машины стояли с бомбами. Ожидали приказа. У «девятки» встретил Лёшу – командира, Толика (Коваленко) – штурмана и стрелка-радиста Фёдорова Васю.

Со стороны Саки показался пикап комиссара – есть приказ на вылет. Самолёты, поднимая пыль и непрерывно изменяя обороты моторов, заполнили полевой аэродром звуками и шумами, ласкающими слух и души тех, кто остался на земле. Для нас – механиков это были самые приятные, ответственные минуты.

Первая тройка выстроилась на старте. Штурманы и лётчики закончили проверку пулемётов. Всё готово к первому боевому вылету. Десятка скрылась в голубовато-серой дымке. Счастливого пути, товарищи!

Я остался с механиком «девятки». Примерно через полчаса мы её закатили обратно в капонир и замаскировали.

Вот и наши герои. Все говорили сразу. Вылет был удачным: фрицев застали за обедом в плавнях. Вася пуганул их из пулемёта ВТ, пускай, мол, посмотрят, какие гильзы у русских пулемётов.

Подвесили вновь бомбы. Взрыватели вворачивали при свете переносок. Неожиданно наступила тёмная, звёздная крымская ночь. Немцы бомбили Евпаторию. Наши ДБ летали на Яссы и Плоешти. В чистой, изнутри обшитой досками землянке в ту ночь я уснул мгновенно».

На следующий день было совершено три вылета всей группой самолётов. И опять все экипажи вернулись без потерь, хотя на обратном маршруте были встречи с немецкими истребителями. В последующие дни немецкие истребители плотно прикрывали наземные цели и передвижение войск, что не позволяло эффективно наносить бомбовые удары, экипажи начали нести потери. В полку стали практиковаться одиночные вылеты самолётов или только вылет звеном.

Примерно через неделю после начала наших успешных вылетов немцы собрали группу асов, летающих на скоростных самолётах «Хейнкель-113» и модернизированных «Мессершмитт-109». Наши потери резко возросли. Командир полка майор Помазанов стал не в меру раздражительным, нервозным и недоверчивым к своим боевым товарищам. Командирские требования и замечания сыпались как из рога изобилия. Возможно, его такое состояние объяснялось боевыми потерями, плохой организацией полётов или прежними переживаниями, которые он не забыл со времён полётов в составе Народно-освободительной армии Китая в 1939 году.

Для личного состава, особенно для лётного, такое поведение было невыносимо. Я не знаю, как проходил разбор полётов с лётчиками, а с техническим составом – примерно так:

– Китайцы! Трижды китайцы!

Потом шёл беспорядочный набор отборных матерных слов, выражающих духовное состояние, боевой настрой и ненависть командира к нам, стоящим перед ним в одной шеренге. После паузы, во время которой мы ещё не успели осмыслить наши грехи и всё сказанное, он продолжал:

– Сбит сержант Анохин, лейтенант Александров подломал шасси, у меня над целью зависла бомба… Кто в этом виноват, выходи из строя!

Тягостное, длительное молчание. Глубоко посаженные глаза ощупывают каждого.

– Считаю до трёх. Раз… Два… Три…

Тишина и молчание в строю. Каждый далёк от мысли, что он конкретно виноват в перечисленных грехах, но совместная работа накладывает на каждого определённую ответственность, и поэтому слова командира каждому не безразличны. Каждый продолжает смотреть в сторону пыльного заката, совершенно не осознавая, что это, возможно, последний закат в его короткой жизни.

Командир вынимает из кобуры пистолет, ставит его на боевой взвод и несколько писклявым голосом продолжает:

– Если никто не выйдет, буду расстреливать каждого пятого как пособника фашизма и лично Гитлера.

Никто не двигается.

– На первый – пятый рассчитайсь!

Пятые номера отвечают по-разному, но в основном тихо и обречённо.

– Пятые номера, шаг вперёд. Марш! Направо! В балку, шагом марш! Остальные – разойдись!

Ждём, что будет дальше. Из балки раздаются пистолетные выстрелы. Вскоре появляется майор Помазанов и своим обычным, нервным шагом направляется на командный пункт полка, расположенный в палатке. На этом разбор полётов закончился.

«Расстрелянные» возвращаются из балки с неприятным чувством свершившегося и с ожиданием новых событий завтрашнего дня.

В то тяжёлое военное время такой командир, как Помазанов, не имел права так обращаться с подчинёнными, хорошо понимающими, что общий успех в борьбе зависит от сплочённости, дружбы и доверия в коллективе. И чем сложнее боевая техника и труднее боевые задачи, тем эти требования и роль отдельного человека становятся более значимыми.

Майор погиб при загадочных обстоятельствах. Подтверждением этого было то, что флагманский штурман и стрелок-радист не произнесли ни единого слова о гибели командира.

Новым командиром нашей группы стал старший сержант Лёша, командир самолёта с хвостовым номером девять. С этим самолётом и его экипажем меня связывали взаимная фронтовая дружба и общие боевые задачи.

4 октября самолёт моих друзей был подбит и не дотянул до аэродрома Сарабуз трёх километров. Стрелок-радист Вася Фёдоров сбил истребитель «Хейнкель-113», но и сам получил более десяти ран. В санчасть его увезли ещё живого. Лёша и Толик были живы.

На место вынужденной посадки «девятки» поехало пять человек. Из Саки выехали на полуторке, по дороге несколько раз приходилось выскакивать из кузова и прятаться в канавах от обнаглевших немецких самолётов. И каждый раз я стрелял из винтовки по этим наглецам с надеждой на успех.

В Сарабуз (военный городок ВВС Черноморского флота) приехали во время бомбёжки, когда первые самолёты уже отбомбились и уходили на бреющем полёте в степь. Одна из многочисленных бомб попала в котёл со щами, убила повара и лишила нас обеда. В первом же магазинчике купили несколько бутылок шампанского и четыре банки крабов.

Не дожидаясь появления новой волны самолётов, быстро помчались по пыльной дороге на своей автомашине к подбитому самолёту. Мы были уже на полпути к цели, когда на высоте 100–150 метров появился «Юнкере». Его стрелки открыли огонь по нашей полуторке, но пыль нас прикрыла от прицельного огня, а затем мы расползлись по придорожным канавам. Второй заход «Юнкерса» я встретил прицельным огнём из винтовки, заряженной патронами от авиационного пулемёта ШКАС. Второй мой выстрел был удачным – трассирующая пуля пробила фюзеляж немца и, изменив направление полёта, вылетела наружу. Удобно устроившись в канаве, волнуясь от неравной борьбы и её скоротечности, на этот раз в патронник я загнал бронебойный патрон. Третьего захода не было.

Прежде чем ехать дальше, кричали и искали лейтенанта, нового особиста (сотрудника особого отдела НКВД), который перед этим оставил в кузове винтовку и вещи, а сам перебежками удалялся в сторону кукурузного поля. Его нашли убитым разрывной пулей рядом с неубранным полем кукурузы.

Доехали до места, где лежал наш самолёт, без дополнительных приключений. Труп особиста в новом, но испачканном кровью обмундировании, резко отличавшемся от нашего пыльного и грязного, отправили на нашей автомашине в Сарабуз. Мы же, оставшиеся живыми и здоровыми, уселись на земле, открыли бутылки и банки, налили шампанское в алюминиевые кружки и выпили за погибших.

Ещё о чём-то поговорили и расслабились. Командир оставил меня на ночь охранять «девятку». Южная тёплая ночь наступила так неожиданно, что я не успел как следует осмотреться и подготовиться к боевому дежурству в окружении зловещей темноты, подступившей со всех сторон к самолёту.

Ожидание наихудшего и внутреннее беспокойство были вызваны свежими рассказами о просочившихся через ишуньские позиции немцах, о десантах со стороны Азовского моря и диверсантах в форме красноармейцев. Кроме того, сведения погибшего лейтенанта о том, что ближайшие деревни заселены немецкими колонистами, а в их домах уже появились боевые группы, не могли не повлиять на моё настроение. Оно определялось как военной обстановкой, сложившейся на полуострове, так и реалиями этой ночи.

Я сознавал своё сложное положение, одиночество и готовился к появлению врагов. Тишину ночи нарушали приближающиеся с севера далёкие разрывы снарядов и отдельные винтовочные выстрелы, слышимые со всех сторон.

Зарядив винтовку, я обошёл несколько раз вокруг самолёта, лежащего на земле среди сухих стеблей кукурузы, сломал или вырвал с корнем те стебли, которые, на мой взгляд, могли скрывать места появления врага. Перенёс в кабину лётчика пулемёт ШКАС, установленный в шаровом узле блистера стрелка-радиста, и с большим трудом перезарядил пулемёт лётчика. Проверил вращение турели пулемёта штурмана и зарядил пулемёт.

Кроме штатного вооружения самолёта и винтовки, у меня были ракетница и граната. Ни тщательное приготовление к ночной обороне, ни лёгкий хмель от выпитого шампанского не могли притупить моих чувств. Бронированное кресло лётчика, в котором я сидел притаившись, и сознание того, что я обладаю солидным вооружением, начали успокаивать и снимать напряжённость. Освещения кабины я не включал, но от приборов и переключателей, размещённых на панелях, кабина была наполнена мягким светом. Этот свет создавал приятный уют, а также позволял без помех наблюдать за окружающей обстановкой. Подбитый самолёт оставался живым существом. Можно было включать гироскопы и слушать их приятное, мелодичное жужжание, отклонять триммеры, закрылки, включать и управлять различными электромоторами, которых было около трёхсот наименований. Аккумуляторы обеспечивали питанием сложный организм самолёта, и он, повинуясь моим желаниям, отзывался, вздрагивал и даже шевелился. Тиканье часов штурмана и лётчика, а также весёлое перемещение секундных стрелок утверждали, что я не одинок.

Хотя я изучал оборудование самолёта Пе-2, но сейчас у меня была возможность не спеша, самостоятельно разобраться со всеми системами контроля и управления этим оборудованием. Наиболее знакомым и понятным мне было радиооборудование. В кабине стрелка я включил радиоприёмник Ус-П и слушал, что происходило в загадочном эфире. Там была своя жизнь. Торопливо стрекотала и пищала морзянка, передавая цифровые и буквенные группы, открытые и секретные сообщения. Прослушивались европейские блюзы и танго, а также громкие восточные мелодии. Больше всего было немецких передач, захлёбывающихся от бахвальства и собственного восторга. Многие из этих передач велись на русском языке. Сообщалось об успехах первых дней войны, угадывалась поддельная доброжелательность по отношению к различным народам СССР, особенно к русскому народу.

Обычно передачи начинались и заканчивались обращением к национальным и революционным чувствам советских людей. Вспоминались события и лозунги революционной борьбы 1905 года, подвиг матросов броненосца «Потёмкин», героизм лейтенанта Шмидта и другие исторические события.

Довольно убедительно для того времени показывалась связь и общность интересов немцев и русских, а также общие исторические корни. Не были забыты великие основоположники: Маркс, Энгельс, Ленин. После призывов о помощи вооружённым силам вермахта с целью уничтожения советского строя во имя прогресса объявлялись заклятые враги: комиссары, коммунисты и евреи. Передавались сообщения о нормализации жизни в городах Украины, пуске трамваев, водопровода, о выступлении известных артистов, создании каких-то обществ и клубов.

Было передано, что в ближайшее время будет освобождён от тирании Крым, а его население свободно вздохнёт. Рекомендовалось бойцам нашей армии разойтись по домам и зарегистрироваться в немецких комендатурах.

Пропаганде немцы уделяли большое внимание. Она была рассчитана на различные слои общества и имела национальный аспект. Как показали события в Крыму, вражеская пропаганда частично достигла своих целей. На меня она влияния не имела. Немцы в то время представлялись мне вполне разумными существами и ещё не вызывали той ненависти, которая появилась и окрепла после возвращения в Крым в январе 1942 года.

Наша пропаганда имела более революционную и классовую основу, была более понятна, хотя имела некоторые просчёты на начальном этапе войны. Поэтому слушать живые рассказы воинов, побывавших в плену, в окружении или распознавших немцев в боях, для нас, молодых и необстрелянных, было самым необходимым для формирования духовных сил, без которых не возможна никакая победа.

На удивление, большая часть ночи прошла спокойно. А когда стало чуть-чуть светать, я закрыл нижний люк, уселся поудобнее в кресле лётчика и задремал чутко и осторожно, как меня уже научила армейская служба. Проснулся, когда ласковое утреннее солнце осветило кабину. С аэродрома доносились звуки от прогреваемых моторов, и слышалась стрельба зениток по первому немецкому разведчику. Эти звуки, теперь такие же привычные, как крик петуха или сообщение Совинформбюро, окончательно сняли всякое напряжение и оповестили о начале нового дня.

Вскоре приехала на ПАРМе (подвижная авиаремонтная мастерская) аварийная команда во главе с техником звена и начальником мастерской. Мастерская размещалась в крытом кузове автомашины ЗИС-5 и имела оборудование, необходимое для полевого ремонта самолётов. Начальником нашего ПАРМа был совершенно рыжий с весёлым и добрым лицом воентехник первого ранга. Это был исключительный остряк, балагур и большой похабник. Он пользовался у всех уважением за умение быстро и качественно выполнять любую работу, умение помогать и уважать людей. Его красочные, сочные рассказы о службе в пожарных, об апробации пострадавшего на пожаре и прооперированного его члена на медицинском персонале, о близких встречах с немцами в начале войны и отступлении с целью истощения фашизма вызывали у слушателей хорошее, весёлое настроение и уверенность в силе простого русского человека. Его житейская мудрость, организаторские способности и талант умельца были предметом зависти и подражания. Именно такие люди спасали в самые критические моменты бойцов от верной гибели и сплачивали коллективы на победный настрой ещё в самом начале войны. Слава им!

Аварийная команда, в которую вошёл и я, обеспечила подъём, буксировку и весь ремонт самолёта в одном из капониров на окраине аэродрома центральной воздушной базы Черноморского флота около Сарабуза. В светлое время суток аэродром подвергался постоянным налётам немецких самолётов. Как правило, бомбы сбрасывались с больших высот, так как немцы опасались достаточно плотного огня зенитных батарей. Особенно много падало бомб в той части аэродрома, где находился наш капонир, а рядом стояли давно списанные с эксплуатации самолёты ТБ-2. Им доставалось изрядно. Мы же во время непосредственной опасности прятались в щели, вырытые рядом с капониром, и наблюдали за полётом бомб, которые, казалось, каждый раз летели точно к нам в щель. Однако бомбы взрывались на достаточном удалении, чему мы радовались, но чувство страха оставалось надолго. Для успокоения по вечерам на ПАРМе ездили в большое село Сарабуз.

Я участвовал в демонтаже повреждённых и установке новых моторов, проверял и заменял неисправную электропроводку, помогал выполнять другие работы, связанные с ремонтом обшивки крыльев и фюзеляжа. За двое суток самолёт был полностью отремонтирован и подготовлен к облёту. Лётный экипаж приехал с опозданием – только 10 октября. После контрольного облёта экипаж вместе с техником и механиком вылетел на аэродром Ново-Царицыно. Я же получил приказ доставить снятые моторы и погнутые винты в ремонтную базу, расположенную где-то в ущелье под Ялтой.

Моим помощником был назначен специалист по вооружению младший сержант Лизунов. Он оказался личностью незаурядной. Его внешний вид был непримечателен – простое, несколько одутловатое лицо с серыми невыразительными глазами, стандартная фигура и всё остальное совершенно не раскрывали его необычных способностей и замыслов. Опытный взгляд мог бы подметить, что под командирской, габардиновой гимнастёркой он носил лётный свитер, прикрывающий воротник и маскирующий знаки различия. Этим Лизунов выделялся среди личного состава и маскировал свою блудливость и хитрость. Те же, кто его хорошо знал, поражались азартностью и активностью действий, направленных на реализацию порочных устремлений. Это был очень тонкий психолог и большой аферист под стать Остапу Бендеру. В части обмана командиров всех степеней, и особенно интендантов, ему удавалось всё или почти всё. А если что-то и не удавалось, он это объяснял некоторыми случайностями, легко устранимыми и совершенно пустяковыми, которых в следующий раз можно будет легко избежать и сделать всё как нужно.

Во время ремонтных работ наша команда ни в чём не нуждалась благодаря деятельности Лизунова. Имела в изобилии продукты, новое обмундирование, спирт и даже самолётные отбалансированные винты, которые было невозможно достать на складах даже самим хозяевам центральной базы. Из Лизунова мог получиться отличный снабженец, но в то сложное военное время его способности не были своевременно замечены и направлены в нужное русло. Поэтому кипучая деятельность и внутренняя убеждённость в своих возможностях постепенно формировали в нём афериста, пройдоху и дельца.

Узнав о предстоящей поездке, Лизунов, который уже имел дело с начпродом базы, решил ещё раз воспользоваться его доверчивостью и разгильдяйством. Представившись героическим командиром авиационной группы, предназначенной для окончательного уничтожения немецкой авиации, он получил в своё распоряжение легковую автомашину командира базы и с шиком подъехал к продовольственному складу. Там, предъявив какие-то аттестаты или сомнительные списки личного состава и обстоятельно обрисовав обстановку на фронте, он выписал и получил продукты, которых было достаточно для пропитания целой эскадрильи. В ассортименте были галеты, шоколад, твёрдая колбаса, консервированное мясо, крупы, спирт, хлеб и другие продукты. Меньшая часть продуктов была уложена в два ящика из-под снарядов, которые были закреплены как моторы и винты в кузове пятитонки, отъезжающей под Ялту.

Шофер пятитонки, или, как его стал называть Лизунов, – командор, был худощавым, стройным солдатом с выступающим кадыком и тонким носом с горбинкой, подтверждающим его греческое происхождение. Выцветшая на солнце, какая-то несуразная, без звёздочки пилотка подчёркивала смуглость кожи и неровность проросшей на лице щетины. Его сапоги, совершенно разные по ширине и высоте, постоянно находились в движении и лишний раз утверждали весёлый нрав и беззаботность их хозяина. Таков был наш «командор».

Под стать «командору» была и автомашина ЯЗ-5. Запускалась она только от заводной рукоятки, имела неисправный глушитель, у неё были разбиты фары и стёкла кабины, имелось много других особенностей, о которых мы узнали позже. Когда всё было готово, мы уселись втроём на плохо закреплённую, прыгающую подушку сиденья и, оглушённые немыслимыми шумами, совершенно не реагируя на стрельбу зениток и разрывы бомб, с нескрываемой радостью тронулись в путь.

– Командор, жми на газ и давай песню! – выкрикивал Лизунов, стараясь перекричать рёв мотора и не прикусить при этом свой язык. Он был полон задора и огня.

Перед поездкой у нас состоялся довольно интересный разговор. Возможно, чтобы поднять авторитет и закрепить созревшие в его голове какие-то решения или намерения, он сказал:

– Думаю, что у тебя есть что-то сокровенное на сердце.

Затем, внимательно посмотрев мне в глаза, добавил:

– Но ты хороший человек, и поэтому я тебе могу спокойно довериться.

Я насторожился. Он выдержал паузу и сказал главное:

– Я внештатный агент НКВД. Мой псевдоним Онегин.

С одной стороны, я понял, что он хорошо знал структуру организации, а с другой – мне казалось, что он собирается сделать мне какую-то пакость. Тогда я немного подумал и сказал:

– Я тоже агент, но мой псевдоним Ленский. Будем знакомы!

– Если это даже так, верь мне, я тебя не подведу.

Больше разговор на эту тему не повторялся, и тема была закрыта.

Без происшествий доехали до Симферополя и остановились возле рынка. Город и рынок жили ещё привычной мирной жизнью. Шла обычная торговля осенними дарами крымской земли и предметами военного обмундирования. Тёплый осенний день и рыночная спокойная суета не позволяли представить, что через несколько дней здесь будут хозяйничать оккупанты.

Совершенно не чувствовалось озабоченности или нервозности людей, толкущихся на рынке, а также тех, которые его покидали, уезжая на грузовиках на восток. Удивительно, что на рынке было очень много военных, хотя в это самое время на ишуньских позициях малочисленные подразделения моряков и соединения плохо подготовленной для обороны отдельной армии решали судьбы Крыма, Кавказа, а также многих людей, оказавшихся на пути продвижения немецких войск. Усиление обороны полуострова ожидалось за счёт частей Приморской армии, эвакуированных из Одессы, но пока их не было.

Отдыхая на рынке от шумов нашего «мастодонта», мы проходили мимо фотографа. Лизунов дёрнул меня за рукав и сказал:

– Это не фотограф, он не профессионал. Возможно, он шпион. Я хочу проверить свои подозрения.

– Мне кажется, что ты ошибаешься, и у нас дальняя дорога, – усомнился я.

– Пошли, сфотографируемся на память о нашей поездке и о последних днях Симферополя. Главное – слушай и поддержи разговор, а потом разберёмся.

Два молодых авиатора в новых тёплых комбинезонах с меховыми воротниками, в тёмно-синих пилотках подошли к фотографу и уселись на стулья перед большим чёрным ящиком, закреплённым на треноге. Лизунов мгновенно перевоплотился и начал разговор, который для меня сначала был не совсем понятен:

– Инженер, я как командир эскадрильи, а возможно, уже полка, доверительно тебе скажу: за вчерашний вылет на Румынию мы получим награды и большие деньги. Теперь главное – не запороть двигатели. Ведь немцы не знают, что Пе-7 могут выжимать скорость более 600 км/ч. А те моторы, которые нам доверили, с удельным весом всего 0,2 кг/лс. Немецкий рекорд скорости будет побит. Ты помнишь время вылета на Яссы?

Затем разговор пошел о кассетных бомбах и скорострельных пушках. Содержание нашего разговора явно повлияло на фотографа. Он стал чаще подходить к нам, усаживать нас на стульях, отходить к треноге и опять подходить к стульям. Было ясно, что разговор его заинтересовал. Я же был удивлён и тоном, и эрудицией собеседника, а главное – той уверенностью, с какой он излагал свои хитрости.

Две фотокарточки размером 9x12 сантиметров были проявлены, промыты в ведре с водой и ещё мокрыми вручены нам человеком, очень похожим на немца.

Пока мы обсуждали наши дальнейшие действия, этот немец исчез, а вместо него у треноги оказался татарин. О своих подозрениях мы сообщили милиционеру, безразлично стоящему на углу двух улиц, и поехали дальше на Бахчисарай.

Ехали по узкой пыльной дороге, разгоняя редких пешеходов и озадачивая водителей встречного транспорта своими габаритами и очень страшным рёвом мотора. После Бахчисарая вскоре доехали до ремонтной базы, где сравнительно быстро освободились от нашего груза.

Обратный путь нам был знаком. Когда солнце стало мелькать чаще за деревьями, мы съехали с пыльной дороги и уютно разместились на каменистой прохладной земле в тени колючей южной растительности. Стол из брезента, сервированный богатым набором продуктов, вызывал аппетит и предвкушение приятной трапезы. Обед нашей троицы изобиловал тостами, результаты которых не замедлили сказаться на экипаже, особенно на «командоре».

– Друзья! – обратился к нам наш шофёр-командор, уже плохо справляясь со своими мыслями и словами. – Пора ехать… на ночной отдых… Там нас уже ждут… девчата… Мы успеем… Мы засветло… будем в гостях…

Отказаться от такого заманчивого предложения в тот момент было невозможно. Решение было принято: ехать к девчатам. Практическая реализация этого решения для «командора» оказалась весьма сложным делом. К этому времени он потерял над собой контроль, и его лихие порывы засунуть пусковую рукоятку в соответствующее место мотора заканчивались плачевно. Он либо сразу падал на колени перед машиной, либо цеплялся горбатым носом за выступающий радиатор и опять беспомощно валился. Зрелище было исключительно забавное, если не считать окровавленного носа и потоков крови, струившихся по лицу. Это продолжалось до тех пор, пока мы не догадались облить его холодной ключевой водой и натереть ему уши.

Вскоре совместными усилиями заводная ручка была вставлена в храповик, включено зажигание и мотор запустился, нарушая тишину осеннего дня. С большими предосторожностями и частыми остановками мы благополучно доехали до совхоза «Красная роза», расположенного в посёлке Зуя. Здесь размещался банно-прачечный батальон 51-й армии, укомплектованный в основном эвакуированными с Украины девчатами. Когда мы с шумом подъехали к длинным баракам и вылезли из высокой кабины пятитонки, в ротах, перед отбоем, был час личного времени. Покрытые толстым слоем дорожной пыли, мы, возможно, имели не совсем приличный вид.

Однако первая встреча была более чем радушной. Нас окружили плотным кольцом любопытные, доброжелательные, совсем молоденькие девчонки, которые наперебой стали интересоваться, кто мы и откуда. Инициативу переговоров по старшинству решительно взял на себя Лизунов, постепенно входящий в роль командира отряда бомбардировщиков, совершивших ночной налёт на Румынию. Его яркий рассказ о прорыве трёх зон воздушной обороны в районе Плоешти, атаках ночных истребителей, о новейших наших самолётах был красноречив и достаточно убедителен.

Мне в этом «обычном боевом вылете» отводилась роль флагманского штурмана, сбросившего точно над целью, под огнём крупнокалиберной зенитной артиллерии, четыре бомбы ФАБ-250 и множество зажигательных бомб. Моя главная заслуга, как я понял, состояла в том, что немецкие танки, хотя и прорвали ишуньские позиции, теперь остались без горючего и не смогут продолжать наступление на Джанкой.

Поэтому эта ночь и последующие, он гарантировал, будут спокойными, а команд на эвакуацию не будет. Закончил Лизунов рассказ грустным повествованием о том, как были похоронены стрелки-радисты, погибшие в неравном бою, взорван подбитый самолёт, и теперь мы едем на новый аэродром, так как на старом высадился немецкий десант. Всё это было подтверждено «командором», который своей весёлой улыбкой и прежним знакомством с женским персоналом окончательно рассеял недоверие к двум авиаторам в пыльных лётных комбинезонах.

После этого мы были приняты женским подразделением окончательно.

Стройная, в хорошо подогнанном обмундировании старшина роты первая поняла необходимость приютить на ночь и обласкать героического командира и его штурмана. Последовала нужная команда, и я попал в распоряжение очень приятного сержанта с мягким украинским говором, заботливым взглядом и ласковыми, сильными руками. Было приятно мыться душистым мылом и полоскаться тёплой водой, смывая месячную грязь. Еще приятнее чувствовать заботу милого существа, находящегося рядом с большим синим чайником.

Затем был ночной ужин, определивший наши отношения и взаимный выбор. От выпитого спирта и девичьего окружения по телу растекалась взбудораженная горячая кровь, усиливая ожидания чего-то для меня важного и таинственного. Тихая звёздная ночь, по-южному тёмная, не пугала и не настораживала, а ласкала в своих объятиях всех, кто был жив и хотел жить. В маленькой комнатке длинного барака мне и Лизунову были определены две солдатские койки, которые принадлежали, как выяснилось позже, нашим заботливым младшим командирам. Пока всё шло так, как обещал «командор». Свет в комнате потушен, через открытое окно повеяло ночной свежестью.

Настало время ожидания. Время остановилось. Наконец дверь приоткрылась, и в комнату проскользнули две тени. Было слышно, как они раздевались, укладывали своё обмундирование, сдержанно хихикали и о чём-то шептались. Ко мне под простыню забралась та, которую я так долго и с таким нетерпением ждал. Я ощутил наяву запах девичьего тела с привкусом приятного аромата хозяйственного мыла. Первый раз я был так близок с девушкой, и первый раз я верил в реальность свершения, о котором только мог мечтать молодой, здоровый организм. Но ничего этого не случилось. Всё было так, как хотела она, как ей подсказывали разум, чувства и сердце. Вдобавок, видимо, ещё действовал девичий уговор. Наши поцелуи и взаимная ласка оканчивались внезапно и так решительно со стороны милой девушки, что мне оставалось только ждать и слушать её нравоучения, которые сменялись политинформацией и слезами о расстрелянных немцами многочисленных родственниках.

Чудом спасшаяся от немецкой расправы, она оказалась совсем одна. И это, как я понял, её волновало сильнее, чем присутствие в постели молодого человека. Вскоре её настроение передалось и мне, мы оба превратились в ласковых детей, успокаивающих друг друга. Этой ночью между нами появилось то доверие, которое складывается между людьми в течение долгой совместной жизни или при сильных взаимных чувствах.

Прерывистый, нервный сон рядом с девушкой закончился в час рассвета. Расставались мы с грустью, понимая, что больше встреч не будет и что война определила наши судьбы на долгие годы. И только «командор», обстиранный, чисто выбритый, с наклейкой на носу, всем своим видом выражал удовлетворённость и даже радость.

Наша автомашина, отдохнувшая за ночь, завелась с полуоборота и ринулась, поднимая пыль, навстречу новому дню. Несмотря на тряску, крутые повороты и страшный шум от мотора, я всю дорогу дремал, вспоминал события прошлой ночи и убеждался, что всё было не так, как хотелось, но так, как было нужно. И ещё я убедился, что удача бывает только тогда, когда ты можешь быть самим собой, не маскируясь под другую личность. Лизунов также переживал, и поэтому мне было не столь печально. Его дальнейшие настойчивые попытки вовлечь меня в различные аферы не имели успеха, я постепенно стал его сторониться.

Ближе к вечеру мы были на аэродроме Ново-Царицыно, где три наших самолёта уютно стояли в новых, хорошо укреплённых капонирах. Личный состав размещался в домах, расположенных совсем рядом с взлётной полосой, которые очень удачно маскировали и капониры, и аэродромные службы. Благодаря хорошей маскировке немцы не знали о существовании аэродрома в населённом пункте. Мы спокойно готовили самолёты к полётам и встречали их с боевых вылетов, а также спокойно отдыхали по ночам.

Оставшийся в живых лётный состав изучил на практике наземную и воздушную обстановку на нашем фронте, научился уходить от истребителей, внезапно появляться над целью и летать на малых высотах, маскируясь фоном местности. С каждым удачным вылетом накапливался опыт пилотирования и использования боевых возможностей самолёта. В результате эффективность вылетов увеличилась, а боевые потери уменьшились.

Я проверял перед каждым вылетом радиооборудование, заменял радиолампы, неисправные блоки, а также подвешивал бомбы, маскировал самолёты, дежурил по стоянке и ходил в очередные наряды. Было приятно смотреть, как взлетают самолёты, и ещё приятнее встречать их на земле. Однако сам момент приземления мне не нравился. Как правило, самолёт на большой посадочной скорости касался земли одним колесом, подпрыгивал и стукался другим. Даже на грунтовой посадочной полосе момент посадки сопровождался характерным скрипом и шумом, которые прекращались только после соприкосновения с землёй всеми тремя точками.

Радиооборудование самолётов, которое я проверял и готовил к полётам, работало вполне прилично, за исключением переговорного устройства СПУ-6, на работу которого в полёте сильно влияли помехи от сложного электрооборудования, систем зажигания и плохой металлизации элементов управления самолётом. Я делал всё, что от меня зависело, и так, чтобы не было замечаний лётных экипажей.

В середине октября, в тихий и ещё достаточно теплый день с севера послышался невероятный треск и шум от множества маленьких, совершенно игрушечных самолётиков, летевших на уровне стеблей кукурузы и поэтому долго невидимых. Они появились как саранча, плюхались со всех сторон на аэродром и заруливали самостоятельно в капониры. Эти самолётики типа И-5, Ут-1 и Ут-2 были объединены в штурмовой авиационный полк и в силу своих возможностей выполняли боевые задания по уничтожению противника. (Возможно, это был 11-й ШАП.) Первое время лётчики этого полка из-за отсутствия технического состава сами обслуживали самолёты, были не в меру грязными, уставшими и недовольными.

Механики и мотористы нашего полка помогали им проверять моторы, меняли свечи, чистили пулемёты. Эта помощь не приносила удовлетворения, а вызывала жалость к маленьким самолётикам и к их лётчикам, которые, несмотря на очень большой риск, героически выполняли боевые задания. Количество самолётиков в капонирах уменьшалось с каждым боевым днём.

На крымских перешейках шли упорные оборонительные бои. 26 октября, перегруппировав свои силы и введя в бой резервы, немцы прорвали правое крыло наших оборонительных позиций и начали быстрое продвижение на Джанкой. Не встречая сопротивления, немецкие войска подходили к Симферополю и к Ново-Царицыно.

На аэродроме заканчивался лётный день. Произвёл посадку самолёт 09. Ещё не успели остановиться винты, а наш молодой командир, не в меру возбуждённый, выскочил из люка и стал махать руками, изрыгая энергичные ругательства и посылая проклятия в адрес всех святых и командования. В этот момент он напоминал погибшего майора Помазанова.

Оказалось, что немецкие танки и мотопехота, поднимая дорожную пыль, приближались к нашему аэродрому. Наш командир, старший сержант Лёша, быстро принял решение. Лётному составу разрешался ужин и ночной отдых на стоянках вместе с техниками, чтобы с рассветом взлететь, отбомбиться по ближайшим немцам и перелететь на аэродром Семь Колодцев. Техническому составу вместе со штабными и политработниками было приказано двигаться ускоренным маршем на Карасубазар. Командиру БАО (батальон авиационного обслуживания) поручалась оборона аэродрома до момента взлёта последнего самолёта.

То ли немцы очень хотели спать, то ли у них был плановый субботний отдых, но их передовые подразделения не дошли до нашего аэродрома ни ночью, ни рано утром, когда последний самолёт с грузом бомб уходил на север.

Мы же, не зная распорядка немцев, под предводительством комиссара полка торопливо двигались пешим порядком по каменистой пыльной дороге на Карасубазар. Сначала движение было организованным, затем темп движения стал замедляться, а небольшая колонна стала растягиваться. Начальный темп движения задавал уже немолодой комиссар, его поддерживали ветераны из механиков.

Среди ветеранов выделялся механик по вооружению старший сержант Кравченко, который обладал здоровым оптимизмом и необходимым жизненным опытом, чтобы в критических ситуациях быть решительным и целеустремлённым. Его твёрдый характер и ровное отношение ко всем однополчанам делали его в моих глазах честным и авторитетным. Это мне нравилось, и я старался быть рядом с ним.

Нам предстояло пройти около 30 километров по дороге, по которой передвигались караваны XIII века. На первом же коротком привале выяснилось, что новый замполит не сможет продолжать марш в нашей колонне из-за полной непригодности ног и сапог. Я же потуже перемотал портянки, вспоминая добрым словом своих командиров по училищу, натянул яловые сапоги и двинулся дальше, навстречу заре и подальше от немцев.

Когда вдоль дороги стали различаться кипарисы и тополя, начал накрапывать приятный, освежающий дождик, который ускорил движение и даже несколько снял усталость. На окраине Карасубазара нас поджидала грузовая автомашина БАО, на которой привезли горячий завтрак и сухой паёк на целые сутки вперёд. Проворные официантки нас быстро накормили и напутствовали озорными словами:

– Ждите нас, мальчики, в Керчи, купаться будем вместе.

Но пока нам была нужна Феодосия. По дороге на Феодосию довольно часто ехали автомашины с какими-то штабами и тыловыми командами. Некоторые машины, потеряв покрышки, ехали на дисках, создавая шум и вызывая удивление. На одной из таких автомашин мы, три сержанта, без особых приключений добрались до приморского города, в котором я бывал несколько раз до войны.

Город по кривым наклонным улицам спускался к тихому, серому морю. Однообразные одноэтажные дома выглядели серыми и грязными. Окна были закрыты ставнями. По мощённым булыжником улицам суетливо двигались прохожие. Они волокли, тащили, катили и перевозили на тележках мешки, ящики, бочки и другие упаковки, содержащие продукты и промтовары. Горожане выглядели сосредоточенными и не в меру озабоченными. Видимо, их удручали те дела, которыми они занимались, их не совсем приветливые взгляды как бы говорили: «Смотрите, или можете не замечать, но во всём этом вы виноваты сами. Свой долг каждый должен выполнять до конца».

Слухи значительно опережали события. Войска отступали под натиском немцев поспешно и неорганизованно. А стихия наживы уже захватила городское население, которое, заботясь о своём дальнейшем существовании, тащило по домам всё, что было в обширных портовых пакгаузах, складах и в магазинах. Растаскивали склады и магазины без сутолоки, даже как-то организованно. На улицах валялись мешки с пшеницей, горохом, мукой, овсом, макаронами и крупами. По водосточным канавкам текло вино из разбитых бочек. Всюду были видны следы позорного обогащения и безразличия к судьбе приморского города. Каждый думал о себе и поступал как все.

Ветра не было. Звуки приглушались низкой облачностью. Запахи были устойчивыми и сопровождали нас вниз, по улицам – к приморскому парку. Пахло вином, копчёной рыбой, мукой, морем и соляркой от стоящих у причалов судов. Согнувшись под тяжестью ноши, устало поднимались в гору пожилые женщины, а мужчины занимались перевозками с использованием тележек и тачек. У некоторых домов останавливались и разгружались автомашины. Город жил особой прифронтовой жизнью.

В поисках попутного транспорта мы обошли многие кварталы города и оказались на железнодорожном вокзале. Здесь было тихо: на путях – ни вагонов, ни паровозов. Буфеты и ларьки закрыты. Служащих железной дороги нигде не видно. Запомнились остеклённые ларьки, витрины которых были заполнены банками крабов, бутылками шампанского, папиросными коробками и другой мелочью.

Мы сидели на удобной вокзальной скамейке, не зная, что предпринять дальше. К нам подошёл железнодорожник и попросил прикурить. Он подсказал, что скоро на Владиславовку пойдёт последний паровоз, который сейчас стоит у водокачки. Принято единодушное решение – ехать на этом паровозе. Ехали мы в тендере, усевшись на мешки с углём. Уже вечером, уставшие и грязные, но очень довольные, мы сидели в столовой и знакомились с грустными новостями.

На аэродроме Семь Колодцев, куда мы добрались с таким трудом, чтобы улететь на «большую землю», скопилась почти вся фронтовая авиация. Из-за нехватки боекомплектов и бензозаправщиков наши «сотки» стояли в капонирах. Техническая столовая находилась в пяти километрах от наших стоянок и плохо справлялась со своими прямыми обязанностями. Ужин заканчивался поздно вечером, когда наступала полная темнота. Шли ночные дожди.

Для своевременной подготовки самолётов к полётам в тех сложных условиях приходилось совмещать обед и ужин. Поэтому мы были вынуждены ездить по вечерам в столовую на нашем ПАРМе, смонтированном на шасси ЗИС-5.

Однажды, возвращаясь по скользкой грязной дороге с ужина, мы встретили небольшую колонну танков, которая оттеснила нашу автомашину с накатанной колеи в глубокий кювет. В результате чего мастерская резко перевернулась. Те, кто находился внутри мастерской, оказались придавленными тяжёлым оборудованием. Наиболее опасными предметами были: токарный станок, верстак, кислородные и ацетиленовые баллоны. Раздались дикие крики и стоны. Танкисты остановились и стали помогать пострадавшим. В кромешной темноте трудно понять, кого куда вытаскивать. Только чёткие команды начальника ПАРМа и его находчивость позволили разобраться в куче раненых. Многие из них были отправлены в санчасть на автомашине.

Я же в течение этих неприятных минут сидел в небольшой яме, наглухо придавленный кузовом мастерской, слушал крики и стоны моих товарищей и тихо ждал своей очереди. В эту яму меня направила неведомая сила в тот момент, когда машина только начала переворачиваться, а я с подножки отскакивал подальше от опасности.

Прыгнув в темноту, я проскользил по крутым откосам счастливой для меня ямы и оказался плотно прикрытым кузовом. Винтовка, с которой в то время я не расставался, была сломана, а её погнутый ствол упирался в обшивку кузова. Я был невредим и терпеливо ждал. Один из танков натянул трос и аккуратно поставил ПАРМ на все четыре колеса. Я вылез из ямы, присоединился к другим здоровым товарищам, и мы пошли к самолётам по грязной, избитой танками дороге.

На следующий день обещанный командованием самолёт ТБ-3 за нами так и не прилетел. Кажется, он был сбит ещё на «большой земле». Тогда была дана команда: добираться до станицы Абинская своими средствами и силами. Силы у нас ещё были, но средств не было.

Немцы приближались. 1 ноября был взят Симферополь, 3 ноября – Феодосия, 4 ноября бои начались на ак-монайских позициях. Войска, оборонявшие Крым, были измотаны непрерывными боями, не пополнялись резервами, управление войсками было нарушено. Ко всему прочему моральный дух 51-й армии был настолько низок, что местные красноармейцы были готовы разойтись по своим домам. Некоторые так и делали.

Мы, трое авиационных механиков, готовились к отступлению: собрали и сожгли все чемоданы и парашютные сумки, в которых находились личные вещи погибших лётчиков и техников; подобрали по вкусу новое обмундирование (я почему-то заменил тёплый хороший комбинезон на демисезонный); прихватили с собой бортпайки и небольшой бочонок с коньяком, который нашли среди вещей погибших лётчиков. Коньяк был отличным, и мы даже решили его сохранить до первой большой победы. Однако обстановка на пути в Керчь была настолько сложной, что нам пришлось его обменять на места в грузовой автомашине ГАЗ. Этот бочонок позволил нам достаточно быстро добраться до Керчи.

6 ноября 1941 года мы проснулись в небольшом опрятном домике местного жителя, который нас довёз до Керчи на автомашине без покрышек. Утро было тихое и приятное. Хозяин был доволен отсутствием стрельбы и перспективой остаться в своём доме, воображая, что война для него закончилась. Мы же немецкой пропаганде не поддались и неспешно двинулись к переправе. Оказалось, что переправы, как мы её представляли, в виде постоянно курсирующих паромов или больших барж, не было. Были маленькие катера, маленькие баржи, которые как-то и кем-то загружались, отплывали от берега и попадали под атаки немецких самолётов. Только за редким исключением некоторые из них благополучно доплывали до узкой песчаной косы с названием Чушка или до нашего берега. Хотя на обоих берегах стояли зенитные батареи, но их огонь не причинял особых неприятностей немецкой авиации. А наши истребители, в основном это были самолёты И-153, были не способны эффективно прикрыть переправу от самолётов противника.

Вдоволь насмотревшись на условия переправы и убедившись, что попасть на передовую значительно проще, чем на противоположный берег, мы отправились в сторону от порта, ближе к горе Митридат. Здесь нам повезло. Появились тучи, начался мелкий дождик, море накрыл туман. Немецкие самолёты больше не летали. Мы сидели на берегу и соображали, что нам делать дальше. Неожиданно прямо перед нами появился катер с блестящей медной трубой и военно-морским флагом. С катера сошли двое в телогрейках, а мы попросили моряков переправить «авиацию» на «большую землю».

Нас пригласили на катер, и он, стуча дизелем, не спеша отошёл от берега. В маленькой каюте нас угостили чаем, сухарями, галетами и сахаром. Высадились на пустынном берегу в густом тумане при сильном дожде. Приморскую Тамань нашли по лаю собак. Приветливая хозяйка дома, у которой мы попросились переночевать, поджарила колбасу с яйцами, достала из погреба молока и поставила на стол молодое вино. От вина и плохого настроения меня так сильно развезло, что это событие запомнилось на всю жизнь.

Расставание с Крымом было хотя и временным, но трагичным как из-за больших потерь, так и из-за той фатальной неорганизованности и неразберихи, которые будут преследовать меня до ноября 1942 года.

До свидания, Крым, до скорой встречи!

Теперь некоторые итоги пребывания на Крымском фронте.

Примерно через год, уже на Кавказе, я узнал, что за получение по подложным документам вещевого и продуктового довольствия и совершение других афер Лизунов был судим военным трибуналом. Об этом сообщалось в приказе командующего 4-й воздушной армией генерала К.А. Вершинина.

Моим другом в Крыму был самолёт Пе-2 «сотка» 22-й серии производства Казанского завода, с хвостовым номером 09 и боевым экипажем: командир – Лёша, штурман – Толик, стрелок-радист – Вася. Я готовил это оружие фронтовых друзей к боевым вылетам, охранял при вынужденной посадке самолёт, ремонтировал его после воздушного боя и встречал после каждого полёта.

После войны названия памятных для меня населённых пунктов поменялись: Сарабуз именуется Гвардейское, Ново-Царицыно – Советский, Карасубазар – Белогорск, Семь Колодцев – Ленино.

Все изложенные события и эпизоды – реальные, однако некоторые фамилии и имена могут быть искажены из-за давности времени.

Переправа

В этот день погода была тёплой, хотя и пасмурной. Над морем сгущалась дымка, а сплошная облачность постепенно прижималась к земле. Собирался вечерний дождик. Тяжёлый и безрезультатный для нас день подходил к своему концу.

Одиночный немецкий бомбардировщик Me-110 вынырнул неожиданно из облаков и сбросил серию из шести бомб на наше расположение. Было полное впечатление, что они, падая с ускорением и характерным свистом, летят прямо на нас. Однако их разрывы разбросали прибрежные мелкие камни не ближе семидесяти метров от места, где мы залегли.

Возможно, экипаж бомбардировщика либо очень боялся зенитного огня, либо у него была иная причина, которая вынудила сбросить бомбы, не долетая до вероятной цели – Керченского порта. Немецкий самолёт сделал крутой разворот и со снижением ушёл в сторону моря.

Зенитного огня с берега не было. Большинство наших зенитных батарей было отправлено на передовую для борьбы с танками 11-й армии генерала Манштейна, уже подходившими к городу, а на оставшихся батареях был израсходован весь боекомплект.

В этот момент на пустынном берегу нас было трое: все сержанты – механики 507-го авиационного полка пикирующих бомбардировщиков, прилетевших в Крым 26 сентября в составе полка из десяти самолётов. Через неделю боевой работы полка исправными осталось только два самолёта. Нас троих объединяла недолгая совместная фронтовая работа, полное взаимное доверие и дружба, горечь гибели товарищей и потерь самолётов, поспешное отступление.

Сегодня, 6 ноября 1941 года, с самого утра мы искали многообещающую переправу, которая позволила бы перебраться на Кубань и выполнить приказ – явиться на аэродром в станице Абинской. Действующей реальной переправы мы не обнаружили. Если она и существовала, то несколькими днями раньше, плохо организованная, слабо защищённая от налётов немецких самолётов и не обеспеченная необходимыми плавсредствами.

Некоторые подробности напряжённой обстановки на этой переправе я узнал значительно позже от начальника радиопеленгатора А.Ф. Ширяева и начальника приводной радиостанции РАФ, фамилию которого, к сожалению, не запомнил. Если первый составлял списки очерёдности погрузки автомашин и другой техники на баржи по указанию старшего командира на переправе и смог за рулём автомашины вместе с подчинёнными переправиться на косу Чушка, то второй был вынужден утопить в водах Азовского моря в районе Мамы-Русской новую радиостанцию вместе с набором очень модных пластинок.

У нас же после долгих поисков переправы складывалось впечатление, что таковой уже не существовало, а те, кто продолжал защищать полуостров, должны были на нём и остаться.

На улицах города было спокойно, хотя порт и Керченский пролив непрерывно контролировались немецкой авиацией и периодически подвергались бомбёжкам. Население занималось своими делами, мародёрства, какое мы наблюдали в Феодосии, в Керчи не было. На наши наивные вопросы: где, как и когда можно переправиться через пролив на кубанскую землю, случайные прохожие, в том числе и военные, отвечали как-то неуверенно и двусмысленно.

Один лейтенант сказал более откровенно и достаточно ясно:

– Если хотите попасть на передовую – ищите переправу или заградительные отряды. Это одно и то же. А те, кому нужно было переправиться на Большую землю, – уже там. Остальные – за той горой. – Он показал на гору Митридат.

После этого разговора стало ясно, что наши документы были пригодны только для зачисления нас в стрелковый взвод или роту, которые формировались прямо на берегу.

И ещё было ясно, что как в военном, так и в идеологическом понятиях Крым был уже сдан нашему противнику. Отсутствие организованной переправы, кроме всего очевидного, не позволило многим беженцам из южных районов Украины продолжить свой путь на восток. Этим воспользовались фашисты, и не без помощи местного населения организовали расстрелы многих беженцев в Багеровском противотанковом рву. Всего там было расстреляно активистов, евреев и коммунистов около семи тысяч человек. Но это было уже позже.

Мы же сидели на пустынном берегу и обдумывали наиболее оптимальные решения по преодолению пролива. Самыми благоприятными условиями для нас были: наша молодость, тёплая вода, сгущающийся туман, небольшой ветерок и ширина пролива – менее трёх километров. Несмотря на некоторые трудности, была одобрена идея по сборке из подручных средств деревянного плота, обязательно с парусом и вёслами. Нам казалось, что если плот будет спущен на воду севернее Керчи, то успех будет гарантирован.

Это решение получило полное одобрение.

Море было в дымке. С юга надвигался туман, который был явным предвестником дождя. Маленькие волны с шёпотом накатывались на берег и бесшумно возвращались в свою стихию. Туман быстро сгущался и приглушал звуки близкой войны, доносящиеся с запада.

Только мы собрались покинуть берег Чёрного моря, чтобы пойти к берегу Азовского, как тишину нарушил неторопливый рокот дизельного, малооборотного двигателя. Туман уже накрыл берег, а прямо из тумана, рядом с нами, уткнулся в берег тупым носом катер с военно-морским флагом. С катера как-то поспешно спрыгнули два худощавых человека в телогрейках, кирзовых сапогах и в кепках. За спиной у каждого был солдатский вещевой мешок. Они быстро прошли береговую полосу и скрылись в туманной мгле. Кто были эти люди? Зачем они высадились на пустынном берегу? Для нас это осталось тайной.

С катера послышался спокойный голос командира:

– Как дела, авиация? У вас что, разбор полётов?

Мы ответили, что у нас проблема с переправой на кубанскую землю и что, возможно, скоро здесь будут немцы. Захарыч, так величали командира катера, деловито пригласил нас на свой корабль и просил по возможности не пачкать его своими сапогами.

На катере была чистота, блеск и полный порядок. Все медные детали были надраены, надстройки, выкрашенные в чёрный цвет, блестели. Правый борт катера украшала больших размеров рында. Возможно, это был адмиральский разъездной катер времён японской войны, сохранившийся в хорошем состоянии, а сейчас выполняющий важную морскую работу.

В маленькой каюте рядом с машинным отделением было тепло и пахло перегретой соляркой. Прозвучала команда:

– Всем на корму!

Катер без лишнего напряжения, легко, приятно тарахтя дизелем, отошёл от берега. Уже через несколько десятков метров он буквально нырнул под тёплый сильный дождь.

Команда катера состояла из трёх достаточно пожилых по нашим меркам человек, одетых в бушлаты без знаков различия, но с начищенными пуговицами. Моряки, возможно из уважения к авиации, встретили нас очень гостеприимно – угостили горячим чаем с сахаром, сухарями и галетами. То, что мы принадлежали к уважаемому роду войск, подтверждала наша одежда и некоторые авиационные атрибуты. Так, у Петра Кравченко была авиационная фуражка с крабом и крылышками, а на командирском ремне висела кобура с парабеллумом. У Ивана поверх воротника габардиновой гимнастёрки выступал ворот лётного свитера, скрывающего знаки различия (два треугольника). На мне был демисезонный лётный комбинезон, тёмно-синяя пилотка, курсантский ремень со звездой, яловые сапоги и планшетка без карт. В планшетке были документы, бритва и тетрадка с фронтовыми записями.

Появление катера в нужном месте и в нужное для нас время, а также поразительное сходство Захарыча с тем машинистом, который вывез нас из Феодосии на последнем паровозе из-под носа фашистов, невольно пробуждали сокровенные мысли об ангеле-спасителе. Этому можно было только удивляться и радоваться. Такое настроение у нас сохранилось на долгое время. Утвердилась прочная вера в успех и взаимную выручку.

Тем временем катер, на котором было по-домашнему уютно и ласково, во мгле и уже под проливным дождём плыл к неведомым берегам. К нашему удивлению, Захарыч выдал странную команду:

– Заглушить двигатель, всем слушать! Должен сработать слуховой компас.

И тогда все услышали обычный собачий лай, который доносился прямо по курсу движения катера. Захарыч сказал:

– Это Тамань. Приготовиться к швартовке и высадке!

Уже в полной темноте, по лужам и грязи, вдоль высокого дощатого забора, мы подошли к первому дому, попавшемуся на нашем пути, и постучались. Открыла нам средних лет казачка, которая согласилась приютить на ночь совершенно мокрых трёх сержантов. Она оказалась гостеприимной и очень заботливой хозяйкой. Быстро накрыла стол, который ломился от изобилия вкусных, добротных продуктов: была яичница, молоко, колбаса, виноград, молодое вино и прочее.

На радостях мы много съели и выпили. Подробности того застолья не сохранились в моей памяти, но разумные и очень конкретные выводы из анализа случившегося запомнились навсегда. Неразумное потребление молодого вина, к большому стыду, привело к солидному опьянению и болезненному состоянию. Кружилась голова, была нарушена координация движений, желудок не выдерживал разнообразия несовместимой пищи. После того как, уже утром, отмыл от скверны свой новый комбинезон и извинился перед хозяйкой, я дал себе зарок – знать всему меру и думать о тех последствиях, которые бывают после чего-то неразумного. Мои товарищи также привели себя в порядок и были в хорошем настроении.

Повезло нам и на этот раз – по грязной дороге, достаточно комфортно, на телеге, доехали до станицы Гастогаевской. Спасибо за это вознице и его двум лошадкам. На окраине большой станицы я встретил бывших курсантов 3-й роты нашего московского училища, которые теперь обслуживали радиостанцию РАТ. После приятной встречи и разговоров мы хорошо устроились в одной из автомашин радиостанции и без особых происшествий доехали до конечного пункта нашего отступления.

В станице Абинской несколько ночей спали в местном кинотеатре после окончания сеансов на стульях, а затем перебазировались на аэродром в станице Крымской.

Приближалась очень холодная зима и жестокие кровопролитные бои на южном фронте.

Крым. Начало 1942 года

Заканчивался первый, самый тяжёлый военный 1941 год. После успехов под Москвой новый 1942 год был полон ожиданий. Ожидали многое. Но только не тяжесть поражения, больших потерь и той неразберихи, которая ослабила усилия войск по обороне страны. Для победных боёв ещё не хватало опыта, сил и средств, так необходимых для успешного противодействия сильному и беспощадному противнику. Однако опыт появлялся, появлялась та ненависть, без которой невозможна наша военная победа. Ненависть к врагу в некоторой степени компенсировала наши слабости, в том числе и недостатки вооружения.

507-й ближнебомбардировочный авиационный полк, в котором я числился радиомехаником, ещё существовал и выполнял боевые задачи. На аэродроме станицы Крымской в капонирах стояли две исправные «пешки» (самолёты Пе-2), командовал остатками полка по-прежнему сержант Лёша. Управление полком отсутствовало, но мы продолжали воевать.

Перед Новым годом получили зимнее, сравнительно новое обмундирование, а я расстался со своим демисезонным комбинезоном, наполненным беспокойными существами, бороться с которыми было довольно сложно. Забавным было то, что вместо обычных шапок-ушанок мы получили кубанки и превратились сразу в казаков. Сочетание кубанок с нашим разнотипным авиационным обмундированием было настолько необычным, что острых и злых высказываний по этому поводу хватило до полного их износа.

Новый год встречали на нарах, застланных соломой и покрытых самолётным чехлом, в маленькой мазанке, которая стояла в ряду обычных домов на прямой длинной улице, примыкающей к аэродрому.

В тот день в обязанности дневального, кроме обычных задач и сжигания тары из-под бомб в железной бочке, вменялась дополнительная задача: разливать из бочонка, с учётом потребности, добротное кубанское пиво. Всё шло нормально. Наш коллектив уже был проверен армейской службой, тяжестями отступления и тем доверием, без которого нельзя готовить сложную технику к бою.

Кроме подготовки самолётов к полётам, мы ходили в гарнизонный караул, внутренний наряд, посещали баню и кинотеатр. В нелётную погоду или в свободное время между нарядами ходили в центр станицы. Там иногда покупали хорошее крепленое вино, но чаще заходили в закусочную, где с удовольствием ели вкусные блинчики с вареньем.

В грустные минуты около костра или печки пели украинские и русские песни, а также слушали рассказы и байки бывалых авиаторов и асов житейских реальностей.

Когда ночи стали холодными, у меня прибавилось работы. На одном самолёте при предполётной подготовке я обнаружил, что радиостанция РСБ-Збис неисправна. После поиска причин неисправности было обнаружено следующее: нет высокого напряжения, умформер РУК-300 не работает, сгорел предохранитель. Причиной отказа радиостанции оказался маленький полевой мышонок, забравшийся погреться в умформер между ротором и статором. Пришлось выполнять целую серию мероприятий по защите самолётов от полевых мышей.

А в это время 11-я немецкая армия под командованием грозного и опытного Манштейна завязла в боях под Севастополем. Создалась благоприятная обстановка для высадки большого десанта в Крыму. 26 декабря 1941 года подразделения моряков высадились на Керченском полуострове. Под Новый год завершилась самая крупная десантная операция. Был полностью освобождён Керченский полуостров, города Феодосия и Керчь. Командир румынского корпуса, оборонявшего побережье, был предан суду за плохое управление войсками и позорное поражение. Однако наше командование не смогло своевременно оценить реальную обстановку и воспользоваться успехами, которые были достигнуты на первом этапе операции. В результате непонятной медлительности в первые дни января противник перехватил инициативу и не позволил 51, 47 и 44-й армиям развить успех. Немцы в сложных условиях холодной зимы смогли организовать оборону на Ак-Монайском перешейке и основательно закрепиться.

Начались упорные, жестокие бои по прорыву обороны противника. Для оказания помощи нашим войскам в Крым направлялись все наличные резервы Кавказского фронта. В их числе была 151-я отдельная разведывательная авиационная эскадрилья, в составе двенадцати самолётов скоростных бомбардировщиков типа СБ. Не помню кем и как, но я был назначен в эту эскадрилью радиомехаником вместо пропавшего при таинственных обстоятельствах воентехника второго ранга, который был отравлен ещё в Иране каким-то газом. Как рассказывал радиомеханик Ченчирашвили, техник получил блестящий кувшин с заворачивающейся пробкой от красавицы персиянки, возможно содержащий этот газ. Как это было на самом деле, мне неизвестно.

Кроме меня, для пополнения эскадрильи, прилетевшей из Ирана, с нашего аэродрома направлялось ещё несколько человек. После обеда, получив сухой паёк, мы на полуторке, в пургу и мороз, выехали на Темрюк. Засветло проехали покрытую снегом станицу Гастогаевскую. По дороге изредка попадались встречные автомашины и отдельные колонны раненых, которые шли в сопровождении нескольких автоматчиков. Лица этих людей, обожжённые южным солнцем и заросшие чёрной щетиной, выглядели однообразно, руки, преимущественно левые, перевязаны бинтами. Весь их вид и сама колонна подчёркивали безразличие и обречённость.

Снегопад прекратился. Темрюк проезжали уже в темноте при бледно-розовом свете немецких осветительных бомб и грохоте зениток. Въезжали в Крым при температуре —20 °C по толстому льду большой колонной автомашин, прошедших досмотр на пропускном пункте косы Чушка. Немцы переправу не бомбили – они не верили в крепость льда, а войска переправлялись только ночью.

В кузове автомашины я сидел, прижатый бочкой с бензином, на чём-то мягком. К концу пути это что-то мягкое пропиталось бензином, который начал проникать через бельё на голое тело. Более часа я не обращал особого внимания на это, но потом начали сказываться последствия бензинового компресса. Кожу разъело, началась жгучая боль, которая усиливалась при малейшем движении, и казалось, что избавиться от этой боли было невозможно. Однако после медицинской процедуры всё закончилось благополучно.

В первые дни пребывания в Крыму запомнилось холодное туманное утро, затерявшееся в этом тумане станционное каменное здание, заполненное до отказа шумом и привычным запахом людей в технических куртках, бушлатах и телогрейках, а ещё сырым, холодным паром.

Официантки, похожие на зимних рыночных торговок, разносили по длинным столам сухари, сахар и густой гороховый суп-концентрат. Эта столовая обслуживала технический состав аэродромов, на которые поспешно прибывали авиационные подразделения и части. Ближайшим таким и самым большим был аэродром Багеровский. Хорошо, что в этой столовой вскоре был установлен должный порядок, а наша отдельная эскадрилья стала питаться в своей столовой, рядом со стоянками самолётов на осоавиахимовском аэродроме Керчи.

Усилиями нашего командира майора Кулиша, хорошего организатора и руководителя боевой и хозяйственной деятельности эскадрильи, удалось обеспечить питание личного состава, близкое к установленным нормам для авиации. Для этого потребовалось организовать охоту на зайцев, лов селёдки, поиск трофейных складов и запасов, оставленных нашими войсками в ноябре 1941 года.

Обеспечение войск в Крыму в течение всей операции было плохим, являлось результатом неумелого руководства войсками, а не только господства немецкой авиации и удалённости основных морских портов (Новороссийск, Туапсе).

Мне было разрешено жить в частном доме посёлка Катерлез, рядом с аэродромом, на котором стояли наши самолёты. Хозяева дома, уже пожилые люди, имели корову, запасы картошки, кукурузы и зерна. Приняли они меня хорошо, дали что-то для постели, подкармливали молоком, мамалыгой и проявляли другую заботу. Вечерами наперебой рассказывали, со свойственной только старикам поспешностью и подробностями, с какой жадностью и нахальством проводили обыски румынские солдаты, как они забирали ножи и вилки, искали и отбирали пуховые подушки и совершали другие пакости. С какой-то настороженностью сообщали о расстрелах в Багеровском противотанковом рву и с восторгом вспоминали появление в их огороде трёх моряков, с головы до ног обвешанных оружием.

Хотя немцы и румыны укрепили побережье дотами и постоянно патрулировали берег, десант со стороны Мамы-Русской для них был полной неожиданностью, и это позволило нашим морякам успешно завершить захват побережья. К тому времени, когда я смог осмотреть места боёв, большинство трупов было уже убрано, но под снегом, особенно в низких местах и камышах, виднелись одетые в серое, с тёмными лицами, убитые румыны и немцы. Всюду валялось много различного оружия и боеприпасов. Было ясно, что противник пытался организовать оборону, но затем был вынужден поспешно отступить. Прежде всего, он боялся возможного окружения.

Впечатляюще выглядели большие, на конной тяге, с огромными колёсами и узкими железными ободьями, возможно, румынские пушки, очень похожие на орудия XIX века. Они застряли посреди улицы, окружённые зарядными ящиками и штабелями снарядов. Снаряды валялись по всей улице, и ребята бесстрашно катались на них с обледеневших горок. Здесь же, в снегу, лежали сильные породистые лошади, которые в спешке отступления не смогли протащить в гору по грязи тяжёлые пушки. На второй день после прибытия на одном из снарядов как-то случайно подорвался военный интендант.

Из-за большого желания пострелять по немецким самолётам меня больше всего интересовали зенитные пушки и спаренные эрликоновские установки. Их было много, но, к сожалению, все они были без прицелов и замков. Немецкие бомбардировщики несколько раз в день пролетали на малых высотах над аэродромом, а две зенитные батареи, защищавшие наши самолёты, стреляли не всегда удачно.

Бомбардировщики нашей эскадрильи СБ из-за малой скорости полёта и недостаточно эффективного вооружения, а также отсутствия опыта боевых полётов экипажей несли потери. Лётчикам приходилось вылетать на задания рискуя, а иногда жертвуя жизнями экипажей, в надежде на благоприятную случайность. В интересах подготовки очередного наступления с целью прорыва ак-монайских позиций противника эскадрилье поручались сложные и ответственные задания по разведке, которые она выполняла с большими потерями. В это время командир эскадрильи своим личным примером учил лётчиков лётному мастерству, выдержке и смелости. Возвращение самолёта с задания по фотографированию немецких позиций ожидалось всегда с нетерпением и надеждой. Переживали все члены лётного экипажа. Штурманы были вынуждены наблюдать разрывы зенитных снарядов по курсу полёта и ждать, когда артиллеристы противника уменьшат упреждение, также безропотно ожидать атак немецких истребителей с задней полусферы. Стрелки-радисты были не лишены тяжёлых переживаний. Прилетая на аэродром, они забывали разряжать пулемёт, не выключали радиостанцию, не убирали выпускную антенну. Лётные экипажи успокаивались и приходили в себя, только оказавшись на твёрдой земле аэродрома.

Мне очень часто приходилось ремонтировать антенны, заплетать коуши и крепить двухкилограммовые грузики, которые отрывались как по вине стрелков-радистов, так и из-за листовок, сбрасываемых из бомболюка. К моему удивлению, в запасном имуществе (ЗИПе) этих грузиков оказалось так много, что их могло хватить до окончания войны, если бы не было боевых потерь самолётов.

Хотя в эскадрилье не хватало того, что так важно для боевого успеха, но уже первые потери очень быстро ликвидировали всякую беспечность и благодушие. Укрепили чувство ненависти к врагу, так необходимое для настоящего бойца. Я смог ощутить и оценить это чувство, когда однажды очутился у Багеровского противотанкового рва. На его дне рядами, друг на друге, в замёрзшей глине, в обе стороны, насколько позволяла видимость, лежали трупы людей. Здесь были в основном матери с грудными детьми, старики, дети, молодые женщины. Позы убитых, синяки и раны на оголённых телах, перекошенные от страха и мучений лица подтверждали те зверства, которым подвергались эти люди. Это было истинное лицо фашизма.

Среди расстрелянных, как говорили, были евреи, активисты, коммунисты и их родственники. Немцы не успели скрыть своё злодеяние. Как потом выяснилось, здесь было расстреляно около семи тысяч человек.

У меня защемило в груди, к горлу подошёл упругий комок, который начал давить и поворачиваться, вызывая слёзы и ту ненависть, которой мне ещё не хватало. После всего увиденного я почувствовал себя вполне подготовленным к войне и окончательно оценил реального врага. Как я думаю, в Багеровском рву ещё оказались люди, отступавшие на восток и не успевшие переправиться на «большую землю», и которые, вероятнее всего, были преданы местным населением.

Тем временем кровопролитные бои на перешейке продолжались. Перед очередной попыткой прорвать оборону противника была проведена операция по фотографированию укреплений на Ак-Монайском перешейке. С этой целью было подготовлено звено наших самолётов, для сопровождения которого была поднята в воздух вся истребительная авиация полуострова. Около сотни самолётов И-153 прикрывали наше звено от атак немецких «Мессершмиттов».

В небе, в солнечный морозный день, была настоящая чехарда. Вся эта армада над целью встретила плотный заградительный зенитный огонь, потеряла несколько самолётов и была разогнана истребителями противника по аэродромам, под защиту зенитчиков, у которых пока ещё были снаряды. С задания вернулся только один наш самолёт. Такое задание эскадрилья выполняла дважды. Теперь на разведку наши самолёты летали только ночью, а для подсветки целей стали широко использоваться осветительные бомбы.

Так как интенсивность полётов наших самолётов сократилась, у меня появилась возможность реализовать некоторые свои желания. В том числе ближе познакомиться с керченскими катакомбами. Об этих катакомбах было много таинственных разговоров, в которых упоминались склады продовольствия, запасы оружия и даже наличные деньги Госбанка. Ходили слухи, что в катакомбах были спрятаны ценности государственных учреждений, не успевших эвакуироваться на восток в ноябре 1941 года.

Проникнуть в катакомбы было легко. По границам аэродрома были ямы, заросшие по краям и склонам травой, имеющие проход в каменоломни. В этих каменоломнях когда-то добывали строительный камень (пористый известняк) для разрастающихся поселений Боспорского царства. Размеры подземной части этих разработок были самые различные, но преобладали те, которые были диаметром свыше трёх метров с резкими изгибами, ответвлениями и постепенным спуском к морю. Немцы и румыны побывали в катакомбах, однако некоторые наши искатели находили чемоданы с ценными вещами, патефоны, часы, консервы и т. п.

В одном походе по подземелью я принял самое активное участие. Нас было трое: младший политрук, старшина взвода связи и я, радиомеханик эскадрильи. Кроме продуктов, оружия, аккумуляторных фонарей мы совершенно напрасно взяли радиостанцию РБ, которая обеспечивала связь с радиостанцией РАФ в начале похода только на очень малой глубине. Передвигались мы по сырому, грязному подземелью медленно, постоянно натыкаясь на завалы, пепелища и лужи. Тупиков, ответвлений и завалов было много, но мы шли, как нам казалось, вниз, глубже, дальше от поверхности земли. Часто останавливались и простукивали подозрительные стены. Многие стены были расписаны надписями, ещё относящимися к мирному времени и не позволявшими разгадать более поздние тайны катакомб.

Ходили мы более четырёх часов, но кроме винтовок, противогазов, гранат, индивидуальных пакетов и небольшого склада мин ничего интересного не нашли. Вылезли на поверхность где-то у подножия горы Митридат грязные, уставшие и очень неудовлетворённые своим походом. Было ясно, что никакой планировки или рациональной схемы добычи камня в этих каменоломнях не было, и они больше напоминали сложный, но непродуманный лабиринт.

Стрелки-радисты бортовые радиостанции знали хорошо и грамотно их эксплуатировали. Мне приходилось, кроме антенных грузиков, больше заниматься ремонтом переговорных устройств и шлемофонов. Только однажды, в марте месяце, пришлось сильно перенервничать из-за сложной неисправности радиостанции РСБ-Збис на самолёте командира.

Радист нашей наземной радиостанции сообщил мне, что связь с командиром неустойчивая, а командир после полёта сказал: «Радиостанция работала плохо». Флагманский стрелок-радист уточнил, что иногда пропадало высокое напряжение. Неисправности такого характера, как правило, появлялись из-за нарушения электрических контактов в соединительных разъёмах, которых было больше всего у модуляционно-распределительной коробки передатчика.

Включил радиостанцию на передачу, умформер не запускался. Пробовал изгибать толстые соединительные кабели и затянуть крепче разъёмы, передатчик не работал. До вылета командира оставался только один час. Исправные запасные блоки находились в помещении взвода связи, расположенного на удалении более двух километров. Я быстро сбегал, принёс и соединил новую коробку с остальными блоками радиостанции. Умформер начал вращаться, но высокое напряжение на выходную лампу не подавалось. Пришлось вновь сбегать за другой распределительной коробкой. Как крепчал ночной мороз, я не замечал. Вновь соединил все кабели, включил необходимые тумблеры, – радиостанция не работала. Опять изгибал кабели, расстыковывал разъёмы, подгибал контактные пластины, но высокого напряжения не было.

Перед самым критическим моментом, когда появляется неверие в свои силы и начинаешь надеяться на чудо, при очередном повороте разъёма пульта управления, звук умформера изменился. Это означало, что была найдена причина неисправности. Когда я радостно объявил, что радиостанция будет работать, то присутствующие техники, оценив мою настойчивость и результаты работы, активно стали помогать. Были заменены бортовые аккумуляторы, установлен исправный пульт управления радиостанцией и выполнены другие работы по подготовке самолёта к ночному полёту. Я ещё раз проверил работу радиостанции и убедился, что всё нормально. Командир вылетел без задержки.

Но мои пальцы потеряли чувствительность, перестали сгибаться и распухли. Потом они болели, кожа отслаивалась и сдиралась. А когда прошло много времени, пальцы сохранили память о холодных кабелях, разъёмах и больших пассатижах, высасывающих тепло из рук, а также о морозной мартовской ночи около Керчи.

В апреле, когда полностью стаял снег и стало сильней пригревать солнце, а работ на стоянках самолётов не было, мы отправлялись на ближайшие сопки с винтовками и немецким миномётом. Там занимали удобные позиции и охотились на зайцев. Зайцев было много, они бегали между сопок небольшими группами и были очень осторожными. Стреляли из винтовок только тогда, когда косые останавливались и делали стойку. Взрывы мин позволяли направлять зайцев в нужную для охотников сторону. Охотничьи трофеи тотчас поступали в столовую.

Технический состав и вспомогательные службы эскадрильи в свободное от полётов время охотились на животных для пропитания, а немцы непрерывно охотились на нас, сбрасывая бомбы и совершая штурмовые налёты на аэродром. В первые месяцы базирования на аэродроме вблизи Керчи мы не чувствовали большой опасности со стороны авиации противника, так как на краю аэродрома стояли две зенитные батареи, которые своевременно открывали огонь по приближающимся самолётам. Зенитчики сбили несколько самолётов, а бомбардировщик «Хейнкель Не-111» совершил вынужденную посадку рядом с нашими стоянками. Мне удалось детально познакомиться с радиооборудованием этого самолёта и снять некоторые блоки. Каркасы радиоблоков были отлиты из алюминиевых сплавов, имели высокую точность обработки и жёсткое крепление на них радиоэлементов, в том числе радиоламп. Конструктивные особенности аппаратуры подчёркивали её надёжность и позволяли сделать вывод о её работе в других частотных диапазонах, отличных от наших. Некоторые схемные и конструктивные решения немецкой аппаратуры были мне непонятны из-за недостаточного знания мной радиотехники. Снятые блоки с немецкого самолёта я закопал перед отступлением во дворе кирпичного двухэтажного дома в Катерлезе.

Немцы постоянно наращивали авиационные удары по нашим транспортным судам и местам их разгрузки (Камыш-Бурун, Керчь, Эльтиген), чем срывали плановые поставки боеприпасов и продовольствия для войск, боеспособность которых снижалась с каждым днём. Так, у наших зенитчиков кончились снаряды, а часть пушек была отправлена на передовую для борьбы с танками. Это привело к тому, что самолёты противника стали появляться безнаказанно над нашим аэродромом и искали новые цели. Однажды, когда я проверял радиостанцию, находясь в кабине стрелка, послышались резкие удары по обшивке самолёта, звук моторов и стрельба самолётных пушек. Немецкие истребители, закамуфлированные в жёлтые цвета пустыни, появились из тумана и стреляли по стоянкам. Я не смог быстро развернуть турель, замешкался с перезарядкой самолётного пулемёта ШКАС и был готов к стрельбе, когда самолёты уже скрывались за насыпью соседнего капонира. Не успел я расслабиться, как появилась четвёрка немецких истребителей, развернутая по фронту.

Из-за сильного тумана и дымки немецкие лётчики не видели наших серых самолётов и стреляли наугад. Мне запомнилось лицо немца в матерчатом шлемофоне в тот момент, когда он поднимал нос самолёта, с жёлтым коком, а пушки уже не стреляли. Его самолёт пронёсся над моей головой и начал быстро удаляться. На этот раз я успел поймать самолёт в прицельное кольцо и нажать спуск. Пулемёт выпустил очень длинную очередь, но самолёт уже скрылся за капониром. Я же, по-прежнему возбуждённый, ждал следующего захода. Его не последовало.

Наши самолёты имели лёгкие повреждения. На стоянках было ранено несколько техников. Совсем рядом у техника по вооружению оторвало средний палец правой руки. На аэродроме в Багерово сгорело около десяти истребителей, по которым немцы вели прицельный огонь. Авиация противника увеличивала количество самолёто-вылетов в основном за счёт существенного пополнения авиационных частей, базирующихся в Крыму, и высокой надёжности немецкой техники. Воздушная разведка велась непрерывно. Каждый день были слышны близкие разрывы бомб и стрельба зениток. Истребители противника контролировали фронтовые дороги и охотились за автомашинами.

Наша авиация из-за малочисленности и устаревших типов самолётов не могла успешно противостоять действиям противника. Большие потери живой силы были на передовой, где тысячи необстрелянных солдат пытались несколько раз прорвать оборону врага. Как выяснилось уже позже, при планировании операции по деблокированию Севастополя и освобождению Крыма было допущено много ошибок и ещё не было своих полководцев, способных противостоять Манштейну, в дальнейшем ставшему фельдмаршалом.

Вспоминается, как в начале мая личный состав эскадрильи собрали на солнечной лужайке, где выступил лектор

ЦК партии. Он в радужных красках обрисовал военную обстановку, политическую ситуацию в мире, обрисовал военную перспективу на весенне-летний период и отметил успехи на ростовском направлении и в Крыму. После того как он прокомментировал подготовку нашего фронта к наступлению, прибежал посыльный и передал лектору конверт. Прочитав содержание записки, он быстро закруглился и пошёл в штаб просить самолёт для перелёта на «большую землю».

8 мая 1942 года мы узнали о прорыве нашей обороны на участке 44-й армии. На этот раз эвакуация остатков авиационных частей, по моему мнению, была организована значительно лучше, чем в 1941 году. Иное мнение о переправе сложилось у лейтенанта Ширяева А.Ф., когда он, спасаясь от немцев, пытался переплыть пролив со своей командой, используя плот и даже большую бочку из-под селёдки.

В то время он был начальником радиопеленгаторного пункта, в состав которого входила радиостанция РАФ на автомашине ЗИС и пеленгатор на автомашине ГАЗ. Всего в его команде было 9 человек. Плот был сооружён из брёвен разобранного на берегу домика и снятых с автомашин камер от колёс. Автомашины остались на берегу, а плот, с вёслами из досок и с бочкой на буксире, пытался доплыть до косы Чушка. Сильное течение Керченского пролива подхватило плот и понесло его в Чёрное море. Когда у людей иссякли силы, а плот начал разваливаться (температура воды была плюс 13 °C), их спас маленький буксир, который высадил голодных и обессиленных, но ещё живых людей в Тамани.

Нужно отметить, что забота Верховного командования об авиационных кадрах и их сохранении в сложных условиях войны позволила решить успешно все проблемы, связанные с боевой эксплуатацией иностранной («Аэрокобра», В-25) и новейшей отечественной авиатехники (Ту-2, Ла-5, Як-3).

15 мая небольшой речной пароходик доставил в Тамань уцелевший личный состав нашей отдельной эскадрильи. Затем, налегке, попутным транспортом мы добрались до станицы Киевской, где эскадрилья прекратила своё существование.

Керчь была захвачена немцами 19 мая, но бои в каменоломнях продолжались значительно дольше.

Прощай, Крым! Слава твоим защитникам!

Гибель «Армады»

Наши войска, успешно высадившиеся в Крыму под новый 1942 год и освободившие Керченский полуостров, теперь поспешно отступали. Немецкие передовые подразделения подходили к городу, а самолёты почти непрерывно бомбили переправу и плавсредства, замеченные ими в Керченском проливе.

В этих условиях командир 151-й отдельной разведывательной эскадрильи майор П.И. Кулиш сумел организовать переправу личного состава части на «большую землю». Переправлялись мы 15 мая 1942 года на небольшом речном буксире под прикрытием истребителей Черноморского флота И-153 («Чайка»). Наша эскадрилья, лишившись самолётов и многих лётчиков, была расформирована, а я был направлен во вновь созданный полк радиомехаником. Это был 763-й ночной ближнебомбардировочный авиационный полк. Полк состоял из двух эскадрилий самолётов Р-5, поспешно собранных из авиационных училищ и других подразделений Закавказского военного округа. Всего в полку было 23 самолёта. Предстояло знакомство с личным составом полка и малоизвестным для меня самолётом.

Самолёт Р-5 был создан конструктором Н.Н. Поликарповым в 1928 году как воздушный разведчик. С 1929 года начал поступать на вооружение Красной армии уже в трёх модификациях: разведчик, штурмовик и бомбардировщик. На самолётах полка никакого радиооборудования не было. А для переговоров экипажа было переговорное устройство, которое состояло из двух резиновых шлангов (дюритов), двух воронок и двух металлических наушников, закреплённых в лётных шлемах.

Для немецкой зенитной артиллерии самолёт представлял медленно движущуюся цель, а для истребителей – отличную мишень. Лётный состав полка хорошо знал, на каких самолётах ему предстояло воевать, однако добросовестно готовился выполнить свой долг перед Родиной.

Командиром эскадрильи, в которой я числился радиомехаником, был морской лётчик капитан Ветров. Это был опытный лётчик, требовательный командир и хороший человек. Он не вернулся с боевого задания, когда полк стал совершать полёты на Севастополь, уничтожая немецкие войска, наступающие на город с севера.

Вскоре по прибытии в полк я подружился со старшим сержантом механиком самолёта звена управления Иваном Березиным. Это был находчивый, остроумный и неунывающий человек. Он имел хороший слух и голос, а также неразлучную гитару, которая развлекала нас и добавляла авторитет своему хозяину. Пел он душевно, покоряя сердца слушателей. Для гитары в тар гроте его самолёта было сделано специальное крепление, где она постоянно находилась. Однако Иван не забывал вынимать её из самолёта перед каждым боевым вылетом. На гимнастёрке Ивана красовался редкий для начала войны орден Красной Звезды. Получил он его за находчивость и смелость. По рассказу орденоносца, события развивались примерно так. Командир поспешно подошёл к самолёту, на котором выполнялись профилактические работы, и приказал срочно готовить его к полёту для знакомства с новым местом базирования.

Вместе с командиром, во второй кабине, полетел и механик самолёта. Случилось непредвиденное: при взлёте одно колесо соскочило с оси и далеко укатилось от места старта. На земле была полная растерянность. Посадка на одно колесо требовала большого мастерства от лётчика, была рискованной и, как правило, заканчивалась серьёзной поломкой. Иван принял решение раньше других. Он написал короткую записку и сбросил её на стоянку вместе со шлемом. В записке несколько слов: колесо, верёвку, шайбу, гайку, шплинт. Быстро сообразив, техник звена поднялся в воздух на другом самолёте, прихватив с собой всё необходимое. Колесо и детали были точно нацелены на ниже летящий самолёт и спущены в кабину штурмана на верёвке. Теперь предстояло совершить самое трудное. Нужно было перебраться вместе с тяжёлым колесом на подкос шасси, надеть колесо на ось и надёжно его закрепить. Этот сложный и рискованный акробатический трюк Иван выполнил блестяще. Удерживаясь одной рукой, ногами и зубами за силовые элементы самолёта, на большой скорости полёта, он смог надеть колесо на ось и зашплинтовать гайку. Затем он поднял большой палец вверх, а потом им же показал на землю.

Командир полка незамедлительно подписал наградной лист на Ивана Васильевича, моего будущего фронтового товарища. Ивану я помогал готовить самолёт к боевому вылету, а также подвешивал бомбы, вворачивал взрыватели и контрил их ветрянки. Он с благодарностью принимал любую помощь и всегда улыбался. Его улыбка была доброй, но с какой-то хитрецой, однако без ехидства или издёвки. На его лице часто появлялось выражение: «Я могу, а вот ты, сможешь ли ты?» К чему бы ни прикасались его умелые руки, всё приобретало какой-то законченный смысл и практическую пользу. Самым забавным было то, что Иван, в отличие от замполита, называл свой самолёт воздушным кораблём. А представлялся не иначе как «механик флагманского корабля». Полк в его трактовке был «Армадой». Когда начинались полёты, он говорил:

– Летай, «Армада».

Свой корабль Иван любил сильнее, чем красавицу казачку, которую он покорил своим задушевным пением в сопровождении гитары.

Интересной личностью у нас был замполит. Раньше он служил в кавалерии, и поэтому его лексика и высказывания сформировались в тесном общении с лошадьми. Так, если Иван называл самолёт «кораблём», то замполит – «лошадью». О техническом состоянии самолётов он судил только по чистоте обшивки и блеску. Он делал замечания:

– У вас нет чистоты и блеска, нужно помыть лошадь.

От кавалеристов он унаследовал понятие «безлошадный экипаж» – лётчики без самолётов.

Наш замполит с трудом осваивал новые для себя слова и их значение. Например: пускач, БЗ, костыль, сипак, коуш, стрингер и другие. Непонятными для него были чисто авиационные команды «на хвост», «под хвост».

Доверительные, приятельские отношения у меня сложились с механиком по вооружению Петром Кравченко, с которым мы прилетели из Липецка защищать Крым и вместе прошли трудные и опасные дороги отступления от Саки до Тамани в ноябре 1941 года. Он был лет на пять старше меня и, естественно, был опытнее во всех отношениях. Пётр обучал меня стрельбе из турельного пулемёта, как правильно подвешивать бомбы и даже проверять щелчки синхронизатора стрельбы пулемёта, установленного над мотором. Сам он отлично стрелял из различного оружия, и ему в этом не было равных. Как правило, на спор он из своего парабеллума попадал в часы, установленные на расстоянии в двадцать шагов.

Добрая память у меня осталась от дружбы с механиком по приборам, человеком непрерывного поиска чего-то нового, более совершенного, пригодного для улучшения навигации самолётов, всего, что как-то связано со сложным обеспечением ночных полётов на Севастополь. Он перечитывал различные книги, занимался фотографией, ходил с двустволкой на утиную охоту и отлично справлялся со своими прямыми обязанностями – все приборы на самолётах были исправны. С этим фронтовым приятелем (имя и фамилию которого я, к сожалению, забыл) мы делились знаниями и соображениями, иногда далёкими от служебных обязанностей и фронтовых забот. У него было великое множество различных идей и даже практических решений. Особенно часто он мечтал о беспилотном самолёте, который мог бы летать по маршруту, запрограммированному в автопилоте. При его помощи я освоил не только терминологию прибористов (трубка Винтури, сосуд Дьюара, анкер, трипка и пр.), но стал понимать работу пилотажно-навигационных приборов наших самолётов.

Кроме нормальных и добрых сослуживцев, в эскадрилье был достаточно знакомый человек, который постоянно норовил сделать мне какую-либо пакость. Чаще всего это были реплики или высказывания в мой адрес, которые не оставляли меня равнодушным. Возможно, у него ко мне появилось это чувство из-за того, что мне самостоятельно удалось восстановить надёжную работу электрооборудования на самолёте 09 без его помощи, или по каким-то другим причинам. Однако так было до поры до времени. Время придёт чуть позже.

В конце мая 1942 года немцы блокировали город Севастополь с воздуха и активизировали свои действия на море. Нашим войскам требовалась реальная помощь. Нависла угроза прорыва противника к Северной бухте, и ожидалось его наступление. 7 июня противник предпринял второе крупное наступление на Севастополь, а полёты нашей «Армады» стали более необходимыми для защитников города.

Здесь можно уточнить, что наименование «Армада» для нашего полка было оправдано ещё и тем, что многие лётчики носили морскую форму, а главное то, что полк имел в своём составе такое количество самолётов, которого не было в то время ни в одном авиационном полку Закавказского фронта.

Полёты на Севастополь совершались по ночам с аэродрома Плавнинский (недалеко от станицы Крымской), были очень сложными и опасными для экипажей. «Армада» теряла лётные экипажи и воздушные корабли. Большую опасность для экипажей представлял обратный полёт, когда после выполнения боевого задания по бомбометанию наступало расслабление и появлялось желание закрыть глаза. Это усиливалось монотонным, успокаивающим гулом мотора, кромешной тьмой и ласковыми звёздами, окружавшими самолёт со всех сторон. Звёзды завораживали, убаюкивали и недозволительно вмешивались в пространственную ориентировку при пилотировании самолёта. Звёзды были наверху, на реальном небосводе, и внизу – их отражение от морской поверхности.

Благополучный исход полёта зависел от взаимодействия между членами экипажа, от их физических и моральных сил. Возникали осложнения с поиском своего аэродрома и заходом на посадку, особенно в первые ночи полётов, когда ещё не было маячных прожекторов и маркерных огней. Было несколько случаев, когда наши самолёты приземлялись на других аэродромах или даже в плавнях.

При ночных полётах наших самолётов над Крымским полуостровом в районе Бахчисарая экипажи наблюдали концентрацию прожекторов и разрывы зенитных снарядов. Поэтому экипажам наших тихоходных самолётов было строжайше рекомендовано не появляться в этом районе.

Как выяснилось позже, там оказалась боевая позиция самого крупного орудия в мире, которая особенно тщательно оборонялась фашистами. Эта пушка – «Дора» имела калибр более 800 мм, длину ствола 30 м, заряд свыше 4 т, высоту лафета около 15 м. Для обслуживания пушки на железнодорожных путях стояли составы специального назначения, платформы обслуживания, электропоезда, вагоны с боеприпасами.

В середине июня наши бомбардировщики, возможно самолёты Пе-2 Черноморского флота, нанесли по позиции этого сверхмощного орудия такой ощутимый удар, что пушка и все средства её обслуживания были срочно эвакуированы из Крыма. Эта «Дора» успела выстрелить по укреплениям Севастополя своими бетонобойными снарядами не более десяти раз. Однако для осады города-героя немцы продолжали использовать 615-мм мортиры «Карл» и другие мощные орудия.

Для улучшения наведения на цели и управления полётами «Армады» была нужна радиосвязь. Поэтому в полк было доставлено в ящиках пять комплектов радиостанций РСР-1, которые мне пришлось устанавливать на самолёты. Это была работа радиоспециалиста, которая, видимо, предусматривалась моей службой в этом полку.

Радиостанции были средневолновыми, с выпускными в полёте антеннами, с большим количеством соединительных кабелей и электропитанием от ветровых генераторов. Существенного влияния на боевую работу «Армады» эти радиостанции не оказали по многим причинам. Например, дооборудованные самолёты, как и многие другие, были сбиты над целью в основном немецкими истребителями.

До конца июня продолжались ночные полёты на цели, расположенные в районах Мекензиевых гор и Северной бухты Севастополя.

В начале июля 1942 года противник прорвал последнюю линию обороны и ворвался в город. Полёты по оказанию помощи защитникам Севастополя были прекращены.

«Армада» при защите города-героя потеряла почти все свои воздушные корабли и мужественных, преданных Родине лётчиков. Эти потери невосполнимы. Вечная слава нашим героям!

Странно, но боевые заслуги нашего полка не упомянуты в официальных справочниках и в военной литературе, а личный состав полка не удостоен медалей «За оборону Севастополя».

Теперь основные цели находились южнее Ростова, где немецкое командование сосредоточило войска для захвата Кавказа. Оставшиеся в строю лётные экипажи бомбили скопление войск на переправах и сами переправы на реках Кагольник и Ея.

После того как Севастополь был захвачен противником, связь с крымским подпольем, партизанами и агентурой была либо затруднена, либо прекратилась совсем. Для возобновления связи с Крымом к нам на аэродром приехала радиостанция 11АК. Так как из училища я был выпущен начальником такой радиостанции, и кто-то рассчитывал на мои технические знания, то меня включили в состав экипажа этой радиостанции.

Мы располагали рабочими частотами и позывными, а также зашифрованными радиограммами, необходимыми для передачи адресатам. Сменяясь через каждые два часа, мы безуспешно искали с помощью сверхрегенеративного приёмника РКУ-5 наши позывные в эфире. Периодически запускали в работу передатчик и просили выйти на связь всех, кто нас слышит. Так продолжалось шесть дней и ночей, однако связь установить не удалось.

Это могло быть и в случае полной ликвидации наших адресатов карательными органами противника, которых было в Крыму больше чем достаточно. (Только татарских полицейских батальонов официально насчитывалось не менее десяти.)

Мы переживали и грешили на малую мощность излучения нашей радиостанции.

Для повышения мощности экспериментировали с антенной – искали оптимальное значение сопротивления излучения и старались получить максимальный антенный ток.

При налаживании связи я убедился, что моих знаний недостаточно для понимания всех процессов радиоизлучения, и я впервые почувствовал желание совершенствовать свои знания в области радиотехники. Неудачное дежурство на радиостанции оказалось для меня судьбоносным – я определился в своей профессии.

Наземные службы аэродрома Плавнинский и технический состав полка работали спокойно и обеспечивали без помех подготовку самолётов к ночным полётам, пока ночной немецкий разведчик не заметил свет посадочного прожектора, который очень кратковременно освещал посадочную полосу: с момента снижения до момента приземления самолёта. Уже на следующую ночь прилетел бомбардировщик «Юнкерс-88» и сбросил полный боекомплект бомб (свыше 1000 кг) на наш аэродром.

Это было так. Была тихая южная ночь. Один из кораблей «Армады» вернулся из боевого полёта, помигал бортовыми огнями и пошёл на посадку. Был включён прожектор, который своим мощным лучом освещал посадочную полосу, некоторые дома хутора Плавнинский и отдельные капониры. Как только шасси самолёта коснулись земли, прожектор был выключен. Заруливание на стоянку производилось с использованием ручного фонарика.

Наступила тишина, изредка нарушаемая голосами людей на ночном старте. В этой спокойной ночной тишине со стороны Новороссийска послышался характерный звук моторов немецкого бомбардировщика: «везу, везу, везу, везу». В тот момент по естественным надобностям я был в стороне от старта, в котловане, где брали землю для строительства капониров, а луч прожектора не освещал это укромное место. Для полного выполнения ритуала мне пришлось снять вместе с револьвером поясной ремень и положить его на край котлована. Завершив свои дела, я уже собирался взять ремень и вылезать из котлована, как услыхал очень знакомый свист бомб. Инстинктивно бросился на землю. Первые взрывы бомб были в нескольких метрах от котлована.

Большинство бомб взорвалось в стороне от взлётно-посадочной полосы, но некоторые попали в стоянку спецавтомобилей, пострадал расчёт зенитной батареи и орудия. Последние бомбы взорвались на хуторе. Осколки от ближайшей ко мне бомбы повредили кобуру и ремень. Я их нашёл с трудом в нескольких метрах от прежнего расположения при свете горящего бензозаправщика.

Мне на войне уже не в первый раз сопутствовало счастье. На этот раз я оказался в нужном месте в то самое время, когда рядом была смертельная опасность. От ночной бомбёжки погибло более десяти человек, значительно больше увезли в госпитали и больницы с осколочными ранениями. Среди раненых были и местные жители. В их числе была молодая казачка, впервые пригласившая меня в постель женщины. Осколки от бомб повредили два наших самолёта, стоящие в капонирах на ремонте. Сама посадочная полоса и прожектор не были повреждены, и поэтому самолёты, возвращавшиеся с полётов, приземлялись и заруливали на стоянки, как обычно.

После ночной бомбёжки поступила команда: рыть новые щели и укреплять старые, а также не допускать на ночной старт лишних людей. Команда была очень своевременной, так как уже через два дня на аэродром был совершён второй налёт немецкой авиации.

Полевой аэродром возле хутора Плавнинского вместе со всеми службами и охранением дремал, ожидая рассвета. Ночные полёты закончились. Экипажи вернулись с полётов, сбросив на этот раз бомбы на скопление немецкой техники на кубанских дорогах.

Последний самолёт зарулил на стоянку ещё в полной темноте и после команд техника звена «под хвост» и «на хвост» стоял в капонире. Большинство лётного и технического состава полка в эту тёплую ночь устроилось на отдых под самолётами на ватных, стёганых моторных чехлах или на брезентах. Была ночная тишина, которая не нарушалась ни окриками часовых «Стой! Кто идёт?», ни другими аэродромными звуками. И когда со стороны ближайших плавней небосвод начал светать, то с другой стороны послышался звук приближающегося самолёта. Звук от моторов был настолько привычным, что он не вызвал особого внимания или настороженности и, следовательно, не предвещал никакой неожиданности или опасности.

Оказалось всё иначе. Немецкий бомбардировщик «Мессершмитт-110», не меняя курса и режима полёта, очень удачно сбросил серию бомб, которые накрыли землянки, окопы и орудия зенитчиков. Досталось и самолётам, хотя они стояли в капонирах. Развернувшись, уже в первых лучах солнца, бомбардировщик сбросил несколько бомб на другую зенитную батарею, которая открыла запоздалую стрельбу. Её снаряды взрывались не около вражеского самолёта, а над нашими головами. Осколки от этих снарядов со свистом врезались в мягкую, рыхлую землю, чётко фиксируя место падения пыльными фонтанчиками.

После разрыва бомб стрельба зениток полностью прекратилась. Горело два самолёта и какая-то автомашина. Всюду копошились и бегали люди. Слышались крики раненых, запоздалые команды и громкие ругательства. От самолётов оттаскивали бомбы и ёмкости с зажигательной смесью КС. Громкий звук моторов самолёта, приближающегося на бреющем полёте, на этот раз насторожил разбуженный и перепуганный аэродром. Это был второй немецкий самолёт Me-110, который из пушек окончательно подавил боеспособность зенитчиков, а также увеличил неразбериху и панику на наших стоянках.

Рядом загорелся самолёт Пе-2 морских ВВС. Горели автомашины и самолёты. Вновь появился первый бомбардировщик. Не встречая должного отпора, оба немецких самолёта летали по кругу и стреляли по стоянкам и всему тому, что в это время двигалось или шевелилось на аэродроме. И каждому казалось, что стреляют именно в него, что самое опасное место именно там, где ты находишься, и что нужно искать более надёжное укрытие от пуль немецких стервятников.

На стоянках люди метались в поисках безопасного места, хотя все хорошо знали расположение и щелей и траншей. Пытаясь найти более безопасное место, две фигуры бросились к колодцу с широким бетонным венцом, наполненному холодной прозрачной водой, которой пользовались для приготовления пищи в технической столовой. Воентехник второго ранга Петров в одном исподнем белье, контрастно выделяющем его фигуру на сером фоне земли, первым перескочил венец колодца и плюхнулся в воду. Старший сержант Кравченко передвигался по периметру венца синхронно с разворотами немецких самолётов, то на четвереньках, то по-пластунски.

Для меня ближайшим укрытием оказалась глубокая яма, вырытая около технической столовой, в которую сбрасывались кухонные отходы. А так как я в этот день был дежурным по столовой, то без раздумий прыгнул в яму и плюхнулся на что-то мокрое, мягкое и щетинистое. Как выяснилось потом, это была телячья шкура, на которой мне пришлось пролежать всё время штурмовки аэродрома.

После нескольких кругов над аэродромом, израсходовав боекомплект, самолёты улетели в сторону Краснодара. На наших глазах они сделали всё, что могли, только не помахали нам крыльями. Говорили, что эта же пара асов успешно штурмовала аэродром станицы Крымской, где были сосредоточены бомбардировщики Пе-2 ВВС моряков. В нашем полку были раненые, а в «Армаде» осталось три самолёта.

Учитывая полную незащищённость аэродрома с воздуха, было принято нужное решение: перебазироваться в защищённое от налётов немецких самолётов место. В тот же день остатки полка перебазировались в станицу Славянскую. Там самолёты стояли под фруктовыми деревьями, хорошо замаскированными, а ночью три-четыре раза вылетали на боевое задание.

Казалось, этот день не предвещал ничего необычного. Немецкие войска продолжали наступление на Кавказ и уже подходили к Краснодару. От передовых подразделений противника нас отделяла только мутная река Кубань.

Как я упоминал раньше, кроме добрых товарищей, в эскадрилье был человек, который, по неизвестным мне причинам, относился ко мне очень недоброжелательно. Этим человеком был механик по электрооборудованию сержант Мокшанцев. В тот день он наговорил мне гадостей больше обычного.

– Привет, короткошеее! – Так он съязвил по поводу моей шеи, которая действительно была короче его длинной шеи. Затем спросил: – Как работает твоя громкошипящая дюритовая радиосвязь?

Не получив ответа, продолжал:

– Я напишу особняку, что те радиостанции, которые ты впихивал в самолёты, демаскировали полёты и привели к гибели экипажей. Так что тебе скоро хана. Теперь понятно, почему гибли самолёты и кто пособник фашистов.

На его злые слова я разумного ответа найти не смог, однако не мог выдержать такого вранья и ехидства. Терпение моё лопнуло. Я вынул из кобуры револьвер, но затем его отбросил и, вооружённый ещё в Москве вторым разрядом по самбо, сблизился с противником. Схватка оказалась короткой. Схватив противника за руки, изменяя положение центра тяжести тела противника, я провёл подсечку. Мокшанцев устоял на ногах. Его левая нога в английском армейском ботинке и в русских обмотках оказалась рядом с моей правой. Тогда я удачно провёл приём – грузинский зацеп, и противник оказался на земле. Я, как учил Анатолий Аркадиевич Харлампиев, сразу перешёл на болевой приём локтевого сустава. И тут, вместо похлопывания рукой, как это принято у борцов, раздался такой вопль, что мгновенно сбежались люди.

После короткого разбирательства я был отправлен под арест на трое суток «за превышение силы». Капитан Оганесов отвёл меня в караульное помещение военной комендатуры, расположенной рядом с нашими стоянками.

В качестве гауптвахты для арестованных использовалась глубокая квадратная яма, на дне которой лежала охапка соломы. В этой яме глубиной около трёх метров мне предстояло провести трое суток. Однако была война, а на войне – как на войне. Не успели меня, арестованного, накормить солдатским обедом, как вся команда комендатуры уселась в автомашину и поехала подальше от наступающего противника. Я остался один без охраны в глубокой яме. Моё чрезвычайно сложное положение во многом оказалось похожим на пребывание Жилина и Костылина в такой же яме, но на сто лет раньше. Если в повести Л.Н. Толстого пленников спасает девушка Дина, то меня спас командир.

В яму была спущена лестница, и появился капитан Оганесов. Он приказал без промедления, бегом, залезть во вторую кабину самолёта штурмана полка.

В тесной кабине уже было два человека: механик самолёта и механик по вооружению. Однако я также разместился под турелью пулемёта. Такая поспешность была продиктована тем, что один самолёт «Армады» был обстрелян и сгорел уже на левом берегу реки Кубань, почти рядом со стоянками.

Немцы были рядом. Мы вылетали последними. Наш лётчик, штурман полка, имел четыре боевых ордена (воевал ещё в финскую кампанию) и лицо, всё покрытое шрамами от ожогов. Даже в жаркую погоду он надевал длинный кожаный реглан, застёгнутый на все крючки и пуговицы, а также перчатки и сапоги. Иногда под лётные очки закреплял специальную маску, сшитую из обезьяньих шкурок. Такая экипировка была необходима для полётов на самолётах Р-5, так как бензобак был расположен над кабинами экипажа и был главной причиной гибели самолёта и лётчиков.

Когда мы разместились в кабине, командир одобрительно улыбнулся и махнул вниз рукой, чтобы мы залезли глубже под турель пулемёта. Самолёт прямо из-под деревьев (жарделей) начал свой последний разбег и взлёт.

Летели на малой высоте, маскируясь пышной растительностью плавней и рельефом местности, а также огибая участки с открытой водой. Через полчаса спокойного полёта в слабой дымке показалось море, приближались Кавказские горы. Резкий разворот, крутое снижение, сильный толчок, и самолёт катится по неровной пашне.

Я успеваю заметить немецкие истребители, дорогу, по которой ехала автомашина, и кукурузное поле, на краю которого что-то сильно горело. Как потом выяснилось, в кукурузе догорал вместе с экипажем самолёт капитана Оганесова. Автомашина на просёлочной дороге круто развернулась и загорелась. Наш лётчик показал рукой назад, на землю, и что-то крикнул. Мы поняли – нужно прыгать. Меня подхватила неведомая сила и бросила под стабилизатор.

Механик самолёта, как и я, оказались на мягкой земле. Лётчик самолёта «Мессершмитт-109» закончил атаку, и из верхнего бензобака нашего самолёта вырвалась струя горящего бензина. Командир и Володя Петров замешкались – капитан зачем-то снимал парашют, а Володя неудачно зацепился за турель пулемёта. За доли секунды командир покинул кабину и был уже на земле, когда бензобак разорвало, а огонь охватил весь самолёт. Володя же в этот момент только-только выпрыгивал из кабины.

Капитан спокойно, без суеты, снял с себя всё горящее: шлем, реглан, сапоги и затушил землёй перчатки. На Володе сильно горели брюки, гимнастёрка и волосы. Он катался по земле, но сбить или потушить огонь самостоятельно ему не удавалось. Перед вторым заходом немецких истребителей нам троим с помощью потухшего реглана и земли удалось сбить и погасить огонь на сержанте. Но он успел сделать своё зловещее дело: волосы и ресницы полностью сгорели, голова покрылась красными пятнами и волдырями. Всё молодое, крепкое тело оказалось обожжённым.

Второй немецкий истребитель, раскрашенный под цвета африканской пустыни, пикирует в нашу сторону и открывает огонь. Снаряды из пушек взрываются рядом и находят свою жертву – механика последнего самолёта «Армады» Борю Берсеньева.

В этой ситуации я успел спрятаться под густой, чёрный и едкий дым от горящих покрышек нашего самолёта и чувствовал себя в безопасности, хотя рядом горел самолёт и взрывались патроны пулемётов.

Знакомая пара истребителей продолжала кружиться над нами и обстреливать всё то, что двигалось на земле. Самолёты пикировали, пушки стреляли, и казалось, что они не собирались улетать, не поразив все цели, но боекомплект был израсходован, и они улетели.

День, полный невероятных событий, подходил к концу. Начало смеркаться. Появилась колонна автомашин – личный состав с нашего аэродрома. Она чудом избежала встреч с наземными частями противника и атак авиации с воздуха. Подъехала санитарная автомашина. Медицинский персонал оказал помощь пострадавшим и собрал всех раненых под кроны двух деревьев. Также были собраны тела погибших при штурмовке. С Володи срезали обгоревшую ткань одежды, сделали примочки и совершенно голого положили на стол. Его когда-то сильное тело доживало последние часы. Говорить он уже не мог. На широком лбу образовались две глубокие складки, которые двигались синхронно с голубыми глазами и губами, выражая ужасную боль. Военврач обещал довезти Володю до морского госпиталя, находящегося в Анапе, но, наверное, это были только успокоительные слова. Захоронение погибших было поручено специальной команде.

Для оставшихся в живых день закончился построением и перекличкой. Были полезные указания начальника штаба и его последняя команда:

– Если хотите жить, любыми средствами и способами добирайтесь до военной комендатуры города Сухуми. Я вас там буду ждать (до Сухуми – не менее 450 километров).

Я был в раздумье и подавлен событиями тяжёлого дня. И тут неожиданно появились мои ангелы-хранители в виде Петра Кравченко и Ивана Березина. Они отвели меня за ближайшую сопку, где паслись две лошади, стояла гружёная линейка и был источник с водой. Это было действительно райское место. Можно было спокойно осмотреться. Пилотки на голове не было, гимнастёрка и брюки в дырах от огня, уши и всё лицо слегка обожжены и чёрные от копоти.

Я осознал, что летел на последнем самолёте «Армады» и оказался единственным, кто серьёзно не пострадал от обстрела немецких истребителей.

Наступила южная тёмная ночь. Утром, после спокойной тёплой ночи, проведённой на ворохе свежескошенной травы, мы быстро собрались в далёкий и полный приключений путь.

Как выяснилось уже в дороге, Петро под расписку получил в колхозе упряжку лошадей, успел заехать на продовольственный склад моряков, загрузить линейку продуктами и организовать ночной отдых. Теперь линейка была загружена коробками шоколада, банками сгущёнки, морскими галетами и свежей травой.

Этот стратегический запас продовольствия обеспечил нам проезд через некоторые заградительные заставы НКВД, хорошее питание и благодарность жителей горных селений, расположенных от Гайдука до Пшады.

Если бы наш замполит увидел транспорт, подготовленный для преодоления расстояния от Анапы до Сухуми, кавказских перевалов и более сложных преград, он мог бы искренне восторгаться его снаряжением, чистотой и блеском. Выкрашенная в зелёный цвет кубанская линейка имела два надёжных двигателя, запряжённых по всем лошадиным правилам, запас калорийной пищи, а также экипаж из обстрелянных и обожжённых войной трёх сержантов. Война уже высветила этих людей, и было ясно, кто чего стоит.

Иван запряг лошадей, мы удобно уселись по бокам линейки и поехали на Новороссийск. Когда въехали на первый перевал, он привстал и с чувством произнёс:

– Прощай, «Армада»!

Немецких самолётов в воздухе не было. Всё было спокойно. Только перед спуском к морю, на перевале Волчьи Ворота, рядом с дорогой, взрывались артиллерийские снаряды. Лошадки бодро везли линейку по горным дорогам, и уже через девять часов мы выезжали из Новороссийска на Геленджик. Всё осталось позади, а впереди были заставы НКВД, перевалы, хороший город Сочи, безлюдный город Сухуми, много трудностей и много различных событий.

Заградительные отряды и заставы НКВД появились по приказу Верховного главнокомандующего № 227 от 28 июля 1942 года, который был направлен на укрепление дисциплины в войсках и повышение ответственности за обеспечение боевых приказов. Нам предстояли встречи с такими отрядами, которых раньше при отступлениях практически не было.

В моих воспоминаниях мало героического, нет описаний смертельных воздушных боёв, штурмовки вражеских позиций и аэродромов, поражения целей, защищённых мощной системой ПВО, и т. и. Это легко объяснимо – я не мог быть непосредственным участником этих событий. Но я был рядом с людьми, которые совершали бессмертные героические подвиги, любили Родину и знали, что такое немецкий фашизм. Я готовил к полёту их оружие. Может быть, последний самолёт нашей «Армады», на котором я летел, был последним боевым самолётом Р-5 ВВС СССР.

Наши лётные экипажи, летая на устаревших самолётах, очень хорошо знали о смертельной опасности и трудностях выполнения боевых заданий, но они были всегда готовы выполнять боевой приказ. И они его героически выполнили во славу Родины, во имя Победы.

Вечная память личному составу «Армады», погибшему за нашу Победу!

Кавказ. Вторая половина 1942 года

Поражение войск Крымского фронта позволило противнику сосредоточить силы на южном направлении для захвата Кавказа и реализации плана «Эдельвейс» (директива

Гитлера № 45 от 23 июля 1942 г.). Немецко-фашистское командование было намерено осуществить захват Северного Кавказа, а затем овладеть всем Закавказьем путём обхода Главного Кавказского хребта с востока и запада. Кроме того, командование противника предполагало развернуть наступление через перевалы на Тбилиси, Кутаиси и Сухуми. Стратегической задачей немцев по-прежнему оставалось овладение запасами нефти Кавказа.

Для организации обороны Кавказа решением Ставки Верховного главнокомандования с 19 мая 1942 года был создан Северо-Кавказский фронт. Командующим фронтом назначен Маршал Советского Союза С.М. Будённый. Вошедшие в состав нового фронта армии уже длительное время вели бои с войсками противника, были малочисленными и слабо вооружёнными. Авиация фронта имела всего 230 исправных самолётов различных типов. Резервов фронт не имел.

На начальном этапе противник имел значительное преимущество над обороняющимися войсками, что определило характер боевых действий на всём фронте вплоть до ноября 1942 года. С 10 августа немецкие войска с боями начали продвижение к предгорьям Кавказа. 12 августа противник форсировал реку Кубань и устремился к Новороссийску – новой базе Черноморского флота. Велись оборонительные бои с частым использованием контратак с целью уничтожения войск противника, прорвавшихся через наши оборонительные рубежи. Немцы с боями продолжали продвижение на юг.

В этих условиях три авиационных сержанта на кубанской повозке, запряжённой двумя лошадьми и загруженной доверху продуктами, продвигались на юг – из Анапы в Сухуми.

В первый день поездки на дороге и в воздухе всё было спокойно, только перед спуском с перевала Волчьи Ворота, рядом с дорогой, взрывались артиллерийские снаряды. (Велась пристрелка орудий, предназначенных для обороны Новороссийска.) За Новороссийском движение по дороге было более оживлённое: в оба направления ехали автомашины, повозки и шли небольшие подразделения пехоты. Нашему передвижению на юг пока ничто не мешало, и к вечеру мы доехали до станицы Кабардинка.

Остановились среди деревьев около деревянного двухэтажного дома. Петро Кравченко распряг лошадей, дал им уже подсушенной травы, а мы с Иваном Березиным достали коробки с галетами, шоколадом и сгущёнкой. В обмен за наше угощение мы были приглашены за большой стол, на котором стоял самовар, а вокруг на скамейках сидели женщины.

Я сидел рядом с симпатичной девушкой и её матерью – учительницей литературы. На многочисленные вопросы мы отвечали обстоятельно и правдиво, хотя некоторые ответы вызывали недоверие, особенно у моих соседок. По понятным соображениям, учительница задала мне несколько вопросов по периоду германского литературного движения прошлого века «Буря и натиск». На эти вопросы я ответил, припомнив, что молодой Гёте был участником этого движения, однако мои ответы вызвали совсем другие вопросы.

После застолья мне предложили кровать, стоящую под кипарисами, и очень мягкую подушку. Девушка с длинными косами пожелала спокойной ночи, почему-то очень странно улыбнулась и скрылась в темноте.

Перед рассветом меня разбудили голоса, а когда я открыл глаза, то увидел двух автоматчиков и лейтенанта войск НКВД. Без особых церемоний меня отвели в комнату с решётками и учинили строгий допрос. Кто? Откуда? Зачем? Почему?

Мои ответы не убедили лейтенанта в том, что я не шпион, не дезертир, не диверсант и не провокатор. Он несколько смягчился и даже успокоился после того, как я успешно разобрал и собрал авиационный пулемёт ШКАС. Этот пулемёт был той лакмусовой бумажкой, по которой определяли личность и благонадёжность задержанных авиаторов. Как хорошо, что в Московском авиационном училище связи нас, курсантов, обстоятельно знакомили с этим сложным, скорострельным пулемётом.

Наши отношения стали совсем другими после того, как я сказал, что занимался борьбой самбо в секции у самого А.А. Харлампиева, и ответил, что чемпионом Москвы в 40-м году был Яша Гольберг. Оказалось, что лейтенант, так же как и я, занимался борьбой, но в секции «Динамо», и даже встречался на ковре с Яшей. Для меня это была очень счастливая случайность. Постепенно допрос перешёл в приятный разговор. Мы вспоминали такие фамилии, как Коберидзе, Чумаков, Латышев, и другие фамилии известных чемпионов, с которыми нам приходилось встречаться на тренировках.

После допроса я получил бумагу, где было написано, что сержант Мальцев проверен и что ему нужно содействовать в поездке до города Сухуми. С такой бумагой и продовольственным аттестатом, при наличии двух друзей, можно ехать дальше к нашей конечной цели. (У Ивана была орденская книжка, а у Петро – документ с печатью полка.)

Ещё до первого большого перевала нам удалось успешно миновать заставу НКВД, используя стратегический запас продуктов и наши документы. На втором перевале, кажется на Пшадском, наши лошадки так устали, что одновременно упали и больше не поднялись. Мы очень переживали нашу утрату, но помочь лошадкам уже ничем не могли.

Впереди был город Туапсе, куда устремились немецкие армии, пытавшиеся прорваться к морю и преградить нам дорогу. Но нам не пришлось встречаться с немцами, так как на их пути успели создать укрепрайоны, и их не допустили к городу ближе 30 километров.

К вечеру на попутных автомашинах нам удалось доехать до станицы Лазаревской. Спали на грязном деревянном полу большого барака с таким же большим коридором. На этот раз у меня под головой, вместо мягкой пуховой подушки, была только кобура с револьвером и ремнём для брюк. Как только начали открываться двери многочисленных комнат, выходящих в коридор, наша троица вышла на дорогу и бодрым шагом двинулась на Сочи.

Перед мостом через горную речку мы были задержаны патрулём войск НКВД и сопровождены в отстойник, где формировались подразделения защитников Кавказа. Там, без разговоров, отобрали личное оружие, затем меня, как имеющего поручительство НКВД, посадили на автомашину, а друзей оставили как дезертиров. Мы успели договориться, что я еду по дороге и ищу штаб 4-й воздушной армии, чтобы помочь моим друзьям.

Ехали по горному серпантину на большой скорости. Меня немножко укачало. Остановились, чуть-чуть не доезжая до Сочи. Я с трудом вылез из кузова автомашины. Здесь мне, как говорят, опять неслыханно повезло.

Во-первых, я встретил знакомых радистов с радиостанции РАТ, которые расположились со своими тремя автомашинами на обочине дороги под ветвистыми деревьями.

Во-вторых, примерно через час на дороге появилась полуторка, гружённая чем-то мягким, а сверху груза восседали улыбающиеся мои друзья. Они кричали и махали руками. Я понял главное – до встречи в Сухуми.

В-третьих, я встретил очень милую девушку-радистку Зою. Завтра её должны забросить в Крым, но вечер и ночь были наши. Об этом можно вспоминать особо.

Через день я на попутных машинах добрался до Сухуми, явился в комендатуру и получил адрес, где разместились мои сослуживцы. Из тех военнослужащих, которые стояли в строю под Анапой после гибели «Армады», до Сухуми смогли добраться не все. Однако мои друзья были рядом, живы и здоровы. Но сам город Сухуми был безлюден, местные жители исчезли. Исчезла обслуга ресторанов «Рица» и «Абхазия», двери открыты, но людей нигде не видно. Было впечатление, что население этого большого города похитило неведомое существо. Оказалось всё проще: этим существом был обыкновенный страх. Прошлой ночью над городом впервые появился бомбардировщик Ю-88, который сбросил все бомбы в прибрежной полосе, не повредив ни одного здания. Этого оказалось достаточно, чтобы всё гражданское население покинуло город и обосновалось в домах знакомых и родственников, расположенных в горах и в ущельях.

Деловой центр города – рынок на долгое время также переместился в ущелье. Используя выгодную во всех отношениях обстановку, мы запаслись продуктами, купались и загорали на пустующих пляжах, ждали команды.

Был тёплый осенний день. Три фронтовых товарища после приятного купания в Чёрном море лежали на пляже, покрытом мелкими, отшлифованными морем камешками, и наслаждались тишиной. Недалеко была жестокая война, но для меня, Ивана и Петра кем-то была предусмотрена

передышка – «Армада» погибла, а мы целы. Лёжа под ласковым солнцем, мы вспоминали наш последний драп от Анапы до Сухуми, соображали, что будет дальше и что ещё необходимо для хорошего обеда.

Неожиданно у меня появилось желание выяснить некоторые подробности наших добрых отношений. Я, несколько смущаясь, спросил:

– Почему вы так терпеливо меня ждали, хотя в то самое время я сидел в глубокой яме, немцы двигались на Кавказ, была паника и каждый думал только о своём спасении?

Возможно, этот вопрос для моих друзей оказался сложным. Улыбаясь, сначала высказался Иван:

– Мы тебя знаем как разумного и спокойного товарища, ты выполнял все свои обещания, и поэтому мой погибший «корабль» (самолёт) и я благодарим тебя за дружбу.

Затем, почесав свою волосатую грудь, Петро сказал:

– Вадим, я тебя также хорошо знаю, мы вместе служили и готовили самолёты к боевым вылетам, и, когда попадали в сложные ситуации, для нас всё заканчивалось хорошо.

– Ну и что из этого следует? – спросил я Петра.

– Вспомни последний паровоз в Феодосии, катер в Керчи, налёт Ме-110 на аэродром Плавнинский. А ещё случаи в караулах, нарядах, на стоянках самолётов. Сколько их было?

– Я плохо понимаю, о чём ты, Петя, говоришь.

– Хорошо, я скажу, что я знаю: ты счастливчик. Что-то или кто-то тебя своевременно спасает. Рядом с тобой я спокоен и даже кем-то защищён. Как нам удалось добраться до Сухуми?

Я поблагодарил своих друзей, а про себя решил, что если всё так, то нужно довериться судьбе, не принимать скоропалительных решений в сложных и опасных ситуациях.

Во второй половине октября остатки полка переехали сначала в Очамчира, а затем в Миха-Цхакая, где должны были изучать американские самолёты В-25 и ждать эти самолёты из Ирана.

Не помню как и почему, но я оказался в авиационной части, эксплуатирующей самолёты У-2 (По-2) и базирующейся на ипподроме города Сухуми.

К этому времени немецкие войска при содействии предателей из числа местных жителей по горным дорогам, перевалам и тропам, преодолев сотни километров, приблизились к городу Сухуми. Бои шли на ближайших перевалах и в ущельях (Абхазский хребет), где основную оборону держали подразделения моряков и роты курсантов Тбилисского военного училища.

Наши самолёты, заменяя ишаков, успешно доставляли в ущелье спирт, боеприпасы, сухари и перевязочные средства. На ипподром в Сухуми самолёты возвращались с ранеными. Лётчики иногда привозили грецкие орехи, которых было очень много на земле после налётов немецкой авиации на наши позиции, расположенные в горах рядом с ореховыми рощами.

Полёты самолётов в горах были сложными и опасными. С большим трудом преодолевая высокие хребты, под огнём противника, подвергаясь атакам вражеских истребителей, лётчики умудрялись сажать свои перегруженные бипланы на крохотные каменистые площадки, доставляя защитникам бесценный груз. Моторы самолётов У-2 (известные как «кукурузники») стрекотали в небе с раннего утра до глубокой ночи. Наши лётчики за день делали до восьми вылетов.

С каждым днём количество отважных защитников перевалов уменьшалось. Людских резервов не было. Снабжение войск на перевалах оружием и питанием было недостаточным для активной обороны.

Такая перегрузка начала сказываться как на лётном, так и на техническом составе нашей части. Участились поломки самолётов У-2. Но и в этих сложных условиях личный состав прилагал все силы для увеличения количества грузов, перевозимых в горы. Интенсивность полётов начала снижаться в основном из-за дождей, которые превратили ипподром в настоящее болото.

Несколько строк из дневника.

«22 октября 1942 года. Четыре дня шёл дождик, самолёты и стоянки – в воде, всюду грязь и лужи. Сейчас тучи разошлись, выглянуло солнце, и открылась изумительная панорама гор. Они как бы приблизились, сделались контрастными и слились воедино с белыми облаками. Голубое небо подчёркивало белизну новорождённого льда и снега. Отдельные вершины напоминали ослепительные сахарные головы, уходящие вверх, а там, в высоте, как бы соединялись с неподвижными облаками. Среди вершин, по ущельям, нарушая первозданную тишину, с треском и рокотом, в беспрерывном потоке, летят У-2 нашего славного полка. Лётчики делают до восьми вылетов в день.

Вывозят обмороженных. Ишачья авиация! Гы! Мирка, где ты?»

Все это время я помогал загружать самолёты, ходил в наряды и занимался другими несложными делами, в том числе читал книги. Работы по моей специальности, как радиста, в полку не было, я мечтал служить в частях, где на самолётах есть радиооборудование.

В середине ноября из штаба 4-й воздушной армии раздался звонок, и громкий голос спросил начальника штаба моего полка:

– Чем занимается у вас радиомеханик Мальцев?

После некоторого раздумья и необходимых консультаций прозвучал ответ:

– Помогает техническому составу, ходит в наряды и читает книгу «Радиотехника».

После такого ответа поступила команда:

– Радиотехника необходимо использовать по назначению. 19 ноября Мальцева командируйте в штаб армии.

Это мне удалось услышать, находясь в тот момент в качестве посыльного в штабе полка.

19 ноября на попутных автомашинах я добрался в Ахали-Афони (по-русски Новый Афон), что в 18 километрах от Сухуми, где в известном храме размещался штаб воздушной армии.

Был приятный разговор с военинженером 3-го ранга, в процессе которого вспомнилась моя работа по установке пяти бортовых радиостанций на самолётах Р-5 и безуспешная недельная вахта дежурства на аэродромной коротковолновой радиостанции 11АК в интересах обеспечения связи с крымским подпольем (партизанами). Тогда мы убедились, что в Крыму уже нет радистов, способных ответить на наши позывные, а Крым превратился в плацдарм для захвата немцами Кавказа.

Однако самыми главными событиями этого приятного для меня дня были:

во-первых, началось успешное контрнаступление наших войск под Сталинградом, определившее переломный момент не только Великой Отечественной войны, но и Второй мировой войны. Это была моральная и политическая победа нашего народа. Следует уточнить, что некоторые историки Запада, не считаясь с неопровержимыми фактами, относят к решающим сражениям Второй мировой войны Аламейскую операцию в Северной Африке, произошедшую за месяц до окружения, пленения и уничтожения 330 тысяч человек гитлеровской армии под Сталинградом. В африканской операции войска фельдмаршала Роммеля потеряли пленными 30 тысяч человек, а убитыми – 2300 немцев и итальянцев. Можно считать, что отличались эти две упомянутые военные операции не менее чем в 10 раз! Закончился первый этап ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ;

во-вторых, я был назначен старшим радиотехником в 502-й штурмовой авиаполк, базирующийся на аэродроме в Адлере. Новая должность позволяла получить звание воентехника и значительную добавку к денежному довольствию;

в-третьих, оказывается, я был представлен ещё в начале 1942 года командиром «Армады» (763-й НЛБАП) к званию старшего сержанта. Приказ подписан командующим 4-й воздушной армией генерал-майором авиации К.А. Вершининым, который в этой должности был до сентября 1942 года, но в то время я с ним не встречался.

Запомнившаяся на всю жизнь встреча состоялась у меня значительно позже, когда он был уже Главным маршалом авиации, главнокомандующим ВВС и членом Н,К КПСС, а я инженер-майором. Эта незабываемая встреча произошла в 1954 году, когда я, как ведущий инженер по НИР «Разработка автомата кнопочной перестройки радиокомпаса АРК-5», был вызван в Главный штаб ВВС, где маршал искренне поблагодарил за работу и твёрдым голосом с использованием крепких русских слов сказал: «Если я узнаю, что кто-то будет тормозить вашу работу и установку автоматов на самолёты МиГ-15, я лично оторву тому голову».

Автомат успешно выдержал государственные и войсковые испытания, однако по решению 1-го секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущёва произошло сокращение Вооруженных сил и полное уничтожение всех самолётов МиГ-15. Совершенно ясно, кому нужно было отрывать голову, так как автоматы устанавливать было некуда! В октябре 1964 года Никита Сергеевич «за проявления волюнтаризма и субъективизма» освобождён от всех обязанностей, а в 1971 году он умер.

Очень хорошо сохранилось в памяти, как маршал образно назвал человека, который мог попытаться тормозить реализацию моей НИР. Оказалось, что для меня наша встреча была очередной победой и самой высокой наградой за время моей службы в армии.

В 1973 году, в довольно пасмурный день, я выстоял, с большой грустью, очередь в Дом Советской армии, где состоялось прощание с К.А. Вершининым. В то время я был представителем чиновников Министерства радиопромышленности, которые курировали разработку радиосредств для авиации.

Тогда же, на Кавказе, в тот радостный день, по молодости, я гордился очередным повышением в звании и мог заслуженно закрепить в петлицах третий красный треугольник.

В-четвёртых, после сильных продолжительных дождей небо очистилось от туч, горы засверкали в солнечных лучах, резко снизилась температура. Наступили зимние холода. Все горы покрылись снегом и льдом. В ущельях и на перевалах замерзали бойцы наших частей и подразделений, но ещё больше замёрзло немецких войск. Наступающие на Сухуми войска противника были отброшены не без помощи «Деда Мороза» на многие сотни километров на север. Пришло долгожданное время освобождать Кавказ.

Для меня, как и для всей страны, день 19 ноября 1942 года оказался особым днём!

С приятными мыслями и хорошим настроением я вернулся в Сухуми, где уже на следующий день собрал вещмешок, почистил английские армейские ботинки и покрепче намотал русские обмотки. Одетый по погоде в потрёпанную тёмно-синюю шинель и пилотку прибыл в Адлер, где с большой надеждой и уверенностью доложил начальнику штаба о прибытии для прохождения дальнейшей службы в 502-м штурмовом авиационном полку, а также передал пакет с заново заведённым на меня личным делом (старое сгорело вместе с самолётом при перелёте на фронт). После ознакомления с содержимым пакета начштаба и начальник строевого отдела как-то непонятно пошептались, видимо озабоченные кадровыми перестановками в полку, и посоветовали мне не торопясь обустраиваться.

Штаб полка и общежития личного состава размещались в двухэтажном здании бывшего санатория с красивым парадным подъездом, к которому подходила асфальтированная дорога, серпантином спускающаяся с пологой горы к центральной приморской дороге, идущей на Сухуми. По этим дорогам лётный и технический состав на бортовых автомашинах каждый день ездил на аэродром на боевые полёты и обратно. Для того чтобы окунуться в прохладные воды Чёрного моря, нужно было только перейти центральную шоссейную и железную дороги, раздеться и зайти в море по мелкой неприятной гальке.

Все внутренние помещения санаторного здания были светлыми, чистыми и не походили на те землянки или дома, в которых мне пришлось ночевать с начала войны. Кроме общежитий с хорошими широкими кроватями и служебных помещений была большая комната, где стояли два бильярдных стола, обтянутые почти новым зелёным сукном.

Эта комната, бильярдные столы, большие, под слоновую кость, шары и увесистые кии меня, как мальчишку, привлекали по-особому, потому что я умел забивать шары в лузы и любил эту игру. Впервые я взял настоящий кий в руки в 15 лет, когда мамина сестра – тётя Шура в тёплое летнее время работала главным врачом в Крыму в санаториях Министерства обороны. Завидную практику игры я получил в Алуште, играя с двоюродным братом Лёвой на солидных бильярдах в часы сна отдыхающих. Мне также запомнилась игра в томском ресторане на ящик пива, где я смог удачно проявить свои способности – забивать шары в лузы и выиграть три игры у местных игроков, хотя в то время я учился только в девятом классе.

Бильярдные столы меня настолько удивили и успокоили, что я не очень переживал, что приняли меня в полку более чем холодно и объяснили, что на мою должность есть свои претенденты, по званию более достойные. Мне оставалось ждать решения командования и гонять шары. Однако я посещал стоянки самолётов, проверял работу бортовых радиостанций, готовил их к вылетам и восхищался результатами боевой работы лётчиков, с некоторыми из которых познакомился за бильярдным столом.

Лётчики полка образцово выполняли боевые задания, участвовали в боях на Кубани, на перевалах и дорогах Кавказа, а также в боях за Белореченскую, Майкоп, Туапсе, Новороссийск. Им приходилось выполнять боевые задания при сильном противодействии истребителей и зенитной артиллерии противника, в горной местности и в сложных метеоусловиях. После возвращения самолётов на стоянки я наблюдал на некоторых самолётах вмятины и повреждения передней кромки плоскостей, кровь, мясо и волосы на шасси и в масляном радиаторе. Это происходило из-за того, что лётчики, обнаружив на горных дорогах войска противника и уже перед этим израсходовав весь боекомплект, выпускали шасси и таранили всё живое, что двигалось по горным дорогам и тропам. Противник не выдерживал таких атак, а люди, лошади и ишаки гибли в ущельях и на крутых откосах Кавказских гор. Такие атаки были очень эффективными, так как оказывали сильное моральное воздействие на людей и успешно уничтожали лошадей и ишаков вместе с поклажей, необходимой для боевых действий противника в горах, на перевалах.

За успешные боевые вылеты, мужество и личную отвагу лётчики награждались боевыми орденами, а некоторые получили звание Героя Советского Союза. Всего за время войны, как я знаю, Героями стали лётчики полка: командир звена С.Л. Краснопёров, зам. командира эскадрильи Д.И. Луговой, старший лётчик В.П. Комендант, командир звена В.М. Кирсанов, командир эскадрильи М.Д. Корнилов. Характерно, что все эти лётчики совершили большое количество боевых вылетов за сравнительно малый отрезок времени, вылетая на задание до восьми раз в световой день и каждый раз делая три-четыре захода на цель. Ко времени моего появления в полку лётчики совершили 377 успешных боевых вылетов, уничтожили большое количество живой силы, военных грузов и боевой техники. Были и потери. За два дня до моего прибытия в полку погиб экипаж самолёта, который по неизвестным причинам упал в море на взлёте. (Кажется, взлёт самолётов на этом аэродроме был только в сторону моря.) Были потери от истребителей противника и столкновения с горами в тумане.

За время службы в полку без определённой должности я обменял английские ботинки и обмотки на кирзовые сапоги, обустроился в общежитии механиков, в котором на стенах живописно висели наволочки от подушек, наполненные знаменитыми абхазскими мандаринами, а на кроватях лежали мягкие большие матрасы. Близких приятелей в этом полку у меня не оказалось, хотя после войны в Ленинградской академии на радиофакультете я учился с двумя однополчанами. Один из них в полку был сержантом по прозвищу Трипка, другой – воентехник 2-го ранга – отзывался на имя Ваня.

После окончания академии выяснилось, что Иванов Иван Тихонович – Трипка оказался евреем и поэтому направлен обслуживать радиолокатор в далёкий город Кушка, про который говорили: «Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут». На встрече выпускников академии в 1982 году он доложил, что работает военруком в кулинарном техникуме.

Другой сослуживец по полку Шилкин Иван Иванович по распределению попал в Лётно-испытательный институт в Ахтубинске, а после не совсем образцовой службы, раньше других офицеров, демобилизовался из армии и переехал в Москву. Он загадочно и трагически погиб в троллейбусе от ножа бандита.

В свободное время я с удовольствием играл на бильярде с лётчиком Вадимом Комендантом, который ловко закатывал шары в средние лузы, а при выполнении боевых вылетов виртуозно пилотировал свой самолёт Ил-2 в горных условиях. За личное мужество, спасение товарищей в воздушных боях и успешное уничтожение войск противника был награждён «Золотой звездой» Героя. Уже после окончания войны, кажется в конце 1947 года, погиб в автомобильной катастрофе.

Я с большим нетерпением ждал дня выдачи денежного довольствия, которое должно было окончательно определить мой служебный статус. Этот день пришёл, но без радости – я получил деньги как радиомеханик, всего 375 рублей. Однако долго расстраиваться не пришлось, потому что мне предложили повторно закончить Московское училище связи и получить офицерское звание. Я согласился, а уже 15 декабря, по пути следования в училище, был в Тбилиси. 31 декабря встречал Новый год на верхних нарах в училище, эвакуированном из Москвы в город Сызрань, что на Волге.

Наш длинный путь от Сухуми до Сызрани по железной дороге, через Каспийское море, мимо малых и больших населённых пунктов, с длительными стоянками и пересадками был утомительным, но интересным. Мы были молодыми, здоровыми, обстрелянными на фронте, но плохо представляли жизнь в тылу большой страны. Зато мы хорошо знали, что существуют комендатуры, где можно получить еду и нужный совет.

Один существенный совет мы реализовали 15 декабря в Тбилиси. Здесь на все наличные деньги мы купили чай и грузинский коньяк. По дороге пачки чая меняли на яйца, лепёшки, сушёные дыни и другие продукты. Обмен осуществлялся на железнодорожных станциях от Красноводска до Ташкента. В Красноводск, город без питьевой воды, мы доплыли на пароходе, которого ожидали в Баку больше суток.

На станции Аральск, как и все пассажиры поезда, набрали полный вещмешок соли, который на рынке в Сызрани обменяли на хлеб. Буханка ржаного хлеба стоила в то время 900 рублей.

31 декабря мы прибыли в училище. Сводки с фронтов были бодрыми. Наше настроение было хорошим, и его поддерживал отличный джазовый оркестр, который играл под Новый год для нас, курсантов-фронтовиков.

Удобно разместились на деревянных двухэтажных нарах, достали коньяк и по-фронтовому организовали встречу 1943 года. Выпили за успешную учёбу, за знакомство и, конечно, за нашу Победу.

К этому времени у меня были авиационные погоны старшего сержанта, за плечами была напряжённая боевая работа по подготовке самолётов, как оружия защиты Родины от сильного и коварного врага, трудные дороги отступления из Крыма и Кубани и полная уверенность в победе над фашизмом.

Радистка Зоя

В начале июля немецкие войска полностью оккупировали Крым, 12 августа они форсировали реку Кубань и начали наступление на юг с целью овладения Кавказом. Спасаясь от противника, трое друзей были вынуждены отступать по приказу командира в город Сухуми. По дороге отступления находились заставы НКВД, где задерживались и тщательно проверялись все военнослужащие. Несколько таких застав мы успешно миновали и добрались до большой станицы под названием Лазаревская.

Утром, на контрольно-пропускном пункте НКВД на окраине станицы, меня посадили в кузов автомашины и довезли до Сочи, так как у меня был хороший документ с печатью этого ведомства.

Там я встретил знакомых радистов, обслуживающих аэродромную радиостанцию РАТ, удобно устроившихся на обочине дороги под кронами больших деревьев. Это была наша вторая случайная встреча на фронтовых дорогах во время отступления. Первая была 7 ноября 1941 года на кубанской земле, а сегодня был сентябрь 1942 года, и это был уже Кавказ. Они ехали на трёх автомашинах в Ахали-Афони (Новый Афон), где должен размещаться штаб 4-й воздушной армии. Пока мы обменивались новостями и переживаниями, мимо нас проехала грузовая машина, в кузове которой сидели мои друзья Иван и Пётр. Они радостно махали руками и кричали:

– Вадим, встречаемся в Сухуми. Догоняй!

То, что я увидел и услышал, было для меня большой радостью: моих друзей освободили из отстойника НКВД, мы ещё встретимся и продолжим нашу совместную боевую службу.

Приближалась вторая половина пасмурного дня. Всё небо было покрыто дымкой, солнце светило слабо, но было тепло. Мои знакомые радисты пригласили меня переночевать с ними на тёплых самолётных чехлах, аккуратно расстеленных под деревьями, между автомашинами, хотя до ночи ещё было далеко. Я отказался, надеясь уехать на попутных машинах в Сухуми.

Хотелось есть… У меня был продовольственный аттестат, а рядом город, где наверняка была военная комендатура и столовая. Я не спеша пошёл в город.

На маленькой площади с большой круглой клумбой с яркими цветами стояли длинные решётчатые скамейки, а рядом была большая арка, обвитая диким виноградом, с надписью «Ривьера».

Я уселся на скамейку и с облегчением вздохнул – всё было хорошо. Можно подвести некоторые итоги: верные друзья ждут меня в городе Сухуми; у меня есть хорошая «бумага», но нет красноармейской книжки, удостоверяющей мою личность; я здоров, у меня нет ранений или сильных ожогов, но нет револьвера, который забрали на пропускном пункте НКВД; есть желание покушать, но нет ничего съедобного; у меня нет командиров и боевых задач, есть конечный пункт отступления – комендатура города Сухуми.

Не успел я наметить конкретный план своих действий, как из-под арки появилась чернявая, стройная девушка в хорошо подогнанной военной форме. Она подошла к скамейке, уселась рядом и стала с интересом меня разглядывать.

Я был без пилотки, со слегка обгоревшими волосами и бровями, в закопчённой, грязной гимнастёрке, в прожжённых в нескольких местах брюках и в подгоревших сапогах.

– Сержант, вы похожи на головешку с хорошего пожара. Где и что горит? – спросила меня, почти официальным тоном, чернявая незнакомка.

Я официальным тоном ответил старшему сержанту, что сгорел самолёт, я остался живым, мне нужно быть в Сухуми и что я хочу есть. Здесь я один в этом незнакомом для меня городе.

У неё появился интерес, приятная улыбка на красивом лице и много вопросов, на которые я подробно отвечал, вспоминая допрос в Кабардинке, устроенный мне лейтенантом НКВД. Я ей даже показал свою «бумагу» с печатью этого ведомства. После нашего разговора она по-иному посмотрела на меня и, немного подумав, уже ласково сказала:

– Я тебе помогу. Пойдём на рынок в Мацесту, я тебя, возможно, там накормлю.

Такое прекрасное предложение пробудило во мне чувства благодарности, восхищения и полного послушания этой, уже милой для меня, девушке. Я понял, что она, как старшая по званию, взяла на себя заботу о погоревшем сержанте и даже стала проявлять повышенный интерес к моей личности. Я это оценил и, в свою очередь, был готов поддержать её начинание.

Проходя около моста через речку, мы зачем-то зашли на мост, и наши руки соединились. Я почувствовал ласку девичьей руки, по телу потекло тепло и ранее совершенно неизведанное.

В детстве я проводил больше времени в окружении девочек, чем мальчиков: у нас были совместные игры и мы дружили. В то время я им доверял больше, чем мальчикам, но позднее убедился, что и среди этих милых созданий есть обманщицы, хитрые и коварные люди.

Так, в девятом классе у меня были добрые отношения со старшеклассницами Людмилой Ерохиной и Зоей Каледовой, которые были влюблены в моего друга Мирослава Чумало. С Зоей мы жили в Лианозове и домой из Долгопрудного ездили вместе в пригородных поездах. Однажды я её поцеловал в тамбуре вагона и с этого момента начал провожать до дома. К моим ухаживаниям она отнеслась чересчур спокойно, но об этом рассказала Людмиле.

На праздник 1 Мая 1939 года многие ученики нашего класса решили собраться и коллективно его отметить. На праздничный вечер нам был предоставлен в деревне Виноградово, рядом с Долгим прудом, большой дом, в котором находилась начальная школа, а её директором была мама нашей Егоровой Зои. Были накрыты закусками и слабой выпивкой столы, играл патефон, была предпраздничная суета. Неожиданно в окнах начали появляться деревенские ребята, что-то выкрикивать и кривляться. Они сознательно и успешно нас раздражали. Я открыл окно, выскочил на землю и хотел воздействовать на ребят, но это не получилось – я был оглушён внезапно сильным ударом по голове так, что потерял сознание. Несмотря на занятия в секции самбо, противник разбил всё моё лицо до такой степени, что когда милиция привезла меня домой, то моя родная мать меня не узнала. Со мной так расправился деревенский немой, который реализовал ревность и месть моих подружек за пол-литра водки. (О причинах этой драки и её организаторах я узнал только после войны от Людмилы, перед её смертью.)

Возможно, из-за этого памятного события и странного для меня поведения моей незнакомки что-то меня насторожило. Я ей задал первый контрольный вопрос:

– Как понять и что это за пароль: «Я на горку шла»?

Она просияла и ответила:

– Дай, дай закурить. – Потом тихо добавила: – Ты мне почему-то нравишься, а это двойка из азбуки Морзе.

После моего запроса и её ответа я забыл о всякой бдительности, а она подробно рассказала о себе.

Зоя Коновалова жила в Краснодаре, была младшей дочкой в казацкой семье. В их роду была турчанка, и поэтому она такая чернявая. Она окончила курсы радистов и прошла подготовку в Краснодарском краевом штабе партизанского движения, где изучала немецкие средства связи. Сегодня она занимается самоподготовкой перед ответственной работой в Крыму. Чем больше она рассказывала о себе и предстоящей работе, тем сильнее у меня проявлялось чувство удивления и восхищения поступками этой смелой девушки. В подтверждение своему рассказу она показала «бумагу», подписанную командующим фронтом маршалом С.М. Будённым, и маленький браунинг, спрятанный в лифчике. В её «бумаге» (насколько я помню) было указано, что старший сержант выполняет задание штаба фронта и поэтому командиры частей и соединений должны оказывать ей необходимую помощь при выполнении служебного долга.

Я осознал, что она мне полностью доверяет и хочет поделиться своими сложными переживаниями, и ещё я понял, что впервые мне раскрылась такая интересная девушка.

Мы шли, взявшись за руки, к рынку, разговаривали о наших судьбах, и у нас появлялось взаимное чувство уважения и дружбы.

Бойкая рыночная торговля шла между лечебными корпусами известного курорта, на дороге и на берегу реки. Мы купили лепёшки, местного сыра и груш. Зоя заплатила за все покупки, но я отдал ей около двухсот рублей, которые у меня были. К этому времени мы уже настолько доверяли друг другу, что деньги для нас не имели никакого значения. После приятной трапезы она сказала:

– Пока не стемнело, пошли к морю. Тебе нужно отмыться и привести себя в порядок – это моё желание, пойдём.

Она купила мыло, и мы пошли сначала к речке, а потом к морю.

Моё обмундирование после Зоиной стирки сушилось на заборе, разделяющем пляжи соседних санаториев или домов отдыха, а мы бегали по воде, ловили друг друга и целовались.

Завтра моя подружка должна быть в Лазаревской, а ночью перелететь в Крым, в район Коктебеля. Дальше она должна попасть в село Отузы, где её встретит связной. При связи со штабом партизанского движения она обязана использовать радиостанции румынского корпуса, штаб которого располагался в бывшем санатории Минобороны в селении Кизилташ. Там, где находится пещера знаменитого крымского разбойника Алима, в которой я был ещё в 1936 году. Операция по захвату румынских радиостанций подготовлена, ожидают нашу радистку.

Произнесённое Зоей слово Кизилташ вызвало в моей памяти цепную реакцию воспоминаний…

Первое. В 1936 году я в летние школьные каникулы впервые самостоятельно ездил в Крым к младшей сестре мамы – тёте Шуре. Она работала главным врачом в санатории Московского военного округа, расположенном вдали от моря и от главных крымских дорог, в месте под названием Кизилташ. Там я был с двоюродными братьями Лёвой и Юрой. Мы много ходили по горам – покрытым густым лесом и жгучей «шайтан-травой», купались в мутном пруду вместе с черепахами и лягушками, играли в большой пещере Алима.

Второе. В июне 1942 года наш полк (763-й ББАП) получил задание уничтожить штаб румынского корпуса, который, по информации агентурной разведки, размещался в зданиях бывшего санатория в местечке Кизилташ. Звено самолётов Р-5 под командованием старшего лейтенанта М.С. Оганесова, с зажжёнными бортовыми огнями, взлетело с аэродрома Плавненский (недалеко от станицы Крымской) в южную звёздную ночь. Никаких средств наведения самолётов на цель, кроме карт, не было. Поэтому в районе цели были сброшены осветительные бомбы, которые перепугали противника, но не обеспечили нахождения здания санатория – экипажи видели только гладь двух прудов и сплошной лес. Фугасные бомбы были сброшены по наитию. С земли румыны открыли огонь из спаренных артиллерийских установок «Эрликон» и включили мощный прожектор. Однако самолёты звена вернулись на свой аэродром без потерь. Больше полётов в этот район не было.

Я понимал, какая ответственная и опасная работа ожидает Зою, какие у неё переживания, но наши сердца нашли друг друга, появилось доверие, ласка и желание помочь внезапной любви. Мы продолжали бегать по неприятной прибрежной гальке… Быстро темнело, сквозь редкие облака пробивался свет луны, море засыпало. Было безлюдно и тихо. Моя гимнастёрка и брюки сохли плохо, наши трусы были мокрыми.

– Давай искупаемся в последний раз, – сказала моя подружка, снимая с себя всё лишнее. – Только никаких вольностей, не то время, я ещё хочу нормально жить. Близко ко мне не подходи. Ты меня понял?

Я не мог не согласиться и не выполнить её желания. Однако мы купались голыми в тёплой, приятной воде и были значительно ближе, чем хотела моя подружка. Потом сидели на берегу и ждали, когда подсохнет наше бельё.

Мне вспомнилась бессонная неделя в августе, когда мы, радисты, безуспешно пытались наладить связь с крымским подпольем, работая на аэродромной радиостанции 11АК и убеждаясь, что в Крыму уже нет радистов, способных ответить на наши позывные. Немецкая агентура и татары смогли найти и уничтожить партизанские отряды в горах, подпольщиков в городах, организовать эффективное пеленгование и ликвидацию наших радиостанций и радистов. Крым оказался основной базой вермахта для захвата Кавказа. А что будет там с Зоей?

Мы подсохли, прекрасный силуэт Зои просматривался на фоне лунной дорожки, когда она начала одеваться. Мне померещилось, что это не моя подружка, а самая красивая пальма, росшая вдоль широкой прибрежной улицы и которая вот-вот должна уйти на своё место. Определённо мои галлюцинации были следствием усталости и тех сложных переживаний, которыми был заполнен этот день.

Неожиданно в голове промелькнула тёмная мысль: не зря Зоя сказала, что сегодня у неё день самоподготовки, – возможно, я уже попал в заранее продуманную систему изощрённой агентурной разведки, которую так успешно проверяют на мне. Однако реальные чувства доверия и любви позволили выбросить из головы эту грязную мысль.

Зоя застегнула широкий ремень с кобурой и пистолетом ТТ, а я только надевал ещё мокрую гимнастёрку, не успевшую высохнуть на заборе.

– Ну и что дальше? – спросила почему-то очень тихо Зоя, понимая, что время позднее и пора отдыхать.

Сначала я помолчал, потом предложил пойти к знакомым радистам. Она без раздумья согласилась, хотя наверняка у неё было своё место для ночлега в этом приморском городе.

Радисты нас приняли очень доброжелательно и даже накормили сухарями с чаем. Никаких ехидных вопросов или высказываний с их стороны не было.

Зоя проявила смелость и девичью гордость, оговорила все условия совместного сна на тёплых самолётных чехлах. Несмотря на наши необычные отношения, мы уснули мгновенно, переживая события этого дня в крепком сне.

Разбудил нас ранний, тёплый дождик и шёпот листьев больших деревьев, под которыми мы спали. Моросящий дождик вскоре прекратился, солнце осветило верхушки деревьев. Наступил новый день. В Сухуми я не торопился, здесь в Сочи рядом с интересной девушкой мне было хорошо.

Мы дошли до той скамейки, на которой произошла наша встреча около парка «Ривьера», уселись на неё и ждали Зоин транспорт.

Вскоре подъехала легковая автомашина М-1 с сопровождающим сержантом и гражданским шофёром. Пришло время расставания. Мы при свидетелях по-дружески поцеловались, а я сказал:

– Я тебя буду помнить очень, очень долго.

Зоя спокойно ответила:

– Прощай, Вадим. Я тебе напишу.

Она поехала выполнять задание командования в Крыму, которое было очень опасным и сложным, а я остался при своей скромности и нерешительности в той жизни, которая определялась войной, а оценивалась потерями, верностью, красотой самой жизни, моралью…

Заноза в моём сердце осталась надолго.

Р. S.

Вскоре на центральной почте Сухуми я получил письмо от Зои. В нём сообщалось, что она благодарит меня за всё то, что было в первый и последний день нашей случайной встречи. Просит прощения за свою нерешительность и сообщает, что будет долго помнить нашу встречу и меня. Письмо она написала в станице Лазаревской в первый день расставания, а передала его лётчику самолёта У-2 только после успешного перелёта в Крым. В конце письма она откровенно призналась, что боится, чувствует себя одинокой и что никто не должен знать, кто она есть.

В 1951 году одной из причин, уже совместной с женой, поездки в город Сухуми было желание получить весточку от Зои, однако на городской почте писем на моё имя не было.

В 1952 году мы поехали на Кавказ на новой автомашине – «Москвиче М-401». Успешно доехали до Адлера, но дальше путь в Сухуми был преграждён природой. Прошёл сильнейший ливень, дорогу размыло, мосты снесло. С большим риском вернулись в Сочи, где заночевали на площади около цветочной клумбы у парка «Ривьера». Пришлось возвращаться обратно домой. Около станицы Лазаревской ждали трое суток восстановления моста через речку.

В 1953 году ездили на автомашине в Крым и там хотели найти то место, которое я знал и где, возможно, должна работать радистка Зоя. Оказалось, что сейчас это запретная зона, жителей нет и, кажется, там добывают урановую руду. На самом деле там строилось подземное хранилище ядерных зарядов для Черноморского флота и городок с названием Краснокаменка.

Всего вероятнее, эта мужественная девушка погибла при выполнении рискованного задания. Она выделялась, как мне казалось, необычной красотой и поэтому была слишком заметной в тылу врага.

Возможно, всё было иначе. Пусть люди соприкоснутся с красотой нашего времени и не забывают русских девушек-героинь!

Конец 1943 года

Для страны заканчивался ещё один год тяжёлой, кровопролитной войны. Для меня он не был связан с боевыми действиями и ожиданиями встречи с врагом. Я был в глубоком тылу, жил постоянно под присмотром командиров, меня ежедневно учили и воспитывали в коллективе единомышленников, который помогал жить и переносить все тяготы курсантской службы. Особенно нам тяжело было в начале учёбы, когда мы повторно привыкали к распорядку в училище и когда не хватало обычной еды. Эвакуированное из Москвы училище находилось тогда в городе Сызрань на Волге.

Кормили нас в то время гороховым концентратом, сухарями, проросшим луком и плохой капустой. Спасибо женскому батальону метеорологов, курсанты которого ели меньше нашего и дарили нашей роте бочки с луком и капустой. В воскресные дни обед, как правило, был более калорийным и состоял из трёх блюд, включая кисель. Вспоминается поучительный случай, связанный с желанием досыта поесть, жадностью и переоценкой своих возможностей. В столовой состоялся спор, что курсант Цимбалюк съест три обеда, а если проспорит, то отдаст спорщикам шесть ужинов. Спор состоялся. Я, принимавший участие в этом споре, смотрел, как исчезает мой обед. Исчезли в животе Цимбалюка ещё два обеда. Он с большим трудом допивал последнюю кружку киселя. Рота встала из-за столов.

Победа была за Цимбалюком. Только мы вышли из помещения столовой, как он выскочил из строя и все три обеда возвратились на клумбу с зеленеющей травкой. Больше таких споров не было. Некоторых наших курсантов мы продолжали подкармливать, в чём-то ограничивая себя, – они были откровенно голодными.

Можно вспомнить, как во время утренних построений практиковался осмотр курсантов «на вшивость». Для этого мы снимали нижние рубашки, а командиры отделений тщательно искали в них мелких бескрылых насекомых. В случае наличия запредельного количества вшей рота отправлялась в баню.

Часто нас, курсантов, особенно фронтовиков, посылали патрулировать город, вылавливать дезертиров и других подозрительных лиц. Однажды, когда я был таким патрульным, в комендатуре нам сообщили, что по некоему адресу проживает подозрительный человек, которого нужно поймать и доставить в городскую комендатуру. Мы с большими предосторожностями, зарядив винтовки боевыми патронами, прошли в нужный дом и остановились около двери, ведущей в комнату. Дверь оказалась незапертой. Резко её открываем, и втроём врываемся в комнату. Пахнет чем-то вкусным. За столом совершенно спокойно сидят двое и едят жареную картошку с луком. Запах оказался удивительно знакомым, но я невероятно удивился, когда подозреваемым оказался мой школьный друг Миша Белькинд. А традиционное семейное блюдо, с особым запахом, было приготовлено его мамой. Мы обрадовались, меня пригласили к столу, но прежде были проверены документы. Оказалось, что Моисей Гершевич был ранен в живот осколком мины, а после госпиталя освобождён от воинской службы. Для большего доказательства Миша спустил штаны и показал большой шрам, оставшийся после операции. Мать и сын имели билеты для поездки в подмосковный Долгопрудный.

Ещё перед окончанием боёв на Курской дуге наше училище возвратилось в Москву в свои помещения, рядом со стадионом «Динамо». Первый победный салют мы наблюдали из окошек училища уже в Москве.

25 декабря 1943 года я повторно окончил учёбу в 1-м Московском краснознамённом военном авиационном училище связи. Учёбу я окончил с отличием и имел некоторые привилегии: воинское звание техника-лейтенанта, имел право преимущественного назначения в гвардейские части, занесён в книгу почёта училища, награждён почётным знаком № 7471.

Итак, я – лейтенант. После всего пережитого и надежд на будущее в голове был сумбур, и очень хотелось разделить радость с друзьями и близкими. Как будто чувствуя моё желание и сокровенные мечты, моя заботливая мама приехала в училище и привезла мне пирожное, печенье, конфеты и две четвертинки водки.

Я был готов отметить окончание учёбы с товарищами из классного отделения, но не получилось. Под Новый год выпускникам, проживающим в Москве, разрешили увольнение. К таким счастливчикам относился и я. На моей шинели уже были новые погоны с двумя маленькими звёздочками, которые я с удовольствием рассматривал в зеркале. Появился командир роты и приказал немедленно снять погоны, а ещё пообещал лишить меня увольнения и дать десять суток ареста.

Пользуясь предновогодней суматохой, я успел пройти проходную и доехал до Савёловского вокзала. Где, с кем и как встречать Новый год, я не знал, у меня не было никаких планов. Решил ехать домой в Лианозово. Пригородный поезд только что ушёл. В карманах – закуска и две четвертинки водки. Зашёл в холодный тамбур вагона следующего поезда, где приложился к одной четвертинке. Всё было противно. Пожилая женщина сказала:

– Солдатик, иди садись, поезд отправится не скоро.

Огорчённый и обиженный, уселся на холодную скамейку и стал ожидать отправления. До отправления ещё оставалось много времени, я невольно вспомнил атаманшу Марусю и день моей предполагаемой свадьбы 31 декабря. Это было так.

Заканчивалось лето. Жестокие, кровопролитные бои на всех фронтах перемещались на запад. Для москвичей приближались холода и отопительный сезон.

Наше учебное отделение, состоящее из сержантов-фронтовиков, было направлено на заготовку дров в леса, расположенные севернее города Дмитрова, недалеко от деревни Орудьево. Ротных командиров с нами не было, нам доверяли. Старшим был Саша Животнёв, командир нашего учебного отделения. В лесу пилили и возили на грузовых автомашинах на ближайшую станцию полутораметровые заготовки толстых брёвен, варили себе еду на костре, а спали в армейской палатке на солдатских койках. Еды было достаточно, а курсант Лизунов готовил нам из американской тушёнки и местной картошки вкусное блюдо.

В некоторые вечера ходили в дальнюю деревню на танцы. Хотя танцорами мы в то время были никудышными, однако посещать танцы было интересно.

Танцы были каждый вечер, собирали много народа, как из местных деревень, так и работающих на лесоповале. Для танцев был выделен недостроенный дом без дверей и оконных рам, но с чистым полом и скамьями вдоль стен. Освещение было от керосиновой лампы, а музыкантами были гармонист и патефон.

В один из вечеров ко мне подошла девочка в кофточке с широкими, длинными рукавами и в короткой, по тем временам, юбке. Она уверенным, приятным голосом сказала:

– Кавалер, я приглашаю тебя танцевать.

– Здесь темно, много народа, а я плохо танцую, – ответил я, смущаясь и пытаясь ей отказать.

Она подошла совсем близко и почти на ухо сказала:

– Ничего, я тебя научу, главное – шевели ногами.

Затем она смело взяла меня в свои крепкие руки, водила среди других пар и ещё объясняла особенности передвижения ног при фокстроте, танго и вальсе-бостоне. Я старательно передвигал ногами и с трудом запоминал премудрости этих танцев, но был доволен появлением такого учителя. Это был мой первый учитель танцев.

Таких вечеров, при свете коптящей лампы, было всего несколько, и каждый раз Маруся, так звали мою учительницу танцев, уходила домой в сопровождении большой компании девочек, по возрасту ещё не доросших даже до деревенских танцев.

Её команда во всём была верна Марусе и бдительно следила за действиями, поступками и даже за внешним видом своей атаманши. Я обратил внимание, как нежно и аккуратно её причёсывали, убирая прядь волос, постоянно закрывающую правый глаз, превращающую её в одноглазую. Уже на второй вечер все девчонки команды здоровались и прощались со мной персонально.

Ещё я заметил, как маленькие девочки очень хитро устраивали по указанию атаманши различные пакости девушкам из других деревень. Они ловко прицепляли комки колючек лопуха в нужные места своих соперниц, закладывали в туфли и ботинки варёную картошку или шляпки от грибов, наливали воду, а также совершали другие хулиганские проделки.

Кто-то из взрослых сказал, что Маруся настоящая атаманша – у неё свои взгляды, законы и убеждения, будьте с ней осторожны. Я же убедился, что самоуверенности, находчивости и смелости у неё достаточно, чтобы быть командиром или атаманшей, хотя она закончила в школе только девять классов.

Без особого желания, но я ей дал адрес училища.

Примерно через месяц после возвращения из леса, когда у нас была лекция по химделу в самой большой аудитории с крутым наклонным полом и сплошными столами, в аудиторию неожиданно зашёл посыльный и передал записку майору Иванову, а он своим громоподобным голосом выпалил:

– Курсант Мальцев, бегом к дежурному по училищу!

После такого грохота у курсантов пропала дремота, а я был настолько испуган, что плохо соображал и не замечал окружающего. Пока я спускался по лестницам и шёл по асфальту нашей дворовой коробочки, мне казалось, что произошло что-то очень срочное и очень серьёзное.

Подходя к проходной, увидел толпу девочек, должного внимания им не уделил, хотя, увидев меня, они оживились и стали махать руками. Открываю дверь к дежурному и узнаю Марусю.

Она в красивом платье, стройная, с новой причёской, но правый глаз по-прежнему закрыт тёмными волосами. Она возбуждена и даже чем-то похожа на одноглазого пирата.

Старший лейтенант, которому я собирался докладывать о своём прибытии, выглядел также весьма странно. Его новая фуражка, сшитая на заказ, была сдвинута на затылок, лоб был влажным от переживаний, на конце носа висела большая капля пота, кобура пистолета ТТ была расстегнута.

После того как Маруся и её эскорт нашли моё училище, она заявила дежурному по училищу, что немедленно хочет видеть своего жениха, что дежурный должен ей помочь и что на свадьбу она пойдёт приглашать самого Эдика. (Эдиком она называла полковника Э.Г. Василькевича, начальника училища, будущего помощника Василия Сталина.)

Никакие разумные уговоры дежурного на Марусю и её «банду» не подействовали, а наоборот, она стала более агрессивной и решительной. Она объявила дежурного пешкой, извергом, козлом и заявила:

– Если сейчас же не найдёте моего жениха, мы все пойдём к начальнику училища.

Этого оказалось достаточным, чтобы старший лейтенант окончательно взбесился, позвонил в роту охраны, а его помощник начал искать по ротам курсанта Мальцева.

После того как появился я, он уже хриплым голосом прокричал:

– Все вон! Идите на свадьбу и ещё дальше!

Мы все пошли на Петровскую аллею, где стояли большие скамейки. Одной скамейки для размещения всей компании не хватило, поэтому большая часть расселась на соседних.

Постепенно я успокоился и начал понемногу понимать это театрализованное представление. Хотя Маруся для меня была не больше чем партнёрша или учитель танцев, но её приближённые решили, что я подходящий жених и что свадьбу можно сыграть под Новый год. Как я понял, невеста не возражала и хотела закрепить свой статус в присутствии своей большой команды. Это ей частично даже удалось.

Несмотря на привлекательную внешность, высокое звание атаманши, красивое платье и даже шанежки (пирожки), привезённые мне в подарок, я отказался от всех прелестей невесты, а себе решительно сказал твёрдое – НЕТ.

Во-первых, я, как фронтовик и будущий офицер, должен освобождать свою Родину от захватчиков, а не сдаваться в плен атаманше и её «банде».

Во-вторых, сейчас я не могу быть атаманом необученных малолеток, которые не рвутся на фронт и даже не нюхали пороха, а также ещё содержать жену-атаманшу. Нужно всем повзрослеть!

В-третьих, я уже отказался от двух хороших невест и об этом не жалею. Одна из них, Аня, работала в Москве и успешно справлялась с большим домашним хозяйством. Симу же я хорошо знал по совместной учёбе. Их мне рекомендовала мама, но у меня было своё мнение.

Ещё я хорошо помнил незабываемую встречу с радисткой Зоей в Сочи, которую должны были высадить в Крыму для связи со штабом фронта, и те искренние, ласковые отношения, возникшие между нами. Маруся была совершенно другой.

В-четвёртых, хотя я находился в окружении настоящей банды, но знал из литературных источников, что случаев похищения женихов в наше время практически не было, и это придавало мне уверенность при разъяснении этим бандиткам своих доводов и взглядов на срочную женитьбу.

Невеста и её эскорт меня внимательно выслушали и были расстроены моим твёрдым отказом от свадьбы. В расстроенных чувствах они съели все шанежки, влезли в трамвай и поехали на Савёловский вокзал и далее – домой.

Атаманша Маруся вместе со своей бандой уехали взрослеть, а я в стенах училища остался доучивать радиотехнику и воспитываться ротными командирами. Можно отметить, что я в то время уже имел оценки «отлично» по всем изученным предметам, но впереди были ещё выпускные экзамены.

Многие курсанты меня спрашивали: зачем так срочно вызывали к дежурному по училищу? И тогда я отвечал, что меня перепутали с каким-то атаманом, а я оказался старшим сержантом, который ожидает офицерское звание, возможно, только под Новый год.

…Тёмный, холодный вагон своевременно заполнился различными людьми, многие стояли в проходах. Поезд, слегка дёрнув, медленно тронулся. Рядом, при свете единственной тусклой лампочки, я разглядел симпатичную девушку в военной форме. Она согласилась сесть ко мне на колени, достаточно уютно на них устроилась, что послужило началом знакомства, доверия и чего-то большего.

Уже влюблённой парой сходим в Хлебниково и идём налево. Ветра нет. Падает приятный крупный снежок, который засыпает единственную тропинку, протоптанную редкими пешеходами. Снежинки, попадая на лицо и губы, быстро таяли, создавая впечатление полного успокоения и даже радости. Этому способствовала и бесконечная тропинка, по которой мы шли, перегоняя друг друга, останавливаясь на время, чтобы найти губы и ощутить ту таинственность, которая была нам пока неведома, но которая нас сближала всё больше и больше.

В её глазах отражались чистота мыслей, девичья нежность и полное доверие. Рядом билось сердце, которое, как и моё, замирало от радости встречи и объятий молоденького офицера, готового идти по узкой, заснеженной тропинке хоть на край света, но только вместе.

Через два часа мы дошли до дома, где жила моя снегурочка. Это была деревня Павельцево. Дом стоял на достаточно крутом берегу реки Клязьмы, и даже в том памятном месте, откуда отец показывал мне мощные взрывы, которые разрушали временную плотину (перемычку) на реке при строительстве канала Москва – Волга.

Когда она сняла шинель и шапку, я понял, что передо мной девушка моей мечты. Новый год встретили за столом вместе с её родителями. Допили водку и доели бутерброды. Валя постелила мне на кушетке, где я мгновенно уснул, не справившись с плохими и хорошими переживаниями этого волшебного дня. Мечты остались во сне, но наяву я впервые подумал о невесте.

Ранним пасмурным утром я уехал домой с прекрасным ощущением, что подарила мне снегурочка. Встречался я с ней ещё несколько раз в метро на станции «Динамо». Она приезжала на встречу со мной, офицером в звании лейтенанта, всегда в форме старшего сержанта и с пистолетом.

Для старшего сержанта КГБ наши встречи всегда были ограничены по времени. Ей было восемнадцать лет. Мне она говорила, что любовь случайна, она так же быстро уходит, как и приходит. Я был другого мнения, но на мои фронтовые письма она отвечала очень сдержанно и редко.

Далее – из моего дневника о тех памятных днях.

«10 января 1944 года. Дед Мороз под Новый год подарил мне очень приятный вечер и необычное знакомство. Она была настоящей снегурочкой – очень неожиданно появилась и, наверно, так же неожиданно исчезнет. Но что делать? Ведь наша жизнь та же сказка. Если будет когда-либо возможность, то эту сказку я с огромным удовольствием запишу и буду рассказывать. Её звать Валя Коновалова. Я получил назначение в 3-ю ВА.

16 января. Прощай, Москва, Валя, друзья и всё, что здесь остаётся. Встретил Олега Ерофеева. Он был ранен в ногу. Теперь идёт в студенты. Последний раз в училище. Занесён на Доску почёта. Всё знакомо, всё надоело. Никаких проводов и напутствий не было. Строевым командирам, нашим воспитателям и наставникам, мы – фронтовики, видимо, порядком надоели.

17 января. Из Москвы ещё не уехали – нет двух молодых офицеров. Проиграл пол-литра и доволен, ведь теперь я техник-лейтенант. Снегурочка любить не может, она меня не любит. Но остаются верные друзья. Сегодня в 19 ч. 10 м. уезжаем пока на север.

20 января. Где-то под Торжком в деревне Будово живу в крестьянской избе. Здесь резерв армии – УТАП. Самолёты Ил-2. Мы в резерве, на сухом пайке. После курсантской приказарменной «коробочки» здесь полная свобода. Здорово! Читаю книги, отсыпаюсь, вечерами хожу на посиделки. Безмятежная житуха! Однако хочется быстрее в полк».

На полёты не ходим. Ходим в наряды: дежурными по кухне и по стоянке самолётов. После училища только теперь появился невероятный объём свободного времени. Людей не видно – холодно.

И вот долгожданный вызов в штаб. Я направляюсь старшим радиотехником в 21-й ИАП, который сейчас базируется в деревне Понизовье Смоленской области. Как сказал кадровик, полк умеет воевать и скоро будет гвардейским. Ещё он подсказал, как проще добраться по железной дороге до этого полка.

Не дожидаясь улучшения погоды, в пургу и мороз, по занесённой снегом дороге, в кузове автомашины, я только к вечеру добрался до города Калинина (ныне Тверь). Кругом всё разрушено войной. Организованно действуют только железнодорожники и военные комендатуры.

24 января был дома. Двухэтажный оштукатуренный типовой дом стоял рядом со станцией Лианозово. Маленькая, холодная и сырая комната на первом этаже была нашей. Две кровати, три стула, стол на середине комнаты, этажерка и большой сундук с музыкальным замком составляли обстановку моей малой родины.

Пол в комнате был кривой и с большими щелями. Чтобы совсем не замёрзнуть, на сундуке стояла всегда горящая керосинка. На ней мама жарила картошку, а иногда пирожки с мясом. Работала она зубным врачом на двух работах: в Москве и в Лианозове. Поэтому постоянно уставала и не имела свободного времени. Были дни, когда поезда не ходили, и ей приходилось пешком добираться до Савёловского вокзала, где находился её зубоврачебный кабинет.

В тот февральский день мы попрощались, и я, уже с чемоданом, выехал на запад, на фронт, защищать свою Родину, в том числе и малую, от лютых врагов.

До города Демидова доехал поездом. По дороге никаких интересных событий не произошло. Всё было как нужно. Дальше я остановил попутную машину ЗИС-5, груженную сеном, устроился на самом верху, и так проехал несколько десятков километров. Сидящие в кабине рядом с шофёром военные врачи 1-го ранга подумали, что я могу простудиться, и решили меня согреть.

Машина съехала с наезженной дороги и остановилась около полуразрушенного дома. Два военврача, шофёр и я вошли в дом и с разрешения хозяев уселись за стол. Я, как молодой боевой лётчик, был в центре внимания. Заботливые, уже в возрасте, врачи решили меня основательно согреть спиртом и салом. Шофёр приготовил закуску, поставил бутыль самогонки и первым объявил тост за авиацию. Без особого удовольствия я был вынужден принять угощение и поделиться с моими добрыми попутчиками всем, чем мог. В том числе и тостами.

Очень скоро мы хорошо согрелись, не без труда заняли свои места в автомашине и поехали дальше. Однако уже через несколько километров не в меру подвыпивший шофёр съехал с дороги в глубокую канаву, и машина перевернулась. Все остались целы, в том числе и мой чемодан. Подъехавшие к нам люди объяснили, что до Понизовья ещё далеко, но если пройти по насту и через речку напрямик, то будет не больше пяти километров.

Мела позёмка, уши мёрзли, но внутри было тепло. Я поправил на груди свой шёлковый шарфик, натянул на голову крепче новую фуражку и пошёл напрямик. Как потом выяснилось, благодаря насту я спокойно прошёл по минному полю и подошёл к речке, а на другом берегу увидел несколько домов и взлетающий самолёт. Этого оказалось достаточно, чтобы я решился перейти реку по тонкому льду. Лёд под моими ногами трещал, но выдержал. На середине реки мне пришлось лечь на живот и, толкая перед собой чемодан, по-пластунски ползти по гладкому, тонкому льду. Так я достиг противоположного берега реки Каспля и полевого аэродрома с самолётами-истребителями Ла-5.

Первое, что мне бросилось в глаза, – это отсутствие на аэродроме капониров для самолётов, щелей для личного состава и маскировки. Самолёты Ла-5ФН стояли сосредоточенно, поэскадрильно. Значит, война вступила в новую фазу, мы выиграли господство в воздухе. Начался третий этап войны!

Уже 4 февраля, после всех дорожных приключений, у меня началось знакомство с новым местом службы, сослуживцами и служебными задачами. С самого появления в штабе полка я был окружён гостеприимством и заботой старших товарищей. Со своей стороны я чувствовал близость и даже родственность всего, что мне попадалось на глаза. Вместо военной, напряжённой обстановки, к которой я привык в начале войны, здесь я чувствовал какой-то домашний уют.

Больше всех мне уделял внимания Пётр Романович Причиненко – начальник связи полка. Он был чисто выбрит, пуговицы его гимнастёрки, звезда на ремне и орден Красной Звезды были начищены и блестели сильнее, чем у других офицеров управления полка. Со мной он был подчёркнуто вежлив. У нас мгновенно установился деловой контакт и доверительные отношения, которые ни разу не нарушались в течение всей совместной службы.

Единственно, что вызывало законный вопрос, – отсутствие у капитана пистолета. Зато, как выяснилось потом, он обладал большим роялем и талантом серьёзного музыканта.

Забегая несколько вперёд, припомню некоторые особенности капитана. Как начальник связи, дисциплинированный офицер и хороший музыкант, он пользовался авторитетом и уважением среди сослуживцев полка. Был заядлым курильщиком. При всех удобных случаях скручивал козью ножку и набивал её табаком.

Помню, что нам выдавали табак марки «Филичевский», пачки которого я часто отдавал Петру Романовичу. Перед сном он закуривал, ложился, засыпал, одеяло начинало дымиться. Мы хорошо знали эту его слабость и, как правило, припасали ёмкость с водой. Его одеяло всегда было с прожжёнными дырками.

Он был честным и порядочным человеком и не мог спокойно относиться к любым проявлениям несправедливости. Так, если старшина выдавал ему кальсоны или рубашку не того размера или с дефектами, он хватал оружие и пытался восстановить справедливость силовым путём. Такая решительность чаще всего у него проявлялась под воздействием спиртного.

Однажды, уже в Литве, он заставил, с помощью автомата, подыграть ему на музыкальных инструментах семью хуторян, так как была нарушена какая-то предварительная договорённость между этой семьёй и капитаном. Семейный оркестр играл всю ночь. Капитан извинялся и каялся, однако спиртное было всегда сильнее его доброго характера.

Его слабости мы знали и всегда были готовы прийти ему на помощь. Ранними зимними вечерами он закуривал, ложился на живот, открывал клавиатуру рояля и очень хорошо играл задушевные мелодии. В такие вечера заходило много офицеров и все с удовольствием слушали настоящую музыку.

Говорили, что этот безногий рояль появился в полку из дома самого Чайковского, потом странным образом исчез, после несанкционированного полкового салюта и прибытия начальства во главе с командующим фронтом на наш аэродром в городе Городок.

Непосредственным моим начальником был Павел Петровский – инженер полка по спецоборудованию. Это был очень порядочный человек, несколько застенчивый и осторожный при выборе оптимальных решений, но решительный при реализации задач по технической подготовке самолётов к боевым вылетам. Пользовался уважением личного состава полка и оправдывал его в условиях фронтовой армейской жизни.

Как ветеран полка часто вспоминал предвоенное время и первые дни войны. Тогда 21-й ПАП базировался на аэродроме города Риги в составе трёх эскадрилий (60 самолётов И-16). Командир полка Мирошниченко. Первое воздушное сражение в первый день войны полк проиграл незначительно: 10 самолётов взлетело на перехват противника, вернулось 5. Утверждают, что немцы потеряли 8 самолётов. Командир полка – подполковник И.М. Нестоянов в то время был командиром звена. Полк с боями прошёл весь этап отступления, а теперь был готов к боям в составе 259-й истребительной авиационной дивизии.

Офицеры управления полка были настолько доброжелательны, что вскоре приняли меня в свой дружный коллектив. Это были: инженер по вооружению, начальник химической службы, начальник ШШС (штабная шифровальная служба), полковой доктор. За годы войны в полку между личным составом сложились такие добрые отношения, что они не укладывались в уставные требования. Так, почти все старые лётчики на земле и в воздухе общались по радиопозывным, производным от имени или фамилии. Например: «Вась-Вась», «Афоня», «Фока», «Валет», «Судья», «Сударь» и т. д.

Вскоре и мы со своим начальником Павлом Петровским стали называть друг друга не иначе, как Павел и Вадим, хотя он был старше меня на шесть лет.

В полку русский мат практически не использовался, а во многих случаях был под запретом, особенно при общении по техническим средствам связи. Этого нельзя сказать о начальнике штаба и начальнике связи дивизии, которые использовали мат как одно из основных средств управления войсками. Старший инженер нашего полка также пользовался матерными словами и выражениями, но достаточно интеллигентно и всегда к месту.

Меня и других офицеров управления также объединяли задачи и служебные интересы, когда мы выполняли обязанности оперативного дежурного по полку. Сейчас я с большой признательностью и любовью вспоминаю тех людей, с которыми мне довелось служить вместе и выполнять работы по обеспечению боевой деятельности полка.

Радиосвязь в боевых вылетах полка использовалась лётчиками грамотно и была всегда обеспечена исправным состоянием радиооборудования самолётов. В каждой эскадрилье были запасные исправные блоки радиостанций, которые обычно приносили лётчики с подбитых противником самолётов. Они стали понимать, что в воздушном бою радиостанция важнее парашюта.

В какой-то степени это была заслуга моего предшественника – старшего радиотехника полка, который уехал в ленинградскую академию, там защитил диссертацию и пошёл на повышение по службе.

Мне предстояло зарабатывать авторитет специалиста и уважение у радиомехаников эскадрилий и техников по спецоборудованию своим поведением и работой.

На третий день пребывания в полку я был включён в расписание занятий лётчиков эскадрилий по радиотехнике. Для меня это было нетрудно, и я успешно отвечал на различные дополнительные вопросы любознательных лётчиков. На занятиях я говорил, как можно улучшить радиосвязь и повысить её надёжность, как в полёте подстраивать приёмник и проверять работу передатчика, а также знакомил лётчиков с устройством радиооборудования и зачем нужны перемычки металлизации на самолёте Ла-5.

Сложнее было с механиками, так как каждый из них имел своё мнение и даже держал в тайне свою технологию подготовки радиостанций к полёту. Так, сержант Иванов специально расстраивал передатчик, чтобы усилить самопрослушивание, а лётчик Александров мог в полёте хорошо слышать свои песни. Старшина Волков был убеждён, что дополнительные катушки индуктивности в цепи самолётной антенны увеличивают дальность связи. Сержант Пименов не понимал, зачем нужны перемычки, и не хотел контролировать состояние перемычек металлизации на подвижных элементах конструкции самолёта.

Мои, уже приличные, знания в области радиотехники позволили научить механиков передовым методам подготовки радиооборудования самолётов к полётам, обосновать ошибочность установки дополнительной катушки индуктивности в цепь антенны, а также уличить техника подвижной ремонтной радиолаборатории в порочном методе повышения чувствительности приёмника РСИ-4 за счёт настройки цепей низкой частоты на частоту модуляции генератора стандартных сигналов (ГСС, 1000 Гц).

После моих разъяснений и указаний механики и мастера стали обращаться ко мне не «лейтенант», а «техник». Изменилось ко мне отношение со стороны руководства полка после того, как я, замещая Петра Романовича, при полной потере связи с нашей дивизией, организовал связь со штабом 3-й воздушной армии через Москву. Мне пришлось пережить много неприятностей со стороны начальника связи дивизии, не спать ночами, но связь «снизу вверх» функционировала нормально. Так я начал службу в боевом 21-м краснознамённом истребительном авиационном полку.

Истребитель летит на разведку

Подполковник Нестоянов прохаживался около землянки КП (командный пункт), поглядывал на серые, низкие облака и обдумывал своё решение. Его облик и сосредоточенная походка не оставляли никаких сомнений, что это командир 21-го краснознамённого истребительного авиационного полка. Светло-коричневая канадская куртка с меховыми отворотами, крепкими швами и замком на молнии отличала командира от других лётчиков. На его ногах были высокие белые бурки, касаясь которых на ремне через плечо висела деревянная кобура с маузером.

В последнее время командир на боевые задания вылетал редко, чаще летал на разведку погоды. Зато, как правило,

возглавлял перегон новых самолетов с заводских аэродромов на наш, фронтовой. Среди старослужащих пользовался уважением, хотя его отношение к ним было таким же прохладным, как и к остальному офицерскому составу полка. Рассказывали, что перед войной, когда все командиры жили в казармах и знали лучше друг друга, делались попытки перевоспитать не в меру серьёзного лейтенанта Нестоянова.

Павел Петровский, непосредственный мой начальник, вспоминал, как Нестоянову чаще других подкладывали в унты презервативы, наполненные водой, завязывали мокрые рукава гимнастёрки и совершали другие воспитательные деяния, особенно перед плановыми тревогами. Продвижение его по службе объяснялось серьёзным отношением к служебным обязанностям и некоторым везением.

Сейчас командира волновало сразу несколько проблем: как, без особого риска, потянуть время вылета на разведку, в какую сторону изменится погода, кто сможет успешно выполнить ответственное боевое задание.

Был март 1944 года. Аэродром Понизовье по-прежнему закрыт низкой облачностью. Облака медленно ползут по небу, прижимаясь к земле, пронизывая всё сыростью и холодом. Дальние стоянки самолётов закрыты туманом. Почти весь лётный и технический состав полка в ожидании погоды заполнил просторные и уютные землянки, хорошо прогретые печками-буржуйками, а также не в меру горячими и сочными историями и анекдотами. В землянках прочно удерживался авиационный запах – пахло отработанным горелым маслом, бензином, подгоревшими валенками и табачным дымом. Самолёты были подготовлены к полётам, моторы опробованы и зачехлены. После завтрака я, как обычно, обошёл эскадрильи, обменялся служебными и другими проблемами с радиомеханиками, выслушал их пожелания, а затем пошел на КП полка. Перед КП я отдал честь командиру, он одобрительно кивнул мне головой. Спускаюсь по пологим ступенькам в землянку и привычно открываю уже хорошо знакомую дверь. Вокруг большого стола, сколоченного из сырых, ещё пахнущих смолой досок, склонились: начальник штаба майор Ушаков, оперативный дежурный капитан Ляшенко, начальник ШШС старший лейтенант Хахалин. Все в новых шерстяных гимнастёрках, у каждого боевые ордена, прикрытые самурайками, – они офицеры штаба. На карту наносятся уточнённая линия фронта и другие изменения обстановки, связанные с боевой деятельностью наших войск и войск противника.

Рассматриваются ночные задания на разведку, кодируются карты и составляется предварительный план полётов. После Городокской операции наших войск на фронте установилось длительное затишье. Шли бои местного значения. Сегодня существенных изменений линии фронта на карте не заметно. В последнее время все попытки войск нашего фронта прорвать оборону противника не давали желаемого результата. Это объяснялось тем, что немецкие войска смогли организовать глубоко эшелонированную, развитую в инженерном отношении оборону и удачно использовать свои подвижные резервы. Противник в своём тылу имел разветвлённую сеть дорог, позволяющих маневрировать резервами, что облегчало ему организацию активной обороны. Этому способствовала и хорошо организованная разведка.

Разведывательные группы иногда проникали на 10–15 километров в глубь нашей обороны, собирали нужную информацию и как-то таинственно проходили передовые позиции наших войск в обратном направлении. Было несколько случаев, когда ночью пропадали дежурные по кухне, повара и другие военнослужащие прифронтовых авиационных частей.

Для успешных действий нашего фронта были необходимы дополнительные силы и хорошая разведка, так как командование планировало Витебскую операцию. Для этого воздушную разведку вели многие экипажи самолётов 3-й воздушной армии.

Большую нагрузку в этот период имели лётчики нашего полка, позывные которых остались навсегда в моей памяти: «Афоня», «Вась-Вась», «Валет», «Фока», «Судья», «Сударь» и др. Сейчас начальник связи полка капитан П.Р. Причиненко вращал поочерёдно ручки полевых телефонов в кожаных футлярах и проверял связь с эскадрильями и различными коммутаторами. Связь была устойчивой, телефоны стояли на отдельном столе с аккуратными табличками с перечислением позывных подразделений, частей и коммутаторов. Смуглое лицо Петра Романовича с родинкой около носа было выбрито до белизны. Начищенные пуговицы его гимнастёрки и орден Красной Звезды блестели в полумраке и подчёркивали аккуратность капитана. Некоторое удивление вызывало отсутствие у него на командирском ремне личного оружия, обязательного в то время для всех офицеров.

Он подчёркнуто любезно отдал мне честь и доверительно сообщил, что получено очень важное и срочное задание на разведку, что погоды нет, а командир не может пока принять решение, и поэтому лучше не попадаться ему на глаза.

Отношение Петра Романовича ко мне как молодому офицеру было трогательно-заботливым, что позволило мне быстро войти в служебную колею, сблизиться с офицерами управления и за короткое время понять весь круг достаточно сложных и ответственных обязанностей.

В землянку спустился командир и приказал собрать командиров эскадрилий. Погода не улучшалась, хотя появившийся с картой метеоролог обещал временное повышение облачности и образование окон. Непрерывно звонили телефоны из дивизии и армии, требуя донесений о результатах разведки железнодорожных станций.

Времени на уточнение погоды в районе целей уже не было. После короткого совещания командиром было принято решение, что на разведку полетит командир 1-й эскадрильи капитан И. Хаустов. Капитан отличался от других командиров неторопливостью, небольшим ростом, а также потёртым регланом и орденом Ленина, одиноко закреплённым на его груди. Нужно дополнить, что капитан прибыл в полк сравнительно недавно, на разведку вылетал редко, и поэтому решение командира казалось несколько странным.

Начальник штаба уточнил задание на полёт: провести визуальную разведку движения по железной дороге Витебск – Полоцк, обратив особое внимание на станцию Оболь, где, по агентурным данным, идёт разгрузка войск и техники противника. Результаты разведки докладывать по радио. Сфотографировать станцию Оболь. Вылет – немедленно.

Как обычно перед ответственным полётом, Пётр Романович напомнил позывные наших наземных радиостанций, порядок радиообмена и рабочую частоту. Всё было готово к вылету. На старте, куда мы пришли с Петром Романовичем, уже была развёрнута радиостанция В-100 с питанием от «солдат-мотора».

Самолёт Хаустова Ла-5 с хвостовым номером восемь прорулил мимо нас, резко развернулся против ветра, а лётчик поднял руку, подтверждая готовность к полёту и нормальную слышимость командной радиостанции.

Фонарь закрыт, свечи прогреты, тормоза отпущены. Истребитель, резко набирая скорость и почти не поднимая хвоста, исчезает в сплошной облачности.

Через несколько минут командир запросил Хаустова:

– Восьмёрка. Восьмёрка. Сообщите погоду. Я – «Берёза». Приём.

– «Берёза». Я – восьмёрка. Вас слышу хорошо. Облачность сплошная. Высота 100 метров. Выполняю «Прилив». Как поняли? Я – восьмёрка. Приём.

Голос лётчика в динамике на фоне шумов умформера был разборчивым, но несколько с хрипотцой. Пётр Романович взял у командира микрофон, подмигнул мне – всё нормально, – выдал команду солдату, нажал тангенту на передачу и по всем правилам радиообмена передал, что слышит восьмёрку хорошо.

Командир, ничего не сказав, ушел на КП.

Так как в воздухе был один Хаустов, а он молчал, то в выносном динамике были слышны только лёгкие шумы и трески. Мы напряжённо вслушивались в тишину, ожидая появления сообщения нашего воздушного разведчика. Прослушивая работу лётчиков в воздухе, я знал особенности каждой самолётной радиостанции, предупреждал радиомехаников о неполадках, выявлял необходимость подстройки и часто помогал лётчикам в обеспечении надёжной радиосвязи.

Погода не улучшалась, но стало намного светлее. Динамик по-прежнему молчал. Время текло медленно, начинали зябнуть ноги. Приближалось время, когда на восьмёрке должна загореться красная лампочка, предупреждающая об остатке бензина. Ситуация усложнялась и становилась критической.

И тут в динамике громко и чётко прозвучало долгожданное сообщение:

– Я – восьмёрка. Вижу танки на станции. Много танков. Сделал два захода. Приём.

Пётр Романович, изрядно замёрзший в своей короткой шинельке, подскочил к телефону и сообщил командиру, что Хаустов обнаружил на железнодорожной станции много танков, сделал два захода и сфотографировал цель.

Предварительные данные разведки незамедлительно были переданы в штаб дивизии и далее по инстанции.

К радиостанции не спеша возвратился командир. На наши запросы Хаустов не отвечал. Почему молчит восьмёрка? По хорошей слышимости его сообщения можно утверждать, что самолёт где-то близко. Неужели отказала радиостанция? Где самолёт?

Лицо командира выражало деловую озабоченность. Волнение передалось всем. Я уже начинал подумывать, как буду воспитывать механика Иванова за то, что он постоянно, чтобы угодить лётчикам, несколько расстраивал самолётные передатчики для улучшения самопрослушивания. Иногда это приводило к снижению мощности излучения и дальности радиосвязи с самолётами 1-й эскадрильи.

Наконец заработал передатчик Хаустова, и стало хорошо слышно:

– Я – восьмёрка. Дайте: «Прибой», «Прибой», «Прибой», «Прибой», «Прибой». Я – восьмёрка. Приём.

Лётчик взволнованно вызывал наземный пеленгатор. Пеленгаторный пункт – «Прибой» ответил сразу и выдал, как и положено, пеленг на аэродром.

Пётр Романович сиял, не скрывая своей радости, я успокоился. Командир был серьёзным и своих эмоций перед нами не показывал.

Послышался знакомый звук приближающегося самолёта. Все оживились, а командир начал давать указания лётчику по заходу на посадку. С большим перелётом самолёт коснулся ВПП и, разбивая колёсами смёрзшийся ночью, укатанный катками снег, начал энергично тормозить. Казалось, всё обошлось благополучно – задание выполнено, лётчик и самолёт на стоянке.

Вполне довольные, мы с Петром Романовичем пошли на КП полка обогреться, послушать Хаустова и поделиться первым успехом при работе с радиопеленгатором.

Для нас, офицеров управления полка, КП был родным домом, и не только потому, что там было всегда тепло и как-то по-домашнему уютно, но главным образом потому, что приходилось очень часто быть его хозяином – оперативным дежурным (ОД).

За короткое время я освоил с помощью моих товарищей, офицеров управления полка, широкий круг обязанностей ОД и в дальнейшем их успешно выполнял. Особенно нужно отметить доброжелательность и порядочность, которая была между нами, и полное доверие без перепроверок и сомнений. Сложившиеся отношения позволили каждому из нас замещать друг друга, параллельно выполнять задачи, предусмотренные штатным расписанием, а также иметь запас резервного личного времени.

В тёплой землянке КП с электрическим освещением царило оживление: непрерывно звонили телефоны, запрашивались и уточнялись данные разведки, маршрут полёта, справлялись о результатах фотографирования, времени взлёта и посадки. Все были заинтригованы результатами разведки, и они активно обсуждались.

Можно было предположить, что немцы, воспользовавшись плохой погодой, незаметно сосредоточили большое количество танков и готовили прорыв обороны наших войск. Обнаруженное скопление танков и их, как считали, выгрузка на станции Оболь явно подтверждали замыслы противника и очень волновали вышестоящие штабы.

Назревали события, героями которых уже в который раз были лётчики нашего 21-го ПАП. Капитан Хаустов сидел рядом с начальником штаба на длинной лавке и постепенно выходил из состояния стресса и усталости после сложного полёта. Пока он не мог правильно оценить результаты разведки, однако на многочисленные вопросы майора Ушакова отвечал достаточно полно и уверенно.

После того как начальник фотолаборатории принёс и разложил на столе фотопланшеты, обстановка на КП ещё больше накалилась. На отлично изготовленных фотографиях чётко просматривались железнодорожные пути, станционные постройки, дома, огороды и танки. Дешифровщики насчитали 115 танков. Большая часть танков в беспорядке стояла вдоль путей, а другая часть – на железнодорожных платформах. Паровозов на станции почему-то не было. Снимки были настолько хороши, что не требовали дополнительного дешифрирования.

Достоверность разведданных не вызывала сомнений, и не было повода не доверять дешифровщикам, которые так удачно привязали фотоснимки к местности на карте.

Нервозная торопливость командиров подчёркивала важность разведанных данных и самого события.

Несмотря на плохую погоду, к КП подрулил армейский У-2, из него вылез порученец, взял фотопланшеты, быстро попрощался и улетел обратно.

Впервые я с большим интересом рассматривал снимки, сделанные с самолёта аппаратом АФА-И. Общая картина расположения станционных строений, пересечения дорог и танков показалась мне чем-то знакомой. Чем дольше я рассматривал снимки, тем сильнее где-то внутри зарождалась уверенность в том, что на фотографиях знакомая станция. Пока я искал подтверждения своим сомнениям и вспоминал поездку в политотдел дивизии, раздался продолжительный звонок, а к аппарату подошёл командир.

– Нестоянов!!! В чём дело? Почему твои лётчики вместо танков противника сфотографировали мой сортир?.. Спасибо за службу! Я тебе ещё покажу кузькину мать!.. Немедленно докладную! – такими словами вперемежку с отборным матом, одним духом выразил своё отношение к командиру и ко всему личному составу полка начальник штаба дивизии полковник Азаров.

На КП наступила тишина, нарушаемая потрескиванием дров в железной печурке. Все поняли, что Хаустов потерял ориентировку, заблудился и сфотографировал станцию, где размещался штаб нашей дивизии. Однако оправданием этого случая мог служить приказ о вылете на разведку самолёта, на котором отсутствовало навигационное оборудование, необходимое для выполнения задания в столь сложных метеоусловиях, и слабое знание местности лётчиком.

Со временем это скандальное событие было забыто. Я же на всю жизнь запомнил подробности того злополучного дня, и это помогло мне впоследствии защитить диплом в академии и выполнить научную работу по совершенствованию навигационного оборудования на самолёте МиГ-15. (В Люберцах, в НИИЭРАТ ВВС мной был разработан автомат кнопочной перестройки радиокомпаса АРК-5.)

Теперь можно вспомнить некоторые дополнительные детали событий, связанных с полётом в плохую погоду лётчика-истребителя на разведку

Мне припомнился тёплый весенний день, когда я не спеша шёл в политотдел 259-й истребительной авиационной дивизии, чтобы встать на партийный учёт. Переходя железнодорожные пути около полуразрушенной станции, я обратил внимание на большое количество танков и самоходных орудий, которые стояли как на земле, так и на железнодорожных платформах. Здесь были немецкие танки и наши Т-34. Все они были искалечены в боях и теперь ждали отправки в тыл для ремонта или утилизации. Станционные строения и их расположение полностью повторяли типаж русских станций: водонапорная башня, пакгауз, маленький вокзал, служебные постройки и дома железнодорожников с огородами. Поэтому отличить станцию Усвяты от станции Оболь было невозможно, если бы полковник Азаров не узнал на фотопланшете свой туалет, находившийся на краю огорода того самого дома, где он жил.

Начальник фотолаборатории техник-лейтенант Федюнин жирным кружком обозначил на фото упомянутый сортир и закрепил фотопланшет на дверях лаборатории. Если бы не этот злополучный сортир, то результаты разведки потребовали бы немедленного решения Ставки по уничтожению скопления танков противника с привлечением авиации дальнего действия. Чем бы это всё закончилось?

21-й ПАП всё же получил благодарность Верховного главнокомандующего и наименование «Витебский» за освобождение города и участие в Витебско-Оршанской операции.

Капитан И. Хаустов погиб в начале апреля 1945 года при воздушном штурме Кёнигсбергской крепости.

Позывной: «Абрам»

В конце 1943 года, когда 21-й краснознамённый истребительный авиационный полк базировался на одном из полевых аэродромов Смоленщины, в полк прибыло пополнение молодых лётчиков. Они после училищ успешно окончили в Люберцах Высшую офицерскую школу воздушного боя и были готовы к полётам на истребителях Ла-5ФН.

Среди вновь прибывших был симпатичный, небольшого роста, чернявый младший лейтенант Иван Иванов. Уже в первых боевых вылетах в составе пары он проявил себя как хороший товарищ, дисциплинированный ведомый, знающий свои обязанности.

Наши матёрые лётчики даже на сложные задания с большой охотой брали ведомым Ивана. После десятка вылетов он достаточно хорошо овладел необходимыми навыками боевых полётов в составе пары и ведения визуальной разведки, а также подружился с механиком самолёта и хорошо освоил сложное оборудование своего самолёта.

Вскоре он стал равноправным членом коллектива лётчиков во всех их наземных и воздушных заботах и проблемах. Одновременно Иван стал постоянно летать в паре с «Афоней».

«Афоня» – позывной старшего лейтенанта Б.М. Афанасьева, бывшего инструктора лётного училища и будущего Героя Советского Союза.

Однажды пара «Афони» получила задание уточнить передвижение немецких войск в «Витебском кулаке». Это означало, что новая уточнённая информация о дислокации противника и его намерениях была нужна штабу фронта для планирования очередного наступления на витебском направлении. Хотя аэродром был закрыт облаками, самолёты взлетели, так как синоптики уверяли, что непогода движется на восток, а за линией фронта светит солнце.

При разведке обстановки на дороге Лиозно – Витебск нашу пару заметили и атаковали истребители противника. Всего в воздухе было две пары истребителей «Мессершмитт-109».

Атаку первой пары истребителей заметил Иван и спокойным голосом, нарушая правила радиообмена, сообщил:

– «Афоня», нас атакуют фрицы.

– Полный газ, набираем высоту. Слышу тебя хорошо. Приём, – последовал приказ ведущего.

Наши самолёты, хотя и обладали некоторой инертностью при изменении режима полёта, всё же своевременно ушли из-под атаки «Мессершмиттов» и сами заняли ударную позицию. Владея в совершенстве техникой воздушного боя и используя боевые возможности своего самолёта, «Афоня» без большого напряжения оказался в хвосте у «мессера» и сбил его. А в это время вторая пара немецких самолётов, используя превосходство в высоте, сближалась с самолётом «Афони».

Иван в сложном вираже, при большой перегрузке, поймал в прицел ближайший самолёт этой пары и нажал на кнопку электроспуска. Обе пушки сработали, а длинная, веерообразная очередь снарядов задела «мессер». Самолёт загорелся и, теряя высоту, резко пошёл вниз.

При возвращении над аэродромом оба наши самолёта поочерёдно прокрутили «бочки», что свидетельствовало о двух победах и об успешном выполнении задания. Так у Ивана появился счёт на сбитые самолёты.

В тот день он чувствовал себя героем. Был возбуждён и не скрывал своей радости. Вечером в столовой многие лётчики были не прочь как-то и чем-то отметить эту победу. Кто-то предложил наградить Ивана персональным позывным. Предложение было одобрено большинством присутствующих. Начали поступать различные варианты, но Иван сам выступил по этому поводу со своим, на первый взгляд, странным предложением:

– Сегодня я смог. И теперь хочу сбивать фрицев как можно чаще и больше. Но для этого нужна приманка… Такой приманкой может быть мой позывной.

И после паузы, вызванной шумом удивлённых голосов, продолжал:

– Главный вопрос. На кого больше всего охотятся фашисты? Ответ известен: на коммунистов и евреев. Пускай моим позывным будет «Juda».

Затем, хитро улыбнувшись, разъяснил:

– Фрицы будут гоняться за махровым евреем, а нарвутся на Ивана.

Подполковник Предков, заместитель командира полка, вдохновитель и организатор многих важных начинаний на земле и в воздухе, авторитетный руководитель, заявил:

– Нет, Июда для нашего славного полка не подходит. Твоим позывным может быть более звучный позывной – «Жид».

Так в полку появился свой «Жид», но ненадолго. Уже на следующий день командир полка подполковник И.М. Нестоянов пригласил в штаб офицеров управления полка и сказал:

– В полку позывного «Жид» не должно быть. Прошу высказать свои соображения и предложения.

Первым высказался начальник связи полка капитан П.Р. Причиненко. Он предложил поменять позывной «Жид» на «Абрам», основываясь на том, что для немцев оба позывных могут обладать магической силой, так как за нашими переговорами они следят постоянно и бдительно. Многие с этим согласились, в том числе и секретарь комсомольской организации полка лейтенант Хивони. Достаточно тихо и скромно начальник штабной шифровальной службы (ШШС) Толя Хахалин сказал, что для православных переименование плохо кончается.

В конце совещания командир заключил:

– Хорошо, пускай персональным позывным Иванова будет «Абрам», лишь бы он оставался хорошим Иваном.

Персональный позывной подтверждал авторитет, боевые заслуги и умение владеть радиосвязью. Как правило, в повседневном общении лётчиков и командного состава полка на земле тоже использовались позывные. Нужно отметить, что такие странные позывные у большинства лётчиков были только в нашем полку. Чем больше боевых вылетов было у «Абрама», тем с большим уважением относились к нему лётчики, техники и механики самолётов. Он умел с улыбкой, очень по-доброму воспринимать обиды или резкие замечания старших в свой адрес, не проявляя при этом никаких претензий из-за некорректного высказывания. Его мягкое, дружелюбное отношение к личному составу полка оборачивалось встречным уважением и даже любовью. Лично мне, особенно во время занятий с лётным составом, казалось, что на них присутствует не кто иной, как всем известный добрый бравый солдат Швейк.

Некоторое сходство со Швейком иногда наблюдалось в его поведении с сослуживцами и близкими товарищами. Но он резко преображался, когда поднимал руку, чтобы убрали из-под колёс шасси колодки, и закрывал фонарь кабины. Тогда он сливался воедино с самолётом, оживлял его и превращался в грозного воздушного бойца, наделённого знаниями и опытом, а также боевой техникой, необходимыми для победы над врагом. В полёте он становился настоящим Иваном – мужественным, самоотверженным, свободным от многих условностей и готовым в любой момент прийти на помощь своим боевым товарищам. Таков был наш «Абрам».

Заканчивался сравнительно тёплый апрель 1944 года. Наш полк в это время базировался на полевом аэродроме Берёзы в Смоленской области и занимался воздушной разведкой в интересах штаба 1-го Прибалтийского фронта.

Не касаясь мелочей, можно припомнить следующее.

Во-первых, мне пришлось на третьем месяце службы в полку выполнять обязанности начальника связи, так как П.Р. Причиненко отбыл на армейские сборы начальников связи.

Во-вторых, была дружная весна. Все телефонные и телеграфные линии связи, установленные в зимнее время, были нарушены, а из-за сильного паводка не могли быть быстро восстановлены. В условиях большой влажности наша наземная радиостанция РСБ-Збис не обеспечивала связь со штабом нашей дивизии (60 километров).

В-третьих, аэродром Берёзы оставался в эти дни единственным аэродромом в 3-й воздушной армии, с которого могли взлетать самолёты-разведчики.

Сложилась ситуация, когда при отсутствии связи полк должен был обеспечивать фронтовую разведку необходимой информацией, незамедлительно сообщая в штаб фронта разведдонесения. А вышестоящие штабы в этих условиях могли управлять боевой деятельностью полка только за счёт посыльных самолётов У-2, на которых доставлялись боевые задания на текущий день или прилетал офицер оперативного отдела штаба армии.

В нескольких километрах от нашего аэродрома находился соседний аэродром, на котором формировался новый полк штурмовиков на самолётах Ил-2 (УТАП). Здесь проходили учебные полёты с применением штатных боеприпасов. Нам были хорошо слышны разрывы бомб, реактивных снарядов и стрельба из пушек по учебным наземным целям. Воздушные стрелки этого полка упражнялись в стрельбе из крупнокалиберных пулемётов по конусу (усечённый матерчатый мешок, буксируемый на длинном тросе за другим самолётом).

Я случайно познакомился с радиотехником этого полка и навсегда остался его должником за неоценимую услугу. Помощь со стороны моего знакомого заключалась в том, что он сообщил мне позывные телефонных коммутаторов, которые обеспечивали связь Главного штаба ВВС с этим учебным полком по неповреждённым линиям связи. И хотя этот полк не входил в состав нашей воздушной армии, но по каким-то неясным причинам имел телефонную связь с батальоном аэродромого обслуживания нашего аэродрома (БАО).

Располагая позывными и имея некоторый опыт общения с телефонистками на коммутаторах, мне удалось организовать и обеспечить своевременную передачу различных донесений как в штаб фронта, так и в штаб воздушной армии через Москву. Кроме того, эта длинная, но надёжная цепочка связи позволяла вызывать самолёт для представления в штаб армии фотопланшетов с результатами фоторазведки, а также письменных докладов.

Несколько дней оставалось до майских праздников. На фронте было затишье. В тот день наш «Абрам» в паре с ведущим возвращался из разведывательного полёта. В момент захода на посадку его самолёта в воздухе, на значительном удалении, находились два штурмовика соседнего учебного полка. Один из них буксировал конус, а стрелок второго стрелял по конусу из крупнокалиберного пулемёта. Шальная 12-мм пуля из пулемёта стрелка пробила фонарь кабины самолёта Л а-5 и попала в шею «Абрама». Самолёт уклонился вправо от посадочного курса и резко пошёл к земле. Сшибая верхушки больших осин и берёз, он воткнулся носом в зелень мелколесья. Лётчик был мёртв.

Так нелепо погиб Иван Иванов, замечательный лётчик и отличный парень.

Командование соседнего полка приняло активное участие в похоронах – живые цветы и канистра хорошего спирта. Цветы привезли из Москвы на боевом самолёте с посадкой на Центральном аэродроме.

Провожали в последний путь «Абрама» большинство лётчиков полка, представители соседнего учебного полка, а также личный состав первой эскадрильи, в которой он служил. Над могилой, вырытой на песчаном пригорке, были сказаны добрые прощальные слова и слова о долгой памяти.

«Афоня» о своём ведомом сказал коротко, но хорошо и от души, на поминках выпил тоже от души.

Командовал на похоронах, в том числе и трёхкратным залпом из винтовок, адъютант эскадрильи, жизнерадостный, красивый капитан, не подозревая, что в скором времени и над его могилой будут также звучать прощальные залпы…

Через несколько дней, а это было уже 1 Мая, офицерский состав полка собрался на первое офицерское собрание. Оно проходило за общим столом в лётной столовой. Начало собрания было официально-торжественным. После вступительного слова командира, праздничных и победных тостов вспомнили о потерях и помянули погибших. Вспоминали добродушного, всегда улыбающегося молодого русского офицера Ивана Иванова. Он остался примером для подражания в тяжёлой лётной службе и стал символом боевых успехов.

В конце застолья, стихийно, многие лётчики поднялись из-за стола и отправились искать виновников гибели нашего «Абрама». Подвыпившая компания лётчиков, пройдя около пяти километров, дошла до общежития стрелков учебного штурмового полка, беспрепятственно проникла в помещение, где спокойно спали последние, и, вооружившись их сапогами, начала избиение спящих. Впоследствии в драку был вовлечён лётный и технический состав этого полка.

Наши мстители вернулись с разбитыми до крови лицами. События этой ночи незамедлительно стали известны в штабе фронта. На следующий день в полк приехал командующий фронтом генерал армии И.Х. Баграмян. После знакомства с полком и тщательного разбора событий этой ночи он наговорил много неприятных слов, пообещав полку позорное будущее. А в заключение сказал:

– Хотя ваш полк и прославился боевой работой и сейчас успешно выполняет задания командования, но за такие проделки звания гвардейского не получит.

Это была моя первая встреча с Иваном Христофоровичем.

Вечная слава тебе, Иван Иванов, по прозвищу и по радиопозывному – «Абрам».

Наша победа и несанкционированный салют

Напряжённая военная обстановка сложилась на 1-м Прибалтийском фронте в середине июля 1944 года. Немцы незаметно смогли нарастить свою группировку войск с севера над нашими армиями, которые с тяжёлыми боями продвигались на Шяуляй и Каунас, а также укрепить оборону в районе города Двинска. 6-й воздушный флот противника пополнился свежими авиационными частями и новыми самолётами «Фокке-Вульф ФВ-190», что дало возможность немцам перехватить инициативу в воздухе. В это время наша авиация испытывала недостаток горючего и базировалась на аэродромах, находящихся далеко от линии фронта. Сказывалось плохое взаимодействие авиационных частей нашей 3-й воздушной армии. Удары по вражеским аэродромам оказались малоэффективными из-за сильного противодействия истребителей противника.

Два полка нашей Городокской авиационной истребительной дивизии понесли большие потери и практически не могли обеспечить надёжное прикрытие самолётов-штурмовиков 3-й воздушной армии.

Немецкое командование всеми силами пыталось задержать наступление 1-го Прибалтийского фронта и одновременно расширить горловину западнее города Риги, соединяющую армии группы «Север» с войсками и тылами, расположенными в Восточной Пруссии.

Наши войска отражали ожесточённые контрудары немцев и просили помощи с воздуха. В этой ситуации наиболее боеспособным оказался наш 21-й Витебский краснознамённый истребительный авиационный полк, который до этого занимался визуальной и фоторазведкой и продолжал вести активную разведку передвижения противника по дорогам Латвии и Литвы. Данные воздушной разведки полка подтверждали замыслы немецкого командования.

Полк имел хорошие боевые традиции и числился одним из лучших по боевой работе. Это подтверждалось и тем, что нашим лётчикам доверялось сопровождение самолётов членов Ставки и командующих фронтами при полётах в действующие армии.

На полк была возложена задача по прикрытию штурмовиков и завоеванию господства в небе над аэродромным узлом немцев, расположенным в районе города Двинска. Базировался полк в это время на полевом аэродроме возле города под названием Городок, за который недавно шли жестокие бои и за взятие которого наша 159-я истребительная авиационная дивизия получила наименование Город окской.

Аэродром окружали сосновые леса, росшие на песчаной почве, и поэтому взлётно-посадочная полоса была очень пыльной. Стоянки самолётов и добротные, обшитые изнутри тёсом землянки личного состава полка хорошо маскировались густыми деревьями и располагались вокруг ВПП. в землянках было уютно и чисто.

В свободное от полётов время лётчики резались в очко, а инженерно-технический персонал предпочитал обстоятельный преферанс. Часто из землянок доносился мужской хохот, вызванный остроумными рассказами о результативных полётах или невероятными выдумками талантливых рассказчиков.

Там и я впервые сел за стол с аккуратно разлинованным листом бумаги. Моими учителями были старшие товарищи Павел и Леонид, инженеры полка по спецоборудованию и вооружению. Мы в преферанс обычно играли по полкопейки. Сама игра была увлекательной, коллективной и очень доброжелательной.

В эти дни за подполковника Нестоянова функции командира полка выполнял подполковник Предков. Это был загадочный человек с большим жизненным опытом, определёнными привычками и хороший лётчик. Ценитель женской красоты… За аморальное поведение как командир полка в 1943 году был разжалован и направлен в наш полк заместителем командира. Как многоопытный командир, инициативный по многим направлениям деятельности, и организатор пользовался большим авторитетом у лётного состава полка.

В той сложной обстановке он решительно взял в свои руки организацию и проведение всей операции по завоеванию господства в воздухе. Я был свидетелем, как на командном пункте полка совместно с представителями штурмовиков были предложены и согласованы все тонкости прикрытия и варианты уничтожения самолётов противника на земле, при взлёте и в воздухе.

Для лётчиков нашего полка были даны следующие распоряжения:

1. Полк вылетает всем наличным составом самолётов.

2. Неисправные самолёты отремонтировать и облетать.

3. С самолётов снять кислородное оборудование, фотоаппараты и убрать всё лишнее.

4. Каждая эскадрилья над целью занимает свой эшелон по высоте.

5. Атаковать только парами.

6. Индивидуальных боёв не вести.

7. Уходить от атак противника только вверх.

8. Наши цели – самолёты в воздухе.

9. Самолёты, взлетающие и на стоянках, – цели «горбатых».

10. Скорость при подлёте к цели должна быть максимальной.

11. Грамотно использовать форсаж.

12. Никакой радиосвязи при полёте к цели или до встречи с самолётами противника.

Основными целями экипажей «горбатых» (штурмовик Ил-2) были базовые аэродромы, на которые немцы, по данным разведки, продолжали перебазировать дополнительные резервы истребительной авиации. Эти аэродромы находились на значительном удалении от нашего аэродрома, и поэтому большое внимание было уделено рациональному расходованию топлива и режимам работы двигателей на всех этапах боевой операции.

Было определено, что порядок работы штурмовиков по целям будет зависеть от противодействия противника, решений командиров эскадрилий с учётом команд ведущего воздушного прикрытия.

Для обеспечения руководителя всей операции надёжной радиосвязью на самолёте подполковника Предкова была установлена американская радиостанция SCR-274N, позволяющая значительно улучшить качество командной связи. Кроме того, все радиостанции самолётов полка были настроены на единую частоту методом нулевых биений с использованием аэродромной радиостанции РАФ.

Перед вылетом полка технический состав тщательно готовил самолёты к сложному боевому вылету. Были перепроверены двигатели, всё оборудование и особенно тщательно проверялись пушки. Лётный состав поэскадрильно серьёзно готовился к предстоящим воздушным боям.

В тот знаменательный день утром построения полка не было, но полковое Красное Знамя с закреплённым на нём орденом было установлено около КП.

Светало. Погода была лётной. Начинался сложный боевой день. В точно назначенное время на всех стоянках почти одновременно заработали моторы, и вскоре самолёты, весело подпрыгивая на неровностях, порулили на старт. Чтобы избежать лишней пылищи на ВПП, некоторые самолёты взлетали прямо со стоянок.

После построения в боевые порядки эскадрилий полк в составе 28 самолётов Ла-5 полетел на прикрытие штурмовиков Ил-2, которые подлетали к заранее оговорённой расчётной точке.

Шум моторов стих. Стоянки опустели. Воцарилась необычная тишина. Для тех, кто остался на земле, вылет всех самолётов полка был достаточно редким событием, гордостью за свой ратный труд и томительным ожиданием непредсказуемых результатов этого боевого вылета.

Истекало время, отведённое старшим инженером полка на полёт наших самолётов до цели и возвращение обратно, домой. Наконец в выносном динамике радиостанции В-100 послышались шумы самолётных передатчиков, а затем знакомые позывные: 02, «Фока», «Афоня», «Курочка», «Вась-Вась», «Валет» и др.

Хотя нормальной посадке самолётов препятствовала пыль, руководитель полёта сумел так организовать подлёт эскадрилий и очерёдность захода на посадку, что всё обошлось без аварий и поломок. Не все самолёты смогли зарулить на стоянки, то ли из-за отсутствия в баках бензина, то ли из-за стрессового состояния лётчиков.

Воздушный налёт на базовые аэродромы противника оказался для немцев неожиданным, и первый вылет нашего полка на сопровождение «горбатых» завершился большим успехом. Было сбито в воздушных боях восемь или десять самолётов противника ФВ-190.

Наш полк и «горбатые» потерь не имели. По два самолёта противника за этот вылет сбили «Курочка» и «Афоня». Вот как описывает воздушный бой лётчик, замполит 761-го ИАП нашей дивизии И.П. Кургузов:

«И вот наши самолёты, разрезая крыльями серые клочья облаков, поднялись в небо. Разбившись на четыре группы, они встают в боевой порядок и направляются к цели. Во главе штурмовиков, впереди и чуть повыше остальных, словно дирижёр грозного боевого оркестра, идет подполковник М.И. Предков. Так ему легче управлять отдельными звеньями своей воздушной бригады.

Внизу замельтешили синие брызги огня, взметнулись тёмные копёшки дыма. «Значит, здесь линия фронта. Теперь смотри в оба и ухо держи востро, так как в любое время могут накрыть немцы», – только подумал Предков, как увидел, что небо впереди примерно на высоте 5000 метров заполнено самолётами с фашистской свастикой. Они кружили как раз над своим аэродромом. Очевидно, лётчики получили приказ охранять его с воздуха.

Ведущий штурмовиков Василий Очкин передал Предкову по радио:

– Вижу тридцать «фоккеров»!

Михаил Иванович ответил:

– Работайте свободно, прикроем!

И он направил свой Ла-5 вверх, навстречу железной туче немецких истребителей. А тем временем 20 наших штурмовиков отошли вниз, чтобы приступить к обработке вражеского аэродрома. «Лавочкины» с ходу бросились и навязали бой «фоккерам». Заговорили на своём металлическом языке, кровеня небо трассирующими снарядами, самолётные пушки, отрывисто и гулко залаяли с земли неприятельские зенитки. Так начался бой между 16 советскими и 30 фашистскими истребителями.

Несмотря на численное превосходство врага, наши пилоты смело пошли в атаку. Ибо от исхода схватки во многом зависел успех наступления наших войск.

Михаил Иванович подаёт своей группе команду:

– Драться до последнего снаряда!

Надсадно взвыли моторы машин, затараторили пулемёты, заухали пушки. Завертелось вполнеба огромное многоступенчатое железное колесо из 46 истребителей и 20 штурмовиков. Оно иногда зловеще озарялось красными факелами вспыхнувших фашистских самолётов. Михаил Иванович посмотрел влево и увидел, как, наливаясь пламенем и чадя копотью, перед его кабиной проскочил самолёт с мрачным крестом на борту. Подполковник сразил его первой очередью.

– За чем, гад, пришёл, то и получил! – сквозь зубы процедил Предков.

Распарывая небо разгорячёнными от боя винтами и раскалывая его грохотом залпов, безостановочно вертится огромное железное колесо, высевая вниз будто из решета тех, кто не устоял в бою.

Прошло пять минут, как началась воздушная схватка. Гитлеровцы уже недосчитывают в своём строю пять истребителей. Однако оставшиеся фашисты не отступают, а концентрируются, словно в железный кулак, для ответного удара. Обозлённые неудачей, они снова и снова остервенело бросаются в бой. Вероятно, их пока не покидает надежда поправить положение. Но «лавочкины», эшелонируясь по высоте, принимают их вызов, дерзко идут в лобовую атаку. При виде этого кажется, что надвигаются друг на друга две стальных стены. Но одна из них, приблизившись к другой на определённое расстояние, ускользает в сторону или проваливается вниз. Это фашистские лётчики. У них, как видно, не выдерживают нервы. Немецкие пилоты упорно не хотят идти на стычки, то и дело шарахаются в стороны.

Ведущий группы наших истребителей даёт команду Василию Курочкину, возглавляющему самую верхнюю четвёрку «лавочкиных»:

– Атаковать на скорости! Навязать бой верхней группе!

Так в момент занятия исходного положения для удара ФВ-190 были сами атакованы. Их боевой порядок тут же нарушился, и они как саранча рассыпались в разные стороны. Это, конечно, было на руку нашим лётчикам.

Они сразу образовали на параллелях и вертикалях подобие коридора, откуда никак не могли вырваться вражеские самолёты. И потому гитлеровцы вынуждены были драться в одиночку. Скованные прочной железной решёткой наших истребителей, «фоккеры» пытались прошибить стену коридора и напасть на советских штурмовиков, находящихся ниже, чтобы помешать им наносить неотразимые удары по вражескому аэродрому. Когда Илы начинали вторично утюжить неприятельскую территорию, Курочкин в восторге по радио воскликнул:

– Ура!.. Сбит восьмой «фоккер»!

Полминуты назад он видел, как стервятник по вертикали карабкался вверх. Василий бросил свою машину и всадил увесистую порцию свинца в жёлтое брюхо ФВ-190. Тот качнул хвостом и безжизненно рухнул на землю…

Вася Курочкин… Он самозабвенно влюблён в небо. Без него он не представляет себя, не мыслит своей жизни. Этого любознательного, энергичного пилота отличала глубокая вера в правое дело защиты родной земли. Казалось, он с самого рождения был привязан к авиации всей душой. Когда он в кругу своих товарищей начинал говорить о воздушном бое, то наполнялся страстным, горячим темпераментом: он захлёбывался от гордости за ребят, которые смело атаковали противника. Его симпатичное лицо светилось каким-то лучезарным внутренним счастьем. В его широко раскрытых глазах постоянно полыхал живой иссиня-голубоватый огонь.

Василий наполнялся огромной физической энергией, когда садился в кабину истребителя и взмывал в небо. Его полёты никогда не копировали друг друга, ибо они были неповторимы по замыслу и виртуозности исполнения. По мастерству ведения воздушного боя с ним никто не мог потягаться во всём полку, кроме Предкова. А по мужеству, отваге, героизму ему, пожалуй, не было равных во всей дивизии. Его доброе, отзывчивое сердце пламенело от горя, когда погибал полковой товарищ. В его груди клокотала ярость, если у него не ладилось в бою. Он не раз и не два, до боли сдвинув русые брови, смотрел в глаза холодной смерти. Но он всегда находил выход из любого трудного положения и возвращался домой невредимым. Если выпадала ненастная погода, Василий кружился около своего самолёта, не зная, куда девать себя. В такое время ему очень хотелось, чтобы небо очистилось от туч и прозвучала команда: «По самолётам!»

Сейчас, находясь в верхнем ярусе крутящегося железного колеса, Василий видит всю картину боя и в нужные моменты стремглав бросается на помощь тому, кому особенно трудно. Впрочем, на душе у него спокойно: отважные соколы Предкова посылают стервятников вниз один за другим.

Как известно, «фоккеры» намного тяжелее «Лавочкиных», потому значительно уступают им в маневре. Постепенно центр боя перемещается на вертикали. Но и тут фашисты не в выигрыше. Их машины слишком пассивны при разворотах и подъёмах.

Предков то и дело видит, как перед ним мелькают желтобрюхие ФВ-190. Когда их атакуют наши лётчики, они огрызаются длинными беспорядочными очередями и сразу уходят в сторону, ожидая лучшую ситуацию для нападения на «лавочкиных». По ведению боя Михаил Иванович угадывает, что наша группа нарвалась на хорошо выдрессированных фашистов.

«Тем приятней и значительней будет победа, – рассуждает ведущий, – таких нельзя упускать ни в коем случае». Он подаёт своей группе, находящейся на нижнем этаже, команду:

– Не теряйте высоту! Идите вверх!

А сам он тем временем выслеживает другого «фоккера», который неустанно крутится возле нашего «лавочкина». Наконец ведущий поймал фашиста в перекрестье прицела. Ещё мгновение, и ФВ-190 навсегда канет в дымную глубину. Но как раз в это время гитлеровец бросает свою машину через правое крыло в отвесное пике. «Ловко увернулся вражина. Но от меня всё равно не уйдёшь», – шепчет обозлённо Предков.

«Фоккер» круто несётся к земле. Предков без колебания бросает свой «лавочкин» вслед за ним. Набрав предельно допустимую скорость, Ла-5 стал непроизвольно увеличивать угол пикирования. Михаил Иванович увидел, как навстречу стремительно несётся земля. Ещё несколько секунд, и он больше никогда не увидит небо, своих боевых друзей… «Но почему же всё ещё пикирует фашист? – мелькает в его голове. – Может быть, он потерял сознание?»

Боясь врезаться в землю, подполковник сильно потянул ручку управления на себя. Но она ни с места. «Неужели конец?» – больно хлестнула по сердцу мрачная мысль. До предела напряг мышцы, ещё с большей силой потянул ручку. Но самолёт не реагировал. От напряжения в глазах лётчика замелькали жёлтые полосы. Уши заложило словно звуконепроницаемой ватой. Крупная холодная капля медленно прокатилась по воспалённому от перенапряжения лицу, повисла как сосулька на жарком шлемофоне. Он бросил гневный взгляд на ФВ-190, который стал медленно выходить из пикирования, и понял, что тому могилы не миновать: не хватит высоты.

Упёршись ногами в педали, Предков тянул ручку с большой силой на себя. Перегрузка достигла предела. Лётчика вдавило в сиденье. В его глазах вспыхнули кровавые факелы. Через мгновенье они расплылись в розовые полудужья. И в это время Михаил Иванович всем телом почувствовал, как «лавочкин» задрожал и медленно стал поднимать нос. Железные молоты всё тише и тише ударяли в виски. Розовые полудужья в глазах превратились в жёлтые, растворились в голубизне неба. Пилот посмотрел вниз и увидел, как совсем рядом, под крылом самолёта, радужно побежала земля. ФВ-190, задрав хвост и разбрызгивая лужи грязи, сумасшедше нёсся вперёд, касаясь лопастями винта земли. Потом споткнулся о бугор, сделал кривое полусальто и, шмякнувшись на спину, разлетелся в щепки. Предков весело хмыкнул.

После нервного и физического перенапряжения ему почему-то захотелось петь и смеяться. А вверху продолжала вращаться огромная карусель. Иногда из неё, словно из худого лукошка, падали на землю горящие машины. Подполковник поднялся на высоту, где продолжался бой, и увидел, как пара «лавочкиных» гналась за «фоккером». Михаил Иванович дал по врагу очередь. ФВ-190 загорелся. Предков окинул взглядом свои самолёты. Все налицо – ни один не сбит.

Тем временем наши штурмовики делали четвёртый заход над вражеским аэродромом. Глубоко под ними пылали склады горючего, не успевшие взлететь самолёты, аэродромные постройки и другие важные объекты.

Потеряв треть своих истребителей, фашисты всем гамузом метнулись прочь.

Обращаясь к истребителям и штурмовикам, Предков сказал:

– Молодцы, ребята!.. Уходим домой!

Наши самолёты собираются, занимают боевой порядок и берут курс на свой аэродром.

Перед заходом на посадку Василий Курочкин крутанул десять бочек».

(Из книги И.П. Кургузова «Звёзды над Прибалтикой». М., 1973.)

Второй вылет в этот день был также удачным. По предварительным итогам, всего было сбито 15 или 17 самолётов. Наши потери – один самолёт.

Эта победа явилась реваншем за поражение 21-го ИАП в первый день войны. Тогда свой первый воздушный бой с немецкими самолётами, в основном с истребителями, полк проиграл. На свой аэродром вернулось только 50 процентов самолётов И-16, взлетевших на перехват противника.

Как вспоминали ветераны полка, это произошло по нескольким причинам.

Во-первых, технические и боевые характеристики самолётов И-16, которыми был вооружён полк, уступали таким же характеристикам немецких самолётов-истребителей «Мессершмитт Me-109».

Во-вторых, наши лётчики еще не имели опыта ведения воздушных боёв с бомбардировщиками и истребителями прикрытия, нежданно появившимися в районе города Риги.

В-третьих, управление полётами и руководство воздушным боем были плохо организованы из-за отсутствия надёжной радиосвязи или неумения ей пользоваться.

Теперь всё было иначе. Эта славная победа была результатом хорошей организации взаимодействия эскадрилий и экипажей, а также надёжно подготовлена техническим составом полка и обеспечена боевым мастерством лётчиков.

Очень профессионально и убедительно вспоминает о первых воздушных боях трижды Герой Советского Союза А.И. Покрышкин, который лично пережил боевые дни 1941–1942 годов и утверждал: «Кто не воевал в эти годы, тот войны не видал».

В своих книгах он с горечью писал:

«Как нам трудно было в воздухе без радиосвязи! Мы были в положении глухонемых: те объясняются на пальцах и мимикой, а мы эволюциями самолёта, незначительным запасом условных сигналов, покачиванием крыльев. Как и глухонемые, мы могли разговаривать сигналами лишь тогда, когда находились близко друг от друга. Это заставляло нас строить плотные боевые порядки в группе, они же были невыгодны из-за плохой маневренности в воздушном бою. А сколько можно было спасти жизней лётчиков, если бы при наличии радиостанций своевременно предупредить своего товарища, находящегося в смертельной опасности.

Видя, как к твоему товарищу подкрался «мессершмитт» и сейчас смертельной очередью прошьёт его, ты не в состоянии ему помочь, предупредить, злость поднималась в душе на тех, кто поставил в такое положение нашу истребительную авиацию. Вырывалось проклятие в их адрес, когда провожаемый твоим взглядом, охваченный огнём падал твой товарищ, с которым ты говорил перед вылетом.

Сколько же загубленных лётчиков на совести тех, кто, создавая самолёты, не подумал оборудовать их хорошими радиостанциями!»

Около 50 процентов лётчиков авиационных частей, в которых служил Покрышкин, а некоторые из них были его ведомыми, погибли из-за отсутствия надёжной радиосвязи в начале войны.

Для Александра Ивановича подарком судьбы оказался самолёт фирмы «Белл» P-39D «Аэрокобра» с радиостанцией SCR-274N, мощные сигналы которой пугали лётчиков люфтваффе, так как Покрышкин, используя эту радиостанцию и применяя свою тактику воздушного боя, руководил боевыми порядками самолётов, добиваясь неоспоримых побед.

Хотя самолёт «Аэрокобра» не пользовался уважением среди лётчиков наших союзников из-за малой скороподъёмности, низкого «потолка» и недостаточной маневренности, но наши лётчики за счёт перегрузок преодолевали эти недостатки, а мощное вооружение, хороший обзор и отличная радиосвязь позволяли одерживать победы в воздушных боях. За счёт надёжной радиосвязи Покрышкин в полной мере смог использовать свои тактические разработки для завоевания господства в воздухе.

Подполковник Предков безошибочно оценил боевые возможности самолётов и лётчиков полка и поэтому ещё перед вылетом приказал подготовить салют в честь воздушных побед. Инженеру полка по вооружению Л. Денисову было дано задание подготовить и организовать салют и фейерверк, собрать все наличные ракетницы и снарядить патроны разноцветными, светящимися зарядами, на каждую винтовку выделить по двенадцать трассирующих патронов. Руководство салютом было поручено адъютанту 1-й эскадрильи.

Вечером, после ужина, было построение полка, на котором подполковник поздравил всех с победой и поблагодарил за отличную службу. Далее был полковой салют. Стрельба из винтовок и ракетниц велась по команде с интервалом в 30–40 секунд. Происходящее было настолько необычным, красивым и захватывающим, что к стрельбе присоединились некоторые лётчики и неожиданно дала залп зенитная батарея, стоящая на краю аэродрома. Стреляли почти все, кто был в это время на аэродроме. Трассирующие пули оставляли прямые, устремлённые в небо, хорошо видимые на тускнеющем небосводе следы, а разноцветные заряды ракетниц, взлетая вверх, освещали сосновый бор и прилегающую к аэродрому местность.

Звуковой эффект от хорошо организованной стрельбы вызывал чувство причастности каждого к этому важному событию и объединял людей. Настроение было радостное. Особый эффект был вызван неожиданным и очень громким залпом зенитных орудий.

Не успели погаснуть последние фейерверки от выстрелов ракетниц, которые продолжались уже без команды, к КП подъехали две легковые машины. В первой был командующий фронтом, во второй его охрана.

– Что за представление?.. Кто разрешил?.. Где командир?.. – с этими гневными словами обратился генерал армии И.Х. Баграмян к офицерам, не успевшим вовремя скрыться от начальства.

Да, это была неожиданность, но не случайность, так как штаб фронта располагался недалеко от нашего аэродрома. Возможно, командующий фронтом возвращался в свой штаб, услышал выстрелы и увидел салют, чем был недоволен и рассержен.

На КП полка состоялась продолжительная беседа, за время которой в полк успело прибыть командование нашей дивизии – командир и начальник штаба.

Узнав, что этот салют организовал 21-й ИАП, командующий вспомнил первомайскую драку между лётчиками полка и стрелками запасного штурмового полка, сбившими при заходе на посадку «Абрама» – лейтенанта Иванова на аэродроме Берёзы. Он стал ещё сильнее отчитывать офицеров управления полка. Стало понятно, что была произведена неразрешённая стрельба, а из-за хулиганства, недисциплинированности и ряда других причин, о которых, вперемежку с отборным матом, упоминал полковник Азаров – начальник штаба дивизии, полк к званию «гвардейский» представлен не будет. Однако было приказано составить описания победных воздушных боёв, схемы уничтожения самолётов противника и представить реляции на отличившихся лётчиков.

Перед отъездом командующий ясно дал понять, что не потерпит подобных фейерверков на фронте, а полк уже завтра будет перебазирован ближе к передовой. Это была моя вторая встреча с Иваном Христофоровичем.

Третья встреча с командующим фронтом, будущим маршалом, у меня состоялась во время подготовки Парада Победы, когда он возглавлял 9-й фронтовой сводный полк, а я проходил парадным маршем по Красной площади в составе 7-го батальона этого полка 24 июня 1945 года.

Подобных боевых приказов наш полк больше не получал, а остатки 1-го и 6-го воздушных флотов противника были добиты в воздушных боях и на аэродромах частями 1-й воздушной армии, штурмовиками 3-й воздушной армии и лётчиками 11-го истребительного авиационного корпуса Ставки Верховного главнокомандования.

По моему глубокому убеждению, нашим салютом была отмечена очень нужная для тех дней победа, которая стала началом конца господства в воздухе немецкой авиации на всём стратегическом направлении – Каунас, Шяуляй, Кёнигсберг. Было очень обидно, что серьёзная боевая победа над сильным противником была недооценена, а её празднование представлено как хулиганство и нарушение порядка.

У подполковника Предкова было задето самолюбие, несколько пострадала уверенность в правоте своих поступков, однако он по-прежнему ощущал себя ведущим и имел поддержку во всех начинаниях, которые были характерны для 21-го ПАП. Это было подтверждено событиями, определившими участь полка после окончания Великой Отечественной войны. Предсказание Ивана Христофоровича о позорном будущем сбылось. В приказе главнокомандующего ВВС, подписанном в 1945 году, было сказано, что подполковник Предков санкционировал перелёт самолётов полка на Кавказ с посадкой в родных местах лётчиков. Полк расформировать! Предкова – судить!

На следующий день поступила команда на перебазирование полка. Уже после обеда я выехал с наземной командой на полевой аэродром, расположенный в 70 километрах юго-западнее города Городок. Аэродром, на который мы приехали, был окружён с трёх сторон лесом, а с четвертой стороны примыкал к деревне, расположенной вдоль просёлочной дороги.

На стоянках штурмового полка стояли самолёты Ил-2, повёрнутые пушками в сторону леса, с хвостами, поднятыми на специальные козелки.

Мы узнали, что предыдущей ночью был бой с немцами, вырвавшимися из окружения под Витебском, и были потери среди личного состава полка и личного состава батальона аэродромного обслуживания (БАО). Сильно пострадали и жители соседней деревни, чудом сохранившейся за годы войны.

Эти сведения своевременно дошли до командования, и было принято решение: 21-й ИАП посадить на аэродром Бешенковичи, а на этот – срочно направить танковый батальон.

К нашей радости, ночь прошла спокойно. Спали в погребах и в подвалах уцелевших домов. А днём, выполняя обязанности старшего, во время поездки на двух полуторках (ГАЗ-АА) в Бешенковичи, около маленького мостика мы встретились с немцами и были спасены смелыми действиями ребят-партизан, прискакавших на лошадях из леса.

Огромное спасибо ребятам за смелость и находчивость!

В Бешенковичи приехали через понтонный мост, когда уже смеркалось. Берега реки Западная Двина были покрыты трупами немецких солдат. По воде также плыли трупы в серой форме. По приезде на аэродром я заступил оперативным дежурным по полку (ОД).

Партизаны помогли авиаторам

28 июня 1944 года завершилась Витебско-Оршанская операция по уничтожению окружённых войск противника и освобождению Белоруссии. Кроме войсковых частей, соединений и армий 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов в операции активное участие принимали партизаны.

К этому времени борьба за господство в воздухе при непосредственном участии нашего 21-го краснознамённого истребительного авиационного полка была успешно выиграна, но дальнейшее продвижение фронтов на запад не мыслилось без поддержки авиации. Поэтому перебазирование авиационных частей 3-й воздушной армии на аэродромы, оставленные противником и вновь построенные, началось уже с 27 июня. Указание на перебазирование 21-го ИАП дал непосредственно командующий фронтом, который наблюдал наш несанкционированный салют победы.

Подготовка к перебазированию не заняла много времени. Был определён порядок движения наземного эшелона, назначены старшие команд, определена загрузка автомашин, а также порядок и время взлёта эскадрилий.

Самолёты были подготовлены к перелёту, механики готовились занять места в гаргротах своих самолётов. Гаргрот в самолёте Ла-5 – это часть фанерного фюзеляжа от кабины лётчика до хвостового оперения. В гаргротах размещались баллоны с кислородом и воздухом, бортовой аккумулятор, фотоаппарат АФА-И и другое оборудование. Там же проходили тяги управления рулями поворота и высоты, а также тросы управления триммерами. Оставалось место, где с трудом, лёжа, можно было разместиться механику самолёта.

Я находился возле наземной командной радиостанции вместе с заместителем командира полка подполковником Предковым, который в это время руководил взлётом самолётов. Самолёты эскадрилий дружно выруливали из капониров и, разбираясь по парам, спешили на старт. Предков давал последние указания командирам эскадрилий, а я проверял работу бортовых радиостанций.

После взлёта эскадрильи выстроились клином звеньев, пролетели над стартом и скрылись за лесным массивом. Вскоре стало известно, что все самолёты вместе с механиками, в том числе самолёты звена управления, благополучно приземлились на новом аэродроме и были рассредоточены по стоянкам. Один самолёт из 3-й эскадрильи при заходе на посадку был обстрелян из стрелкового оружия.

Последним наземным эшелоном выехал штаб полка и офицеры управления, к которым относился и я. На этот раз по неизвестной причине безногий рояль Петра Романовича в дальнюю дорогу не взяли. А ведь он облагораживал нашу военную армейскую жизнь и согревал наши сердца в холодные вечера на Смоленщине.

В сумерках приехали в живописную деревеньку, стоящую у дороги на косогоре возле небольшой речушки.

Командование и весь личный состав полка были в возбуждённом состоянии. Оказывается, мы попали в район возможного соприкосновения с немецкими войсками. Была информация, что некоторые потрёпанные в боях немецкие части, прорвав кольцо окружения, двигались на запад, вне дорог, скрываясь от партизан. Пути-дороги поспешно отступающих подразделений немцев проходили через аэродром и деревню.

Ожидание опасности усиливалось рассказами местных жителей о том, как немцы нападали на ночующие в домах команды, а вчера сожгли на стоянке два самолёта Ил-2. Это послужило, видимо, основной причиной перебазирования лётной части, которая была здесь только сегодня.

Батальон аэродромного обслуживания также понёс потери в живой силе и технике, но был своевременно усилен стрелковыми подразделениями и отрядом партизан, охраняющим подходы к аэродрому.

Широко обсуждались и практически решались проблемы предстоящей ночи и условия надёжной безопасности. Полковой доктор Гамид к нашему приезду обошёл все целые дома в деревне и выбрал подходящее помещение. Ночевали мы в погребе пустого дома, заблаговременно забив двери и окна крепкими досками. Этот добрый совет дал нам «особняк», знавший лучше других наземную обстановку в этом районе. По его же настоянию весь лётный состав на ночь был отправлен в расположение танковой части, находящейся в нескольких километрах от аэродрома. Мы были проинструктированы, что нужно и что нельзя делать при внезапном нападении немцев, а также получили гранаты и ночной пароль.

Спали на досках, постелив на них моторный чехол от самолёта. Привычная близость друг к другу и уверенность в правильности принятых решений успокаивали. Мы нормально заснули. Тревожная ночь для нас, пятерых офицеров управления полка, прошла спокойно. Хотя на подступах к аэродрому была перестрелка, но в деревню немцы не заходили.

Утром, после завтрака, узнали, что полк немедленно вылетает на аэродром Бешенковичи, а я назначен старшим команды сержантов, размещённых на двух полуторках и уже ожидающих отправления. На этих автомашинах, кроме механиков и младших специалистов, в основном девушек, находились ящики с ЗИПами и другие принадлежности технической службы полка. (На двух автомашинах было пятнадцать девушек.)

Отправление команды задерживалось, так как по основной дороге на Бешенковичи двигалась колонна немецких войск, и её успешно уничтожают наши штурмовики (самолёты Ил-2) и партизаны.

Вскоре разрешение на выезд было получено, и мы поехали. Первые километры по пыльной грунтовой дороге проехали быстро и спокойно. Вдали виднелся деревянный мостик, к которому сходились две дороги. Одна – та, по которой мы ехали, а другая спускалась по косогору из соснового леса с противоположной стороны. Когда мы подъехали ближе к мостику, я обратил внимание на пыль и на движение по дороге со стороны леса. Водитель, опытный солдат, хорошо знающий правила поведения при встрече с немцами, резко затормозил и съехал с дороги в кусты. Моя команда, вооружённая винтовками, укрылась в придорожной канаве. Я же посмотрел на барабан с пятью патронами моего револьвера и с досадой засунул его в кобуру.

Облако пыли, поднятое нашими автомашинами, видимо, озадачило немцев, двигающихся по дороге от леса. Уставшие немецкие солдаты в серых пыльных тужурках, вооружённые автоматами, остановились, ожидая отставших или оценивая обстановку. Было ясно, что успех одной из сторон зависит от захвата мостика через маленькую речку.

Я как старший команды и единственный офицер в тех сложных условиях не мог принять разумного решения. Но команда прозвучала:

– Зарядить оружие! Без команды не стрелять!

Самым отважным и опытным бойцом нашей команды оказался водитель автомашины. Он выдвинулся ближе всех к мостику, нашёл удобное место для обстрела и приготовил гранаты к бою.

Настал критический момент. И здесь, как всегда бывало со мной в тяжёлую минуту, появился мой ангел-хранитель. На этот раз им оказался мальчик лет четырнадцати-пятнадцати, вооружённый немецким ручным пулемётом и

лихо сидящий на взмыленной лошади. На склоне господствующей высоты, на фоне соснового леса в этот момент он выглядел как сказочный богатырь.

Молодой партизан ловко сполз с лошади, установил на сошки пулемёт, быстро его зарядил и выпустил длинную очередь. Пыль от пуль определила смертельную границу для немцев. Этого было достаточно, чтобы немцы поняли, что их судьба предрешена. Воодушевлённые, мы вылезли из укрытий и с радостью наблюдали, как к нашему противнику с противоположной стороны дороги, поднимая пыль, скакали партизаны.

Прозвучала громкая команда на немецком языке, которая была услышана и чётко выполнена: оружие было собрано в одну кучу, а в другой были сумки, планшетки и другие личные вещи. Пленные немцы под охраной партизан уходили по дороге к лесу. Мостик через маленькую речку был наш! Дорога на Бешенковичи была открыта.

Большое спасибо партизанам!

Дороги, по которым нам пришлось проезжать, были свидетелями отступления и поражения немецких войск. По краям и обочинам дорог попадались разбитая техника, повозки и трупы солдат в сером обмундировании. На многих участках дорог были заметны результаты работы нашей штурмовой авиации: воронки от бомб ФАБ-50 и PC.

На перекрёстках дорог обустраивались посты регулировщиков, рядом с ними можно было видеть отдельные группы партизан. Деревни сожжены, остались только печки с высокими трубами да чудом уцелевшие деревья. Всё увиденное свидетельствовало о жестокости оккупантов и свободолюбии белорусского народа.

Начинало смеркаться. По понтонному мосту переправились через реку Западная Двина. После доклада начальнику штаба о благополучном прибытии команды в расположение части я был назначен оперативным дежурным по полку.

На окраине аэродрома, в темноте, с большим трудом нашёл небольшой домик, где был развёрнут наш командный пункт. Кроме посыльной, в домике никого не было. Знакомые мне по прежним дежурствам вещи, в том числе ящик с документами дежурного, были на привычных местах. На столе стояли телефоны и лампа-коптилка, освещающая всё помещение и два окна. (Они смотрели на окраину аэродрома.) Эти два окошка оказались тем огоньком, на который незамедлительно начали прилетать «бабочки»: немецкие офицеры и солдаты, спасающиеся от встречи с партизанами. Сдача в плен армейским частям давала им возможность уйти от вероятной смерти.

Наступила ночь, пошёл сильный затяжной дождь. Измученные и промокшие немцы, прятавшиеся по перелескам, выходили к нашему домику со светящимися окнами. Я вызывал из комендатуры солдат для сопровождения их в лагерь для военнопленных, а моя девушка-посыльная выдавала необходимые команды.

За те несколько дней, которые мы провели на аэродроме Бешенковичи, довелось ближе познакомиться с некоторыми местными партизанами. Это были мужественные люди, прошедшие суровую партизанскую школу, преданные общему делу и любящие свой народ. Они отлавливали немцев, выходивших из окружения, и передавали их в комендатуру или же сами определяли меру наказания.

Среди отступающих врагов были власовцы, заклятые враги партизан. Они ловко маскировались под советских солдат и имели нужные документы. Но партизаны, по известным только им признакам, безошибочно их вычисляли.

Встреча с партизанами около мостика, мужественный образ моего спасителя – парнишки с ручным пулемётом навсегда сохранились в моей памяти. Спустя годы я часто вижу во сне картину, где на пригорке, на фоне соснового леса остановился всадник – легендарный партизанский воин с пулемётом за спиной, в закатанных по колено брюках и с босыми ногами. Он мой спаситель, и не только мой.

Вечная ему слава!

Ко времени завершения операции «Багратион» сопротивление немецких войск в Белоруссии было сломлено, части 1-го Прибалтийского фронта подходили к городу Шяуляй, а 21-й ИАП перебазировался в Литву.

На память о встрече с немцами и партизанами около мостика через безымянную речку у меня остались две вещи: большой кинжал с красивой гравировкой «Всё для Германии» и хорошая бритва фирмы «Золенген».

Позывной: «Вась-Вась»

После ожесточённых воздушных боёв за господство в воздухе, в полосе 1-го Прибалтийского фронта (июль – сентябрь1944 г.) и по овладению побережьем Балтийского моря, истребительная авиация получила некоторую передышку. В это время наш 21-й Витебский краснознамённый истребительный авиационный полк, в котором я служил старшим радиотехником, базировался на полевом аэродроме Ионишкис в Литве.

Был тёплый, тихий день. Время подходило к полудню. Небольшая дымка прикрывала ближайшие хутора и ухоженные маленькие поля с колосящейся пшеницей. Я находился под брезентовым навесом вместе с радистом радиостанции В-100 и ждал от «Вась-Вась» первых результатов воздушной разведки.

«Вась-Вась» – это персональный радиопозывной лейтенанта В.В. Егорова, одного из лучших воздушных разведчиков и отличного бойца. Он выполнял задание по разведке передвижения войск противника в районе военной базы и порта Лиепая. В это время в воздухе был только один его самолёт. Вскоре в динамике появился шум от самолётной радиостанции и «Вась-Вась» сообщил, что по дорогам, прилегающим к порту, в городе и в самом порту заметно только движение одиночных автомашин. Самолётов противника в воздухе не видно. Далее он передал, что пошёл на снижение. Это означало, что он приготовился фотографировать порт и его акваторию. Затем среди шумов и тресков прозвучали слова:

– Зенитки, зенитки.

«Вась-Вась» был в полёте более 50 минут, и по полковым меркам он уже должен бы вернуться на свой аэродром. Однако на многократные запросы:

– «Вась-Вась». Я – «Берёза». Как меня слышишь? Я – «Берёза». Приём, – ответа не было.

Не было видно и самолёта с хвостовым номером 22. Наконец послышался звук приближающегося самолёта Ла-5, а затем показался и сам самолёт. На наш запрос:

– «Вась-Вась». Ты над точкой. Как понял? Если слышишь, покачай. Я – «Берёза». Приём, – ответа не было.

Из динамика раздавался только слабый треск и были слышны переговоры экипажей штурмовиков с истребителями сопровождения. Между тем долгожданный самолёт с большим промазом и под углом к взлётно-посадочной полосе коснулся земли и, подпрыгивая, не снижая скорости, мчался за пределы укатанной посадочной полосы аэродрома. В первой же канаве стойки шасси были подломаны. Самолёт клюнул носом и с большим замедлением, цепляясь за землю лопастями винта и масляным радиатором, проскользил на брюхе ещё несколько десятков метров. Там он притих, окружённый многоцветьем полевых цветов и высокой нескошенной травой.

Было видно, как лётчик, без парашюта, выскочил из кабины самолёта, сделал несколько шагов и упал в траву. Я первым оказался около Егорова. Он лежал на спине с бледным лицом без сознания, голубые глаза были закрыты. Явных признаков ранения и крови видно не было. Аккуратно закреплённые на его груди три ордена Красного Знамени были неподвижны. Тонкую, почти мальчишечью, талию стягивал командирский ремень с начищенной бляхой.

Мне почему-то в первую очередь захотелось ослабить этот ремень. Не успел я до конца расстегнуть ремень, как из подъехавшей дежурной санитарки выскочил фельдшер и сунул Васе в нос бутылочку с нашатырём. Он сразу открыл глаза и с изумлением посмотрел на высокую траву и полевые цветы, окружающие его со всех сторон.

Увидев свой самолёт, он попытался привстать и уползти подальше от самолёта, опасаясь взрыва. Но на это у него сил не хватило. Самолёт же тихо лежал на земле, потрескивая остывающими выхлопными патрубками и приятно жужжа медленно замирающими гироскопами. Кругом была тишина, как будто не было здесь аэродрома и не было войны. Слышалось щебетание птиц, да изредка доносились звуки паровой машины на ближайшем хуторе, шла молотьба пшеницы.

Лейтенанта Егорова довели до санитарной машины и отвезли в штаб полка. Техник звена провёл осмотр самолёта и убедился в сильном повреждении кабины и обшивки самолёта. Пюзднее, при более тщательном осмотре, были обнаружены трещины на лонжеронах центроплана. Самолёт пришлось списать по техническому состоянию как боевую потерю.

Когда я зашёл в штаб полка узнать о планируемых полётах, то кроме офицеров штаба там были подполковник Предков и майор Курочкин. Подполковник был чисто выбрит, его хромовые сапоги блестели на солнце, но на лице отражалась неудовлетворённость. Она была вызвана тем, что тщательная подготовка к вылету на сопровождение «Бороды» оказалась ненужной. «Борода» – это командир 6-го гвардейского Московского орденоносного штурмового авиационного полка подполковник К.П. Заклёпа[1], который, узнав о мощной противовоздушной обороне Лиепаи, направил на боевую работу только одну эскадрилью. На её сопровождение вылетала наша 2-я эскадрилья.

Подполковник Предков ещё до войны был командиром полка, но из-за особой любви к девушкам своего полка в 1943 году был разжалован и направлен заместителем командира нашего полка.

Вася Курочкин, бывший командир эскадрильи, теперь рядовой лётчик, ведомый Предкова. На его боевом счету уже было более пятнадцати сбитых самолётов противника. При подготовке к боевому вылету подполковник обязательно выполнял два важных условия: тщательно выбривал опасной бритвой лицо и умывался под струёй воды, которую поливала ему на руки и на спину из большого чайника Маня, симпатичная оружейница из 1-й эскадрильи.

Первое он объяснял тем, что когда немцы сбили его друга, то при его похоронах заросшее щетиной лицо не соответствовало званию Героя Советского Союза. Второе – это было кредо: «В полёт на серьёзное задание меня обязательно должна провожать женщина».

«Вась-Вась» в штабе доложил, что он фотографировал военно-морскую базу, порт и зенитные батареи, расположенные около порта в городе Лиепая. Как выяснилось позже, это была очень ценная информация, необходимая для ослабления и уничтожения противовоздушной обороны военно-морской базы противника с целью её блокирования и лишения всякой возможности пользоваться портом, являющимся главной базой снабжения фашистских войск в Курляндии и кораблей балтийской группировки. После проявления и дешифрирования в нашей фотолаборатории снимков Егорова были определены точные координаты зенитных батарей и даже калибры орудий (88 мм и 105 мм), что позволило 6-му ШАП провести ряд успешных атак и дополнительную разведку очень важных целей.

Последующие удары бомбардировочной и торпедоносной авиации по кораблям и самой базе были настолько эффективными, что она потеряла былое значение.

«Вась-Вась», выполняя фоторазведку, снизился, включил фотоаппарат АФА-И и испытал на себе всю мощь противовоздушной обороны базы. Крупнокалиберные зенитные снаряды взрывались вокруг самолёта с такой силой, что его бросало и швыряло в разные стороны, сбивая с курса и нарушая нормальную фотосъёмку. Лётчик впервые ощутил плотность такого зенитного огня и был настолько потрясён, что частично потерял самообладание. Сейчас он сидел на скамейке, в тени, около штаба полка и постепенно приходил в себя. После непродолжительного отдыха под присмотром полкового врача старший лейтенант В.В. Егоров возобновил полёты.

За боевые вылеты и сбитые самолёты противника после взятия столицы Восточной Пруссии города Кёнигсберга «Вась-Вась» был представлен к званию Героя Советского Союза и получил его 29 июня 1945 года.

Мне припомнился ещё один эпизод фронтовой жизни при базировании полка на аэродроме Ионишкис. Войска нашего фронта с боями продвигались на запад, чтобы нанести главный удар на Шяуляй и разгромить группировку войск противника. 22 июля 1944 года войска овладели городом Паневежис и приближались к Шяуляю. Лётчики полка успешно летали на разведку и сопровождали штурмовую авиацию. Потерь в полку не было. Настроение было хорошее. Я как молодой офицер, хорошо зарекомендовавший себя за полгода службы в полку, был послан в город Паневежис с важным заданием – привезти в полк пива и водки с местного винно-водочного комбината. Для этого в подразделениях полка было собрано около 150 тысяч рублей, выделена автомашина, а я и два сержанта поехали выполнять задание.

Благополучно доехали до города, нашли склад завода и даже сотрудников комбината, которые сказали, что водки уже нет, а пиво осталось. Водку разобрали ещё вчера представители армий и дивизий двух фронтов, но есть хозяин комбината, который, возможно, сможет помочь.

На берегу реки Невежис мы нашли дом хозяина винно-водочного комбината, который в это время сидел за столом в кругу своей семьи. Меня пригласили к обеду и посадили рядом с симпатичной дочкой. Разговор с дочкой у меня не получился, но за пиво и водку деньги были заплачены и даже получены какие-то документы. На складе в автомашине были установлены и закреплены две бочки, и с этим грузом мы благополучно приехали в полк. Это было моё первое такое необычное задание.

Вторым общественным заданием была поездка в Кёнигсберг на следующий день после его штурма и взятия. Я был назначен старшим трофейной команды и вооружён маузером командира полка.

Третье задание мне дали мои полковые друзья, когда меня направили в Москву на Парад Победы. После Парада мне удалось для друзей привезти 20 литров хорошего медицинского спирта.

Чуть позже, после моей поездки в город Паневежис пришла информация, что в этом городе стали пропадать не только отдельные офицеры, но и команды военных. После усиления комендатур и принятия других эффективных мер в Паневежисе стало спокойно, но водки и пива больше не было.

Василий Васильевич Егоров родился 5 мая 1923 года в деревне Подсеево, ныне Новодугинского района Смоленской области, в семье крестьянина. Образование получил неполное среднее. С 1941 года в рядах Красной армии. В 1942 году окончил Борисоглебскую военную авиационную школу лётчиков, затем Высшую офицерскую школу пилотов. С апреля 1943 года сержант Егоров в действующей армии. Сражался на Калининском, 1-м Прибалтийском, 3-м Белорусском фронтах. Отличился как хороший разведчик.

23 июня 1944 года обнаружил большую колонну отступающего противника на дороге Витебск – Бешенковичи, которая была затем полностью уничтожена нашей штурмовой авиацией.

В районе посёлка Бешенковичи был атакован четырьмя вражескими истребителями, в неравном бою сбил самолёт противника. В июле 1944 года возле Полоцка вступил в бой с шестью самолётами неприятеля, вновь сбил один из них. Вот как описываются боевые подвиги «Вась-Вась» в одной из фронтовых газет.

«Умело руководил боем восьми Л а-5 с 20 «фоккерами» командир звена 21-го истребительного авиаполка старший лейтенант В.В. Егоров. Бесстрашные советские соколы точно выполняли команды ведущего, организовав защиту друг друга, атакуя вражеских истребителей с разных сторон. Первым сразил «фоккера» старший лейтенант В.В. Егоров. Ещё четырёх сбили его ведомые. Уничтожив в бою пять самолётов противника, они в полном составе вернулись на свой аэродром».

К апрелю 1945 года старший лейтенант В.В. Егоров провёл 16 воздушных боёв, лично сбил 11 самолётов противника и один в составе группы, уничтожил два аэростата. Совершил 315 боевых вылетов (из них 157 на разведку).

После окончания войны Василий Васильевич продолжал службу в ВВС, переучился на реактивные самолёты

МиГ-15. Участник корейского вооружённого конфликта 1950–1953 годов. Там майор Егоров был командиром 3-й эскадрильи 878-го истребительного авиационного полка (216-я ИАД). За время боевых действий лично сбил три самолёта противника: один «Сейбр» и два «Тандерджета».

28 сентября 1964 года подполковник В.В. Егоров трагически погиб в авиационной катастрофе.

Всего у Василия Васильевича 425 успешных боевых вылетов, 72 воздушных боя и 16 побед. Награждён орденами: Ленина, Красного Знамени (пять), Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды; медалями.

Позывной: «Афоня»

Борис Михайлович Афанасьев родился в городе Брянске 5 июня 1920 года, в семье рабочего. После окончания неполной средней школы и фабрично-заводского училища работал токарем, затем бригадиром ремонтной базы № 6 в посёлке Урицкий, ныне в черте города Брянска. В 1940 году поступил в Чугуевскую военную авиационную школу пилотов. Его учёба совпала с началом войны и эвакуацией авиационной школы в города Чимкент и Джамбул. Срок подготовки лётчиков сократился, был уплотнён учебный процесс.

Курсанты жили на аэродромах в палатках. Летали на самолётах По-2, УТ-2, И-16. До конца 1941 года школа выпустила первых лётчиков-сержантов. Среди них был и Борис, которого оставили в школе инструктором. Обучал его лётному мастерству инструктор П.А. Щербина, описавший подробно учёбу лётчиков в книге «С крыльев мельницы – в облака на крыльях самолёта» (2010 год, г. Люберцы).

Молодой инструктор Б.М. Афанасьев обучал курсантов полётам на новых самолётах Як-7 и Л а-5 и мечтал о боевых полётах в прифронтовом небе. Его мечта сбылась. С апреля 1943 года уже хорошо подготовленный к воздушным боям младший лейтенант Б.М. Афанасьев на фронтах Великой Отечественной войны.

Дальше из книги И.П. Кургузова «Звёзды над Прибалтикой».

«Как только Борис прибыл в полк, его лётное мастерство засверкало всеми гранями большого таланта. Превосходный пилот и боец имел недюжинную организаторскую способность. Вскоре это было замечено всеми, и молодёжь избрала его членом комсомольского бюро, которым руководил лейтенант А. Хиони. Его мужество и героизм хорошо известны не только в дивизии, но и в армии. На его счету десятки успешных боевых вылетов. Некоторые из них запомнились не только Борису, но и всем его товарищам по оружию.

6 октября 1943 года, будучи еще лейтенантом, Борис получил срочный боевой приказ: вместе с ведомым Д. Зубцовым провести разведку одного из главных участков обороны – Духовщины, где враг возвёл прочные инженерные сооружения для защиты своей живой силы и техники, а также сфотографировать аэродром Смоленск-Северный.

С удержанием Смоленска в своих руках фашисты имели большие надежды измотать наступающие советские войска, а потом нанести по ним сильный контрудар.

Изучив систему неприятельского зенитного огня, разработав план ведения разведки и условившись с ведомым о возможных вариантах полёта, Афанасьев поднял свой Л а-5 в синеватое рассветное небо. Слева, на востоке, разгорался парус молодой зари. Под крылом самолёта смутно проглядывались жёлтые островки осыпающихся рощ, синие ленты прудов, фиолетовые квадраты вспаханных полей. В ясном небе было тихо. И вдруг впереди и внизу себя Борис увидел, как вспучились сизые грибы дыма. Это горел Смоленск – город русской боевой славы. Его древнюю и вечно молодую культуру безжалостно терзали хищные лапы гитлеровцев. Афанасьев увидел под собой разрушенное сердце города – седой Кремль. От заклокотавшей в душе ненависти пилот заскрипел зубами. Поодаль дымился обугленный вокзал с развороченными около него рельсами и разлетевшимися словно обгоревшие спички шпалами.

Ещё перед вылетом Борис сказал ведомому:

– Когда будем над Смоленском, враг наверняка нам навстречу бросит самолёты. Видимо, не будут молчать и зенитки. Но я любой ценой должен сфотографировать аэродром. Ты прикрой меня.

Ведущий заметил, как внизу запрыгали острые огненные копья. Это начали действовать вражеские зенитки. Борис бросает свою машину влево, вправо, меняет высоту, чтобы не напороться на разрывы снарядов. К счастью, они проносились мимо нашей пары. Выходя из разворота, Афанасьев посмотрел вперёд и заметил, как на него, словно хищные акулы, несутся четыре ФВ-190. Он даёт команду Зубцову вступать в бой. «Фоккеры» приближаются с невероятной скоростью. Они, конечно, давно навели на цель разящие жерла пушек. Ещё мгновение, и они саданут по нашим «Лавочкиным».

Ведущий энергично взял на себя ручку управления и увидел, как под ним воздух прожгли калёные трассы снарядов.

– Молодцы, промазали! – насмешливо произнёс Афанасьев. – А сейчас держитесь!

Борис развернул машину на 180 градусов и увидел, как Зубцов, увертываясь от хлёстких вражеских очередей, метался в железном кольце немецкой четвёрки. Но вот фашисты прекратили пальбу: или боятся промазать, а значит, сразить своего напарника, или же они решили угнать самолёт Дмитрия к немцам.

«Лавочкин» Бориса несётся к вращающемуся колесу пятёрки. В этот миг машина Зубцова юрко ныряет вниз. Афанасьев в одну секунду поймал в перекрестье прицела ФВ-190 и угостил его увесистой порцией свинца. Самолёт противника пустил две чёрные борозды копоти и с рёвом пошёл вниз. Афанасьев сделал левый доворот и нацелился в другого фашиста.

– Ты пришёл сеять смерть, так получай её сам!

Он резанул по фашисту длинной очередью. «Фоккер» вспыхнул и рухнул на землю. Пара оставшихся в живых немецких лётчиков не рискнула продолжать бой и, несолоно хлебавши, ушла на свой аэродром.

В то утро многие жители Смоленска, задрав головы и распрямив спины, с замиранием следили за этим воздушным боем. Как они радовались, когда наши лётчики сбивали фашистские самолёты! Советские люди с гордостью провожали глазами наших отважных пилотов. И в их души вселялась непоколебимая вера в силу нашей армии, в скорую победу над врагом.

Фашистские зенитки, надрывая стальные глотки, багровели от ярости. Они выплёвывали в небо бесприцельный ливень снарядов. Но наши разведчики уже снизились до бреющего полёта и, плотно прижавшись к земле, подошли к вражескому аэродрому, на котором почему-то царила тишина. Очевидно, разрекламированная фашизмом «бриллиантовая молодёжь» почивала на мягких пуховых постелях, досматривая свои сны с глубокого похмелья.

Афанасьев сфотографировал аэродром и крякнул от досады:

– Жаль, что бомб нет, а то бы одни железки остались от самолётов.

Прижав машины к самой земле, разведчики вернулись на свой аэродром, где их поджидали техники, командиры и лётчики».

За лётное мастерство, успешные боевые вылеты и умение грамотно использовать радиосвязь в полётах старшему лейтенанту Афанасьеву был присвоен персональный радиопозывной «Афоня». Если на земле его иногда называли Борисом, то в воздухе он всегда был «Афоней». Он часто вылетал на разведку войск противника, удачно избегал встреч и боёв с немецкими истребителями, сопровождал самолёты представителей Ставки и командующих фронтами.

«Афоня» возглавлял ударные группы истребителей сопровождения бомбардировщиков и штурмовиков, а иногда вылетал на «свободную охоту». Его с удовольствием брали ведомым командир нашей 259-й дивизии Я.А. Курбатов и заместитель командира 21-го ИАП М.И. Предков. Во всех полётах он был гарантом безопасности и успешного выполнения боевого задания.

Количество сбитых «Афоней» самолётов противника постепенно увеличивалось. Пилотируемый «Афоней» самолёт никогда не делал «козла», приземлялся на три точки и касался земли только у посадочного знака. Он первым в полку освоил ночные полёты и удачно летал на разведку аэродромов с усиленной системой ПВО.

На моих занятиях по радиотехнике был внимательным и сосредоточенным. Любил сидеть задумчиво, упершись локтем в колено, а ладонью в подбородок. Его чёрные густые брови и пышная шевелюра, сбившаяся на правую сторону лба, подчёркивали серьёзность боевого офицера.

Результаты разведки этого лётчика всегда были полными и конкретными, привязаны точно к местности на карте и были ценными для планирования фронтовых операций. В одном из последних вылетов на разведку морских целей он обнаружил большой караван судов противника в районе Пиллау и навёл на него самолёты штурмовой авиации. Караван был уничтожен.

«Афоня» был смелым и дисциплинированным лётчиком, постоянно совершенствовал приёмы ведения воздушного боя и грамотно использовал возможности авиационной техники. Он обладал редкостным качеством как человек и командир, который мог в нужное время оценить степень риска и в зависимости от реальной ситуации принять нужное решение. Это он делал как на земле, так и в боевых полётах. Главным для него было выполнить приказ.

При игре в очко он не проигрывал больших денег, умел повлиять на свой азарт и в нужное время сказать «пас».

Я замечал, что перед некоторыми полётами он мог выпить спиртного, но столько, чтобы не ухудшить самочувствия, повысить боевое настроение и успешно выполнить боевое задание. Это ему хорошо удавалось.

К 28 апреля 1945 года он совершил 367 боевых вылетов, участвуя в 23 воздушных боях, сбил лично 8 самолётов противника и один в группе с боевыми товарищами.

За образцовое выполнение боевых заданий командования, мужество, отвагу и геройство Б.М. Афанасьеву 29 июня 1945 года присвоено звание Героя Советского Союза.

После окончания войны Борис Михайлович продолжал службу в ВВС. Он переучился и летал на реактивных истребителях МиГ-15. Официальных сведений об участии Афанасьева в воздушных боях во время корейского конфликта я не имею. Однако можно предположить, что за время участия в корейской войне командир полка или эскадрильи мог получить воинское звание полковника и орден КНДР «Свобода и независимость» только при умелом и успешном руководстве боевыми полётами подчинённых эскадрилий, защищающих стратегические наземные объекты. Такими объектами считались аэродромы, гидроэлектростанции, мосты через реку Ялуцзян и расположение резервов в северной части Кореи. В налётах на эти объекты участвовали американские лётчики на самолётах В-26 «Инвейдер», Ф-80 «Шутингстар», Ф-82 «Твин Мустанг», Ф-84 «Тандерджет», Ф-86 «Сейбр», а также стратегические бомбардировщики В-29 и самолёты 7-го флота США. Хотя лучшим американским истребителем того времени считался Ф-86 «Сейбр», но групповые воздушные бои этих самолётов с нашими МиГ-15 проходили на равных.

«Сейбр» по сравнению с МиГ-15 обладал улучшенной горизонтальной маневренностью за счёт использования лётчиком перегрузочного костюма и имел радиодальномер для коррекции прицела по дальности.

Наиболее показательным был воздушный бой 9 сентября 1952 года над Дээгдадонгом. В воздухе было примерно равное количество самолётов, по сто штук. В ходе боя был сбит 21 американский самолёт, наши потери – шесть самолётов МиГ-15. Как известно, лучший американский ас Джозеф Макконнелл за время корейской войны сбил 16 МиГов, а Н.В. Сутягин – 21 самолёт. Е.Г. Пепелев сбил 19 американских самолётов.

В 1956 году Афанасьев окончил Курсы усовершенствования офицерского состава. В звании полковника продолжал служить в ВВС до 1960 года. Награждён орденами: Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й степени (дважды), орденом КНДР «Свобода и независимость».

Умер Б.М. Афанасьев 14 сентября 1976 года. Похоронен в городе Риге.

«Артист»

Командир звена старший лейтенант Александров по характеру напоминал мне школьного друга Олега Ерофеева. Молчаливый и о чём-то постоянно думающий человек. Возможно, поэтому он принимал быстро важные решения в полёте и успешно их выполнял. В полку он считался хорошим разведчиком и неплохим воздушным бойцом. За сбитые немецкие самолёты был награждён двумя орденами Красного Знамени. Близких друзей в полку не имел. В карты играл спокойно, без азарта. Требовательно относился к техническому состоянию и боевым возможностям своего самолёта. Он чаще других говорил механику, что двигатель недодаёт обороты, самолёт ведёт при взлёте, и делал другие замечания, над устранением которых технический состав был вынужден трудиться по ночам. Заменялись цилиндры двигателя, свечи зажигания. Часто регулировалась система питания двигателя. Самолёт Александрова чаще других проверялся инженером полка.

Отличался этот офицер ещё тем, что при успешном завершении боевого полёта, или если он сбивал самолёт противника, громко выражал свою радость бодрой песней. Пел он для себя в кабине самолёта. Чаще всего он пел песни из репертуара знаменитой эстрадной певицы Клавдии Шульженко. В таких случаях он включал самолётный радиопередатчик и через систему самопрослушивания слушал свой радостный голос.

Он спокойно выслушивал констатацию начальника связи полка, что его включённый передатчик мешает радиообмену и нарушает командную радиосвязь, но отказаться от своего победного пения был не в силах. Командир полка к победным песням Александрова относился спокойно, а возможно, был даже рад слышать голос своего лётчика.

Когда в выносном динамике звучала песня, руководитель полётов подполковник Предков говорил:

– У «Артиста» всё в порядке. Можно разрешать посадку.

Я слышал, как Александров говорил радиомеханику эскадрильи:

– Иванов, ты как специалист сделай мне громче самопрослушивание. Сегодня я сбил «фоккера», а песню почти не слышал. Завтра у меня ответственное задание.

– Командир! – улыбаясь с хитрецой, отвечал Иванов. – Всё будет сделано. Я постараюсь.

Старший сержант Иванов регулировал самопрослушивание на его самолёте за счёт небольшой расстройки передатчика относительно рабочей частоты радиоприёмника. Другого способа просто не существовало.

Я так же, как и Пётр Романович, был против расстройки передатчика, однако необычное желание лётчика поддерживал и прощал инициативу Иванову.

Наш Иванов был очень услужливым и добрым радиомехаником, он выполнял своевременно указания как техников, так и лётчиков своей эскадрильи. Лётчиков он величал «командир», а меня – «техник». Любые замечания старших он воспринимал с улыбкой, затем с серьёзным лицом делал всё так, как считал нужным. По национальности был чувашом, хозяйственным и экономным человеком. В его эскадрилье всегда были необходимые запасные радиолампы и другие нужные вещи для ремонта радиооборудования, которых в других эскадрильях не было. Были у него запасные приёмники и передатчики, которые приносили лётчики, если их самолёт был подбит и садился «на вынужденую».

Лётчикам он говорил, что радиостанции на земле важнее парашюта, поэтому его можно не брать, а приносить нужно радиостанции. Для обеспечения нормальной радиосвязи с самолётом Александрова, о чём знали только я и радист БАО, обслуживающий наземную радиостанцию В-100, приходилось подстраивать приёмник на частоту радиопередатчика Александрова. Это удавалось, когда в воздухе было только несколько пар наших самолётов или только его самолёт.

Нужно особо отметить, что Александров никогда не пел в «земных условиях» и не участвовал в хоровых пениях по случаю нелётной погоды. Так что артистом он не был. Свои вокальные способности он доверял только своему самолёту.

Однажды, когда я был оперативным дежурным, на КП полка зашёл «особняк» – лейтенант Круглов и сказал:

– Здравия желаю! Как дежурство?

Затем пересчитал количество телефонов (их было пять) и продолжил:

– Слушаешь телефонный концерт? Как звучит музыка?

– С этими телефонами я справляюсь, но оценить музыкальность американских коробок не могу, так как ещё в третьем классе учитель пения определил, что мне на ухо наступил медведь или слон.

– Сожалею. Но я знаю, что ты слушаешь песни Александрова, а он нарушает радиосвязь, – высказался Круглов.

– Это не совсем так. Он поёт для себя и только после успешного выполнения задания. Чем чаще он будет петь, тем ближе будет наша Победа.

После такого разъяснения Круглов пригласил меня в свою «халупу» посмотреть и послушать трофейную радиолу. Я согласился. Комната маленького домика была обставлена мягкой мебелью, коврами, а в углу стояла та самая радиола. Встретил меня Круглов доброжелательно, по-приятельски, как старого знакомого и усадил на мягкий диван. Он с заметным удовольствием включил свою радиолу, автомат начал работать и аккуратно сменять пластинки. Я забыл про время, наслаждался звучанием и мелодиями, заполнившими всё пространство комнаты.

Я чувствовал и мог оценить такое звучание, которое доставляло наслаждение: я понял, что впервые через радиоаппаратуру до меня доходят совершенно неискажённые звуки, отличные от тех, которые я привык слышать в телефонах, в различных наушниках и динамиках. В радиоле было несколько динамиков и несколько частотных звуковых каналов, а ещё были объёмные резонаторы, корректирующие звуковую частотную характеристику.

Я был потрясён и просил Круглова разрешить посещать его «халупу». Он согласился, но сказал, что его переводят в другую часть и, возможно, он заберёт радиолу с собой.

Подобное удовольствие я получил ещё раз при посещении лаборатории светомузыки мемориального музея А.Н. Скрябина, которую возглавлял М.С. Малков, мой хороший знакомый и сослуживец. Там в маленьком зале на Арбате я слушал «Кармен-сюиту» в светомузыкальном исполнении в присутствии известных артистов Большого театра.

Ещё про Александрова. На его лице можно было иногда разглядеть озабоченность и какую-то неудовлетворённость, но на боевые задания он всегда вылетал подготовленным и сосредоточенным. Он не был «маэстро» или «артистом», он был только командиром звена в 21-м Витебском краснознамённом истребительном авиационном полку.

Капризная весна 1944 года

22 февраля 2012 года в Центральном доме журналиста успешно прошла презентация книги «По страницам военного дневника», а 14 ноября была презентация другой моей книги «Страницы воспоминаний радиоинженера» в Центральной библиотеке имени Сергея Есенина в Люберцах. Тематический вечер проводил Общественный центр духовного единения «Родник», вела презентацию З.П. Великодная. Тогда же состоялась презентация и книги Галины Михайловны Ильиной «Шагая по векам».

Спасибо всем, кто помог словом и делом обеспечить выход в свет моих книг. На презентациях мне, как автору книг о военном времени, задавались вопросы о самых опасных ситуациях на войне и как удавалось их преодолевать. Мои ответы были достаточно подробными и конкретными, однако о самом сложном и опасном событии фронтовой жизни я рассказать не смог. Почему? Возможно, те переживания и моё душевное состояние стёрли из памяти события тех тяжёлых и даже жестоких дней до такой степени, что я не мог их осознать и оценить, хотя для меня они были судьбоносными, очень важными и рискованными для жизни.

В тот ноябрьский вечер, уже в раздевалке, я услышал очень знакомый и запомнившийся мне навсегда голос из далёкого прошлого:

– Вадим Петрович, возможно, нам по пути? Я смогу вас проводить.

Это был как будто голос Жени Тужилкиной, телефонистки с армейского коммутатора, голос которой мне очень дорог как память о событиях фронтовой капризной весны 1944 года. Однако голос принадлежал совершенно неизвестной мне женщине в чёрном одеянии.

К моему большому удивлению, этот голос так всколыхнул застывшую кровь событий военных лет в моей памяти, что отогрел её и оживил воспоминания о людях и событиях во всех подробностях именно того периода войны, которые, как мне казалось, навсегда ушли из моей памяти.

Теперь, совершенно неожиданно, я всё вспомнил и записал.

Была дружная весна 1944 года. Войска 1-го Прибалтийского фронта вели бои с немецкими армиями «Центр» на подступах к Витебску. «Витебский кулак», если посмотреть на фронтовую карту, угрожающе навис над нашим участком фронта. Штабу фронта нужны были полные данные по замыслам противника и передвижению войск в его ближайшем тылу. В это время воздушную разведку (визуальную и фото) непрерывно вели лётчики нашего 21-го краснознамённого истребительного авиационного полка на самолётах Ла-5.

Навсегда мне запомнились радиопозывные известных лётчиков: «Афоня», «Вась-Вась», «Сударь», «Фока», «Абрам», «Валет». Они совершали по два-три вылета на разведку тылов противника, плотно прикрытых немецкими истребителями. В полку были боевые потери. Под Витебском от зенитного огня погиб выдающийся лётчик – капитан Бригидин.

Боевые задания на разведку из вышестоящих штабов поступали ежедневно с указанием конкретных целей и времени вылета. Полученные разведданные немедленно передавались в штаб нашей дивизии и далее по инстанции. В то время я уже около трёх месяцев служил в полку и обеспечивал надёжность воздушной радиосвязи с экипажами самолётов. Нужно отметить, что аэродром Берёзы в Смоленской области оказался наиболее пригодным для полётов во время весенней распутицы, и поэтому на полк возлагалась ответственная задача по воздушной разведке в интересах 1-го Прибалтийского фронта.

До некоторого момента непрерывная и надёжная связь со штабом нашей 259-й дивизии осуществлялась аэродромной радиостанцией РСБ-Збис, телеграфом (аппараты Морзе) и по телефону с использованием американских полевых аппаратов. После успешного окончания Московского училища связи, а также благодаря накопленному боевому опыту я хорошо знал порядок организации связи в войсках и возможности существующих средств связи. С начала службы в полку, с помощью боевых товарищей, я успел освоить практически работу старшего радиотехника полка и обязанности оперативного дежурного по полку (ОД). Тогда я был в звании техника-лейтенанта и уже отметил свой двадцать первый день рождения.

В начале апреля начальника связи полка капитана Петра Романовича Причиненко вызвали на армейские сборы, а меня назначили ответственным за полковую связь. С этого момента всё и началось.

В первый же день моей новой службы ко мне прибежала старшая телеграфистка и сообщила, что девушки отказываются работать с дивизией, так как сам начальник связи дивизии майор П. из-за неустойчивой связи ругает телеграфисток матом с использованием азбуки Морзе. Я просмотрел бумажные телеграфные ленты и убедился, что девушки были оскорблены и унижены до глубины молодой души непотребным командным языком. Было стыдно читать эту морзянку.

Не успели мы разобраться с этим инцидентом, как телеграфная связь из-за обрыва кабеля прекратилась полностью, именно в тот момент, когда ключом манипулировал этот самый майор. Можно представить его мысли и состояние! Кого он ещё мог так квалифицированно ругать, кроме девушек-телеграфисток и меня?

Как мне тогда казалось, этому он научился у начальника штаба дивизии, который управлял своими подчинёнными только с использованием нецензурных выражений и слов.

Через день полностью прекратилась телефонная связь с армией и дивизией. Маленькие речки и речушки, с закреплёнными на них шестовыми линиями связи, разлились до такой степени, что не позволяли связистам восстанавливать оборванные кабели и провода. Капризы связи и весны продолжались.

Из-за большой влажности, к нашей беде, прекратилась и радиосвязь. Все попытки усилить излучение радиостанции РСБ-Збис за счёт модернизации антенны не дали ожидаемых результатов. Нужна была более мощная аэродромная радиостанция.

Создалась ситуация, когда штабы армии и дивизии не могли нормально руководить воздушной разведкой, а разведчики (наш полк) не могли передавать им разведданные о противнике. Нужно заметить, что это происходило в период подготовки известной стратегической операции «Багратион» и планирования прорыва фронта на Витебско-Лепельском направлении с целью освобождения Белоруссии.

Начальник связи дивизии майор П. сначала настойчиво, а затем нахраписто и с реальными угрозами требовал от меня того, что я не должен и не мог сделать, не имея для этого ни сил, ни средств. Он был обязан обеспечить всё сам, так как наставление по связи предусматривает организацию связи в войсках сверху вниз. Мне приходилось получать каждый день секретную почту с реальной угрозой предания суду трибунала и расстрела. Мол, не выполнил боевой приказ, не организовал связь с командиром.

Создалось, казалось, безвыходное для меня положение. Я не мог выполнить его приказы: организовать связь снизу вверх.

В самый критический момент, как обычно, появился мой ангел-спаситель в лице техника по радио соседнего авиаполка. Этот полк подчинялся непосредственно Главному штабу ВВС и имел с ним надёжную телефонную связь. Технику нужен был самолётный радиоприёмник РСИ-4, который я передал ему без проблем. Мне он сообщил позывные телефонных коммутаторов, задействованных для связи его учебно-тренировочного штурмового полка с Главным штабом ВВС. Имея позывные коммутаторов и некоторый опыт общения с телефонистками, мне удалось наладить связь со штабом нашей воздушной армии через Москву, через Главный штаб ВВС. Теперь я мог парировать угрозы страшного майора, своевременно доставляя телефонограммы в вышестоящие штабы по обходным линиям связи. Чтобы представить, какая это была цепочка связи, нужно на карте последовательно соединить следующие города: Велиж, Ржев, Торжок, Калинин (Тверь), Клин, Москва, Можайск, Вязьма, Демидов.

Наибольшую помощь в доставке наших срочных донесений в штаб воздушной армии оказала очень толковая Женя Тужилкина, телефонистка с армейского коммутатора. Она отлично понимала важность и срочность донесений, вне очереди принимала и передавала разведданные за подписью «Липа» – кодовое название нашего полка. Голос Жени был бархатистым с изменяющимся частотным спектром, запомнившимся мне навсегда. Если бы не она, что было бы со мной?

Как правило, передавать телефонограммы из-за перегрузки линий связи мне приходилось по ночам, я недосыпал и постоянно ждал угроз со стороны начальства. Что это такое, нетрудно представить тем, кто выполнял ответственные задания по связи. Я был молод и всё выдержал.

Большое спасибо Жене!

Так как вышестоящие начальники связи не знали о моей новой цепочке связи, то для руководства воздушной разведкой из оперативного отдела штаба армии в полк вынужден был прилетать каждый день офицер оперативного отдела или доставлялся приказ на разведку с посыльным на самолёте У-2. Так продолжалось до конца месяца, пока окончательно не растаял снег, не прибыла аэродромная радиостанция РАФ и не вернулся Пётр Романович, которого мне пришлось замещать в критической ситуации.

Орден за организацию связи я не получил, но и не был отдан под суд. Остался жив, вопреки угрозам майора П., в сложный и очень нервный момент фронтовой жизни, порождённый законами войны, капризной весной и крутым характером майора. Возможно, поэтому я оказался не случайно на Параде Победы в отделении Я.А. Курбатова, командира нашей 259-й Городокской орденов Ленина, Красного Знамени, Суворова истребительной авиационной дивизии, как лучший радиотехник этой дивизии.

В тот вечер после презентации моих книг я, взволнованный вниманием женщины, голос которой напомнил мне прошлое, взял её крепко под руку, и так мы дошли по очень скользкой дороге до моего дома. Здесь, при уличном освещении, на клочке бумажки незнакомка разборчиво написала номера телефонов и свой адрес.

У неё был траур – ушёл из жизни последний близкий родственник, её пытались унизить, оскорбить, совершив незаконные злодеяния, что сказалось на чувствах, настроении и здоровье. Она, по её словам, оказалась втянутой в жестокую схватку за справедливость и с беззаконием. Ей нужна была помощь от людей…

Возможно, она во мне усмотрела достаточно опытного человека, способного оказать необходимую помощь, и поэтому искала знакомства, а может быть, соломинку, за которую можно ухватиться. Незнакомкой оказалась Наталья с голосом незабываемой телефонистки военной поры Жени Тужилкиной. Этот голос оживил страницы прошлого.

Роковая женщина

Наивен, кто в любви искал покоя.

В любви покоя нет. Найдёшь – не верь.

Нежданно в ней случается такое,

Чего уж не поправит даже смерть.

Степан Щипачёв

Пришло время вспомнить и написать то, что редко публикуется или сознательно умалчивается в официальных изданиях. У меня есть возможность вспомнить несколько случаев трагической любви офицеров к загадочной женщине, когда чувства становились сильнее смерти. Там, где оказывались рядом женщины и мужчины, происходило то, что требует мать-природа и сама жизнь. Нужно не забывать, что война – это неотъемлемая часть нашей жизни, и её, войну, нужно помнить и оценивать не только по героизму и боевым потерям. Поэтому я пишу про любовь во время войны.

Шёл 1944 год. Наш 21-й Витебский краснознамённый истребительный авиационный полк базировался на полевом аэродроме Ужвенты на юге Литвы. Была худшая половина осени, когда преобладают туманные, пасмурные дни, сменяемые затяжными дождями. Войска фронта подходили вплотную к Восточной Пруссии. Шли бои за города Гумбинен, Тильзит, Рагнит и другие населённые пункты с нерусскими названиями.

В тот памятный вечер я заступил оперативным дежурным по полку, обязанности которого мной были хорошо усвоены, а само дежурство стало привычной работой, как и работа старшего техника полка по радио. Штаб полка, где мне предстояло провести эти сутки, размещался в добротном большом доме с хозяйственными пристройками и крыльцом, выходящим на взлётно-посадочную полосу полевого аэродрома. Три окна просторной комнаты были заставлены большими горшками с геранью. Эти цветы были частой причиной раздора между начальником штаба и командиром полка, иногда желающим, не выходя из помещения, визуально оценить обстановку на старте или на стоянках самолётов.

Крепкий большой стол для оперативных карт, несколько табуреток и лавок дополняли характерную штабную обстановку. Русская печка с плитой и лежанкой располагалась посредине комнаты, ближе к северной глухой стене дома. За печкой, за плотной занавеской, размещался начальник ШШС (штабная шифровальная служба) полка лейтенант Анатолий Хахалин. Сейчас он играл шахматную партию с начальником химической службы полка капитаном Петром Ляшенко.

На краю стола аккуратно стояли американские телефонные аппараты с наклеенными на их футлярах позывными коммутаторов. Рядом, на табуретке, был металлический ящик. В нём хранилось всё, что было необходимо для работы штаба и оперативного дежурного: инструкция ОД, кодированные карты, переговорные таблицы, позывные частей и штабов, журналы боевых донесений и другие штабные документы.

Через некоторое время после заступления на дежурство я договорился с Хахалиным о временной подмене и пошёл ужинать. Столовая находилась на другой стороне ВПП, рядом с лесным массивом, прилегавшим вплотную к аэродрому. Темнело. Я шёл напрямик, через взлётную полосу. Вдруг из молочно-серого, быстро сгущающегося мрака появилась знакомая фигура. Это был ефрейтор из 1-й эскадрильи. Он взволнованно сообщил:

– Лейтенант! Убит адъютант эскадрильи. Сейчас он в сарае.

Сначала я решил, что он убит власовцами или местными националистами, укрывающимися в лесах и на хуторах. Об этом я кое-что знал из разговоров с Вандой, от неё же я узнал о домах с двойными стенами, построенных вблизи леса, и об их жильцах – «лесных братьях». Ванда Дагите была младшей дочкой кузнеца, убитого ещё перед началом войны. Он погиб как активист новой местной власти, и поэтому его семья к нам была очень расположена. В большом доме рядом с кузницей жили его жена и три дочки: Ядзи, Мария и Ванда.

В то время Ванда была моей хорошей подружкой. Мы испытывали чувства взаимного уважения и даже влечения, которое за счёт хорошего воспитания и разумного поведения сдерживалось энергичным и понятным для меня литовским словом – негалемо. Мы встречались дома, а иногда ходили на танцы в Ужвенты. Я был доволен, что рядом со мной была такая разумная и интересная девушка. Ей было семнадцать лет, училась она в Каунасской прогимназии. О своей большой девичьей любви ко мне она призналась в ласковом письме только после окончания войны, уже тогда, когда я поступил в академию и женился.

Сейчас я с большой благодарностью вспоминаю хозяек большого дома и дружбу моих товарищей, с которыми жил там в то военное время. Это были мои проверенные старшие товарищи по службе: инженер по спецоборудованию Павел Петровский, инженер по вооружению Леонид Денисов, начальник химической службы Пётр Ляшенко и полковой доктор по имени Гамид. Они были старше меня и все в звании капитан. Нас настолько крепко связывали служебные обязанности и армейская дружба, что мы обращались друг к другу только по имени. Можно добавить, что Петро и Гамид не скрывали своих чувств к Марии и Ядзи.

Смерть хорошо мне знакомого адъютанта была загадочной и необычной. Его тело лежало на влажной соломе справа от раскрытых высоких ворот сарая. В сарае пахло сырым сеном. Было уже темно. Несколько человек из 1-й эскадрильи склонились над телом и, высвечивая фонариком карманы гимнастёрки, вытаскивали их содержимое. В карманах ничего необычного не было, если не считать почему-то непрочитанных писем от матери и сестёр. Всё извлечённое из карманов переложили в планшетку, с которой капитан никогда не расставался и в которой хранились все документы эскадрильи, начиная со списочного состава и кончая графиками нарядов. Я попросил фонарик и рассмотрел свежую рану на правом виске, залитые кровью, темные с завитками волосы и глаза, потерявшие прежний блеск, теперь бессмысленно открытые. На гимнастёрке блестели начищенные и аккуратно закреплённые орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Рядом лежала не повреждённая выстрелом фуражка капитана Николая Артюхова.

Трудно было поверить, что красивый, жизнерадостный и всегда осмотрительный капитан был мёртв. Николай был родом с Рязанщины, из есенинских мест, и даже чем-то походил на своего великого земляка. Он начинал военную службу в кавалерии. В боях был несколько раз ранен. Лечился в госпиталях. После последнего ранения был направлен в наш полк адъютантом эскадрильи. Свои должностные обязанности выполнял добросовестно и отличался во всём аккуратностью. Как мне казалось, у него была какая-то кавалерийская лихость и проявлялись элементы самолюбования, которые подтверждались всем его внешним видом и особенно шевелюрой, которая лихо выглядывала из-под околыша авиационной фуражки.

Несколько в стороне сидела согнувшись укладчица парашютов Ирина Прокопенко. Она тихо всхлипывала и что-то невнятно говорила.

– Техник, это она застрелила капитана. У неё и сейчас пистолет. Она может нас перестрелять, – сказал сержант, которому я отдал фонарик.

– Нет, она не виновата, капитан застрелился сам, – сказал механик по радио Иванов.

Тогда я спросил Ирину, как всё это произошло на самом деле. Она ещё больше ссутулилась, зачем-то закрыла лицо и протянула мне пистолет.

– Да, это правда, я виновата. Я его убила, одна я виновата. Я так больше не могу, – тихо сказала Ирина.

Пистолет отсвечивал белёсыми, потёртыми краями и ещё был на боевом взводе. Конечно, застрелить осторожного капитана она не могла, но её причастность к убийству была очевидна. Невозможно поверить, чтобы она хотела смерти Николая. Вероятнее всего, Николай был безумно увлечён этой загадочной женщиной, доведён до критической отметки и поставил вопрос ребром: любовь или смерть.

Возможно, Ирина предложила свои правила любовной игры, по которым любовь и смерть находились рядом, в одной обойме. К сожалению, в обойме не было холостых патронов. И смерть свершилась.

Первые сведения об Ирине я услышал из уст Сони, писаря нашего полка, ещё в Бешенковичах. Стояла пасмурная, дождливая погода. Боевых полётов полка не планировалось. За линией фронта плыли низкие облака и шёл дождь. У нас иногда он прекращался и даже выглядывало солнце. Совершенно случайно я оказался на высоком берегу реки Западная Двина рядом с Соней. Она была немного старше наших полковых девчат, пользовалась доверием и покровительством начальника штаба и начальника строевого отдела, знала то, чего не знали многие офицеры.

Мы лежали на сырой, тёплой траве и грелись на солнышке. Купаться не хотелось из-за плывущих по реке трупов немецких солдат. Соня пыталась загорать, подставляя солнышку свою белую кожу. Наш разговор был достаточно отвлечённым от полковых событий и новостей, но она мне сказала:

– Лейтенант! А знаешь, почему тебя назначили старшим команды девчат при перебазировании на этот аэродром?

– Понятия не имею, но хотел бы знать, в чём причина.

Меня её слова заинтересовали тем более, что я не забыл встречу с немцами, выходящими из окружения, которая закончилась благоприятно только благодаря действиям партизан и мальчику, первым прискакавшему на место встречи и открывшему огонь из пулемёта. Соня рассказала, что при первой поездке девчат старший команды вёл себя нахально и приставал к Ирине, добиваясь встречи. Об этом Ирина доложила адъютанту, а он – начальнику штаба. Ирина громогласно заявила, что с такими офицерами девушки никуда не поедут. С чьей-то подачи выбор пал на меня, а я хотя и с происшествиями, но доставил девушек в Бешенковичи. Больше интересных разговоров у нас с Соней не было, но я стал обладателем некоторых достоверных и малодостоверных сведений о старшем сержанте Ирине Прокопенко. Ещё я понял, что Ирина претендовала на роль первой дамы, а у Сони это вызывало ревность.

Жизненный опыт, умение сохранять выдержку и незаурядные способности морочить людям голову позволяли Ирине успешно реабилитироваться перед командованием и сослуживцами. Загадочной женщиной она была до перевода в наш полк, но ещё больше загадок появилось в последнее время. Вначале она держалась отчуждённо и скромно, танцы не посещала, свободное время проводила с одной дурнушкой, прибывшей одновременно с ней в полк. Всё было нормально. Но подошло время, когда опытный, только что назначенный командиром эскадрильи капитан Сидельников, уравновешенный и серьёзный офицер, совершил свой последний переворот через крыло. Выполнял он этот трюк над женским общежитием, где жила Ирина, на низкой высоте. Так близко к этой женщине, что задел крылом дерево и снёс себе голову.

На похоронах капитана Ирина разрыдалась горькими слезами. Прощальный залп над могилой, которым командовал адъютант, заглушил и скрыл от посторонних глаз то, что не могла в себе сдержать молодая женщина.

А сегодня адъютант эскадрильи, доведённый до роковой черты, решился на последний шанс, который оказался смертельным.

Я отвёл арестованную в чулан, поставил туда табуретку, закрыл крепкую дверь на добротную задвижку и только после этого доложил командиру о ЧП. Затем, по указанию командира, стал разыскивать по телефонам полкового доктора Гамида и дознавателя Леонида Денисова.

Доктор Гамид уже знал о случившемся, подошёл ко мне и доверительно сказал:

– От этой девочки можно ожидать очень многого, она слишком хороша и умна, чтобы быть нормальной. А может быть, она Мата Хари?

Вскоре пришёл Леонид. Сел рядом с Ириной за стол и стал писать дознание. Он о чём-то спрашивал Ирину и описывал все тонкости смерти адъютанта. После окончания допроса Ирина опять была заперта в чулане, а я предупредил посыльную об ответственности за арестованную.

Дежурство проходило спокойно, как будто никакого ЧП не произошло. Изредка звонили телефоны армейского и дивизионного коммутаторов. Я сообщал время взлёта и посадки экипажей, передавал данные об исправности самолётов, записывал распоряжения вышестоящих штабов, отвечал на многочисленные вопросы и иногда проверял дверь чулана. Во второй половине ночи передавались армейские и фронтовые сводки: изменения линии фронта, данные разведок, задания на полёты и директивные телефонограммы.

В просторной комнате было тепло от большой, натопленной печки. Моя посыльная, рослая девица из Алтайского края с круглым лицом, спокойно посапывала, удобно растянувшись на лавке. В прохладном, сыроватом чулане рядом находилась арестованная, поведение которой осталось загадкой для мёртвых и представляло определённую опасность для живых.

Ей было около двадцати пяти лет. Она успела закончить физкультурный техникум и, кажется, два курса Киевского университета. Говорили, что она была замужем, что муж погиб на фронте, а она добилась направления в армию. Стройная, изящная фигура молодой женщины резко выделялась среди полковых девушек, младших специалистов. Она имела какой-то особый облик благодаря умению подгонять по себе стандартное армейское обмундирование и следить за своей внешностью. Короткая стрижка тёмных волос, приятное смуглое лицо с небольшим симпатичным носиком и пухлыми маленькими губами создавали, на первый взгляд, привычный образ штабной девушки-сержанта. Но это не так, она была загадочной женщиной.

Как укладчица парашютов пользовалась вниманием и даже некоторым покровительством со стороны лётного состава полка, умела держаться независимо и уверенно как в сержантском, так и в офицерском коллективах. К нашим девушкам относилась уважительно, стараясь не подчёркивать своего отличия.

Говорила Ирина не спеша, немного растягивая слова, с приятным украинским акцентом. В разговоре простые обычные слова, в зависимости от сложившейся ситуации или настроения, могли приобретать у неё особый смысл, делались колючими и резкими, а их сочетание настолько неожиданным, что собеседники быстро тушевались и впредь не пытались искать повода для знакомства или непродуманного разговора.

В то же время она обладала талантом, который позволял ей не оскорбить обидчивого, убедить самого упорного и суметь доказать свою правоту не только нахалу, цинику или дураку, но и вполне нормальному человеку. Да ещё так умело, что он был вынужден просить прощения и с благодарностью покидать словесное поле брани, где действовали только законы красноречия и логики. Для убедительности своих доводов Ирина часто цитировала мысли известных людей и поговорки.

Возможно, по этой причине наш лидер среди мужиков и боевых лётчиков подполковник Предков остерегался этой женщины и старался её не замечать. А ведь он был незаурядной личностью, большой бабник и человек-легенда.

Своё здоровое, привлекательное тело Ирина любила, относилась к нему по-женски бережно и гордилась им. Не стеснялась во время утреннего туалета показаться в трусах, сшитых из парашюта, с обнажённой небольшой грудью и крепкими плечами гимнастки. Иногда на своём рабочем столе она показывала акробатические упражнения, демонстрируя пластичность и гибкость тела.

Она знала свои достоинства, но недооценивала и не опасалась игры чувств, которые для некоторых лётчиков оказались роковыми. Её особая любовь была тем наркотиком, которым пользоваться можно было только очень умело и осторожно. Иначе чем можно объяснить неожиданную и нелепую гибель молодого комэска и смерть адъютанта эскадрильи.

Светало. Было тихое, туманное утро. Туман приглушал шумы от моторов самолётов, прогреваемых на стоянках. Телефоны помалкивали. Было ясно, что новый день войны будет обычным. Ни командир, ни начальник штаба пока не появлялись и не звонили. Звонили из эскадрилий и спрашивали о заданиях на полёты. Зашел старший инженер и спросил об указаниях командира. Пока никаких указаний не было.

Я умылся, проверил арестованную, а посыльную отправил на завтрак. Вскоре перед окнами штаба, вынырнув из тумана и бесшумно подъехав к крыльцу, остановился дивизионный «виллис». Из него вышло два человека: начальник особого отдела дивизии и наш «особняк». Так как мы знали друг друга достаточно хорошо, то без особых формальностей состоялась передача всех документов погибшего адъютанта и самой арестованной.

Арестованная была спокойной и выглядела даже посвежевшей. Ирина легко поднялась в машину и с едва заметной улыбкой сказала мне и подошедшему доктору:

– До свидания.

– Что она наделала? Кто она? – спросил грустно Гамид. – Она необычная девочка. Что и как с ней будет дальше?

В интимных вопросах для меня Гамид был авторитет. Он знал все тонкости отношений полов в полку. В любовных вопросах и их последствиях он разбирался очень компетентно. Плановые периодические осмотры женского персонала полка, забота о здоровье входили в его прямые обязанности. Он с ними успешно справлялся.

Несмотря на воспитательную работу, которая проводилась по предупреждению любовных развлечений и сохранению непорочности девчат, к концу войны многие наши девушки подыскали себе партнёров и досрочно закончили военную службу.

Что и как было с Ириной дальше, мне неизвестно. Одно очевидно: хотела она этого или нет, но она являлась той «наркотой любви», которая доводила мужиков до поступков с непредсказуемыми последствиями. Возможно, она обладала тем загадочным женским коварством, которое непонятно мужчинам, и они это особое женское поведение недооценивают.

Туман начал рассеиваться. Появился начальник штаба майор Ушаков. Вскоре он дал команду на вылет пары из 3-й эскадрильи – разведка на дорогах Восточной Пруссии. Ведущим полетел «Валет» (лейтенант Зубков). 1-я эскадрилья была освобождена от полётов, так как хоронила адъютанта.

Начался обычный день войны с её жестокими законами и не всегда планируемыми потерями.

Кёнигсберг наш

9 апреля 1945 года группировка советских войск завершила крупную операцию и овладела крепостью и городом Кёнигсберг. Чтобы разрушить мощные крепостные сооружения, разгромить немецкие войска и заставить их сдаться, в этой операции участвовали войска двух фронтов и краснознамённого Балтийского флота, которые и нанесли сокрушительные удары по группировке немцев «Земланд».

21-й Витебский краснознамённый истребительный авиационный полк принимал самое непосредственное участие в этом сражении. Наши самолёты Л а-5 постоянно находились в небе над Кёнигсбергом. Лётчики вылетали на фоторазведку, прикрывали бомбардировщики, сопровождали полёты штурмовиков и бомбили бомбами ФАБ-100 и ФАБ-50 крепостные форты. Выполняя боевое задание, не вернулся из полёта командир 1-й эскадрильи капитан И. Хаустов.

10 апреля интенсивность полётов наших самолётов значительно уменьшилась. Наметилась небольшая передышка. Это можно объяснить взятием Кёнигсберга и ухудшением погоды. Возникли разговоры о трофеях. Желание командира послать в столицу Восточной Пруссии трофейную команду подогревалось сведениями, что в штабе дивизии уже появился автомобиль «адлер» и мотоцикл «цундапп-слон».

По каким-то соображениям я был назначен старшим трофейной команды и ждал дальнейших указаний. Командир полка подполковник Нестоянов сказал мне несколько напутственных слов и, сняв со своего плеча деревянную кобуру, вручил её мне вместе с пистолетом. Это был пистолет маузер, который я впервые держал в руках за всё время пребывания на фронте. Такое действие командира подчёркивало доверие и ту ответственность, которую я должен нести за личный состав и наши действия в большом незнакомом городе. Так я стал предводителем первой трофейной команды.

И ещё я был убеждён, возможно, как и командир, что человек, обладающий маузером, имеет власть, силу, исполняет закон и готов к выполнению любого задания.

Я терялся в догадках – почему командир выбрал именно меня, молодого офицера, и решил вспомнить те мои поступки, которые могут дать ответ на возникший вопрос. Это оказалось несложным. Основную роль, вероятно, сыграл Пётр Романович, который говорил, что Вадим смелый и находчивый: он не побоялся минного поля, не побоялся самого страшного майора – начальника связи дивизии, и нашёл такие каналы связи со штабом армии, которые мог найти и использовать только зрелый связист.

Мой непосредственный начальник Павел Петровский тоже хорошо отзывался обо мне как о грамотном радисте и дисциплинированном офицере. Он знал, что я был старшим команды младших специалистов при перебазировании в Белоруссии и как выполнял особое задание по приобретению в Паневежисе водки для нужд полка. Всё сделал как нужно!

Такое мнение старших товарищей было вполне достаточным для решения командира полка. Мне оставалось принять всё к сведению и выполнять приказ.

Пересчитав по головам сержантов, сидящих в кузове автомашины ГАЗ-АА, и убедившись, что многих из них я знал, а они знали меня, мы отправились по хорошей дороге на запад.

Была тихая, пасмурная погода с низкими, тёмными облаками. На ухоженных полях лежал свежий снежок, который медленно таял, образуя весенние ручейки и лужицы. Слева и справа от дороги виднелись хутора, отдельные дома и сараи, а также другие хозяйственные постройки. Все они были целы.

В кабине было тепло, я начал дремать, но проснулся от стука по крыше. Оказалось, что слева, недалеко от дороги, по светлому снежку бежит тёмная, большая свинья. Несколько человек спрыгнули с машины и устремились за хрюшкой. Спасаясь от преследователей, она забежала в большой сарай и оказалась в загоне, огороженном со всех сторон брусьями. Там она спокойно стояла и хрюкала.

– Техник! – обратился ко мне хорошо знакомый радиомеханик 2-й эскадрильи. – Покажи, как стреляет маузер. Попадёшь – первый трофей твой.

Я выстрелил, однако пули отскакивали от головы свиньи, а попадая в другие места, причиняли только сильную боль, она начала верещать.

Оказалось, что маузер был заряжен патронами от другого оружия – от автомата или пистолета ТТ. Стрельба из автомата также не дала желаемого результата. Только после того, как из автомашины принесли винтовку, дикий визг прекратился, и первый трофей был уложен в кузов.

Вторую остановку сделали уже в Кёнигсберге на площади, где возвышалась фигура генерал-фельдмаршала Гинденбурга, который в январе 1933 года передал власть в стране Гитлеру. На голове почётного гражданина Кёнигсберга красовался деревянный ящик от боеприпасов, а на руке была большая дырявая корзина. Не пощадили памятник автоматные очереди солдат и взрывы гранат у его подножия.

От площади отходили узкие и прямые улицы преимущественно с трехэтажными каменными домами, остроконечные крыши которых были покрыты черепицей. На улицах дымились солдатские кухни, а вокруг располагались наши солдаты с котелками. Они что-то кушали и обсуждали общие проблемы. Этот район города был пока не разрушен. Солдаты с удивлением и ненавистью смотрели на уцелевшие кварталы и дома, где жили те самые немцы, которые дотла разрушали русские деревни и города, в том числе Смоленск, Вязьму, Минск, Оршу и многие другие. У солдат, естественно, появлялось желание отомстить и поквитаться с врагом. На домах появлялись надписи или вешались целые транспаранты с перечислением городов. Помню надпись «Отомстим за Ленинград». Дальше всё было просто: несколько противотанковых мин, снаряды от немецких орудий, фаустпатроны – и дома рушились. Иногда просили танкистов завалить тот или иной дом. Просьба выполнялась незамедлительно. Периодически слышались мощные взрывы, поднималась пыль от разрушенных городских домов и даже кварталов.

Нужно отметить, что перед взятием Кёнигсберга нашим командованием были созданы и подготовлены специальные группы разрушения, а также штурмовые отряды, которые успешно выполнили свою работу при штурме крепостных укреплений и при этом получили большую практику.

Моя трофейная команда прошла по нескольким улицам, обследовала подвалы и квартиры ещё неразрушенных домов и набрала полный кузов автомашины малоценного барахла. Никаких трудностей или инцидентов не было. Всё происходило спокойно, без суеты. В подъездах домов можно было встретить представителей всех родов войск от солдата до старшего офицера. Мне запомнился неприятный эпизод, когда среди солдат, заполнивших улицу и снующих по подъездам домов в поисках спиртного, съестного или по другим надобностям, перемещалась большая двухколёсная тележка, а в ней лежала груда трофейных вещей. Толкали тележку капитан первого ранга и красивая женщина.

В тех домах, которые мы посещали, замки и запоры на дверях были сорваны, двери открыты. Цивильных немцев встречалось очень мало. Остались только те, кто не смог уйти на запад, и те, которые предпочли – лучше Сибирь, чем смерть. Эти пожилые люди смотрели на нас насторожённо, с опаской – они хорошо понимали, чем и как заканчивается для них эта война. Детей и женщин мы не встречали. Возможно, женщины спрятались и пережидали в своих укрытиях первые дни падения их города-крепости.

Те квартиры, в которых я побывал, не отличались друг от друга обстановкой, убранством или иными особенностями. Все они были какими-то сероватыми, все уже подверглись тщательному досмотру передовыми подразделениями частей фронта.

Я обратил внимание, что почти во всех квартирах в ящиках крепких шкафов хранилось несколько кусочков чёрного хлеба, а на дальних полках или в закутках на полу стояли бутылочки пива. Может быть, это была особенность уклада жизни пруссаков. Во многих квартирах сохранились банки с сухим молоком, яичным порошком, вареньем, сахарином. Для меня наибольший интерес представляли радиоприёмники и бытовая электротехника. Я приобрёл маленькую блестящую электрокастрюльку и миниатюрный утюжок. Наиболее ценным моим трофеем оказался вольтамперомметр, который верно служит мне до сих пор.

Почти в каждой квартире были дешёвые, народные радиоприёмники и фашистская пропагандистская литература, благодаря которой за очень короткий исторический срок удалось превратить основную массу немцев в послушных фюреру солдат, исполнителей его воли. Доступ немцев к широкому радиовещанию, видимо, предполагало действенность пропаганды колченогого Геббельса и её неуязвимость. Но в конечном итоге наш советский патриотизм, основанный на коммунистических идеях и конкретных делах, привёл к полному провалу нацистской идеологии и разгрому экономического и военного фундамента фашизма.

Среди наших трофеев не было легковых автомашин, мотоциклов, ковров и картин. Не было хороших радиол, радиоприёмников производства таких фирм, как «Телефункен» и «Филипс». Всё это находилось в богатых особняках, где мы не были, а я был очень плохим коммерсантом, не имел необходимой информации и не знал, где, как и что искать.

В кузове нашей автомашины лежали большие часы с музыкальным боем, швейные машинки «Зингер» с ножным приводом, несколько велосипедов, какие-то коврики, тряпки и прочая мелочь.

В отличие от румын, которые в 1941 году хозяйничали в Крыму и подчистую забирали у местных жителей подушки, ножи, вилки, ложки и прочее, наши солдаты всё это оставили в квартирах побеждённых.

Для себя я сделал ещё один вывод: жители тех кварталов, где мы были, жили значительно беднее, чем пруссаки в провинциальных городах Тильзит и Рагнит.

Ближе к вечеру команда возвратилась на аэродром Лабиау, где уже 2 мая была отмечена наша победа стрельбой из всех видов оружия. Победу мы ждали, но внезапная стрельба зенитных орудий, близко к полуночи, нас удивила и даже насторожила – мы могли предполагать, что это налёт авиации наших союзников. Когда мы узнали, что взят Берлин, то мгновенно присоединились к общему ликованию и разрядили своё личное оружие в воздух. Так я встретил нашу Победу!

Домой после войны я привёз, кроме тряпок и безделушек, большой фибровый чемодан с радиодеталями, которые позднее позволили заниматься радиолюбительством и повышать квалификацию радиоинженера.

Позывной: «Валет»

Шла последняя декада апреля 1945 года, Великая Отечественная война заканчивалась на немецкой территории. Войска вермахта повсеместно отступали на запад. Только уцелевшие боевые корабли противника по ночам плыли на восток – к берегам Земландского полуострова, где своим артиллерийским огнём наносили мощные удары по нашим наземным войскам, находящимся уже на побережье Балтийского моря.

К уничтожению этих немецких кораблей (в том числе нескольких крейсеров) был привлечён 125-й гвардейский женский авиационный бомбардировочный полк имени Марины Расковой, которая возглавляла этот полк, а погибла в 1943 году. Женские экипажи на самолётах Пе-2 самоотверженно выполняли боевую задачу, однако бомбовые удары по кораблям не давали ожидаемого эффекта, а полк нёс потери самолётов и экипажей от хорошо организованного, мощного зенитного огня фашистской эскадры.

В тот день я прослушивал на переносной наземной радиостанции В-100 сообщение лётчиков нашего полка о результатах разведки и следил за работой радиостанций самолётов, периодически вылетавших на разведку войск противника.

Уже давно серьёзного противодействия полётам наших самолётов со стороны немецких истребителей не было. В воздухе было спокойно. Как-то неожиданно из динамика радиостанции послышался громкий, очень взволнованный, приятный девичий голос:

– Маленький! Маленький! Прикрой меня! Я с дыркой. Я – «Беркут-8». Как меня понял? Приём.

На фоне шумовых радиопомех был слышен уверенный голос юного лётчика:

– Миленькая! Миленькая! Я тебя понял. У тебя на правой консоли нет обшивки и дымит мотор. Я тебя не брошу. Я – «Валет». Приём.

– «Валетик»! «Валетик»! Прикрой меня от «фоккеров», они за облаком. Иду на вынужденную. Приём.

Незамедлительно послышался ответ:

– «Беркут». Я тебя понял. «Фоккеров» вижу. Побереги свой животик. Я – «Валет». Приём.

В динамике наступила тишина, нарушаемая лёгким потрескиванием от далеких грозовых разрядов. Персональный радиопозывной «Валет» был у старшего лётчика нашего полка лейтенанта Зубкова. Этот позывной он получил за успешные боевые вылеты на самолётах Ла-5, смелые атаки противника, а также за азартную и рискованную игру в «очко».

Лейтенант Зубков был самым молодым, но уже достаточно зрелым лётчиком с хорошей наблюдательностью и памятью воздушного разведчика. Его данные о передвижении войск противника по фронтовым дорогам всегда были предельно полными, привязаны к конкретным пунктам на карте и подтверждались фотоснимками. Сложные, ответственные задания на полёт он воспринимал спокойно и обычно советовался со старшими товарищами о деталях их выполнения. Часто вылетал на «свободную охоту», имел на своём счету персонально сбитые самолёты и три боевых ордена.

Его миниатюрная, стройная фигура в подогнанном со вкусом обмундировании (в том числе сапоги в гармошку) подчёркивали его аккуратность и пунктуальность. В отличие от других лётчиков полка носил пышные бакенбарды и причёску, причисляющую его к бубновой масти карт.

В зимние вечера 1944 года, когда лётчики собирались на посиделки или на танцы с полковыми девушками, «Валет» усердно играл на баяне и был главным действующим лицом.

Сейчас «Валет» возвращался из полёта на разведку в район Пиллау (Балтийск) и встретился с подбитым зенитным огнём кораблей самолётом Пе-2.

Во время звуковой паузы в динамике в воздухе произошли следующие события. Неизвестно откуда появившиеся два немецких истребителя «Фокке-Вульф ФВ-190» заметили одиночный подбитый бомбардировщик Пе-2 и решили его атаковать. Их первая попытка атаки с задней верхней полусферы и дальней дистанции не увенчалась успехом, так как штурман очень своевременно открыла огонь из своего крупнокалиберного пулемёта и вынудила истребителей изменить угол атаки. В этот момент истребитель «Валета» оказался выше немецких машин и приблизился к ним на дистанцию уверенного поражения, прежде чем они приблизились к бомбардировщику. «Валет» удачно сбил ведущего фрица, а ведомый поспешно покинул поле боя.

«Беркут-8», самолёт Пе-2, хвостовой номер 08, нормально приземлился с убранными шасси на живот, а женский экипаж передал по радио «Валету» искренние слова благодарности за мужской характер и смелый поступок.

К сожалению, этих слов в динамике я не мог слышать из-за большого удаления самолётной радиостанции РСБ-Збис, работающей в наземных условиях.

При подлёте к аэродрому настроение у «Валета» было отличное. Этот вывод я мог сделать, исходя из его совсем необязательного запроса аэродромной радиостанции и судя по его восторженному голосу:

– «Берёза», «Берёза». Как меня слышишь? Я – «Валет». Приём.

Я с большим удовольствием включил передатчик и спокойно ответил:

– «Валет», «Валет». Тебя слышу хорошо. Если понял – покачай. Приём.

«Валет» покачал крыльями и прокрутил над аэродромом «бочку». Выполнение этой фигуры высшего пилотажа лётчиками нашего полка всегда означало успешное выполнение задания или – есть сбитый самолёт противника.

На стоянке самолёт «Валета» уже ждали техники и механики, которые хотели получить от лётчика замечания по работе мотора, бортового оборудования и пушек. «Валет» своей приятной улыбкой выражал полное удовлетворение, полученное от полёта и работы техники. В штабе полка он доложил о данных разведки, рассказал о встрече с небесными девушками и двумя немецкими истребителями. В этот день «Валет» больше не вылетал, но его мужественный поступок этого дня, возможно, сохранился в памяти многих людей.

Неожиданное появление только двух «фоккеров» над нашими войсками заставило командование ВВС фронта принять меры по полному уничтожению авиации противника и более успешному потоплению морских целей.

Для этого командованием были приняты конкретные меры, в том числе развёртывание на западной оконечности Земландского полуострова пункта управления полётами авиации. А для уничтожения немецкой эскадры были срочно задействованы торпедные катера, привезённые по железной дороге из Ленинграда, которые своими торпедными атаками совместно с авиацией моряков окончательно решили участь многих кораблей. Некоторые корабли эскадры были сильно повреждены, многие отправлены на дно, а уцелевшие поспешили укрыться на западных немецких военно-морских базах.

Жестокая война подходила к своему концу.

Последнее фронтовое задание

Приближался долгожданный день победы над сильным и коварным врагом – фашистской Германией.

9 апреля 1945 года наша группировка войск на Земландском полуострове разрушила и прорвала систему оборонительных укреплений Кёнигсбергской крепости и овладела городом. В боях за овладение крепостью и городом Кёнигсберг отличились войска 3-го Белорусского фронта, 1-го Прибалтийского фронта, личный состав краснознамённого Балтийского флота, а также авиационные армии, авиационные корпуса Ставки ВГК (Верховного главного командования) и авиация флота. Гитлеровцы продолжали яростно сопротивляться.

Отступившая земландская группировка войск противника закрепилась на позициях и в укреплениях города Фишхаузена. Шли ожесточённые бои. В это время нашими войсками на полуострове командовал Маршал Советского Союза А.М. Василевский, который к 12 апреля подготовил все войска к решительному наступлению и уничтожению войск противника.

17 апреля после кровопролитных ожесточённых боёв завершился окончательный разгром немецкой группировки войск «Земланд» и был занят город Фишхаузен. В боях на подступах к военно-морской базе Пиллау сопротивление гитлеровцев усилилось. Борьба шла за каждый метр земли. Противник часто переходил в контратаки при поддержке корабельной и береговой артиллерии. В окончательном уничтожении немецких войск на самой оконечности Земландского полуострова значительно возросла роль авиации.

19 апреля меня вызвал начальник штаба полка подполковник В.Д. Ушаков. Он сказал, что я еду авианаводчиком в передовые части нашей группировки войск, и вручил соответствующие документы. Вскоре к КП (командный пункт) полка подошла машина, в кабине которой сидел офицер оперативного отдела 3-й воздушной армии, а в кузове ещё несколько человек. Без промедления мы поехали на запад. День был пасмурный, но ни дождя, ни ветра пока не было. Без остановок проехали через Кёнигсберг по дороге на Фишхаузен. Проезжая по разрушенному городу, обратили внимание, что кёнигсбергский укреплённый район, крепость и форты оказались полностью разрушены нашей авиацией и тяжелой артиллерией и были неразличимы на фоне общих городских развалин. Это результат непрерывного обстрела укреплений (в течение четырёх суток) нашей артиллерией большой мощности, вплоть до орудий калибра 305 мм, бомбовых ударов с воздуха самолётами трёх воздушных армий и штурма крепости специально подготовленными подразделениями наземных войск фактически двух фронтов.

Сейчас в городе уцелевших домов осталось мало, и они были окружены пустыми коробками разрушенных зданий и грудами битого кирпича. Сохранились большие деревья, росшие вдоль развалин.

Передвижения наших войск или парковки военной техники не было заметно. На узких трамвайных путях беспомощно стояли маленькие вагончики. Город был мёртв. Он резко отличался от того города, в котором я был 10 апреля с трофейной командой. Только на некоторых крупных перекрёстках у костров грелись патрули и девушки-регулировщицы.

Через несколько десятков километров езды по дороге, вдоль которой проходили жестокие бои, наша машина подъезжала к городу Фишхаузен. А где-то ещё западнее должен находиться пункт управления полётами авиации двух воздушных армий и авиации ВМФ, который нам предстояло организовать и с него управлять полётами самолётов по уничтожению группировок немецких кораблей и наземных целей.

Нужно напомнить, что наиболее боеспособным родом войск у немцев на завершающем этапе войны оставался военно-морской флот. В последнее время корабли укрывались в военно-морских базах Гдыни и Данцига, где были хорошо прикрыты зенитным огнём и защищены наземными войсками 2-й армии генерала фон Заукена численностью более 140 тысяч человек. Крейсеры, пользуясь темнотой, подходили близко к побережью Земландского полуострова и наносили существенный урон нашим войскам, участвующим в завершающей стадии операции.

Несколько дней войска не могли закрепиться на побережье и продвинуться к Пиллау. Налёты нашей бомбардировочной авиации на корабли противника были мало эффективны, а авиационные полки несли потери от плотного зенитного огня. Среди этих кораблей были: карманный линкор «Лютцов, линейный корабль «Шлезнен», тяжёлые крейсеры «Адмирал Шеер», «Принц Ойген» («Принц Евгений»), лёгкие крейсеры «Лейпциг», «Нюрнберг» плюс несколько миноносцев и эсминцев. По ночам корабли продолжали подходить ближе к берегу и мощным артиллерийским огнём уничтожали всё, что днём могло приблизиться к берегам полуострова.

Наша автомашина приближалась к самому пеклу жестокой борьбы, но сначала необходимо проехать по «дороге ужасов» в городе Фишхаузен. Практически города не было. Окружавшие нас развалины с большой натяжкой можно назвать остатками некогда известного города. Город сровняли с землёй, он даже ушёл под землю в результате бомбовых ударов с воздуха и артиллерийского обстрела из тяжёлых орудий.

Мы ехали по дороге, которая оказалась выше прежней примерно на полметра и создана из тех составляющих, которые породила война. Здесь лежали остатки немецких дивизий, трупы солдат в серых шинелях, лошадей, много различных колёс и других частей от автомашин, снаряды, фаустпатроны, каски, мины, деревья, а также всё, что было в квартирах разрушенных до основания кирпичных домов. Всё это было перемешано с битым кирпичом и песком настолько основательно, что позволило по этой дороге пройти на запад нашим войскам, в том числе 11-й и 43-й армиям. В воздухе стоял запах гари и миазмы останков тех, кто совсем недавно был ещё жив.

Преодолев неровности и особенности покрытия дороги, мы выехали из бывшего города и двигались вдоль широкого песчаного пляжа. Тут пахло морем, хотя пляж также завален вражеской техникой, оружием и всем, что осталось от группировки противника после уничтожающего огня мощных мортир, самоходных артиллерийских полков и обычных полковых пушек.

Наконец мы подъехали к рубежу, продвижение дальше которого на автомашине было невозможно. Перед нами располагались огневые позиции артиллеристов. Орудия стояли на открытых позициях в два ряда. В первом ряду стояли пушки калибра до 100 мм, а во втором – более грозные гаубицы-пушки калибра 152 мм. Эти две шеренги орудий начинались у самого берега залива Фришес-Хафф, перегораживали дороги, идущие на Пиллау, и уходили на северо-запад, где терялись в дюнах и дымке пасмурного дня.

Расстояние между орудиями соответствовало тому, которое установлено при торжественных стрельбах – салютах. Орудия громыхали и подскакивали на месте, посылая противнику смертоносные заряды. Артиллеристы выполняли свою работу не спеша и очень профессионально, хотя рядом, в песчаных дюнах, изредка взрывались снаряды и мины противника. Ближайшие к нам пушки стреляли по десантным самоходным баржам, на которых немецкие солдаты спасались от заслуженного возмездия. Снаряды взрывались около барж и поднимали в воздух мощные водяные фонтаны. Для меня всё увиденное было более чем необычным, удивительным и впечатляющим.

Рядом, на высоком песчаном холме, стояли готовые к стрельбе два многоствольных реактивных немецких миномёта и штабеля ящиков боеприпасов. Артиллеристы предложили нам пострелять из этих трофейных миномётов по баржам, тем самым приблизить победу. Предложение было принято, но отстреляться успел только наш шофёр, так как поступила громкая команда:

– По машинам! Возвращаемся обратно. Победа за нами!

Как выяснилось позже, авиация двух фронтов и Балтийского флота нанесла массированные удары по аэродромам и базам противника. В результате этих налётов от боевой немецкой авиации практически ничего не осталось. Хотя в этот момент из низкой облачности вынырнул «Фокке-Вульф-190», совершил облёт артиллерийских позиций и, сопровождаемый запоздалым зенитным огнём, скрылся в облачности. Естественно, что звука мотора немецкого самолёта, возможно разведчика или корректировщика, было не слышно при тех децибелах, которые создавали громыхавшие пушки и гаубицы.

Группировки кораблей, сдерживающие продвижение наших войск, были также атакованы авиацией и торпедными катерами, специально доставленными из Ленинграда по железной дороге. Корабли противника потоплены или получили большие повреждения. Повреждённые крейсеры были вынуждены уйти в западную часть Балтийского моря, где были уничтожены английской авиацией.

Так как война в воздухе была уже выиграна, а пункт управления полётами на Земландском полуострове потерял всякую актуальность, мы с радостью возвращались в свои родные части. Единогласно решили, что через Фишхаузен мы не поедем, а поедем через Раушен и Кранц, потому что та дорога для нас была слишком неприятна. Уже в сумерках наша команда доехала благополучно до городка под названием Раушен, а автомашина ГАЗ-АА спускалась по чистым улочкам к берегу Балтийского моря. Все одноэтажные красивые дома сохранились в этом городке полностью.

Море накатывалось своими волнами на крутой берег, было серым и недружелюбным. Где-то в его глубинах плыли подводные лодки, взрывались на минах большие и малые суда и корабли, а также уничтожались большие транспорты, перевозящие отступающие войска. Война ещё не окончилась, она продолжалась.

Проблема с ночёвкой и едой решилась просто: мы облюбовали на берегу моря пустующий домик, в котором оказалось всё необходимое. В доме было три комнаты, облицованные шпоном ценных пород дерева: карельская берёза, бук, красное дерево. Большой подвал, в котором была картошка, лук, висело несколько окороков, варенье, а на полках, в маленьких бутылочках, стояло пиво. Картошку поджарили на сале с луком. В доме стало тепло и аппетитно запахло едой. После сытной трапезы с пивом и вареньем из чёрной смородины приняли меры по нашей безопасности ночью. Чтобы не залетел фаустпатрон или граната, все окна были закрыты подручными вещами и мебелью. У входа в дом мы закрепили на растяжках две гранаты и протянули сигнальные провода. Ночь прошла спокойно. Свежее солнечное утро предвещало весенний тёплый день, а для меня возвращение к своим полковым друзьям.

Северная часть полуострова от войны пострадала мало, дома и дороги остались в хорошем состоянии, что позволило мне прибыть в полк уже к обеду.

На всю жизнь в моей памяти сохранились две шеренги грозных орудий, стоящих почти вплотную друг к другу, добивающих фашистов и готовых салютовать доблестным советским войскам в честь Великой Победы.

Парад Победы

9 июля 2015 года из Москвы мне позвонили друзья и сообщили, что в газете «Советская Россия» № 72 поимённо представлены участники легендарного Парада Победы. Перечислены «бессмертные полки великого Парада», прошедшего на главной площади страны 24 июня 1945 года.

Понадобилось 70 лет, чтобы восстановить имена участников Парада и опубликовать их в специальном выпуске юбилейного года «Красное знамя Победы» – приложение к газете «Советская Россия». Без труда в списках участников сводного парадного полка 1-го Прибалтийского фронта нашёл фамилию техника-лейтенанта В.П. Мальцева.

Эта газета так оживила мою память, что я решил вспомнить и описать некоторые, теперь уже исторические, подробности тех парадов на Красной площади, которые мне довелось наблюдать и краткие описания которых имеются в моих публикациях.

Долгожданную Победу – Берлин взят – наш 21-й Витебский краснознамённый истребительный авиационный полк встретил 2 мая 1945 года на фронтовом аэродроме Лабиау в Восточной Пруссии. Победа была отмечена стрельбой из всех видов оружия всеми соединениями, частями и подразделениями 1-го Прибалтийского фронта, командовал которым Герой Советского Союза, генерал армии Иван Христофорович Баграмян.

Первые залпы зенитных пушек на нашем аэродроме у нас, офицеров управления полка, вызвали некоторое беспокойство: а вдруг действительно налёт американских или английских самолётов. Однако это была общая победа!

Победе была посвящена впечатляющая закрытая выставка под названием «Путь 1-го Прибалтийского фронта», которую посетили все офицеры нашего полка уже 10 мая 1945 года.

Это мероприятие для нас явилось своего рода подведением итогов и обменом боевым опытом, было демонстрацией военной мощи соединений и частей фронта.

На выставке были представлены новейшие образцы вооружения нашей победоносной армии, немецкой поверженной армии и армий наших союзников. На стендах и плакатах приводились боевые и технические характеристики всех образцов военной техники. А рядом с оружием присутствовали расчёты и экипажи, отличившиеся в последних боях. Выставка наглядно показала возросшую мощь оружия и способность тыла обеспечить нашу армию всем необходимым для боевых действий. Экскурсоводы, а это были офицеры из боевых частей, подробно и обстоятельно останавливались на положительных характеристиках каждого вида вооружения и не забывали сказать о их недостатках. Особо отмечались заслуги солдат, сержантов и офицеров, которые успешно применяли наше оружие в недавних боях.

Таким образом, выставка явилась торжеством людей, владевших этой техникой, демонстрацией единения армии и тыла при правильном руководстве и тесном взаимодействии всех родов войск, обеспечивших разгром сильнейшего врага, покорившего почти всю Европу. Фашизм был разгромлен, но, как показали дальнейшие события, полностью не уничтожен.

Утвердилась гордость за нашу страну и её армию. У каждого была уверенность: «И дальше всё будет победоносно и успешно».

24 мая 1945 года появилась директива Генерального штаба Красной армии, обязавшая командующих фронтами сформировать сводные парадные полки, обеспечить их всем необходимым и отправить в Москву на Парад Победы. В сводные полки фронтов включались наиболее достойные воины, отличившиеся в боях и имеющие боевые награды. Правда, потом мы узнали, что в том Параде также участвовали сводные полки наркоматов обороны и Военно-морского флота, военные академии, училища и войска московского гарнизона, а также представители Войска польского.

В нашем авиационном полку, где я служил старшим радиотехником, командование выставило ещё одно условие для участия в параде – командировать москвичей, которым можно будет встретиться с родными и близкими, а также поручить им задание чисто бытового характера. По перечисленным критериям прошли из родного полка трое: старший лейтенант Елистратов, я, в звании техник-лейтенант, и ещё один боевой лётчик. Наш Елистратов имел четыре боевых ордена, по праву считался лётчиком-асом. Он окончил Высшую офицерскую школу воздушного боя в городе Люберцы и всегда выходил победителем в схватке с немецкими истребителями. Я был награждён одним боевым орденом, но был отобран как лучший радиотехник авиационной дивизии.

После наставлений начальства, а также получения от сослуживцев различного рода поручений мы трое направились на сборный пункт в Кёнигсберг, столицу Восточной Пруссии, ныне город Калининград. Нас разместили в хорошо сохранившихся после жестоких боёв старых немецких казармах, при которых внутренний двор являлся плацем для строевых учений. Плац был немного меньше футбольного поля, покрыт битым, хорошо утрамбованным красным кирпичом. Трамбовали плац сапоги не одного поколения воинственных тевтонов. К тому же он был ухожен с немецкой аккуратностью надлежащим образом, – на нём не было даже незначительных неровностей.

Все кандидаты на Парад, а их было в батальоне авиаторов свыше двухсот человек, занялись строевой подготовкой по курсу молодого бойца. Затем начались и закончились занятия в составе роты. Нашей сводной ротой командовал полковник Я.А. Курбатов, боевой командир 259-й авиационной дивизии.

Занятия строевой подготовкой проходили всё светлое время, а в мае дни длинные-длинные. Всё было непривычно, а иногда тяжело. Так мы готовились к поездке в столицу.

В первых числах июня, после сдачи индивидуального зачёта по строевой подготовке и одобрительных напутственных слов командующего фронтом генерала армии И.Х. Баграмяна наш сводный батальон был готов к отправке в Москву. Перед отъездом из резерва тыла фронта нам выдали новые шерстяные гимнастёрки, бриджи и ремни. На перроне вокзала провожали торжественно, с музыкой оркестра и напутственными речами. В проводах участвовало много генералов и старших офицеров соединений фронта.

Наконец 9-й сводный парадный полк 1-го Прибалтийского фронта собрался воедино. Нас разместили в чистых пассажирских, плацкартных вагонах, и поезд медленно двинулся в столицу нашей Родины. Для полного обеспечения участников Парада всем необходимым в составе поезда находилось два вагона с обслуживающим персоналом, три вагона-холодильника с продуктами, два вагона с немецкими коровами. Был ещё отдельный вагон, в котором ехали генералы и знамёна боевых частей. По чьим-то соображениям за каждым пассажиром было закреплено конкретное место так, что в одном вагоне и купе размещались представители различных родов войск. На обратном пути следования эта «хитрость» привела к драматической ситуации, о которой скажу ниже.

Специальный поезд двигался к столице быстро, остановки происходили только для смены паровозов. За окнами были видны разрушенные станционные постройки, сожжённые деревни, разбитые дороги, заброшенные и незасеянные поля. Люди, мелькавшие за окном вагона, в основном женщины, подростки и дети, одеты плохо, худые, измождённые лица. На наш поезд народ не обращал особого внимания, шёл и шёл обычный пассажирский поезд. Население не знало о предстоящем Параде. К вечеру следующего дня эшелон прибыл в Москву. Состав, после маневрирования по путям сортировочных станций, выехал на железнодорожную ветку, идущую от Савёловского вокзала, и остановился для разгрузки на станции Хлебниково возле Клязьминского водохранилища.

То место, куда мы прибыли, наполнило меня большой душевной радостью. Именно в деревню Хлебниково я вместе с матерью приехал из Сибири в 1934 году. Здесь мы встретились с отцом, который закончил строительство первого и второго шлюзов на Беломорско-Балтийском канале, а затем проводил топографическую разбивку трассы нового канала от Хлебникова до Химок.

После окончания строительства канала Москва – Волга в 1937 году для лучших ударников стройки был выделен новый флагманский теплоход «Иосиф Сталин», на котором отец, мать и я проплыли от Северного речного вокзала до первых шлюзов и обратно.

Размещались мы в каюте люкс на второй палубе, в носовой части красивого теплохода. Через большие окна каюты, иначе их не назовёшь, открывался обзор водохранилищ, широкого (85-метрового) канала, гидротехнических сооружений, а также других достопримечательностей.

Отец рассказал о тех особенностях и сложностях строительства, которые появлялись и были на его участке (участок № 2, Химки – Хлебниково).

Он смог воплотить знания инженера-топографа и свои организаторские способности в те материальные памятники, мимо которых мы проплывали, начиная с речного вокзала и кончая шоссейным мостом через Клязьминское водохранилище.

Для меня были и остаются наиболее значимыми следующие сооружения: весь ансамбль Северного речного вокзала, четырёхпутный железнодорожный мост возле Химок, заградительные ворота, уложенные на дне канала, и глубокая выемка (участок канала с самой большой глубиной залегания грунта).

В Хлебникове я два года учился в школе. В этих местах с друзьями ловил рыбу. А в 1940 году, перед уходом в военное училище, купался в последний раз.

Хотелось быстрее всё вспомнить, пройтись по знакомым с детства местам, увидеться с друзьями, потрогать руками все, что встречалось и напоминало довоенную жизнь в этом почти родном крае. Но я был лейтенант, выполнял конкретную задачу, и в любое время обязан быть в строю парадного батальона. С нетерпением ожидал того свободного часа, когда можно будет, отдав честь солдату на проходной, быстро-быстро доехать до Лианозова и встретиться с мамой. А пока нас разместили в помещениях пехотного училища, расположенного на берегу канала Москва – Волга, недалеко от железнодорожной станции. Мне в ту пору было двадцать два года, и после фронтовых передряг и неустройства быта мы почувствовали необычную заботу, свободу и уют, появилось самомнение вседозволенности.

Первые дни пребывания в Москве были омрачены перестрелкой с милиционерами, неумеренным употреблением спиртного, самоволками из казармы, крупными и мелкими нарушениями распорядка дня, различного рода хулиганскими выходками. Однако принятые командованием жёсткие меры всех быстро отрезвили и обеспечили воинский порядок в казарме, на тренировках и в прочих общественных местах. Личное табельное оружие офицеров было изъято, а любой проступок карался немедленным возвращением в свою часть. Было откомандировано значительное число сержантов и в меньшей степени офицеров, но этого оказалось достаточно для установления надлежащего воинского порядка. «Потери» личного состава привели к тому, что батальон остался без запасных на случай отсутствия по каким-либо причинам одного или нескольких человек, уже включённых в списки парадного расчёта.

Сводный полк 1-го Прибалтийского фронта состоял из семи батальонов (всего 1468 человек). Командовал сводным полком и готовил его к Параду Герой Советского Союза генерал-лейтенант А.И. Лопатин. Нашим седьмым сводным парадным батальоном командовал гвардии генерал-майор авиации А.Г. Иванов, командир 11-го истребительного авиационного корпуса Ставки Верховного командования, Герой Советского Союза. Он мне хорошо запомнился ещё весной 1944 года своим мужеством и хладнокровием при аварии его самолёта на аэродроме Берёзы. Тогда, будучи оперативным дежурным (ОД) по полку, после знакомства с генералом, наблюдал его взлёт на американском самолёте – истребителе «Аэрокобра». Рядом с лётным полем были большие пни деревьев, зацепившись за которые цельнометаллический самолёт разрушился полностью. Однако генерал, получив незначительные ранения и ушибы, остался жив и вновь поднялся в воздух на самолёте ведомого, как будто ничего не случилось.

Генерал Иванов часто беседовал с личным составом батальона, а иногда выступал перед строем. Его обращение к нам было чисто воспитательной работой командира, но содержание его речи было всегда интересно слушать. Он часто делился с нами житейскими откровениями и, что называется, учил нас уму-разуму. В своей образной речи нас, молодых офицеров и сержантов, он сравнивал не иначе как с жеребцами, у которых в положенном месте пищат дети. Не скупился на мудрые и полезные советы, наставлял, каким должен быть офицер в его батальоне и что он требует от каждого из нас. Его организаторские способности, хладнокровие, личный пример и красноречие были всегда своевременны и у меня вызывали восхищение.

Теперь с неорганизованной пьянкой и массовыми отлучками из казармы было покончено полностью, но превратить «жеребцов» в «ягнят» за несколько недель не дано было и нашему генералу. А нам было известно, что он, как командир, держал в узде подчинённого ему командира авиадивизии Василия Сталина, мягко говоря, не отличавшегося уважением к воинским уставам и наставлениям.

До самого дня Парада Победы на строевых занятиях в батальоне, как правило, отсутствовало по разным причинам два-три человека. Но наш командир всегда находил выход, и батальонная «коробочка» выглядела полностью укомплектованной, что заметно приводило командующего фронтом генерала Баграмяна в хорошее настроение. «Молодцы лётчики, ни одного отсутствующего», – указывал будущий маршал своему окружению после нашего прохождения. Командующий в конце строевых занятий объявлял благодарность нашему батальону. Но дело обстояло просто: никто не мог заметить на трибуне, что наша «коробочка» просто-напросто не имела целой шеренги. А в шеренге насчитывалось двадцать человек. Так было и на генеральной репетиции при заключительном прохождении нашего 9-го фронтового сводного полка мимо трибун.

Строевая подготовка в составе полка, побатальонно, началась 10 июня и проходила строго по расписанию на довольно широкой Новослободской улице около Савёловского вокзала. В это время всякое движение транспорта и пешеходов на ней прекращалось.

Вскоре всем участникам Парада сшили и подогнали по фигуре новые мундиры из серого трофейного сукна. Они, на мой взгляд, делали все полки и батальоны одинаково серыми, не учитывали российских армейских традиций. По-видимому, исходили из того, что все сводные полки фронтов невозможно разнообразить в разные цветовые гаммы. Только парадные «коробки» моряков отличались своей традиционной чёрной формой. Лично мне парадный мундир не нравился из-за высокого жёсткого воротника и металлических шевронов на рукавах, которые мы назвали «катушками». Кто придумал такую парадную форму, не знаю до сих пор. Одно было ясно, что сшита она была из трофейного сукна, но не толстого, как на шинели. Торжественность нашим мундирам придавали начищенные до блеска жёлтые пуговицы, а главное – многочисленные ордена и медали, украшавшие фронтовиков. Этим вся серость мундиров скрашивалась, утверждалась праздничность наряда.

Во время тренировок, 16 июня 1945 года, участники Парада от имени Президиума Верховного Совета СССР были награждены медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Подписывал удостоверение и вручал её мне генерал Иванов.

Для меня московские дни и ночи пролетали очень быстро. Помимо основных занятий по подготовке к параду, они были заполнены встречами с друзьями, посещением танцев и знакомством с девушками. Надо сказать, что в стране было всеобщее ликование, одержана грандиозная победа в кровопролитной, жесточайшей войне, длившейся целых четыре года. Поэтому все мои встречи были тоже радостными и приятными. Чаще всего я виделся с довоенным другом Мишей Дуловым. Маленький, чистенький домик, в котором он жил вместе с матерью, стоял рядом с нашими казармами. Он мне помог выполнить главный наказ фронтовых товарищей: приобрести и доставить в часть двадцатилитровую банку с медицинским спиртом. К огромной, неподдельной радости сослуживцев, она была привезена в целости и сохранности.

Чем ближе к намеченному торжественному дню, тем больше внимания уделялось нам, как участникам Парада Победы. Кормили нас по улучшенной лётной норме. Мясные блюда готовились, как правило, из парного мяса. Меню было непривычно разнообразным, к тому же сервировка стола была близка к ресторанной. Каждый день обед начинался с фронтовых ста граммов водки. На столе были шоколад, пирожное, папиросы «Казбек», печенье и другие сладости.

Вечером перед участниками Парада выступали московские артисты, но зрителей было мало, концерты не пользовались успехом. Многие офицеры предпочитали проводить свободное время на стороне, по своему плану. Грешен и я, так как не был ни на одном выступлении мастеров эстрады.

Наши главные союзники по антигитлеровской коалиции «не обидели» участников Парада. Например, было приятно получить сюрприз – подарочную посылку от англичан. В моей посылке по тем временам оказалось целое богатство: одеяло, отрез на костюм из бостона, пара отличного шерстяного нательного белья, полотенце, мыло, две банки тушёнки, печенье и множество другой всячины.

Последняя репетиция Парада проходила на Центральном аэродроме. Слаженность и чёткость прохождения мимо трибуны сводных полков, действия сил обеспечения, манипулирование особого батальона с трофейными немецкими знамёнами, игра сводного оркестра – всё это строго и придирчиво оценивалось Маршалом Советского Союза Жуковым Георгием Константиновичем, в то время заместителем Верховного главнокомандующего. На этой репетиции маршал и определил день парада, оценив готовность его участников.

Эта репетиция запомнилась ещё курьёзом для меня. Я довольно близко, что называется, познакомился с Кумиром, тем самым конём белой масти, на котором гарцевал маршал. Произошло это так. Сводные полки после прохождения мимо временной деревянной трибуны, на которой стояли командующие фронтами и генералы, руководившие тренировкой, возвращались на исходные позиции, где можно было даже перекурить. В это время на трибуне шёл разбор репетиции, обсуждались стройность, чёткость прохождения каждого батальона, действия командиров. В один из таких перерывов маршал Жуков и командующий Парадом Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский решили посмотреть на полки с тыла. Объехав строй верхом на своих конях, а это были отличные кавалеристы ещё с Первой мировой войны, они остановились в тылу нашего батальона. На этой генеральной репетиции у нас отсутствовала последняя шеренга. Она была полностью убрана из строя «коробочки» из-за отсутствия в строю двух человек. Поэтому я оказался в крайней, последней шеренге «коробочки».

Лошади маршалов, и принимающего и командующего Парадом, были очень красивыми, специально обученными и подготовленными к исторической миссии. Они не стояли на месте, а, перебирая ногами, постепенно перемещались со своими седоками в мою сторону. Мало того, хотя кони и были строевыми, но они порой взбрыкивали, цокая копытами по бетонным плитам аэродрома, не забывая помахивать своими роскошными хвостами. Конь маршала Жукова, за которым я наблюдал краем глаза (стоим-то мы по команде «Смирно!»), постепенно задом «танцует» ко мне всё ближе и ближе. Я невольно ждал худшего, лошадь взбрыкивает, того и гляди, ударит меня копытом. Этого не случилось, но она всё-таки хвостом несколько раз ударила по моим погонам и фуражке, которая чуть не слетела с головы. В следующее мгновение конь развернулся по команде седока и унёс его. Гора с плеч, всё окончилось для меня благополучно. Однако потом я сожалел, что не оставил сувенира в виде конского волоса, зацепившегося за звёздочку на погоне. Так закончилось моё знакомство с Кумиром, на котором гарцевал победоносный Георгий Жуков.

24 июня 1945 года седьмой батальон сводного парадного полка 1-го Прибалтийского фронта стоял по команде «Вольно» напротив Мавзолея В.И. Ленина. Моросил мелкий, почти незаметный дождь. Неровная брусчатка Красной площади покрывалась влагой и блестела в ожидании торжественного марша полков знаменитых фронтов.

Стрелки часов на Спасской башне приближались к десяти часам. Для проведения Парада всё было готово. Наступило время ожидания.

Для меня, как участника двух военных парадов, всё это было знакомо и привычно. Оставалось время ещё раз посмотреть на стоящих в одном строю людей, реально обеспечивших нашу Великую Победу и благодаря которым состоится долгожданный Парад. Они рядом. Они здесь, как лучшие представители авиационных частей и соединений. Их работа и боевые заслуги оценены количеством орденов на груди и звёзд на погонах. Родина должна их знать и не забывать. Жестокая война высветила этих людей и определила, кто чего стоит. А ещё хочется вспомнить тех, кого здесь нет, но с кем пришлось выполнять боевые задачи или встречаться при их выполнении.

Перед строем батальона, в парадном мундире, украшенном орденами, стоял Герой Советского Союза, гвардии генерал-майор авиации Г.А. Иванов. Он, как всегда, был спокоен, уверен в своих подчинённых и не обращал внимания на довольно громкие разговоры в строю. Это был хороший командир, отличный лётчик и человек невероятного самообладания. Эти его качества подтверждались боевыми успехами 11-го истребительного авиационного корпуса, а также очень запомнившимся эпизодом при непосредственной встрече с генералом на полевом аэродроме Берёзы Смоленской области в апреле 1944 года.

За умелое руководство и боевые успехи авиационного корпуса генерал девять раз был отмечен в благодарственных приказах Верховного главнокомандующего.

Командующий 3-й воздушной армией Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Н.Ф. Папивин был на Параде в шеренге генералов, стоящей перед знаменосцами сводного полка.

Знаменосцы сводного полка 1-го Прибалтийского фронта несли 27 знамён фронтовых соединений и частей, в том числе 4 знамени авиационных дивизий и гвардейского полка. Это были знамёна 5-й гвардейской авиационной истребительной дивизии, 211-й штурмовой авиационной дивизии, 335-й штурмовой авиационной дивизии и 6-го гвардейского Московского штурмового авиационного полка. На знамени этого полка было три боевых ордена: орден Ленина, орден Красного Знамени и орден Суворова.

Сегодня знаменосцем был дважды Герой Советского Союза гвардии майор И.Ф. Павлов, с которым мне приходилось встречаться на аэродромах при совместном базировании нашего 21-го Витебского краснознамённого истребительного авиационного полка и 6-го гвардейского Московского орденоносного штурмового авиационного полка.

И.Ф. Павлов совершил более 230 боевых вылетов. Имел шесть правительственных наград. Своим телосложением Павлов превосходил всех знаменосцев Парада Победы, в том числе и тех, которые несли поверженные нацистские знамёна.

О его героических полётах и смелых атаках войск противника складывались легенды. Я мог бы добавить, что это был скромный, порядочный и очень мужественный человек.

Командиром отделения, в котором я числился рядовым, был полковник Я.А. Курбатов – командир нашей 259-й Городокской истребительной авиационной дивизии. Он стоял в первой шеренге «коробочки», видел то, что не видели другие, и тихо обменивался впечатлениями со своим соседом о тех приготовлениях, которые происходили на гостевых трибунах и трибунах Мавзолея.

Полковник был грамотным лётчиком, умело руководил боевой работой дивизии, но, как мне казалось, мало уделял внимания воспитательной работе в полках. Так, три полка дивизии не были единым, дружным коллективом и, как правило, выполняли боевые задачи самостоятельно. Появлялся полковник в нашем полку реже, чем было бы необходимо. И возможно, поэтому наш полк по чрезвычайным происшествиям занимал ведущее первое место не только в 3-й воздушной армии.

В затылок ко мне, в последней шеренге, стоял симпатичный, совершенно рыжий, с бесцветными ресницами Герой Советского Союза, лётчик-штурмовик, который уже после окончания Парада и начала ливневого дождя был схвачен ликующей толпой и высоко взлетал в воздух около Китайгородской стены.

Ещё в строю стояли знакомые и незнакомые офицеры, старшины и сержанты. Среди хорошо знакомых был лётчик нашего полка старший лейтенант Елистратов и несколько старших техников полков по радио, с которыми мне приходилось встречаться по долгу службы.

Лейтенант Елистратов в 1944 году имел приличный боевой опыт воздушного бойца и разведчика, летая на самолётах Ла-5, и имел несколько личных побед в воздушных боях. Для дальнейшего совершенствования лётного мастерства он был направлен в Высшую школу воздушного боя.

Теорию и практику современных воздушных боёв летчики осваивали на Люберецком аэродроме, около Москвы. Среди курсантов этой школы было много известных впоследствии лётчиков. В их числе был и Василий Сталин.

После успешного окончания учёбы Елистратов получил новый самолёт Ла-5ФН и боевого напарника – ведомого лётчика также на новом самолёте. Эта пара, как только прилетела в полк, сразу активно включилась в боевую работу. Однако вскоре, после нескольких успешных вылетов, в воздушном бою был сбит ведомый. Для Елистратова это была большая трагедия, которую он болезненно и долго переживал.

Мне хорошо запомнился добродушный, любознательный младший лейтенант непривычно высокого для лётчика-истребителя роста. Настолько высокого, что для того, чтобы закрыть фонарь кабины самолёта, ему требовалось наклониться. При малейшей возможности он сдвигал свою «крышу» и нормально располагался в кабине, улучшая круговой обзор.

Сейчас на парадном мундире Елистратова было закреплено четыре боевых ордена и медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Эти медали с номерными удостоверениями были вручены командирами сводных парадных полков и батальонов всем участникам Парада ещё до генеральной репетиции на Центральном аэродроме.

Мои знакомые – старшие техники по радио, стоящие рядом в строю, как правило, имели по два ордена, и здесь они были гарантами успешного прохождения парадного батальона мимо трибун. Помимо того что они были лучшими представителями боевых частей, ответственными за порученное им дело, прошли хорошую строевую выучку в Московском авиационном училище, под руководством генерала Месенджинова и полковника Василькевича.

Видимо, это определило участие многих выпускников этого училища в Параде Победы.

Среди гвардейцев, окружавших меня, были офицеры из 6-го гвардейского Московского орденоносного штурмового авиационного полка. Я их знал по оперативной работе и по совместному базированию на аэродромах Белоруссии и Прибалтики. Они в строю, не было их командира. Вот лишь несколько слов об этом человеке.

Гвардии подполковник К.П. Заклёпа был хороший организатор и воспитатель личного состава, заботливый командир и большой знаток своего дела. Он страстно мечтал вырастить в полку тринадцать Героев Советского Союза, однако реализовать эту мечту ему не удалось из-за больших потерь экипажей на заключительном этапе войны от зенитного огня и истребителей противника. Но этот полк всегда оправдывал звание «гвардейский». Его боевые заслуги были оценены и отмечены в приказах Верховного главнокомандующего четырнадцать раз. Командиром эскадрильи этого полка был наш знаменосец – И.Ф. Павлов.

Наряду с обязанностями, которые успешно выполнял К.П. Заклёпа, как командир полка, он создал свой типаж человека, которому можно было удивляться или завидовать. Во многих отношениях он был оригинален, но пижоном никогда не был.

Первое. Он довольно сильно отличался от знакомых мне лётчиков тем, что имел клиновидную чёрную бороду. И когда в кабине самолёта он застёгивал шлемофон, то его борода оказывалась направленной вперёд, по полёту, и даже касалась приборной доски самолёта, на котором он летал. Поэтому и друзья и враги называли его не иначе как «Борода». Его профиль, когда он не сидел в кабине самолёта, был несколько похож на оригинальную резьбу курительной трубки «под Мефистофиля», с которой никогда не расставался наш помощник командира по ВВС майор Чигирин.

Второе. К.П. Заклёпа, по совершенно непонятным для меня соображениям и причинам, не расставался со своим стеком. Его стек был похож на гибкий ивовый прут около полуметра и, кажется, был расписан затейливым узором. В полёте стек был за голенищем сапога или в унте. На земле – обычно в левой руке. Как использовался, для чего предназначался, где хранился ночью, я не знал.

Мне запомнилась фигура командира в чёрном кожаном реглане, с чёрной бородой и со стеком в левой руке.

Командир 6-го гвардейского ШАП большое внимание уделял надежному прикрытию своих самолётов истребителями сопровождения. Больше всего его беспокоили полёты, когда он лично возглавлял боевые порядки эскадрилий полка, а также свои одиночные вылеты, связанные с разведкой войск противника или разведкой погоды в районе предполагаемых целей. Очень часто в таких полётах участвовали лётчики нашего полка. Я, как связист и оперативный дежурный по полку, достаточно хорошо знал все нюансы переговоров по организации взаимодействия между штурмовиками и истребителями.

С нескрываемым удовольствием в полётах на разведку К.П. Заклёпу сопровождал и прикрывал заместитель командира нашего полка подполковник М.И. Предков. Его ведомым в таких случаях обычно был майор В. Курочкин или капитан Б. Афанасьев.

О поступках, совершённых подполковником Предковым, его способностях, как заводилы и организатора, можно вспоминать много и долго. Однако, чтобы не ошибиться с некоторыми выводами, нужно поднять архивы и приказы командования ВВС, посвящённые этому интересному человеку.

Наиболее выдающиеся события происходили в полку в середине 1944 года, когда Предков организовывал и осуществлял поединок лётчиков нашего полка и немецких лётчиков. Поединок закончился полным господством в воздухе нашей авиации на всём Прибалтийском фронте.

Майор Курочкин к тому времени имел более пятнадцати сбитых самолётов противника. Подтверждением этих побед служила лента фотокинопулемёта, без тщательной проверки работоспособности которого лётчик не вылетал.

Самолёт, управляемый майором Курочкиным, отличался от остальных повышенной резвостью, был послушным исполнителем и преданным другом пилота вплоть до последнего шплинта.

В кабине самолёта В. Курочкин чувствовал себя, как говорят, в своей тарелке, а в воздухе – хозяином неба. В наземных же условиях, особенно в дальних командировках, он был частенько настолько непредсказуем, что лишился всех орденов, заработанных в воздухе.

В отличие от В. Курочкина Б. Афанасьев на земле вёл себя более достойно, а в воздухе осмотрительно, за что и был удостоен звания Героя Советского Союза.

Все попытки немецких лётчиков сбить «Бороду» заканчивались гибелью «Мессершмиттов» и «фоккеров», несмотря на то что немецкое командование рекомендовало и предупреждало своих лётчиков об особой осмотрительности, так как где-то рядом с «Бородой» обязательно должны быть самолёты прикрытия.

Об особом отношении к полётам «Бороды» и самолётов его полка со стороны противника рассказывал бывший командир 1-й эскадрильи нашего полка капитан Бригидин.

Капитан был сбит зенитным огнём, попал в плен, на допросах и в «доверительных» беседах имел возможность узнать о тех «интересах и заботах», которые очень волновали немецкую разведку.

Среди вопросов военно-тактического характера, социально-морального плана, касающихся командного состава частей 3-й воздушной армии, немецкое командование интересовало всё, что было как-то связано с «Бородой». Бригидин удачно бежал из немецкого плена, сравнительно долго и успешно летал в составе групп сопровождения штурмовиков, но был повторно сбит в районе города Витебска весной 1944 года.

Интересная и поучительная встреча произошла между К.П. Заклёпой и Василием Сталиным в небольшом ресторане города Шяуляй.

Закончились кровопролитные бои за овладение укреплённым районом и самим городом. Центральная часть города пострадала незначительно, и поэтому некоторые гостиницы и рестораны уже работали.

В одном из таких ресторанов, расположенном на возвышенной части города Шяуляй, недалеко от кирхи и свежих могил советских воинов, безмятежно пировал Василий Сталин со своими товарищами.

Поведение весёлой компании было настолько безобразным и непредсказуемым, что комендант города вынужден был просить помощи у начальника авиационного гарнизона. В то время им был К.П. Заклёпа, который прибыл на место происшествия в сопровождении взвода автоматчиков. В начале формальных переговоров, которые происходят в таких случаях, Василий, полный весёлого задора и превосходства, произнёс:

– Ты кто?

– Я Заклёпа, – прозвучал ответ человека в чёрном реглане без погон, в авиационной фуражке, с чёрной бородой и стеком.

После некоторой паузы была сказана короткая, многим известная, тирада:

– Заклёпа?! Так я из тебя шплинта сделаю!

Заклёпа, видимо, был готов к такому разговору. Он элегантно, но хлёстко стукнул своим стеком по столу с закусками и бутылками и, нагнувшись к Василию, тихо, но очень членораздельно сказал всё то, что его ожидает, если он и его компания не покинет ресторан.

Полковник капитулировал и согласился со всеми условиями «Бороды». Инцидент был полностью исчерпан, но не забыт.

На Спасской башне часы пробили точно 10 часов.

Из ворот не спеша выехал на белой лошади принимающий Парад – Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Навстречу ему, для рапорта о готовности Парада, на тёмной лошади, со стороны Исторического музея, приближался командующий Парадом – Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский.

Слышен чёткий рапорт командующего Парадом. Начался объезд войск. Прозвучали громкие, раскатистые крики «Ура!». Вскоре они стихли. Это означало завершение ритуала объезда всех участников Парада маршалами.

Светлая, но не чисто белая лошадь маршала, с которой состоялось моё близкое знакомство на генеральной репетиции Парада, была послушна знаменитому всаднику и с видимым удовольствием исполнила свою ответственную роль.

Лошади исполнили свою работу и покинули Красную площадь, а маршал Г.К. Жуков бодро поднялся на трибуну Мавзолея, где стояли известные руководители победившей страны во главе с И.В. Сталиным, и подошел к микрофонам. С большим вниманием и удовлетворением прослушали официальную речь о нашей Великой Победе и отметили хорошую риторику маршала. Большой оркестр исполнил гимн, отгремел, достаточно тихо, артиллерийский салют, и наступила кратковременная тишина.

Слышен нарастающий шум от перестроения многочисленного оркестра, чёткие, чеканные шаги комендантской роты – «линейные» занимают свои места. На гостевых трибунах несмолкаемое ликование почётных зрителей и последние разговоры об ожидаемом Параде.

Теперь самое ответственное и главное. Для этого мы прибыли в Москву и к этому старательно готовились – пройти торжественным маршем мимо трибун по Красной площади. Слышится чёткая команда маршала К.К. Рокоссовского, отработанная и доведённая до государственного стандарта, и её слова, запомнившиеся на всю жизнь. «Парад! Смирно! Побатальонно…»

После команды командира батальона «Шагом марш» батальон чётко «взял ногу» под ритм оркестра и двинулся к Историческому музею. Прозвучала команда «Правое плечо вперёд». Батальон как-то нервно и несуразно разворачивается, теряя равнение в шеренгах (в каждой шеренге 20 человек), и сбивается с ритма марша. Так происходит обычно со всеми парадными «коробочками» при сложном развороте около Исторического музея. И в этом нет ничего необычного и удивительного, так как на тренировках этому уделяется мало внимания.

По завершении манёвра почти каждый «меняет ногу» и подстраивается под ритм марша. Носок сапога «оттягивается», и нога поднимается выше, руки дают отмашку, а глаза косят направо так, чтобы видеть грудь четвёртого человека. Выравнивание и окончательная подготовка к прохождению торжественным маршем занимает расстояние не более чем «на одного линейного».

Сменилась мелодия марша. Звучит марш «Радость победы». Это значит, что на подходе к Мавзолею сводный полк 1-го Прибалтийского фронта. Наш батальон «взял ногу», шеренги выровнялись, и, теперь со скоростью 120 шагов в минуту, он приближается к Мавзолею.

За одного линейного до принимающего Парад следует одновременный поворот голов в сторону трибуны Мавзолея. Для чёткого выполнения этого элемента, как правило, в строю ведётся особый подсчёт – «раз, два, три». Счёт «раз» начинает кто-то из первой шеренги, тот, который всё видит, а заканчивает подсчёт несколько шеренг, да так громко, чтобы счёт всем был слышен при грохоте огромного оркестра. По счёту «три» – энергичный, одновременный поворот головы.

Вот мы подходим к Мавзолею, старательно держим равнение в шеренгах, чувствуя прижатыми к бёдрам руками движение соседей, и, почти автоматически, проходим мимо трибуны.

Когда проходили уже по команде «Вольно» мимо Спасской башни Кремля, поравнялись с храмом Василия Блаженного, нас накрыл необычный ливень. Он утвердил нашу Великую Победу над Германией, смыл накипь военных лет, очистил от ратных грехов и скверны участников Парада и устроил нам настоящее Крещение.

Мы осознали, что являемся сыновьями Великой Родины, обладающей самой сильной армией, обеспеченной кадрами, техникой, разведкой, военной наукой и всем необходимым для поддержания авторитета нашей страны в то сложное послевоенное время.

Эта уверенность, основанная на увиденном в этот исторический день и пережитом особенно на конечном этапе войны, сохранилась у каждого участника Парада Победы на всю оставшуюся жизнь. Весь Парад Победы длился два часа, а готовился почти четыре года самой жестокой войны. Несмотря на дождь, множество восторженных людей встретило нашу колонну в Китайском проезде, теперь Китайгородский проезд. Народ всё время норовил вытащить из плотного строя офицера или сержанта со «Звездой» Героя Советского Союза. Если ликующей толпе это удавалось, то Героя начинали качать, стараясь подбросить в воздухе повыше. Крики радости раздавались со всех сторон. Так случилось и с шедшим за мной рыжим, добродушным капитаном, тоже Героем Советского Союза. Нам пришлось освобождать его из объятий восторженной, разгорячённой и мокрой толпы. Однако стало известно, что несколько человек так и не смогли освободиться из добрых рук москвичей.

В тот праздничный день люди были охвачены счастьем Победы и единства, которые объединяли народ и пробуждали в нём любовь и веру.

Но не всё было гладко даже в такой необычный день. Дождь продолжал поливать нас, теперь уже как из ведра, хотя был довольно тёплым и, нам казалось, даже ласковым. Основные неприятности поджидали нас со стороны огромных окон дома № 7, административного здания, в котором размещались различные наркоматы. Из распахнутых окон на нас бросали букеты цветов, а иногда, совершенно случайно, оттуда падали горшки с цветами. Наверное, работники этих учреждений, выражая свой восторг, неосторожно сталкивали их вниз, на наши головы. Только когда мы выбрались на площадь Ногина (теперь Славянская площадь), опасность осталась позади, а впереди нас ждали хорошо знакомые бортовые автомобили «студебекеры».

Следует заметить, что через двадцать пять лет судьба привела меня в это самое здание. Мне довелось работать в Министерстве радиопромышленности СССР, а затем и в Министерстве промышленности средств связи СССР, где я занимался вопросами радиосвязи в интересах армии и флота.

Основательно промокшие под летним дождём, но довольные, с чувством отлично исполненного долга, мы быстро заняли свои места в бортовых автомашинах и последний раз прощально прокатились по улицам Москвы. Только за городом дождь прекратился. Теперь каждый думал, как лучше провести вечер в гостеприимной столице. Но мечты наши не сбылись, эшелон уже ждал на станции Хлебниково, чтобы отправиться в обратный путь. После обеда мы тронулись на запад. Выезжали без особой радости, так как большинство участников Парада не успели потратить все деньги и приобрести кое-что для себя и своих боевых товарищей, а главное – попрощаться с родными и близкими.

На следующий день наш поезд остановился, без объявления срока отправления, в латышском городе Даугавпилсе. По вагонам распространился слух, что в километре от вокзала продаётся водка. Этого было достаточно, чтобы эшелон практически опустел, а в магазине выстроилась огромная очередь. Водки оказалось много, торговля шла довольно бойко и организованно, желанного напитка хватило всем.

В тот день обед сопровождался солидной выпивкой. Это возлияние тогда можно было оправдать тем, что каждый участник Парада чувствовал незавершённость тех торжеств, в которых лично участвовал, и, наконец, всеобщей Победой, которая позволила всем пассажирам поезда расслабиться. Вскоре хмель ударил в головы, и началось выяснение отношений, сначала между попутчиками, едущими в одном купе, а затем между представителями различных родов войск.

Больше всего прямых оскорблений было высказано в адрес лётчиков. Их обвиняли якобы в завышенной норме питания, в неоправданно большом количестве орденов, плохой работе в воздухе по прикрытию наземных войск от самолётов противника. Припомнили и другие несправедливые обиды, в том числе мелочного характера. Страсти накалились от спиртного, а так как в эшелоне ехали большие «патриоты» различных родов войск, то, естественно, ругань переросла в драку.

Очень хорошо, что военачальники предусмотрительно отобрали у всех оружие в самом начале визита в Москву. Драка хотя и была с использованием сапог и ремней, но не носила трагического характера, как это бывает с оружием.

Понадобилось срочное вмешательство командования. За дело взялись наши опытные генералы, которые утихомирили «пассажиров», а зачинщиков драки изолировали. Генерал-лейтенант Лопатин А.И. и генерал-лейтенант Людников И. И. вынуждены были лично таскать за шиворот наиболее буйных офицеров в пустовавший тогда вагон-холодильник. После того как в него, ставшего своеобразной гауптвахтой, набралось более десятка дебоширов, организованная драка прекратилась.

Начальство, после разбора чрезвычайного происшествия, пригрозило, что его зачинщики предстанут перед судом военного трибунала. Однако, когда эшелон прибыл на конечный пункт в город Кёнигсберг, холодильник оказался пустым. Здесь доброе дело учинили официантки из обслуживающего персонала, которые выпустили из холодильника сначала лётчиков, а затем и других офицеров. Горечь от происшедшего инцидента усилилась ещё и тем, что торжественная встреча на перроне вокзала была отменена, не играл оркестр, не было и построения по случаю окончания этого исторического мероприятия.

Поздно ночью я добрался до своего родного полка, который тогда базировался на аэродроме городка Нойхаузен, в 1946 году получившего название Гурьевск в честь Героя Советского Союза генерал-майора С.С. Гурьева, погибшего в конце войны.

Через месяц после возвращения в свою часть я уехал на учёбу в Ленинградскую военно-воздушную инженерную академию им. Можайского.

Итак, подготовка к Параду велась организованно, интенсивно и требовала от его участников большого напряжения моральных и физических сил. Этот Парад явился смотром боевой мощи государства и его способности одерживать победы не только в тяжёлое военное время, но и в мирное. Очень жалко, что я не смог видеть ни одного хорошего литературного памятника Параду Победы и его участникам, который мог бы позволить трезво оценить цену Победы через заслуги и судьбы тех воинов, которые были в строю на Красной площади. Для укрепления государства Российского необходимо сохранить в исторической памяти народа события, которым не суждено повториться, но которые ещё сохранились в памяти участников Парада Победы и в гранитной брусчатке главной площади страны. Вечная им слава!

Наша изнурительная строевая подготовка была оправданна. Как объявил командир, «батальон прошёл на Параде Победы на положительную оценку». Участники Парада Победы достойно выдержали экзамен перед Родиной. Однако оценка прохождения на Параде Победы 7-го батальона, данная сотрудниками коменданта Москвы, была не совсем лестной. «Отмечено плохое равнение в шеренгах, сбивание с ноги и нечёткий поворот головы при отсутствии должного строевого шага». Такая оценка подтверждается, по моему мнению, ещё и тем, что в кадрах кинохроники, которые демонстрировались на широком экране, отсутствует батальон авиаторов. Иная оценка дана в приказе Верховного главнокомандующего И.В. Сталина от 26.06.1945.

«Парад войск действующей армии… показал хорошую организованность, слаженность и строевую выучку всех войск, участвующих в Параде. Объявляю благодарность участникам Парада Победы».

В воспоминаниях даны чисто субъективные оценки, однако они могут позволить сохранить в памяти людей события, которым больше не суждено повториться и которые могут быть использованы для патриотического воспитания подрастающего поколения.

Разъехавшись по своим местам базирования, участники Парада Победы долгое время находились под впечатлением торжественного Парада и тёплого приёма в столице.

Хотели мы или нет, но ветер славы овеял своим дыханием каждого участника Парада Победы и сохранил в его душе воспоминания теперь давно минувших лет и дней, связанных с величайшими потерями и победами.

Две встречи с генералом Г.А. Ивановым

Эти случайные встречи создали тот образ офицера и человека, которым я мог восхищаться и даже в чём-то подражать.

Была капризная весна 1944 года. На нашем фронте было относительное затишье. Немцы умело обороняли Витебский выступ, а наши войска, не имея достаточных сил для большого наступления, вели боевые операции местного значения. Обеим воюющим сторонам было очень важно знать о ближайших намерениях противника. Для этого была необходима хорошая разведка. Авиационный полк, в котором я служил, занимался исключительно разведкой в интересах 1-го Прибалтийского фронта. Велась непрерывная разведка железнодорожных станций, перегонов между станциями, автомобильных дорог, соединяющих витебский кулак с тылами немецких войск. Лётчики полка, несмотря на очень переменчивую, плохую весеннюю погоду, совершали по два-три вылета в день на разведку.

Вылеты были успешными, боевых потерь не было. Из-за весенней распутицы многие аэродромы 3-й воздушной армии, кроме нашего, не могли обеспечить полёты самолётов. В тот памятный день погода была не для полётов. Аэродром был закрыт низкими тучами, которые извергали ветер и снежные заряды, закрывающие всякую видимость. Порывы ветра были настолько сильными, что в железной печке, сделанной из бочки, вспыхивали дрова, а пламя вырывалось в помещение командного пункта (КП), где в этот день я выполнял обязанности оперативного дежурного (ОД). При очередном порыве ветра со снегом небольшая дверь открылась, и в неё уверенно вошёл человек в чёрном реглане и в авиационной фуражке.

Спокойное, хорошо выбритое, с тонкими, даже красивыми чертами лицо мне было незнакомо. Он снял фуражку, отряхнул с неё снег и как-то спокойно произнёс:

– Генерал Иванов.

Потом достал удостоверение, а я убедился, что генерал-майор авиации Г.А. Иванов является командиром 11-го истребительного авиационного корпуса Ставки ВГК. Он пригладил слегка вьющиеся тёмные волосы, внимательно посмотрел на посыльную и попросил соединить его с командиром батальона авиационного обслуживания (БАО). Из краткого телефонного разговора я понял, что генерал хочет узнать более подробно об условиях возможного базирования на аэродроме Берёзы одной из подчинённых ему дивизий.

Через несколько минут за ним приехала автомашина, и он уехал в штаб батальона. Я понял, как он здесь оказался, когда посмотрел через запотевшее стекло маленького окошечка на взлётно-посадочную полосу (ВПП). Там стояли знакомые мне только по картинкам два американских самолёта типа «Аэрокобра».

После этого я, как оперативный дежурный, обязан был доложить в дивизию, что на аэродром приземлились два самолёта 11-го ИАК. Дежурный по дивизии меня обругал и сказал, что в такую погоду никто не летает, и он не знает такого соединения. Мне оставалось только ждать, что будет дальше.

Примерно через полчаса подъехала автомашина, и генерал, переговорив о чём-то со своим ведомым, забрался в кабину самолёта и закрыл дверцу. Хотя погода оставалась плохой, а порывы ветра даже усилились, два самолёта вырулили на старт и были готовы покинуть аэродром.

Взлетали парой. Первым-правым взлетал генерал, ведомый-левый отставал от ведущего метров на сорок. Когда самолёт ведущего почти набрал взлётную скорость, он по какой-то причине отклонился вправо и начал цепляться за пни, оставшиеся от деревьев, которые раньше росли рядом со взлётной полосой. Первые же столкновения отбросили самолёт ещё правее, где началось его полное разрушение. Сначала были сломаны стойки шасси, а затем завершилось разрушение центроплана и фюзеляжа. Удары были настолько сильными, что оголились погнутые лонжероны и вылетели дверцы кабины лётчика. Самолёт неестественно поднял хвост, полураскрытый парашют оказался на земле, а погнутые лопасти винта упёрлись в землю.

На этом агония боевой машины прекратилась. Совершенно разбитый самолёт застыл в мёртвой позе. Самым невероятным для меня было не то, что лётчик оказался живым, а то, как он отреагировал на случившееся. Генерал не спеша, с исключительным хладнокровием вылез из обломков самолёта, отряхнулся и пошёл, обходя пни, навстречу ведомому. Ведомый вовремя успел прекратить взлёт, подрулил к погибшему самолёту и вылез из кабины. Он был крепкого телосложения, но не такой хладнокровный, как его командир. Борясь с переживаниями, охватившими его, он расстегнул молнию на канадской лётной куртке и открыл грудь, украшенную «Золотой звездой».

Генерал, не оборачиваясь и не глядя на разбитый самолёт, очень спокойно, как будто ничего не случилось, подошёл к взволнованному ведомому, что-то ему сказал, подогнал лямки чужого парашюта и залез в кабину. Он сразу запустил мотор, а после прогазовки начал разбег и взлёт уже с середины ВПП. На очень малой высоте его самолёт сделал крутой разворот и, пролетая над местом аварии, покачал крыльями.

Таков был Г.А. Иванов.

С разбитого самолёта «Белл» Р-39д «Аэрокобра» была снята радиостанция SCR-274N и поставлена на самолёт Ла-5ФН заместителя командира нашего полка подполковника Предкова. Эта радиостанция сыграла важную роль в руководстве воздушными боями при последней попытке немцев перехватить господство в воздухе летом 1944 года.

Лётное мастерство, умелое руководство, хорошая организация полётов в то время обеспечили нашу победу в воздухе над Прибалтикой. Тогда только за один день наш 21-й ИАП сбил 15 самолётов противника, потеряв всего лишь один самолёт.

Американская радиостанция SCR-274N была значительно мощнее наших самолётных радиостанций и соответствовала всем требованиям по подавлению побочных и внеполосных излучений, для чего имела в своём составе большой отдельный антенный блок. Назначение этого блока с дополнительными контурами в цепи антенны долгое время оставалось загадкой для радиоспециалистов. Только после изучения вопросов электромагнитной совместимости (ЭМС) стало очевидно наше отставание в этой области радиотехники.

Связь лётчиков, летающих на «Аэрокобрах», была настолько надёжной и качественной, что наши правила радиообмена не улучшали, а ухудшали взаимодействие экипажей в полёте. Поэтому лётчики таких самолётов вели переговоры примерно так:

– Витя, видишь справа белое облако?

– Вижу.

– Там два «фоккера».

– Вася, идём на перехват.

– Тебя понял.

Так общались лётчики генерала Иванова, получившие задание на свободную охоту на нашем участке фронта.

Вторая памятная встреча с генералом произошла, когда он командовал 7-м батальоном 9-го сводного полка на Параде Победы, а я был рядовым этого батальона. К этому времени генерал возмужал, стал ещё более находчивым, решительным и волевым командиром. За личную отвагу и умелое руководство истребительным авиационным корпусом он был удостоен звания Героя Советского Союза. Можно напомнить, что в его подчинении была 3-я гвардейская орденоносная авиационная дивизия В.И. Сталина.

За боевые успехи при освобождении Родины соединение генерал-майора авиации Г.А. Иванова было девять раз отмечено в благодарственных приказах Верховного главнокомандующего.

Первая ночь нашего сводного батальона в Подмосковье ознаменовалась самоволками, выпивкой, драками с милицией и применением личного оружия. Необходимо напомнить, что батальон был укомплектован лучшими представителями авиационных частей и соединений, отличившимися в боях и имеющими звания от сержанта до полковника.

В ту ночь много лётчиков, и особенно стрелков-ради-стов, было задержано комендатурой города Москвы, однако утром по приказу свыше все они были освобождены. Командиру батальона предстояло срочно навести воинский порядок. Началось с построения. Парадный батальон был построен по отделениям, и командир приступил к воспитательной работе. Он выступил с очень доходчивой, зажигательной речью, разъяснив, кто мы есть, кого мы представляем и что нас послали на Красную площадь погибшие герои, отдавшие свою жизнь во имя Родины.

Говорил он с душевным подъёмом, очень аргументированно, с умелым использованием богатого русского языка. Его доводы и требования как командира нами быстро усваивались и запоминались. Заканчивал генерал своё выступление примерно так:

– Герои! Победители! – Матерная тирада. – Вы победили сильнейшего врага! Теперь я требую, чтобы вы победили свои дурные привычки, свою похоть и были достойными сыновьями народа-победителя! Жеребцы!!! – Матерная тирада. – У вас в яйцах пищат дети! Ваши дети будут гордиться, если вы победоносно пройдёте по Красной площади и красиво топнете своими копытами. Личное оружие сдать немедленно! Через час представить мне на утверждение график дежурных и дневальных!!! Кто не может или не хочет выполнять мои требования – пишите рапорта! За любые нарушения буду отправлять с позором в свои части!

С этого момента в батальоне выполнялись все требования командира и воцарился уставной порядок.

Генерал Г.А. Иванов жил в Москве, но часто приезжал в Хлебниково на трофейном «хорьхе» из автопарка самого Геринга в сопровождении генералов и симпатичных дам. Частенько перед своей компанией он демонстрировал незаурядный атлетизм, а на турнике вертел многооборотное гимнастическое солнце.

Его находчивость и смелость при принятии решений были подтверждены теми действиями, которые совершил наш командир во время генеральной репетиции на Центральном аэродроме.

Батальон готовился к торжественному маршу мимо трибуны, на которой находились командующие фронтами и маршалы, ответственные за подготовку Парада. В последний момент выяснилось, что в нашем строю отсутствуют два или три человека. Командир принимает решение: убрать полностью последнюю шеренгу. Таким образом, в нашей коробочке осталось только девять шеренг, но зато в каждой шеренге, как положено, было по двадцать человек. Никто из стоящих на трибуне не обратил внимания на смелое решение нашего командира. Зато я оказался в последней шеренге и по этой причине имел короткое знакомство с Кумиром – лошадью маршала Г.К. Жукова

После прохождения мимо трибуны батальона командующий фронтом генерал армии И.Х. Баграмян заметил:

– На этот раз у лётчиков полный порядок. Молодцы!

Наряду с заботами по строевой подготовке батальона наш командир уделял много внимания размещению, отдыху, питанию участников Парада. Он был патриотом и защитником интересов авиаторов в любых сложных и конфликтных ситуациях. Подтверждением этого может быть пример из реальных событий тех дней.

На следующий день после Парада наш железнодорожный состав остановился на станции Даугавпилс. В этом городе пассажиры литерного поезда смогли истратить деньги на покупку неограниченного количества водки, которая, как обычно, послужила источником больших неприятностей. Ссоры в основном были вызваны результатами оценки подвыпившими представителями некоторых родов войск качества и количества закусок у авиаторов. В дальнейшем появились претензии не только по калорийности пайка, но и по качеству работы на передовой, а также к незаслуженным наградам и почестям. Так как в вагонах и в каждом купе были размещены представители различных родов войск, то взаимные оскорбления переросли в драку с использованием ремней и сапог. Хорошо, что было отобрано личное оружие! Решительные действия командующих армиями и корпусами позволили своевременно прекратить позорную драку. Наиболее активных пьяных дебоширов генералы лично таскали за шиворот в рефрижератор, где раньше были продукты для личного состава сводного полка. Таким образом, в холодном вагоне оказалось более пятнадцати человек, из них около половины составляли лётчики. Убедившись в этом, генерал Г.А. Иванов принял решение: не допустить позора и не запятнать честь лётчиков.

С этой целью он провёл ряд необходимых мероприятий, в том числе с официантками, которые имели доступ в вагон-рефрижератор. Официантки смогли освободить лётчиков из холодного вагона при кратковременных остановках паровоза для набора воды. В результате продуманных действий генерала на конечной остановке Кёнигсберг никто из лётчиков не попал в военную комендатуру, а сама операция осталась нераскрытой.

После окончания войны Г.А. Иванов был начальником Управления боевой подготовки истребительной авиации ВВС. С марта 1947 года имел воинское звание генерал-лейтенанта авиации и служебную должность генерал-инспектора истребительной авиации Вооружённых сил СССР.

Принимал активное участие по внедрению и освоению новых реактивных самолётов в войсках. Лично возглавлял группу реактивных истребителей Як-15 на авиационных парадах.

Погиб при исполнении служебных обязанностей на трофейном реактивном истребителе, с двигателем ЖРД, «Мессершмитт Me-163». Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве (05.06.1907-09.06.1947).

Награждён орденами: Ленина, Красного Знамени (трижды), Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды (трижды).

Мне неизвестна личная жизнь генерала, его служебные характеристики и многие другие подробности армейской жизни, но даже скудные наблюдения позволяют сделать вывод о выдающихся заслугах и способностях человека, командира и лётчика. Он обладал лучшими чертами сталинского сокола.

Послевоенные годы

Вскоре после моего возвращения из Москвы с Парада Победы в полк пришёл приказ об откомандировании меня на учёбу в Ленинградскую краснознамённую военно-воздушную инженерную академию имени А.Ф. Можайского. Прибывающие на учёбу абитуриенты размещались в помещениях дореволюционного юнкерского училища по улице Красного Курсанта. Высокие арочные потолки больших коридоров, толстые кирпичные стены, забитые фанерой окна, тусклое освещение создавали гнетущее настроение и дискомфорт, которые не способствовали желанию офицеров-фронтовиков учиться в таких условиях.

В своём дневнике я записал:

«Сентябрь 1945 г.

В казарме холод, очень неуютно и бегают страшные крысы, которые едят не только всё съестное, но даже ремни и сапоги. Некоторые слушатели нашей роты спят в противогазах, накрываясь вторым матрасом. Возможно, крысы уничтожили все человеческие конечности, которые во время блокады хранились в подвалах госпиталя, а сейчас, потеряв всякую осторожность и гонимые голодом, бегают по громадным коридорам в непрерывном поиске пищи. По ночам дневальные вынуждены применять оружие».

Я же в то время предпочёл ночевать в квартире моих родственников Беловых. Спал я на сундуке в комнате, которая, в отличие от соседней, не была повреждена немецким снарядом.

«10 сентября 1945 г.

Сдаю зачёты на подготовительный курс. Офицеров много, подавляющее большинство – фронтовики.

Встретил чемпиона краснознамённого Балтийского флота по борьбе самбо Илью Латышева. Думаю заняться тренировками. В казарме по ночам ходят большущие крысы-людоеды.

13 сентября 1945 г.

По русскому получил трояк. Это отлично, так как очень многие схватили кол. Вчера смотрел кинокартину «В старом Чикаго». Было много переживаний. Отвёл там душу. Замечательно!

19 сентября 1945 г.

Живу, как подобает настоящему офицеру. Этому способствует воспитательная работа, которая проводится с нами… Много чести, мало денег. А пока я лучшего не желаю.

Вчера был день позора для русского офицера. Имел «честь» вместе с пленными фрицами разгружать лес с парохода. Мне было обидно и за себя, и за моих товарищей-офицеров. Побеждённые работали всего восемь часов, а победители, то есть мы, – десять, да ещё добирались пешком от причала до трамвая усталые и голодные. Немцев же кормили на причале, а увозили на машинах. Переживал я это тяжело. Не умеем мы себя уважать! Среди слушателей, разгружавших лес, был сын маршала Н.А. Булганина. Он доложил об унижении офицеров, видимо, кому нужно. Был снят с должности заместитель начальника академии по тылу, а также было запрещено посылать офицеров в гарнизонные караулы в качестве часовых.

20 сентября 1945 г.

Писем нет. Когда много сплю, обязательно во сне приходит школьная подружка Сима. Неужели суждено? Знакомая Наташа говорит, что я избалованный и самоуверенный. Насчёт избалованности – как сказать, а второе – да. Закончилась война, и у меня началась полоса везения. Влюбляюсь я во многих, кажется, люблю одну, но ясно, что всё это ещё детские забавы. Сегодня пойду искать одну таинственную незнакомку и найду. А для этого убегу со строевых занятий».

Подобных записей, относящихся к концу 1945 года, в моём дневнике сохранилось достаточное количество. Я был молодым, здоровым и не совсем глупым человеком. Художественные фильмы, особенно трофейные, тревожили нас в то время музыкой, красотой молодых артисток, чего так не хватало в военное лихолетье, и нам хотелось встретить девушку своей мечты. С двумя подружками я имел постоянную переписку.

Милая, доверчивая и преданная девочка Ванда писала из Каунаса: «Любленький! Пока я буду жить, так у меня будет жить Вадим». Моя школьная подружка Сима писала мне: «Ты имеешь полную свободу, моё чувство не должно тебе мешать в устройстве личного счастья, оно тебя ни к чему не обязывает. Своё сердце я спрячу в валенок».

Учёба на подготовительном курсе была организована хорошо. Учёба меня захватила и интересовала. В учебной программе был русский язык и литература, которые вели ленинградки высокой культуры. Хотя в классах было холодно, сидели в шинелях, чернила замерзали. К концу учёбы на подготовительном курсе диктанты я писал уже на четвёрку. Все экзамены я сдал на положительные оценки и был зачислен слушателем на первый курс радиотехнического факультета.

Многие офицеры, особенно лётчики, не выдержали экзаменов и были отчислены в свои части. Отчисление слушателей происходило и в процессе учёбы, не считаясь с фронтовыми заслугами, в том числе и за нарушение дисциплины.

Воинская служба была привычной: дежурства, наряды, гарнизонные караулы. Мы охраняли самолёты, склады горюче-смазочных материалов и другие важные объекты. На посту в ясные, морозные ночи можно было наблюдать в ленинградском небе северное сияние. Оно появлялось постепенно, по мере того как темнел небосвод и угасал свет большого города. Было красиво и интересно. На небосводе начиналась буйная игра света. Калейдоскоп оттенков, полутонов, вспышек. Световые рисунки, постоянно меняющие очертания, и цветоощущения, не похожие друг на друга, таинственно исчезают и появляются. Можно непрерывно смотреть и удивляться, как всё это происходит и почему световая картина не утомляет, кажется живой и вечной. Но начинает светать, пропадает таинственное свечение. Остаётся только в памяти эта красота природы.

12 ноября 1945 года на танцах во Дворце культуры на Васильевском острове познакомился с Валей Кузнецовой, доброй, с лучезарными глазками, доверчивой девушкой. Вновь откроем дневник.

«30 ноября 1945 г.

Был у Вали. Она мне всё больше и больше нравится. Особенно мне нравится, как она садится в трамвай. Целеустремлённость, боевитость, чувство большой ответственности и лёгкость исполнения задуманного.

11 декабря 1945 г.

Подал рапорт на разрешение жениться на Кузнецовой Валентине Николаевне. Прошла юность! Теперь моя дорогая Валя – мой лучший друг. Нет, я не ошибся, что протянул руку дружбы… Сейчас порвал свои дурацкие записи, пожалуй, закончу и эту. Под Новый год состоится свадьба, а в субботу 14-го мы будем законными супругами. Вай! Вай! Вай!»

Наша свадьба с Валентиной была отмечена в кругу её семьи. На свадебном столе был спирт (подарок соседа), винегрет, картошка, мясо и ещё что-то. Всего было достаточно, чтобы у нас было хорошее настроение…

Моими подарками Валентине в первые месяцы совместной жизни были: коньки, лыжи, резиновые боты, капроновые чулки и прочая мелочь. Мне были куплены лыжи и фотоаппарат ФЭД. Кто-то из сослуживцев подарил самолётный радиоприёмник УС-П, который я модернизировал, и он очень долго нам служил. Ещё я купил на семейное счастье семь слоников.

У меня же впереди были новые планы и заботы, зрелый возраст, любимая жена и служба в армии. Моя учёба в военной академии и учёба Валентины в Ленинградском университете шли согласно хорошо продуманным программам. Было множество нужных и не очень нужных, как нам тогда казалось, предметов, которые необходимо было изучать и сдавать по ним зачёты и экзамены. Однако с учёбой мы справлялись и ещё имели время для скромных развлечений: кино, театр, музеи, гости. Чаще всего мы посещали Театр комедии, Мариинский театр и кинотеатры на Невском проспекте.

На каникулах мне доводилось охотиться на Карельском перешейке. Тогда моим лучшим другом и учителем на охоте оказался Рольф. Это был пёс из породы финских лаек. Меня он научил, как правильно подходить к выводкам тетёрок, где прятаться и ждать зайца, которого он будет гнать. Предупреждал о появлении крупных животных и незнакомых людей, а также очень ругался, возможно матом, когда я мазал из своей новой двустволки. Он успешно находил в норах барсуков и лисиц, а на деревьях белок и рябчиков. Если он был голоден, то ходил на охоту и добывал себе еду самостоятельно. В таких случаях его морда была в шерсти зайца или в перьях тетёрок, а живот был невероятно раздутый. Когда он чувствовал свою вину за обжорство, то приносил к порогу дома хозяина тетёрок, которых он ловко ловил рано утром в высокой траве. При моём удачном выстреле он всегда находил подранков и приносил их к моим ногам.

В те времена, как говорят, мы жили на подножном корме: супы из тетёрок, уха из рыбы, пирожки из барсука, яйца от кур, молоко от козы, грибы и ягоды из леса, а также был очень вкусный лосось особой засолки.

Главным для нас, слушателей академии, была учёба, которая, на мой взгляд, была перегружена многими предметами, которые не развивали инженерное мышление, мало соприкасались с радиотехникой и требовали зубрёжки. Не все преподаватели могли увязать теорию с практикой и заострить внимание слушателей на актуальных проблемах развития науки. Содержание и даже текст некоторых лекций повторялся из года в год.

Меня больше привлекала и интересовала практическая сторона изучаемого предмета, а постулаты, теоремы и алгоритмы высшей математики усваивались хуже, в результате чего я получил первую двойку. Это совпало с получением в тот же день очередного звания – старшего лейтенанта. Конечно, эту первую и последнюю двойку я пересдал и был допущен к освоению новых предметов, в том числе сопромата и курса теории машин и механизмов. Этот курс не зря слушатели называли ТММ – тут моя могила.

Дома по вечерам я собирал радиосхемы и пытался усовершенствовать различные радиоприёмники. Занимался фотографией, читал литературу по охоте и рыбалке.

Наше 22-е учебное отделение (шестнадцать человек) было дружным и не выделялось чем-то особенным. Различий по национальному признаку не было, а дружеские отношения начали складываться уже на втором курсе. По некоторым предметам было большое количество лабораторных работ, выполнение которых требовало много времени. По основным предметам радиоинженерного курса у меня были повышенные оценки.

Через тридцать лет после окончания академии наши преподаватели отметят, что первый послевоенный курс слушателей был самым любознательным, самым трудолюбивым и самым честным.

Один раз я был на большом тетеревином току. Была ранняя весна. К моему приезду на пригорке в старом окопе было оборудовано укрытие, которое позволяло, не пугая птиц, наблюдать за токовищем красавцев-косачей. Ещё в темноте, чтобы не спугнуть предстоящее зрелище, я занял этот окоп. Тетерева уже облюбовали площадки для танцев и, распустив крылья и хвосты, чуфыкая, рисовали крыльями на снегу замысловатые узоры. Они ругались между собой и не обращали никакого внимания на прилетающих тетёрок и на меня. Тетёрки спокойно любовались пением и танцами кавалеров, расхаживали по брустверу окопа и были совсем близко от меня. Я выжидал, когда будет светло и можно будет прицельно стрелять. Но когда я уже был готов стрелять, оказалось, что птицы как-то таинственно и незаметно исчезли. Мне было стыдно как охотнику, однако я остался благодарен чудесному представлению, память о котором сохранилась. Нечто подобное я испытал при ночной охоте на диких уток, когда они плавали вокруг лодки и плескались на расстоянии вытянутой руки. А когда рассвело и можно было стрелять, уток уже не было.

Заканчивалась учёба в академии. Валентина уже защитила в университете дипломную работу по теме «Северная война» и устроилась работать научным сотрудником в архив Октябрьской революции при МВД СССР, который находился на Литейном проспекте.

После окончания академии меня распределили в Центральную научно-экспериментальную базу Военно-воздушных сил (ЦНЭБ ВВС), в подмосковный город Люберцы.

Я представился начальнику отдела майору Никодиму Петровичу Ивашкевичу. Главным направлением нашей работы на этой базе являлось технико-методическое обеспечение строевых частей ВВС в освоении новой реактивной авиационной техники.

Побеседовав со мною, он задал неожиданный для меня вопрос:

– Вы играть в волейбол умеете?

Я ответил положительно, хотя реально играл только перед войной с любителями этой игры.

– Тогда готовьтесь к игре.

Я сообразил, что отдел участвует в соревнованиях на первенство части. Мы вышли на волейбольную площадку, опробовали мяч и решили, что у меня есть реакция на мяч. Игра началась. Я удачно пасовал мячи нападающему Илье Вульману, а он их забивал команде отдела спецоборудования. Игра была интересной, наша команда одержала победу. После игры меня сразу представили коллективу отдела, и я познакомился с офицерами В. Неустроевым, В. Сергеевым, С. Васнецовым и другими сотрудниками отдела и лаборатории.

Уже значительно позже Илья Данилович Вульман, а потом Сергей Сергеевич Суханов научили меня пасовать первым темпом и использовать приём «крест» для успешного преодоления блокирования противника. Эта спортивная игра у нас считалась самой увлекательной, и поэтому час физкультуры, предусмотренный армейским распорядком дня, мы всегда проводили на своей волейбольной площадке. В волейбольной команде я играл до конца службы в Люберцах, то есть до 1970 года.

Первое время мы с женой Валентиной жили у моей мамы в Лианозове. Поездка на работу в Люберцы была довольно утомительной и занимала около двух часов. Поэтому мы с Валентиной сняли комнатушку в Люберцах, рядом с тогдашним аэродромом. Зимой наша комнатка оказалась настолько холодной, что хозяин нас пожалел и уступил комнату с печкой в своей половине дома. Здесь я по вечерам и даже ночью собирал из различных радиодеталей телевизор с экраном двадцать три сантиметра. В то время в продаже были телевизоры со значительно меньшим экраном. Мне удалось его собрать, и мы с большим удовольствием смотрели московские телевизионные программы.

Валентина, имея университетский диплом, стала работать научным сотрудником в Историческим музее на Красной площади в Москве. Иногда она приезжала поздно, и я её встречал на станции Ухтомская, предварительно протопив дома капризную печку, которая дымила и не поддавалась жене-истопнице, хотя она не была белоручкой.

Мой тесть, капитан 1-го ранга Николай Африканович, подарил нам девятьсот рублей. Мы купили на эти деньги свою первую автомашину «Москвич-401». На ней мы объехали практически всё Подмосковье, отдыхали и рыбачили на реках Северке, Рузе, Ялме, Оке и в других памятных местах, на чудесной природе. В отпуск ездили в Крым и на Кавказ. Спасибо тестю и нашему «москвичу»!

В работе я не был революционером и торопыгой, мне больше нравилось, когда сложные проблемы или вопросы решались как бы сами по себе, без авралов и скоропалительных мероприятий. Я не спеша продумывал свои решения, они, как правило, были удачными. Мне присвоили очередное звание инженер-майора, назначили ведущим инженером по актуальной и сложной научно-исследовательской работе: «Автомат кнопочной перестройки радиокомпаса АРК-5». Радиокомпас – это основное средство навигации самолётов. Он определяет курсовые углы приводных радиостанций и позволяет осуществлять стандартный заход самолёта на посадку. Результаты работы оказались настолько положительными, что меня вызвал к себе главком ВВС Главный маршал авиации К.А. Вершинин, который выразил мне благодарность. В конце беседы пообещал помочь реализовать результаты моей работы, сказав, что «лично будет отрывать головы тем, кто станет тормозить дооснащение самолётов разработанной аппаратурой». Это была, как я понял позднее, высшая похвала за нашу работу и гарантия её успешного завершения.

По тем временам (это был 1953 год, холодная война была в разгаре) его заявление для меня не было странным, когда звучали нотки высочайшей требовательности и ответственности за порученное дело.

После выполнения этой работы я почувствовал уважение со стороны сотрудников Главного штаба ВВС и лётного института имени Чкалова, а также укрепился мой авторитет среди офицеров нашей организации. Я стал членом научно-технического совета, моя фотография попала в книгу почёта. Мы с женой получили небольшую комнату в самом престижном доме гарнизона.

Работы, выполняемые в ЦНЭБ ВВС, были направлены на обеспечение надёжной эксплуатации авиационной техники и повышение боеготовности строевых частей, осваивающих новые реактивные самолёты МиГ-15, Ил-28, Ту-16, Як-25, а также на продление технического ресурса самолётов.

Большую роль в организации работ базы сыграли в своё время генерал-полковник Марков, генерал-лейтенант Винокуров, генерал-полковник Кобликов, полковник Сигов и некоторые другие руководящие работники военной авиации.

В связи с появлением более сложной авиационной техники была изменена структура организации обслуживания самолётов и постоянно совершенствовались методы контроля самолётов перед полётом. В строевых частях появились инженеры по видам оборудования самолётов и технико-эксплуатационные части, оснащенные стендовыми комплектами бортового оборудования самолётов и контрольно-измерительной аппаратурой.

Первая НИР

После окончания академии, естественно, мне запомнилось моё участие в первой для меня научно-исследовательской работе.

В конце 40-х годов военно-воздушные силы страны начали получать и осваивать новые реактивные самолёты. В воздушных армиях появились реактивные истребители МиГ-15, которые не уступали по боевым характеристикам иностранным самолётам, но были оснащены несколько устаревшим радиооборудованием. Это радиооборудование в некоторых случаях отрицательно влияло на безопасность полётов реактивных истребителей. Так, основным радионавигационным прибором лётчика-истребителя был радиокомпас АРК-5, который имел ручное управление настройкой приёмника через длинный гибкий валик, что затрудняло лётчику перестройку радиокомпаса с одной радиостанции на другую. В результате создавались предпосылки к неудачному заходу на посадку, потере ориентировки и вынужденному катапультированию. По этим причинам в частях участились случаи аварий и катастроф самолётов МиГ-15.

С целью упрощения и надёжного захода на посадку было принято решение по исключению ручной перестройки радиокомпаса. Для этого на самолётах был установлен переключатель «Дальняя – Ближняя», а приводные радиостанции на аэродромах работали на сопряжённых частотах разных диапазонов радиокомпаса. Однако при этом назрела острая необходимость иметь радиокомпас с системой кнопочного управления.

Разработка нового радиокомпаса (АРК-10) была поручена Министерству радиопромышленности СССР и её конструкторскому бюро, возглавляемому Пестряковым.

С доработкой радиокомпаса всё было гораздо сложнее. Паровозом, который потащил вперёд весь процесс доработки радиокомпаса, оказались аварии самолётов и рационализаторские предложения людей, заинтересованных в надёжной навигации и в безопасности полётов. Таких предложений было много. Они рассматривались в управлениях Главного штаба ВВС и, как правило, направлялись в Центральную научно-экспериментальную базу ВВС, начальником которой в то время был генерал-полковник авиации И.В. Марков.

На основе предложений, в том числе и от штурманской службы ВВС, в отделе, где я начинал службу инженером, была открыта НИР по созданию автомата кнопочной перестройки радиокомпаса АРК-5.

На первом этапе к работе были подключены многие инженеры ОКБ нашей базы, и первоначальный замысел был воплощён в чертежах. Над конструкцией отдельных узлов работали: Н.М. Миненко, А.Ф. Васильев, К.Г. Герман, Н.А. Базовкин и другие опытные инженеры-конструкторы.

Общее руководство и связь с Главным штабом ВВС осуществлял начальник отдела Н.П. Ивашкевич. Ведущим инженером по НИР был назначен автор воспоминаний – инженер-капитан В.П. Мальцев, недавний выпускник академии. Это была моя первая большая и сложная научно-исследовательская работа, которая включала в себя как инженерный поиск оптимальных решений, так и экспериментальные исследования различных вариантов схем и устройств для надёжной фиксации ротора блока конденсаторов приёмника радиокомпаса.

К этому времени я ещё не имел опыта выполнения подобных работ и не располагал необходимой информацией о том, где и как искать решения проблем, возникающих в ходе выполнения НИР. Утверждённый календарный план работ не предусматривал поиска и знакомства с технической информацией, необходимой для выбора оптимального решения. Поэтому многие проблемы, а их было немало, приходилось додумывать как на рабочем месте, так и дома – в ночное полудремотное время и даже во сне.

Стараниями многих участников наконец появился долгожданный макет автомата, созданный на основе наиболее реального предложения штурманской службы ВВС. Это было устройство, состоящее из электрического двигателя, блока электромагнитных реле и барабана с шестью фиксирующими кольцами. Барабан закреплялся на оси ротора переменных конденсаторов и фиксировался в момент настройки заострённым концом якоря реле. Электродвигатель вращал гибкий валик, а реле фиксировали положение ротора конденсатора. Барабан для облегчения имел сложную конфигурацию и требовал повышенной точности изготовления.

Уже после первых испытаний макета стало ясно, что качество изготовления деталей и узлов было неудовлетворительное, а надёжность и точность настройки приёмника не соответствовали даже заниженным техническим требованиям.

Начальник базы генерал Марков при плановом обходе подразделений постоянно интересовался ходом работ по теме, а на производственных совещаниях жёстко требовал повышения качества работы по изготовлению автомата. Особое внимание он обращал на барабан, который не соответствовал требованиям технической документации. Только к весне 1953 года после ручной доводки автомат стал работоспособным.

Доработанный радиокомпас с автоматом кнопочной перестройки был смонтирован на специальном стенде и с успехом неоднократно демонстрировался на выставках изобретателей и рационализаторов, а также на научно-технической конференции ВВС, где был сделан доклад о возможности доработки радиокомпаса АРК-5 на кнопочное управление. Интерес к кнопочному управлению радиокомпасом возрастал по мере того, как росли требования по безопасности полётов самолётов.

Я, как ведущий инженер по теме, достаточно хорошо видел недостатки макета и несовершенство его конструкции. Это заставляло искать новые конструктивные решения и проверять возможность их реализации в лабораторных условиях.

Большую помощь в совершенствовании узлов автомата оказали механики лаборатории, которые проводили сложные экспериментальные замеры расстройки приёмника в зависимости от различных факторов внешнего воздействия. Важным результатом замеров оказался вывод, что при длине гибкого валика менее пятидесяти сантиметров можно создать фиксирующее устройство ротора конденсаторов вне приёмного блока радиокомпаса АРК-5.

К концу работ по теме были решены следующие проблемы:

найден способ замедления скорости вращения электродвигателя, следовательно, и гибкого валика на конечном этапе настройки. Это достигалось «старт-стопным» режимом работы управляющих реле и электродвигателя;

разработан метод фиксации ротора переменных конденсаторов (его оси) не по одному, а по двум признакам настройки (рецепторам) – грубо и точно.

В результате двух первых находок или открытий появилась возможность включать автомат непосредственно в разрыв гибкого валика без доработки блоков радиокомпаса.

После составления отчёта и доклада командованию было решено продолжить работу по актуальной тематике. Генерал Марков с целью ускорения открытия новой НИР переговорил с некоторыми начальниками, а я ездил согласовывать вопросы материально-технического обеспечения новой работы. Так я познакомился с Главным штабом ВВС, финансовым управлением и управлением заказов.

В управлении заказов, которое в то время размещалось в переулке Хользунова, я встретился с известным Героем Советского Союза генералом С.А. Данилиным. Генерал принял меня в небольшой, полутёмной комнате с очень ограниченным количеством стульев. Выглядел он уставшим и чем-то озабоченным. Меня он встретил приветливо, проявил интерес и осведомлённость при разговоре о новой НИР и путях её реализации. Заметил, что практическая реализация работы будет связана с большими трудностями. И ещё он сказал, что, по его мнению, все недостатки, выявленные на самолётах в процессе их эксплуатации, должны устраняться промышленностью и что он в самое ближайшее время поинтересуется ходом разработки нового радиокомпаса в Министерстве радиопромышленности. В заключение нашей деловой беседы он пообещал необходимую поддержку новой НИР и даже помощь при материально-техническом обеспечении работ.

Между прочим, а может быть, специально он интересно рассказал о некоторых своих переживаниях и трудностях, которые были у него при полётах на самолёте АНТ-25, навигационное оборудование которого было гораздо примитивнее современного. Тогда он летал в составе известного экипажа М.М. Громова в качестве штурмана и инженера в очень сложных метеорологических условиях.

После согласования со всеми исполнителями календарно-методического плана работы, составления материально-технической заявки и проведения некоторых других мероприятий можно было непосредственно приступать к выполнению данной НИР-762/6.

Вопросы внепланового получения со складов ВВС комплектующих изделий и деталей для создания нового образца во многом решались заместителем начальника базы полковником М.Ф. Рошалем, который был всегда предприимчивым и доводил начатое дело до конца. Моё знакомство с Михаилом Филипповичем произошло немного раньше, когда я в составе партийной комиссии по письму некой недоброжелательницы оценивал правомерность строительства личной дачи при наличии казённой квартиры. Так как я высказался, что иметь две пары сапог никогда не плохо, то эта мысль послужила началом наших деловых уважительных отношений, в дальнейшем переросших во что-то большее.

Вспоминается, как он умело, через начальника тыла ВВС, доставал всего несколько штук электролитических конденсаторов нужных номиналов, отсутствие которых задерживало создание и испытание автомата. На этот раз качество изготовления узлов автомата и их сборка в лабораториях базы были достаточно хорошими, что позволило успешно закончить лабораторные испытания нового образца автомата.

Все узлы автомата размещались в отдельном блоке небольших размеров, который включался в разрыв гибкого валика и соединялся проводами с пультом кнопочного управления и со щитком управления радиокомпасом. Блок автомата свободно размещался на самолёте МиГ-15 в месте, удобном для наземного технического обслуживания (над оружейным лафетом), а также не требовал никакой доработки, как конструкции самолёта, так и радиокомпаса АРК-5.

Лабораторные испытания показали, что точность фиксированной настройки автомата и повторных перестроек при воздействии различных внешних факторов (вибрация, температура, стрельба из пушек, влажность и др.) обеспечивали надёжную радиосвязь. Расстройка приёмника радиокомпаса не превышала 1 кГц.

За ходом работ по созданию нового образца автомата, кроме генерала И.В. Маркова, следил новый начальник ЦНЭБ ВВС – генерал-лейтенант А.В. Винокуров, а также его заместитель по науке – полковник П.Г. Сигов.

Я постоянно чувствовал их интерес к результатам научно-исследовательской работы, помощь в ускорении создания автомата и также заботу о моих личных интересах. Однако ни в коем случае нельзя принижать в этих вопросах роль моего непосредственного начальника – подполковника Н.П. Ивашкевича. После успешных лабораторных испытаний автомата он вместе с радиокомпасом и источником электропитания был установлен на переносном стенде и отправлен в Главный штаб ВВС. Там с работой автомата кнопочной перестройки в обязательном порядке были ознакомлены все офицеры управлений и служб, в том числе и руководящий состав штаба.

Все, кто наблюдал за работой автомата, высказывали своё одобрение, и поэтому новых полезных советов или рекомендаций мы не получили. Лётчики и штурманы с пониманием нажимали на кнопки пульта управления, закреплённого на стенде, следили внимательно за скоростью перестройки радиокомпаса и за курсовыми углами радиостанций. Скорость и чёткость работы автомата вызывали удовлетворение лётного состава и одобрение высоких начальников.

Было полной неожиданностью, что итоги успешной демонстрации подвёл сам главнокомандующий ВВС. Он приказал разработчикам автомата незамедлительно явиться к нему на приём. В назначенный день у кабинета главкома авиации меня и Никодима Петровича Ивашкевича встретил порученец Главного маршала авиации К.А. Вершинина и провёл нас в большой кабинет. Он что-то сказал маршалу, поднявшемуся к нам навстречу. Доклада не было, не было и рукопожатий. Маршал был уже в том возрасте, когда на лице появляются морщины. Но всё же он был похож на командующего 4-й воздушной армией, когда в ноябре 1942 года, на Кавказе, в Ахали-Афоне он подписывал приказ о назначении меня старшим техником по радио 502-го штурмового авиаполка и присвоении звания старшего сержанта.

После нескольких вопросов, на которые очень удачно отвечал Никодим Петрович, и делового разговора маршал пожелал нам успехов и пожал руки.

Вскоре после посещения главкома прошла команда испытательному Институту имени Чкалова на проведение в сжатые сроки государственных испытаний автомата кнопочной перестройки радиокомпаса АРК-5.

Все понимали, что для успешных испытаний были нужны опытные образцы автомата, изготовленные на солидной производственной базе. Такой базой могло быть отлаженное производство института ЦНИИ-108 (Московский институт радиосвязи), директором которого в то время был инженер-адмирал А.И. Берг. Он всегда отличался прогрессивными взглядами и академической глубиной своих знаний, был ведущим закопёрщиком новых направлений работ в стране в области радиолокации, надёжности, кибернетики и теории вероятностей. А так как он был ещё заместителем министра обороны СССР, то смог выделить на изготовление двух образцов автоматов по чертежам ЦНЭБ ВВС два миллиона рублей. Нужно отметить важную работу управления заказов ВВС и особенно полковника М.М. Райчева, удачно оформившего через Акселя Ивановича Берга столь важный заказ. В институте Минобороны была доработана вся наша техническая документация под промышленные ГОСТы и были изготовлены два автомата, предназначенные для всесторонних испытаний.

Для окончательной оценки нового автомата радиокомпаса и возможности запуска его в серию необходимо было провести государственные и войсковые испытания. Если организация и проведение государственных испытаний были прерогативой ГНИКИ, то войсковые испытания взялся организовать командующий истребительной авиацией ПВО страны генерал-лейтенант авиации Мачин Михаил Григорьевич, с которым я встречался в штабе ПВО на Фрунзенской набережной.

Все завершающие работы по испытаниям автомата были так хорошо организованы соответствующими командирами и начальниками, что задержек или больших сложностей при согласовании программ удалось избежать.

Согласование размещения блоков автомата на самолёте МиГ-15 прошло также удачно, что позволило уже по согласованной с ОКБ конструктора Микояна документации установить автоматы на двух самолётах. Один самолёт предназначался для лётных государственных испытаний, другой – для войсковых.

Для своевременных консультаций и оказания технической помощи при испытаниях автомата командование ЦНЭБ ВВС выделяло самолёты, которыми меня незамедлительно доставляли на аэродромы, где проводились испытания. Чаще всего я летал на аэродром Чкаловский и аэродром Севастлейка, расположенный около города Мурома.

В ГНИКИ на аэродром Чкаловский я летал на самолёте Як-12 с подполковником Г.Н. Урвачёвым, а затем с очень странным лётчиком. Он был похож на извозчика начала XX века, был несколько забывчивым, не уважал диспетчерскую службу и не всегда соблюдал правила полётов. Видимо, по этим причинам на огромном поле аэродрома Чкаловский наш самолёт садился поперёк взлётно-посадочной полосы, иногда рулил навстречу взлетающим самолётам или оказывался в грязи за пределами бетонированного покрытия аэродрома. Лётчик за такие проделки получал нагоняй, но наши полёты продолжались и благополучно закончились после завершения государственных испытаний. Долетали мы с нашего Люберецкого аэродрома до Чкаловскою примерно за двадцать минут.

На самолёте Ан-2 мне пришлось летать несколько раз в лётный центр истребительной авиации ПВО (Севастлейка) с тем же подполковником Г.Н. Урвачёвым. Это был хороший человек, лётчик и командир. Его сын Виктор в 2012 году написал замечательную книгу «На перехват!». Во время войны в Корее в начале 50-х годов (по непроверенным данным) он командовал полком и лично сбил несколько американских «Сейбров», за что, уже на земле, за ним охотились наёмные убийцы. Он получил несколько ножевых ран, лежал в госпитале, и ему разрешили летать только на транспортных самолётах.

Полёты на аэродром Севастлейка были интересными, так как их маршрут проходил на малой высоте над озёрами, реками и болотами Мещеры, а также над муромскими лесами. Кроме того, лётчик был общительным собеседником и хорошим рассказчиком. Он подробно рассказал, как и почему наши лётчики после воздушного боя в Корее возвращались на свой аэродром в Китае не по радиокомпасу, а ориентируясь по руслам рек. Этим он лишний раз подтверждал актуальность нашей разработки – кнопочной перестройки радиокомпаса самолёта-истребителя.

Наиболее существенное происшествие, связанное с полётами, случилось на нашем люберецком аэродроме, когда бригада специалистов во главе с подполковником Н.М. Миненко возвращалась домой с аэродрома Чкаловский, где устанавливала блок автомата на самолёт Ил-28, выделенный для государственных испытаний радиостанции помех ТП-1 и ТП-2, а я участвовал в их испытаниях.

Мой рабочий день, проведённый в лабораториях института, закончился, и в условленное время на аэродроме нас поджидал самолёт Си-47 с экипажем во главе со старшим лейтенантом Агамаловым. С хорошим настроением я и бригада Миненко разместились на металлических сиденьях самолёта и полетели в Люберцы. Уже через несколько минут прямо по маршруту заходим на посадку. Промелькнула улица Кирова и дом № 7, где меня уже ждала жена. Самолёт мягко коснулся земли и, не снижая скорость, устремился к лесному массиву. Первым препятствием оказалась глубокая канава, в которой напрочь были оторваны шасси. Толчок оказался такой силы, что пассажиры покатились кувырком и разными частями тела опробовали прочность перегородки, отделяющей их от кабины лётчиков. Затем последовало несколько ударов о стволы больших сосен, которые сильно повредили обе плоскости, и самолёт оказался на брюхе в капонире, оставшемся ещё со времён войны. Капонир, на наше счастье, защитил от повреждений бензобаки и этим предупредил возгорание бензина.

Первым из кабины стремительно выскочил штурман майор П.Г. Кудинов. Он рывком открыл дверь фюзеляжа и оказался в зарослях малины. За ним повыскакивали все остальные. Пассажиры получили различной степени ушибы, а я отделался лёгким испугом и сломанным пополам козырьком форменной фуражки. Случайной свидетельницей нашей неудачной посадки оказалась моя жена, но она не придала этому событию особого значения.

Комиссия, расследовавшая нашу аварию, установила: произошло резкое изменение направления ветра перед посадкой, диспетчер не успел выдать команду на «перенос старта», лётный экипаж проявил беспечность и невнимательность.

Государственные испытания автомата радиокомпаса прошли успешно. Акт о пригодности автомата к эксплуатации на самолётах МиГ-15 был утверждён заместителем главнокомандующего ВВС по вооружению.

У меня остались самые добрые воспоминания о тех офицерах и специалистах, которые выполняли работы по программе государственных испытаний, как в воздухе, так и в лабораториях. С такими ведущими инженерами, как В.В. Сомик и В.И. Мурашкевич, я остался навсегда в близких, приятельских отношениях. Перед моим уходом в отставку эти полковники служили в Главном штабе ВВС.

Войсковые испытания автомата кнопочной перестройки радиокомпаса проводились в лётном центре истребительной авиации ПВО страны (аэродром Севастлейка). Командующий истребительной авиацией ПВО лично принимал участие в лётных испытаниях автомата и был заинтересован в их досрочном завершении. По непроверенным данным, кажется уже значительно позже, он погиб на самолёте, где был установлен наш автомат, а после его гибели командующим истребительной авиацией ПВО стал маршал авиации Е.Я.Савицкий, отец Светланы Савицкой, дважды совершившей полёты на космических кораблях и дважды – на орбитальной станции в 1982 и 1984 годах.

Войсковые испытания прошли успешно и в короткие сроки, как я считаю, в основном благодаря энергичной работе инженера по радио этого лётного центра. Там же, в Севастлейке, я познакомился с выводами и заключением акта по войсковым испытаниям и отметил грамотные формулировки, а также оформление самого акта с большим художественным вкусом, в кожаном тиснёном переплёте.

Я был в хорошем настроении, доволен результатами испытаний, но нужно было думать о возвращении домой. Неожиданно я узнал, что в Москву на Центральный аэродром летит самолёт Ли-2 с молодыми лётчиками, сдавшими зачёты по освоению нового истребителя Су-7Б. Без проволочек меня включили в состав пассажиров, и я спокойно ожидал скорого вылета. Была тёплая, солнечная, очень приятная погода. Лётный день закончился, все самолёты стояли на своих стоянках, двигатели не работали. Наступила первозданная тишина, нарушаемая только щебетанием птиц. Ничто не предвещало изменения погоды. Самолёт взлетел в штатном режиме.

Минут через пятнадцать впереди по курсу появился грозовой фронт. Экипаж решил обойти его стороной, но чем больше мы отклонялись от курса, тем темнее становился горизонт, а грозовые тучи надвигались на самолёт со всех сторон. Вскоре, возможно, мы попали в эпицентр урагана. Самолёт стало бросать во все стороны, обшивка фюзеляжа трещала вдоль стрингеров, по заклёпкам. Концы плоскостей хаотично изгибались и вибрировали. Моторы работали неровно, с надрывом и каким-то визгом. В отсеке радиста от антенных вводов и по обшивке фюзеляжа проскакивали голубоватые искры. Стрелки указателей радиокомпаса резко отклонялись от курса и подтверждали наличие мощного электрического поля. Дверь в кабину экипажа из-за деформации фюзеляжа не закрывалась, а болталась и ударялась синхронно с хаотической болтанкой самолёта. Тёмные грозовые тучи вынудили командира снизиться до минимальной высоты. Рядом, прямо под нами, зловеще раскачивались верхушки больших сосен. Некоторые деревья не выдерживали напора урагана и были выдернуты из земли с корнем. Грозовые разряды сливались в сплошной грохот, потоки дождя снижали видимость до сотни метров.

Экипаж самолёта и пассажиры были в стрессовом состоянии. Молодые лётчики переживали полёт очень эмоционально, были не на шутку перепуганы и, что меня очень удивило, были охвачены каким-то стадным, животным страхом.

Стихия, которая так внезапно разбушевалась, так же внезапно успокоилась. Видимость улучшалась, и прямо по курсу заблестела покрытая большими лужами посадочная полоса аэродрома, заполненного до отказа хорошо знакомыми бомбардировщиками Ил-28. Это был аэродром Чка-ловский, а самолёты предназначались для воздушного парада в честь Дня авиации 18 августа 1954 года.

Наш самолёт буквально плюхнулся в большую лужу. Командир выключил моторы и, даже не срулив с посадочной полосы, потерял сознание.

Так как у меня был временный пропуск в лётный институт, то я прошел спокойно обе проходные, сел на электричку и благополучно добрался до дома. Однако этот полёт со всеми подробностями уже несколько раз повторялся в моих кошмарных снах.

После утверждения отчёта по НИР 762/6 наша работа считалась реализованной, но для ВВС дооснащение всего парка истребителей МиГ-15 автоматами кнопочной перестройки радиокомпасов только начиналось.

По результатам испытаний было принято решение, что необходимо заказать большую серию автоматов в Министерстве радиопромышленности. Однако министерство не приняло заказ к реализации и всячески затягивало переговоры. Возможно, надеялось на скорое завершение разработки нового радиокомпаса АРК-10.

Такое положение дел очень беспокоило разработчиков автомата и побудило их обратиться непосредственно к первому секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущёву. Было написано письмо, в котором подробно излагалось состояние вопроса, давались предложения по скорейшему изготовлению и внедрению автомата в эксплуатацию. Над письмом работали и его подписали Н.П. Ивашкевич, Н.М. Миненко и В.П. Мальцев. Традиция жаловаться на начальство восходила к сталинскому времени.

Наше письмо было своевременно рассмотрено в аппарате ЦК КПСС, где были чётко сформулированы поручения Министерству радиопромышленности СССР по практической реализации наших предложений. По поручению ЦК в министерстве было подготовлено и проведено расширенное совещание, на котором присутствовали ответственные представители всех заинтересованных министерств и предприятий, в том числе и от нашей части.

Совещание прошло сумбурно – каждый энергично отстаивал свою позицию и мнение. Ругали конструктора радиокомпасов Пестрякова, который своевременно не смог решить проблемы кнопочной перестройки канала радиоприёма и затянул сроки новых разработок. Совещание определило срок окончания работ по созданию нового радиокомпаса АРК-10, а практическая реализация проблем эксплуатации радиокомпаса АРК-5 на самолётах МиГ-15 была поручена 9-му Главному управлению Минрадиопрома. Представителем ЦК КПСС был сделан прозрачный намёк на сокращение вооружения в ближайшее время, в том числе и самолётов МиГ-15.

Готовил и проводил совещание заместитель министра радиопромышленности Г.И. Казанцев, которому подчинялось 9-е управление. Он обладал зычным, громким голосом, способностью быстро решать острые проблемы и, что примечательно, выражать свои мысли только матерными словами.

Действительно, вскоре появилось решение о значительном сокращении армии, в соответствии с которым почти все истребители МиГ-15 были утилизированы, а лётные части расформированы. Так печально закончилась моя первая актуальная научно-исследовательская работа.

В практическом плане она послужила толчком для быстрейшего завершения работ по созданию и внедрению в эксплуатацию на самолётах-истребителях нового радиокомпаса АРК-10. Технология перестройки, с использованием метода «грубо и точно», предложенная нами, теперь используется во многих радиоприёмных устройствах.

Был приобретён большой опыт по совместной работе с различными научно-исследовательскими и испытательными организациями, штабами и строевыми частями ВВС, который повышал авторитет ЦНЭБ ВВС и квалификацию её сотрудников в области проектирования, испытаний и внедрения новой техники в строевые части ВВС.

Самым значимым событием в моей работе на первом этапе службы в Люберцах оказалась встреча с членом ЦК КПСС, Главным маршалом авиации К.А. Вершининым. Он лично оценил результаты моей первой НИР, с виртуозным использованием ненормативной лексики, крепко пожал руку на прощание и обещал поддержку работам по повышению боеготовности и надёжности боевых самолётов.

Постоянно укреплялся и расширялся наш отдел. Кроме создания автомата кнопочной перестройки радиокомпаса, я разрабатывал технические условия на монтаж и проверку радиооборудования на самолёте Ли-2, разрабатывал эксплуатационную документацию.

Сложная ситуация сложилась при устранении радио-девиации (коррекция положения поворотной рамочной антенны) и проверке работы радиокомпасов в полёте. Мне впервые пришлось устранять девиацию радиокомпаса на самолёте, который успешно долетел до Северного полюса. Попадал я и в сложные условия при отладке в полёте радиокомпасов на самолёте Ли-2. Через несколько минут после взлёта с нашего аэродрома самолёт попал в снежные облака, которые вызвали мощные электростатические разряды, нарушившие работу аппаратуры.

Мне приходилось выполнять ряд других исследовательских работ, количество которых увеличивалось по мере появления в частях ВВС образцов новой техники. Первый радиолокатор дальнего обнаружения на самолёте-перехватчике Як-25 требовал при контроле такого мощного электропитания, что при включении наземных электромоторов в литовском городе Шяуляй, где на аэродроме базировались эти самолёты, останавливались трамваи. Были и другие проблемы при освоении новой авиационной техники, с которыми мы успешно справлялись. Я не один раз с благодарностью вспоминал нашу ленинградскую академию и свой богатый фронтовой опыт радиомеханика.

Этот период моей работы происходил после XX съезда КПСС и доклада Н.С. Хрущёва. Он «успешно» развенчал культ Сталина, ближайшим соратником которого был многие годы, подложив мину замедленного действия под всю советскую национальную политику. В то время нам, рядовым коммунистам, было трудно представить губительные последствия политики Хрущёва. Можно однозначно утверждать, что после любых «революционных решений» возникают малопредсказуемые явления, как правило отрицательные для общества.

Лично у меня была возможность убедиться, как на доклад Хрущёва реагировал народ Грузии. На военный аэродром Вазиани (недалеко от Тбилиси) я прибыл в командировку на нашем транспортном самолёте. В Тбилиси я должен был посетить штаб воздушной армии, а на самолетостроительном заводе получить чертежи крепления некоторых блоков радиоэлектронного оборудования самолёта МиГ-21. Погода стояла пасмурная, тихая. Я доехал на автобусе до центра города. Громких и обычно шумных грузинских разговоров на улицах и в автобусе не было. Люди были чем-то озабочены. Обратил внимание на характерный ремонт трамвайных путей, когда русские женщины таскают и укладывают рельсы, а грузины в рабочих робах наблюдают за тяжёлой работой со стороны. Посмотрел на мост через мутную и грязную реку Куру. На площади возле памятника Сталину собралась большая толпа людей с транспарантами, а с высокого пьедестала что-то выкрикивали энергичные грузины. На красивой, широкой улице Руставели было спокойно, прохожих было мало.

На следующий день, уже с небольшим чемоданчиком, я заехал на завод, отметил командировку и пешком пошёл на вокзал. Обычно во дворах и на улочках был слышен громкий разговор грузин, армян, какие-то споры, а иногда песни. Сегодня было пасмурно и тихо. Шёл я не спеша, был спокоен, хотя в штабе армии меня серьёзно предупредили, что в городе происходят непредсказуемые события. У памятника Сталину уже не было такого большого скопления народа, как вчера, зато из дворов на узких улочках появлялись отдельные группы демонстрантов с транспарантами. Эти группы объединялись, но ненадолго, так как появлялся милиционер, стоящий на танке, который своими энергичными действиями загонял эти группы обратно во дворы, куда танк проехать не мог. Один грузин мне объяснил, что люди выдвинули десять требований, которые сейчас предъявляются грузинскому правительству. Главным требованием было: «выход из состава СССР и присоединение к Китаю». Требование это появилось как результат выступления Хрущёва и приезда в Грузию китайского маршала Чжу-Де, в то время главнокомандующего армией Китая.

По дороге на вокзал почти на каждой улице наблюдал толпы людей и милиционеров на танках. На вокзале были русские солдаты с автоматами. Говорили, что они не пустили в город делегацию, которая приехала из Гори, и даже стреляли. Солдаты действительно были возбуждены.

Вскоре к перрону подъехал состав с замызганными вагонами Москва – Тбилиси, у которых были разбиты многие окна.

Моя нижняя полка оказалась в купе, где окно было целым, а в купе уже сидело три грузина. Один был в форме КГБ, капитан, и двое – в гражданской одежде. Прежде всего они завесили окно одеялом и сказали:

– Так будет лучше. Возможны провокации. Нужно привыкать.

Потом достали бутылку коньяка и сушкели, а капитан сказал, обращаясь ко мне:

– Дорога длинная. Возможно, майор согласится с нами выпить и поговорить?

Запомнились некоторые суждения моих попутчиков. Толковали о том, что в Грузии будет нарушено единство. Будут выступления, митинги, аресты. Политика Хрущёва позволит «обиженным» народам начать кровную месть против русских. Горячились и подчёркивали, что можно было осудить деятельность Сталина по многим направлениям, но уничтожать авторитет вождя никак нельзя. Заключили они своё выступление весьма мрачно:

– Это решение, возможно, будет началом политического, а потом и экономического распада Союза. Поживём, посмотрим…

Наш односторонний разговор продолжался до города Гагры, куда мои попутчики выписали командировочные, чтобы не быть в Тбилиси в это смутное время. Судя по количеству сошедших в Гаграх пассажиров, можно было удивляться, что таких «командировочных» было слишком много.

Следующий этап моей работы – командировка на край света, на Сахалин. Поставлена задача по проверке технического состояния радиоэлектронного оборудования самолётов слепой посадки, а также радиолокационных бомбардировочных прицелов.

В августе 1957 года наша научно-экспериментальная база получила статус научного института. В результате организационно-структурных преобразований я получил должность заместителя начальника отдела. Сослуживцы и подчинённые офицеры ко мне относились нормально, и мы совместно решали многие проблемы выбора основных направлений научных работ. Я совместно с ведущими инженерами отдела постепенно решал проблемы по изысканию методов и средств автоматического контроля радиоэлектронного оборудования самолётов. В этом направлении работ наш отдел оказался впереди многих других институтов и авиационных КБ. Нами было получено авторское свидетельство на изобретение «Система централизованного автоматизированного контроля летательных аппаратов».

Командование ВВС поручало мне выполнять некоторые сложные и ответственные работы. Например: выяснить причину отказа радиовысотомера РВ-2 на самолёте В.М. Молотова, тогдашнего министра иностранных дел.

Кроме работ по НИР, я участвовал в составе государственных и ведомственных комиссий по приёму новых самолётов, в расследовании лётных происшествий, в том числе пришлось оценивать состояние аппаратуры самолёта, на котором погиб Ю.А. Гагарин.

Международная обстановка того времени и задачи, поставленные перед ВВС, требовали совершенствования авиационной техники, повышения её боеготовности и надёжности. В большую серию был запущен новый фронтовой истребитель МиГ-21. На этом самолёте мы участвовали в разработке и внедрении автоматизированной системы контроля технического состояния самолёта – САК-76.

Вскоре началось большое сокращение сотрудников нашего института. Так как я уже имел тридцатитрёхлетнюю вместе с фронтовыми выслугу, то решил уволиться из армии. По роду своей работы я имел широкий круг общения с руководством ряда организаций в Москве. Мне предложили работу в научно-техническом совете Министерства радиопромышленности СССР. Учёным секретарём НТС был Михаил Михайлович Райчев, который меня хорошо знал по работе. Так я стал чиновником в союзном министерстве.

В моей служебной практике особое место занимало исследование проблемы приёма телевизионного сигнала на летящем самолёте в отдалённых точках нашей необъятной страны. Решение на проведение этого исследования принималось на уровне тогдашнего министра обороны маршала А.А. Гречко с участием министра радиопромышленности В.Д. Калмыкова и командующего ВВС Главного маршала авиации К.А. Вершинина.

Возникает вопрос: в чём актуальность и необходимость траты государственных средств на то, чтобы была возможность смотреть телевизионные передачи в самолёте, например, тем же министром Гречко? Нам, участникам этой работы, объяснили. Мол, Андрей Анатольевич, друг генсека Брежнева, страстно увлекается хоккеем и желает во время своих служебных перелётов по стране не пропускать триумфальные победные встречи наших легендарных хоккеистов Харламова, Старшинова, Юрзинова, Рагулина и других звёзд, громивших до того непобедимых канадских и американских хоккеистов. Однако такое объяснение не что иное, как легенда прикрытия по обеспечению министра обороны дополнительным каналом связи, к имеющимся на борту самолёта, чтобы надёжнее держать связь с Верховным главнокомандующим и с Генеральным штабом в условиях непрекращающейся холодной войны.

Была поставлена и быстро началась научно-исследовательская работа в Московском научно-исследовательском телевизионном институте, что расположен на Гольяновской улице. На самолёте ИЛ-18 установили десять телевизоров «Юность-2» и два телевизора «Огонёк», которые работали со штатными самолётными антеннами. Для оценки качества приёма при полетах над просторами страны была предусмотрена приёмная комиссия и определён маршрут полёта. На борту самолёта летело 26 радиоспециалистов, а маршрут полёта предусматривал посадки самолёта в Москве, Астрахани, Караганде, Красноярске, Иркутске, Чите, Магадане, Якутске, Норильске.

18 апреля 1967 года я был срочно вызван в Главный штаб ВВС, где явился к полковнику А.Г. Леонтовичу, главному инженеру по радиоэлектронному оборудованию ВВС. Он повёл меня в кабинет главного инженера ВВС генерал-полковника авиации Л.Н. Кобликова. Генерал с улыбкой рассказал предысторию вопроса, красочно обрисовал желание маршала и закончил тем, что самолёт Ил-18 и комиссия ждут меня как председателя на подмосковном аэродроме Чкаловский. Я был настолько удивлён новизной порученной мне задачи, что не сообразил подробно расспросить высокое начальство, как обеспечено выполнение организационной стороны полёта, узнать маршрут и уточнить функции председателя комиссии. Никакого письменного распоряжения командования не было. Не было у меня и времени для подготовки к полёту. В конце беседы генерал меня несколько успокоил тем, что сказал:

– Соответствующие указания кем нужно и кому нужно будут даны.

Спешно надо было получить командировочное предписание, собрать чемоданчик и своевременно появиться у самолёта. В этом, как обычно, мне помогла жена, которая и доставила меня на нашем «москвиче» на аэродром Чкаловский. У самолёта толпились люди, ждали председателя, то есть меня. В точно назначенное время наш самолёт взлетел и взял курс на Астрахань. Только в полёте я узнал конкретный состав комиссии (всего было 26 человек), цели комиссии, руководителем которой я оказался, и наш необычный маршрут полёта – по периметру огромной страны.

Я устроился в мягком, удобном кресле около телевизора «Юность-2», переключал московские программы и наблюдал за стабильностью и качеством изображения на экране. Позже я узнал от В.А. Шаршавина, бывшего заместителя министра, который руководил разработкой этой марки, основой которой был телевизор фирмы «Сони». Рассказывая об этом, Василий Андреевич заключил: «Соня не получилась, а получилась Машка». Это было горькое признание безнадёжного отставания нашей электронной промышленности. Однако это был достаточно надёжный переносной телевизор с хорошей чувствительностью.

Примерно через час полёта, когда на экране появилась программа Волгоградского телецентра, у меня уже сложилось довольно полное представление о возможностях просмотра телевизионных программ на самолётах. Этому способствовало то, что я защитил в академии диплом по телевизионной тематике, был знаком со многими работами в этой области. Кроме того, я самостоятельно собрал из подручных материалов и деталей телевизор, который прилично работал до покупки телевизора «Темп».

Не вдаваясь в организационные и технические проблемы, мне было ясно, что на самолёте необходима следящая телевизионная антенна и полная информация о частотах и программах телевизионных центров, расположенных по маршруту полёта. Хорошо бы организовать спутниковое телевещание. В нашем полёте на экранах всех телевизоров изображение было неустойчивым, наблюдалось резкое изменение мощности сигнала, интерференция сигналов и другие помехи, которые не позволяли больше нескольких минут наблюдать нормально желаемую программу.

Руководитель НИР М. Харони убеждал меня, что второй подобный полёт уже запланирован в Африку, пройдёт более успешно, и только тогда можно будет сделать окончательный вывод. Однако заключение и выводы по лётным испытаниям, подписанные мной и утверждённые главным инженером ВВС, противоречили пожеланиям исполнителей этой работы, и подобные полёты прекратились.

После посещения Астрахани мы приземлились в Караганде. Шел мелкий моросящий дождик. Всё казалось серым и невзрачным из-за серых дождевых туч, серых, грязных домов и серого асфальта. Члены комиссии в этот день предпочитали проводить время под крышами общественных заведений и ждали время вылета в Красноярск.

В Красноярске была пасмурная прохладная погода. Ночевали в военной гостинице, где дисциплинированные солдаты поддерживали сибирскую жару свыше 26 °C. После завтрака, разбившись на небольшие группы, члены комиссии пошли знакомиться с городом, с магазинами или просто ожидали время очередного полёта. Я проехал по городу на автобусе, побывал в краеведческом музее, познакомился с судёнышком, на котором В.И. Ленин добирался до места ссылки. Любовался могучей рекой Енисеем и большим мостом через неё. Город со старинными деревянными домами очень похож на другие крупные города Сибири.

Когда пролетали озеро Байкал, борттехник приоткрыл лючок, и желающие побросали в самое глубокое в мире озеро монеты. Такая процедура предусматривалась всегда при полёте наших летающих лабораторий на Восток. В предыдущую командировку на самолёте Ан-12 мелкие деньги мы припасли заранее, и весь полет до города Уссурийска и обратно был завершён благополучно.

Дальше была Чита. Утром светило солнце, с крыш капало, снег таял, в городе стояли лужи. На окраинах города маленькие домики, заборы и дороги основательно засыпаны снегом. В центре города снег был убран. На военном аэродроме в Чите я бывал сравнительно часто как в инспекторских командировках, так и по оказанию помощи техническому составу строевых частей. Последний раз на самолёте Ан-12 я прилетал сюда с группой наших ведущих инженеров для измерения электромагнитных полей, создаваемых радиоэлектронной аппаратурой на аэродроме.

В той командировке со мной были инженеры: Н.З. Некрасов, Ю.А. Русаков, В.В. Ульрих, Лихачёв, Бычков, и ещё – «космонавт». Звание «космонавт» было присвоено старшине Анисимову за его службу и смелость, которую он проявил на апробации тренажеров при подготовке первых космонавтов в Звёздном городке. Смелость и находчивость он проявлял и в нашей командировке. Рано утром в Благовещенске с противоположного китайского берега Амура очень громко прозвучали первые слова: «С добрым утром, временные граждане города Благовещенска!» Анисимов чуть ли не с постели нырнул в холодную воду, а уже на середине реки доходчиво, применив специальную лексику, по-русски объяснил китайской стороне, что слово «временные» необходимо исключить.

Моим руководством остались довольны все участники того полёта. Кроме служебной работы, мы побывали во Владивостоке, на неудачной охоте и ездили в тайгу за кедровыми шишками. Особенно был доволен Лихачёв, которого я отпустил к родственникам – первым переселенцам из России, проживающим около Уссурийска. Мне он посвятил хвалебную оду, которая лежит в семейном архиве.

В Якутске я был впервые. С интересом прогулялся по деревянным тротуарам, посмотрел на старинные лабазы и новые многоэтажные дома. Дома стоят на сваях, в окнах по три застеклённых рамы, некоторые боковины домов заделаны досками, люди спасаются от морозов. В тот день погода была тёплая, снег таял, на дорогах были лужицы. Гулять было приятно. На площадях продавали много кулинарных изделий и выпечки.

Последним местом пребывания на нашем маршруте был город Норильск.

Из Норильска вылетели на Москву. На подмосковном аэродроме Чкаловский нас встретил командир особого полка. Москва готовилась к встрече праздника 1 Мая 1967 года.

Утверждая акт контрольного полёта, генерал-полковник Л.Н. Кобликов нас похвалил и пожелал дальнейшей успешной службы. Так закончилась моя неожиданная и достаточно странная командировка.

Мой верный друг – жена

Утром 15 октября 2010 года после продолжительной болезни ушла из жизни моя жена Валентина Николаевна Мальцева, самый дорогой и любимый человек.

Она родилась в Астрахани 18 августа 1925 года. Её отец, Кузнецов Николай Африканович, в это время занимался профсоюзной работой, а мать, Екатерина Лукьяновна, работала на рыбных промыслах. В школе Валюша училась хорошо, особенно ей удавалась математика. Она занималась русскими танцами и участвовала в самодеятельности. Когда отец, после окончания двух высших учебных заведений, служил на флоте, она успешно выступала на сценах приморских городов: Очаков, Николаев, Севастополь и Владивосток. В начале войны её отец учился в Военно-морской академии, а семья вместе с ним была в эвакуации в Астрахани и Самарканде. Там Валентина получила среднее образование и поступила в институт. Для солдат фронта она вязала носки и варежки. Помогала колхозникам Палласовки (левый берег Волги) эвакуировать скот и собирать в 1942 году урожай.

Ещё молодой девушкой она гадала на жениха и молилась, чтобы её суженый не погиб на фронте…

Познакомились мы с ней 12 ноября 1945 года на танцах в Мраморном зале Дворца культуры, который находился на Васильевском острове города Ленинграда. Зарегистрировались как муж и жена 14 декабря. Она была студенткой второго курса Ленинградского университета, я – слушателем первого курса Ленинградской военно-воздушной инженерной академии. Нашу свадьбу мы отпраздновали скромно, в узком кругу семьи, но мы были счастливы. Было это под Новый год. Конечно, никаких шикарных свадебных нарядов. Жених – в военной форме, невеста – в простеньком платьице с красивым вырезом. Молодым выделили солдатскую койку в комнате, где вместе с нами жили бабушка и сестра Люба. Помню, как первое время Валентина возмущалась, что я, по солдатской привычке, снимал и ставил свои сапоги возле койки.

Большая семья из шести человек в основном питалась за счёт продовольственных пайков, которые получали офицеры. Жили без излишеств, но дружно. В семье ценились честность и порядочность, был принят здоровый образ жизни. Ни я, ни Николай Африканович не курили и являлись противниками спиртного. Он, в то время капитан 2-го ранга, был начальником отдела военно-морского НИИ, расположенного вблизи нашего дома на Гаванской улице. Позже мы снимали комнату и жили на Петроградской стороне, ближе к моей академии.

Кроме учёбы в университете, Валентина многое успевала: вышивала, посещала курсы кройки и шитья, успешно занималась домашними делами. Она с удовольствием собирала на праздники наших друзей, которые всегда отмечали её гостеприимство.

Наш удачный брак был, возможно, первым на младших курсах академии и университета. Находились желающие повторить хорошее начинание. Первые знакомства наших последователей довольно успешно организовывала Валентина. В результате появились счастливые семьи Маркоче-вых, Козловых, Соломиных и др.

Жена была всегда активной, целеустремлённой, боевитой, отличалась чувством большой ответственности и лёгкостью исполнения задуманного. С первых дней знакомства она заменила мне многих друзей, изменила некоторые мои привычки.

В дневнике 29 ноября 1945 года записано следующее:

«С Валей мир. На радостях я сочинил лирику.

Нет. Я не лирик и не мечтатель

И не способен безумно любить,

Но, встретив её при звуках танго,

Я не смогу никогда, никогда позабыть.

Я хотел ей много сказать…

Сказать о том, как я думал жить,

Как был любим и любил когда-то,

Как хорошо любить…

Она отвергла мою любовь —

Ей хотелось счастье найти.

Но время пришло… и вновь…

От любви ей теперь не уйти.

Сердце радостно бьётся в груди,

Счастье любви узнав,

Но что ждёт меня впереди, —

Знаешь лишь ты одна».

Её любовь ко мне подтвердилась смелым поступком молодой жены. Летом 1946 года наш курс проходил учёбу в лагере около озера Пюхеярве (бывшая финская территория). Я предложил жене приехать в лагерь, хотя посещение его строго воспрещалось. В этом районе не было людей, магазинов, транспорта. Но Валентина приехала и поселилась тайно в бане в нескольких километрах от лагеря. По ночам я прибегал к ней, а рано утром возвращался в палатку в своё учебное отделение. Через несколько дней кто-то из начальства обнаружил на озере «постороннего человека». В лагере была объявлена тревога. Начальник курса, капитан Шлыковский, меня предупредил, что должна быть проведена ночная проверка. Валентина вынуждена была покинуть наше секретное жилище. Ей пришлось идти одной 17 километров до станции, собирать, по незнанию, землянику на минных полях и ждать дома моего возвращения из лагеря. Она тогда успешно справилась со всеми трудностями. Мы оценили красоту тех мест и позже, во время учёбы, с большим удовольствием проводили летние каникулы на реке Вуоксе среди природы, грибов и ягод.

У нас всегда были запасы на зиму. Она заготавливала, чистила, резала и варила. Научилась регулировать накопления и расходы, что позволило приобретать хорошие вещи и планировать отпуска. Нашими первыми покупками были: коньки «гаги» с ботинками, резиновые ботики, маленький стол.

Валентина была интересной женщиной и умела за собой следить. В университете за ней ухаживали и помогали в учёбе Борис Сапунов и Сергей Орлов. Первый стал профессором и работал в Эрмитаже, второй – известным поэтом. Ей предлагал руку и сердце начальник Московского пароходства, неравнодушным был секретарь Люберецкого райкома и даже М.Ф. Рошаль, наш хороший приятель.

Жена никогда не подавала повода для ревности, умела находить такие слова, которые охлаждали мужской пыл. Она была убеждена в моей порядочности и не скрывала, если кто-то пытался за ней ухаживать. Возможно, что-то для меня осталось тайной, но это маловероятно. Разговоры на интимные темы Валентина не терпела, была очень сдержанной и деликатной. О моих врождённых недостатках никогда не высказывалась, а если заходили случайные разговоры, то либо молчала, либо говорила в шутливой форме как о положительном явлении. За её доверчивость и бесхитростность, а также за умение «раскрываться» я звал её ласково «матрёшечка».

В начале нашей совместной жизни она боялась рожать, а потом сказались результаты различных болезней. Однако она мечтала о ребёнке и была готова его воспитывать. Для этого в семидесятых годах она объехала почти все дома ребёнка Подмосковья и нашла нам сына. Так в 1974 году у нас появился Олег. Примерно до десяти лет наш мальчик был послушным и хорошо зарекомендовал себя в детском садике и в школе. Затем, как у многих ребят, начался переходный возраст, влияние улицы и друзей. Для нас это было сложное время. В конце концов он понял и оценил все наши старания. Олег стал хорошим сыном, мужем и отцом своих детей. Сейчас у него замечательная семья: жена Татьяна и дети – дочь Юля и сын Женя.

Защитив в 1950 году дипломную работу, Валентина закончила учёбу и приступила к трудовой деятельности. Без работы она свою жизнь не представляла. Работала в Ленинграде научным сотрудником Архива Октябрьской революции, а в Москве – научным сотрудником Исторического музея.

Валентина мечтала о преподавательской работе. В 1962 году она договорилась и хотела работать в школе № 4 города Люберцы, но в последний момент ей было отказано. Она очень переживала обиду и расстроилась до слёз. В таком состоянии М.Ф. Рошаль привёл её к директору медучилища Поволоцкову, где она оформилась на работу. С 1962 года преподавала в Люберецком медицинском училище общественные науки и выполняла обязанности заместителя директора училища по воспитательной работе. Продолжала преподавательскую работу в училище до декабря 1987 года.

Как хороший организатор и ответственный человек проявила себя при переезде медицинского училища из люберецких подвалов в здание бывшего роддома, была бессменным секретарём партийной организации училища и членом президиума райкома профсоюзов медицинских работников. Награждена медалями «Ветеран труда» и «За доблестный труд».

Она добросовестно и с душой выполняла работу по обучению и воспитанию будущих медицинских работников, знала особенности характера каждого студента. Ездила с ними на сельскохозяйственные работы, на экскурсии, в театры, а также бывала с ними в Волгограде и Ленинграде. Получала много благодарных писем от своих бывших студентов.

Она любила читать. Много средств и сил потратила на приобретение, переплёт книг и создание нашей домашней библиотеки. Увлекалась поэзией. Книги о Пушкине собирала на отдельную полку. Ещё очень любила Константина Симонова, многие стихи знала наизусть.

Я не прощусь с опасностью земною,

Чтоб в мирном небе мёрзнуть, как они,

Стань лучше ты падучею звездою,

Ко мне на землю руки протяни…

С большим удовольствием посещала музеи, ходила на экскурсии. Мы любили поездки к новым местам по незнакомым дорогам. На своей машине объехали Украину, Белоруссию, Прибалтику, Крым и Кавказ. В поездках знакомились со всеми достопримечательностями. Отдыхали на реках Вуоксе, Северке, Угре, Рузе, Волге, на Валдае.

Мы были всегда вместе. Говорила, что вполне довольна своей жизнью, довольна мужем, сыном и невесткой.

Как заботливая хозяйка много сделала по благоустройству квартиры и нашего астраханского дома. Была верной женой, заботливой матерью и ласковой бабушкой. Любила наш сад, любила собак. В последнее время, в Астрахани, очень часто садилась на ступеньку крыльца и пела наши любимые песни, особенно ей нравились песни из советских кинофильмов.

Верю в тебя, дорогую подругу мою.

Эта вера от пули меня тёмной ночью хранила.

Радостно мне, я спокоен в смертельном бою.

Знаю, встретишь с любовью меня,

что б со мной ни случилось.

Я любил её и навсегда останусь благодарен ей за взаимную любовь, за то, что ещё до нашей встречи она стала моим ангелом-хранителем, за каждый день, прожитый вместе. И хотя клятв в вечной любви у нас не было, но мы были единым целым и избаловали друг друга за 64 года совместной жизни. Всё то, что покупал я, – было для неё, а что покупала она – для меня. Сейчас просто невозможно представить нашу новую, пока разделённую, жизнь. Через месяц после ухода Валентины я увидел её во сне. Она обратилась ко мне со словами: «Папочка! Папочка! Мне тяжело. Помоги мне». Если бы я мог ей ответить, то сказал бы: «Тебе помочь уже не смогу, помогать буду детям, считай, что это твоя помощь, пусть это тебя успокоит». Мои слова и поступки её успокоили.

Наш дом опустел, но в то же время мы ощущаем её незримое присутствие, что она где-то здесь с нами.

Наш сад оденется цветами,

Плодами будет вас дарить,

А я как будто буду с вами

И вечно буду вас любить.

Валентина верила, что если нарушишь христианские заповеди, то будешь наказан Богом. Необыкновенную честность и порядочность она унаследовала от отца. Её похоронили рядом с ним в Астрахани на Рождественском кладбище. Хоронили, соблюдая все обряды православной церкви.

Вечная ей память! Пусть земля ей будет пухом!

23 ноября 2010 года – 40 дней.

Томск

В «Российской газете» в августе 2013 года в публикации Дмитрия Шеварова рассказывалось о двух поэтессах из сибирского города Томска. В очерке помещены стихотворения, которые меня взволновали и прямо-таки запали в душу.

Впечатления детской поры Оля Блинова выразила в лирической форме так:

Дым от горящих листьев,

дым, дым, дым…

Небо, ты было чистым,

далёким и голубым,

когда уходящее детство

без боли, тоски и снов,

врезалось крепко в память

дымом этих костров.

Дым, ты уходишь в небо,

ты уходишь туда,

где всё ещё светит детства

призрачная звезда.

Где всё ещё кто-то верит,

что он не будет седым.

Дым от горящих листьев,

вверх уходящий дым.

Другая поэтесса из того же двора Оля Кортусова, подруга детства и юности Оли Блиновой, тему детства тоже отразила в своих стихах:

И всё же живы томские дворы —

с огородами, с тем внутренним дыханием,

в котором есть заманчивая тайна

и детское желание игры.

Там в глубине такие лопухи,

такая травка с именем муравка!

И старая рассохшаяся лавка,

и новеньких листочков малахит.

Там на верёвках сушится бельё…

Но память дней далёких

и иных

уже надёжно поросла быльём,

и в этом нынче некого винить.

Воспоминания детства Оля Кортусова заключает так:

Пыхтела каша на плите,

вздымала крышку,

и чайник радостно свистел,

и кот за мышкой

гонялся, жизнь шла кувырком

в вечернем свете,

и мчалась в горку и бегом.

Мы были – дети.

Баюкал ветер старый дом.

Детские слова юных поэтесс удивительно взбудоражили мою душу и память до такой степени, что у меня потекли слёзы, а перед глазами возникли события детских лет, пережитые мной в родном городе.

Я родился 8 октября 1922 года в городе Томске на Черепичной улице в доме № 18, но школьные летние каникулы проводил в доме № 7 по Кривой улице у маминой старшей сестры – Екатерины Петровны Васильевой. Последний раз этот дом мы с Еленой Панаевой (правнучкой тёти Кати) легко нашли в 2013 году, когда я прилетал к ним на День Победы. Ещё Елена заботливо прогуляла меня по центру родного города и сводила в Томский областной краеведческий музей, которому я подарил свою книгу «По страницам военного дневника».

Семья Васильевых в 30-х годах занимала почти весь первый этаж дома, несущественно изменившего свой внешний облик за 100 лет. Николай Николаевич Васильев был деканом медицинского института, тётя Катя – домохозяйкой, а Люся и Боря их дети. Запомнились три просторные комнаты: столовая с большим круглым столом и буфетом, комната родителей с металлическими никелированными кроватями и домашней библиотекой, детская – обязательно с кошками или собаками. В доме был туалет с красивым иностранным унитазом и общая кухня.

Люся училась в строительном институте, Борис увлекался голубями, кроликами и прочей живностью, мог держать стойку на руках на самом краю крыши дома. Был всегда в передовых. В 1932 году он научил меня стрелять пистонами из двустволки и разрешал играть с пистолетом и кортиком, который ему подарил мой отец. Маленький, привлекательный пистолет браунинг мне так понравился, что, незаметно для взрослых, я его взял домой в Болотную, где мы жили с мамой. Вскоре его пришлось вернуть Борису, а я занялся изготовлением поджигалок, заряжаемых серой от спичек.

На службе в Красной армии и на войне мне приходилось стрелять из различных типов личного оружия, в том числе из маузера, однако, в отличие от отца, оценки по стрельбе выше чем «зачёт» не получал, хотя был сильно ранен уже в детском возрасте.

Как предусматривала планировка города, большой двухэтажный дом имел обширный, закрытый со всех сторон, в том числе высокими кирпичными стенами соседних домов, двор. Зачем томичи укрепляли дома кирпичной кладкой только с одной стороны, я не знаю до сих пор. Возможно, это тайна города. В нашем дворе были овощные грядки, цветники, норы кроликов и много свободного места. С левой стороны от дома № 7 ширину двора ограничивала кирпичная стена дома, в котором жили американцы, работающие по контракту.

С некоторыми из этих соседей я случайно познакомился, когда мы с мамой ехали зимой в Томск, а я свалился с третьей полки, когда там спал. Я был тогда тепло одет: шапка, шуба, пимы, – поэтому существенно не ушибся. Зато американцы, ехавшие в этом же купе, охали и ахали по-своему всю дорогу.

Они были добродушными, постоянно занятыми людьми. Дарили соседям на память «вечные ручки» и спички, зажигающиеся от трения, даже о подошву.

Для въезда во двор имелись крепкие ворота, а для прохода – калитка, рядом с которой была лавка, очень удобная для вечерних посиделок. Однажды очень взволнованная и рассерженная тётя Катя обнаружила нас с Толиком, братом жены Бориса, на этой лавке уже в совсем тёмное время за делёжкой метровых щук, пойманных бреднем в озёрах на другой стороне Томи. Щук было много, но ещё больше нам попало за позднее возвращение домой.

Взрослые переволновались и надолго запомнили этот беспокойный поздний вечер.

Характерный для ребят случай произошел со мной на городском пляже. Я случайно наступил на разбитое донышко от тёмной бутылки, которое острым краем стукнуло по ноге и разрезало вену. Моя левая сандалия заполнилась кровью, я испугался, однако большую рану обмотал лопухом и хромая пошёл домой.

Увидев меня бледным и в крови, домашние также перепугались, но своевременно обработали рану и приняли срочные меры по устранению последствий от потери крови. (Постель, морковь, гранат, кагор.) Серьёзное ранение ноги надолго осталось в памяти.

Первое моё свидание с девушкой также произошло в Томске. Недалеко от нашего дома находился крутой спуск, ведущий к центру города, и большая деревянная лестница, рядом с красивым храмом. На этой очень приметной лестнице состоялась встреча с Олей Роговой, с которой мы два года жили в одной квартире на станции Болотной и которая потом переехала с мамой в Томск. Волнительная встреча, по переписке, состоялась в точно оговоренное время, но наши взаимные интересы, возможно возрастные, не совпадали, и мы навсегда расстались. Она была уже красивой барышней, а я ещё стеснительным мальчиком.

В это время, как упомянуто выше, я дружил с Толиком, у нас были сходные интересы при ловле рыбы и купании в реке. Неожиданно к нему приехал дальний родственник, нашего возраста, у которого в Новосибирске умерли родители, он продал дом и стал на некоторое время нашим приятелем с деньгами. Однажды он пригласил нас в ресторан, где практиковалась игра на бильярде на деньги или выпивку. Я внимательно присмотрелся, как забивают игроки большие шары в лузы, и решил, что у меня это получится не хуже, так как имел хорошую практику игры в домах отдыха Крыма, где работала младшая сестра мамы – тётя Шура. При поддержке друзей мне удалось выиграть «американку», а следовательно, и ящик пива у усатого спорщика. Друзья были довольны. Это была первая и последняя коммерческая игра на зелёном столе с использованием луз, шаров и кия.

У Васильевых жили две большие собаки: немецкая овчарка и чёрный сеттер. Они отличались послушанием, но обладали некоторыми странностями. Сеттер боялся мух и прятался от них под кровать, считая, что они могут ужалить, как пчёлы. Овчарка боялась грома и убегала от этих страшных звуков.

В один из пасмурных летних дней я на велосипеде, вместе с собаками, поехал в пригородный лес. Всё было хорошо, пока сеттер не обнаружил на опушке леса тетеревиный выводок. Он сделал стойку, пошептался с овчаркой и прыгнул в густую траву. Чтобы отвлечь собак от выводка, мама-тетёрка пробежалась рядом с травой и с шумом поднялась на крыло. Собаки за ней не погнались, а стали прыгать в траве и искать молодняк. Я ругал и звал собак, а когда они прибежали на мои крики очень довольные и возбуждённые, их морды были в пуху и перьях. Я пытался их наказать, но охотничий азарт, которым они меня заразили, переборол начальное желание. После совместных переживаний мы дружно двинулись домой. Уже в городе мои собаки обнаружили двор с курами и низким забором. Они без особого труда преодолели этот забор, а затем начали так энергично гонять домашнюю живность, что пух и перья поднимались выше крыш дворовых построек. Жестокое представление длилось несколько минут, пока я за ошейники не вытащил моих собачек на улицу. Хорошо, что близко не было хозяев кур, а я своевременно сумел успокоить моих разбойников.

Больше я не брал этих добрых и послушных псов в прогулки по незнакомым местам.

Последний раз в Томск к Панаевым я летал на «Боинге» в 2013 году. С удовольствием пять дней жил у Светланы Борисовны и Елены Кранидовны в доме на Иркутском тракте, а встречало и провожало меня на аэродроме, в полном составе, семейство Ольги Кранидовны.

Много впечатлений. Увидел много нового и необычного. Сложилось впечатление, что томичи имеют тягу к знаниям и к предпринимательской деятельности, добились трудовых успехов. Спасибо им за гостеприимство!

Военный парад 2015 года

Приближался юбилейный день – 70-летия Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Я был всесторонне подготовлен получить официальное приглашение на военный парад 9 мая 2015 года. В этот день я просил сына Олега, если я не проснусь, разбудить меня в 5 часов 30 минут. Однако я проснулся раньше 5 часов и имел возможность подремать, обдумывая те проблемы, которые придётся решать в этот торжественный день. Так как это было второе приглашение на гостевые трибуны Красной площади, то никаких новых сложностей при сборах не возникло – всё было известно и ясно. Новый тёмно-синий костюм с эмблемой «Подмосковье» и с 25 планками трёх орденов и медалей висел на вешалке. Порядок сбора и передвижения гостей на трибуны Красной площади был известен.

Около здания Люберецкой администрации в 6 часов нас поджидала «газель» и сопровождающий Александр Владимирович Евсеев. На этот раз отправление из Люберец почему-то планировалось на один час раньше, чем в 2014 году. По дороге через военный городок, около памятника «Три Ивана», установленного недавно в память о погибших на войне лётчиках, в салон посадили моего первого рецензента книги – генерала И.П. Васенина. Теперь в автомашине находилось двое сопровождающих – от медицины и администрации и мы – люберецкие участники торжеств: упомянутый генерал, Нина Белоусова – председатель общественной организации бывших узников фашизма Люберецкого района, ветераны войны: В.П. Мальцев, Л.Г. Шаповалов, В.И. Шишкин и С.С. Бабков.

Доехали до Областного театра в Кузьминках очень быстро. После регистрации, получения пригласительного билета на парад и лёгкого завтрака больше часа ожидали посадки в большой автобус для поездки на Васильевский спуск Красной площади – место прибытия гостей. Дальше гости могли не спеша пройти до трибун пешком или доехать на открытом электромобиле. Люберчане пошли пешком, так как они имели приглашения на трибуну № 14, расположенную ближе к Спасской башне.

На пути нашего движения стояли друг за другом две цепочки серьёзных контролёров, проверяющих пригласительные билеты и их владельцев по удостоверениям личности. После двойной проверки наша группа распалась. Я всех потерял, когда проходил узкий ступенчатый проход непосредственно на трибуну. В этом проходе были приличные пробки, особенно когда гости покидали трибуны.

На каждом посадочном месте трибун лежала матерчатая сумка, похожая на сумку для противогаза, с особыми подарками для гостей. Там были: восьмикратный бинокль, лёгкая накидка от дождя, тёплый шарф и безрукавка, бутылочка с водой и программа проведения парада. Этот хороший подарок я использовал сначала не по назначению – я на него сел и тем самым существенно увеличил обзор Красной площади, но не использовал интересную информацию о параде, имеющуюся в программе. Очень жаль, что нас своевременно не проинформировали о назначении этих сумок и их содержании.

Трибуны заполнялись бодрыми гостями, а на противоположной стороне площади большой оркестр и парадные расчёты готовились к торжественному маршу.

Гранитная брусчатка площади, фасады зданий, Кремлёвская стена и Мавзолей В.И. Ленина запомнились навсегда, начиная с 1940 года, когда я в рядах спортсменов добровольного спортивного общества «Крылья Советов» проходил с транспарантом по этой брусчатке. Рядом со мной шли такие известные чемпионы, как Евгений Чумаков, Илья Латышев, а также мои одноклассники Олег Ерофеев, Мирослав Чумало, Глеб Гаврилов, имевшие тогда только второй разряд по борьбе самбо. Мы были одеты в голубые футболки и белые брюки морского покроя. Погода 1 Мая нас не баловала, перед окончанием парада пошел снег. Хорошо запомнились переживания заботливых женщин, когда мы на открытой площадке трамвая, похожие на сосульки, ехали домой – на Савёловский вокзал.

В Лианозове, дома, в штанины брюк вшил клинья, покрасил белые брюки в чёрный цвет и в новых брюках клёш щеголял в 10-м классе Долгопрудненской средней школы.

Мой первый военный парад, когда я с винтовкой наперевес проходил мимо трибун Мавзолея в шеренге 1-го Московского авиационного училища, состоялся 7 ноября 1940 года, а последний, самый главный, 24 июня 1945 года – Парад Победы.

Очень важное историческое событие произошло на Красной площади 7 Ноября 1941 года, в дни ожесточённых боёв за Москву, – состоялся военный парад в честь 24-й годовщины Октябрьской революции и единения народа во имя Победы. Тогда Председатель Государственного Комитета Обороны Верховный главнокомандующий И.В. Сталин с трибуны Мавзолея произнёс самые нужные слова для Победы бессмертных полков и всего советского народа. Он сказал, что в этой освободительной, справедливой (Отечественной) войне пусть вдохновляет вас мужественный образ наших великих предков и пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина. Мы победили!

Теперь я мог наблюдать прохождение войск и новой техники в честь 70-летия Великой Победы с пятого ряда гостевых трибун № 14.

Вспоминаются те места и здания на Красной площади, где мне приходилось выполнять служебные или просто гражданские обязанности.

В моей памяти сохранилась не совсем ровная гранитная брусчатка и ожидание команды «Парад! Смирно!», когда я стоял в парадном строю напротив Мавзолея В.И. Ленина и мог разглядеть на его трибунах руководителей партии и правительства. В своё время Красная площадь была замощена булыжником. В начале 30-х годов булыжник был заменён гранитной брусчаткой, которая служит до сих пор. В 1974 году брусчатка уложена на бетонное основание, поэтому поверхность площади стала более ровной и прочной. Хочется отметить красоту отремонтированного, хорошо знакомого мне Исторического музея. Особенно красиво выглядят шпили на здании, построенном в 1881 году по проекту архитектора В.О. Шервуда. В этом музее с октября 1952 года почти семь лет работала научным сотрудником отдела политпросветработы (экскурсоводом) моя жена Валентина Николаевна. Её подругами были красавица Оксана Куйбышева и симпатичная Ирина Петровская. Сотрудники этого отдела под руководством известных учёных и специалистов постоянно повышали свою квалификацию, исторический кругозор, риторику и общение с людьми. Они посещали исторические места нашей Родины, известные памятники старины и архитектуры Москвы и Подмосковья. Один день недели у них отводился для учёбы и экскурсий. Валентина работала увлечённо, а её экскурсионная деятельность отмечена благодарностями и грамотами.

Директор музея Карпова настойчиво рекомендовала сотрудникам строго и элегантно одеваться и особенно обращала внимание на обувь, а ведь в то время зарплата была мизерной, и в магазинах не было желаемого. Валентина расстраивалась и плакала. Она очень обрадовалась, когда я, прилетев из Тбилиси, подарил ей лакированные туфли лодочки. Тогда город Тбилиси называли маленьким Парижем, где можно было купить самые модные и самые непрочные вещи.

Полуподвальное помещение отдела политпросветработы, окна которого выходили на Красную площадь, было холодным. Жена от переохлаждения в музейных помещениях заболела остеохондрозом и вынуждена была уволиться с интересной работы.

Музею я подарил свои книги и поддерживаю добрые отношения с главным хранителем Эдуардом Даниловичем Задиракой.

Напротив наших трибун возвышается фасад Государственного универсального магазина (ГУМа), здание бывших Верхних торговых рядов, открытых в 1893 году. Он, по непонятным для меня причинам, был закрыт большими щитами и полотнами, раскрашенными в различные цвета. Возможно, некоторые из них были декорацией для вечернего концерта, а некоторые скрывали серый фасад ГУМа, нуждающийся в покраске. Этот огромный магазин всегда представлял для меня интерес, не только из-за количества и качества товаров. Там было постоянное место нашей встречи с женой, когда она работала в Историческом музее. Таким местом был очень привлекательный фонтан, около которого происходили встречи.

Справа от ГУМа – здание Средних торговых рядов, построенное в 1882 году архитектором Р.О. Клейном. Сейчас оно на реконструкции, и поэтому его фасад хорошо прикрыт.

В этом здании в 1963 году размещались службы Министерства обороны, а в конференц-зале состоялась 1-я Всесоюзная конференция по автоматизации контроля летательных аппаратов, на которой я выступал с докладом. Материалы доклада были использованы в заявке на изобретение № 30201 1965 года.

Закрыта щитами со всех сторон и Спасская башня, через ворота которой я проходил в ВПК (Военно-промышленная комиссия при Совете министров СССР) для передачи или согласования документов по вопросам квантовой электроники. В то время председателем Межведомственного совета по квантовой электронике был В.А. Шаршавин, а мне приходилось выполнять работу его референта. Имея пропуск по второй форме, я свободно проходил во многие правительственные организации, в союзные министерства, институты нашего министерства. Этим преимуществом иногда пользовались для посещения хороших столовых, но кремлёвская столовая мне не нравилась из-за капризных посетителей и высоких цен.

Последний раз я вместе с профессором Александром Анушавановичем Авакяном проходил вдоль Кремлёвской стены и Революционного некрополя, где похоронены выдающиеся люди, в 50-летний юбилей полёта Юрия Гагарина в составе делегации КПРФ города Жуковский.

Начало Революционному некрополю, протянувшемуся между Спасской и Никольской башнями Кремля, было положено 10 ноября 1917 года. Центром его с 1930 года стал выразительный и монументальный Мавзолей В.И. Ленина. Теперь Мавзолей является центром всего архитектурного ансамбля Красной площади. К большому сожалению, сейчас он закрыт специальными фанерными щитами.

Кирпичные стены и башни Кремля после серьёзной реставрации в 70-х годах XX столетия покрыты водоупорной эмульсией, чтобы предохранить их от непогоды и дождей.

Мы проходили по гранитной дорожке рядом с Кремлёвской стеной с нишами под погребальные урны с прахом выдающихся деятелей партии, культуры, науки, космонавтов, лётчиков и полководцев. Я останавливался около мраморных досок с фамилиями известных мне людей и вспоминал наиболее интересные или необычные моменты, сохранившиеся в памяти.

Георгий Константинович Жуков.

На генеральной репетиции Парада Победы лошадь маршала по кличке Кумир выбрала именно меня и своим шикарным хвостом пыталась почистить мою парадную фуражку и правый погон, не применяя копыт. Таким деликатным обхождением я остался доволен, однако Георгий Константинович этому не придал особого значения.

Иван Христофорович Баграмян.

Три раза я имел возможность видеть и слышать похвалу и брань, которые он произносил в моём присутствии при выполнении своего служебного долга.

Впервые увидел его (командующего 1-м Прибалтийским фронтом) 2 мая 1944 года, когда он жёстко анализировал драку лётчиков нашего 21-го истребительного авиационного полка со стрелками штурмового авиационного полка, сбившими любимого «Абрама» (Ивана Иванова). Представление нашего полка к званию «гвардейский» на этот раз было отменено Иваном Христофоровичем.

26 июня 1944 года командующий фронтом ругал по-солдатски наш полк за несанкционированный салют в честь победы над превосходящими силами немецкой авиации в районе Двинска. За два боевых вылета полк сбил 15 самолётов противника, наши потери – один самолёт Ла-5. Салют победы громыхал и сверкал над аэродромом Городок, расположенным недалеко от штаба фронта. Полку было приказано немедленно перебазироваться ближе к передовой, подальше от штаба фронта. На следующий день приказ был выполнен.

Последний – третий раз на генеральной репетиции Парада Победы будущий маршал объявил благодарность авиационному 7-му батальону сводного парадного полка 1-го Прибалтийского фронта за то, что в последней шеренге нет отсутствующих. На самом деле отсутствовала целая шеренга. Вместо 10 шеренг в «коробочке» было только 9. Я стоял в девятой шеренге, где познакомился с тем самым Кумиром.

– На этот раз молодцы, лётчики! Объявляю благодарность! – сказал Иван Христофорович с высокой временной трибуны Центрального московского аэродрома.

Гречко Андрей Антонович.

Министр обороны поспособствовал, чтобы я, в качестве председателя комиссии по оценке работы телевизоров, на его самолёте Ил-18 облетел всю огромную страну, побывал во многих больших городах и на приёмах в Главном штабе ВВС, где общался с генерал-полковником Кобликовым – главным инженером ВВС.

Мстислав Всеволодович Келдыш.

27 июня 1978 года я прощался с ним на Красной площади, как представитель Министерства промышленности средств связи. В 2012 году за заслуги перед космонавтикой награждён медалью «Академик М.В. Келдыш».

Сергей Павлович Королёв.

8 октября 2014 года от имени Федерации космонавтики России я был удостоен ценной награды – медали имени С.П. Королёва. Ношу эту медаль на правой стороне груди.

Юрий Алексеевич Гагарин.

С первым космонавтом при жизни я не встречался, но со следами его крови мне пришлось серьёзно познакомиться при исследовании технического состояния аппаратуры государственного опознавания, пульт управления которой был в его кабине при катастрофе.

Тогда мы с Александром Авакяном постояли около гагаринской ниши, отдали дань вечной памяти, положили цветы и послушали, что говорят представители Коммунистической партии о значении первого полёта человека в космос. Говорили, что это великий стимул всеобщего объединения, гордости и уверенности в настоящем. Вспомнили волшебное слово Гагарина «Поехали» и разошлись по своим делам.

Пасмурная, хмурая погода не помешала нам ближе познакомиться с некрополем вождей и выдающихся личностей.

Сегодня, в день 70-летия Великой Победы, все свободные места на гостевых трибунах были заняты примерно за 30 минут до начала военного парада. Гости терпеливо ожидали, когда большая минутная стрелка (327 см) Кремлёвских курантов займёт вертикальное положение, и наблюдали за подготовкой военных, в том числе и оркестрантов, к торжественному маршу. Подарочные сумки на трибунах раскрывать было неудобно во всех отношениях, поэтому их содержание для многих, в том числе и для меня, было неизвестно. Как хорошо было бы иметь бинокль!

И вот куранты пробили 10 часов.

Церемония смотра войск (парадов) в основном сохранилась с незапамятных времён, но теперь парад начинается с торжественного выноса Государственного флага Российской Федерации и Знамени Победы. Эти святыни знаменоносцы несут от храма Василия Блаженного до Исторического музея посередине Красной площади, перед строем войск, под звуки оркестра, особым строевым шагом. Только после этого из ворот Спасской башни выезжает на специальном автомобиле министр обороны Сергей Кужугетович Шойгу и напротив правительственной трибуны принимает рапорт от генерал-полковника Олега Салюкова о готовности парада к торжественному маршу.

После всех привычных ритуалов и Государственного гимна военный парад открыла рота барабанщиков. Парад начинает движение. Знаменоносцы несут штандарты десяти фронтов и 45 боевых знамён прославленных соединений и частей. Я эти знамёна видел на Параде Победы.

Ветераны войны на трибунах оживились, когда увидели парадные расчёты с оружием и в форме времён Великой Отечественной войны, прославляющие различные рода войск, ополчение и казаков, победивших лютого врага – фашизм.

Единение продемонстрировали шесть государств – бывших республик СССР. Парадные расчёты вооружённых сил Индии, Монголии, Сербии и Китая торжественно прошли по Красной площади, показав всему миру, что они рядом, в одном строю с Российской Федерацией. Индийская парадная рота гренадёрского полка подтвердила красоту необычного для нас шага, а китайская показала чеканный русский шаг и изумительное равнение в шеренгах при прохождении мимо трибун.

Воспитанники суворовских, нахимовских училищ и кадетских корпусов проходили сокращёнными коробочками 12x10 человек, а сводные парадные дивизии, полки и батальоны родов войск, военных учебных организаций и специальных служб проходили коробочками 20x10 человек. Мне было приятно наблюдать большой смотр вооруженных сил, однако про себя отметил, что прохождение мимо трибун некоторых парадных батальонов было подготовлено хуже, чем в 2014 году, но зато строевую подготовку продемонстрировали более 16 тысяч человек.

Как написано в программе проведения военного парада, мимо трибун должны пройти 194 единицы боевой техники, в основном гусеничной и поступившей в войска последнее время. В подарочном наборе есть фотографии и наименования новейших образцов этой техники. Возможно, наибольший интерес для супостатов могли представлять боевые характеристики: ракетного комплекса «Корнет-Д», ЗРК С-400, баллистической ракеты АПУРК «Яре», БМП «Армата», которые не имеют аналогов. Я заметил, что тяжёлая гусеничная техника при движении по брусчатке производит меньше шума, а дымные выхлопы и пыль из-под гусениц наблюдаются только при изменении режима движения – на Васильевском спуске.

В тёплом и ясном небе появилась авиация. Полёт самолётов и вертолётов армейской, дальней и военно-транспортной авиации над центром Москвы соблюдался с высокой точностью по времени. На этот раз в воздушном параде участвовало 20 различных моделей самолётов, а всего 143 единицы. В ясном московском небе летели цифра «70» и цвета флага Российской Федерации. Было интересно и впечатляюще.

Завершал парад сводный оркестр. Он проходил мимо трибун под мелодию песни «День Победы».

После медленного и сложного преодоления выхода с трибун я встретился с Ниной Белоусовой, генералом И.П. Васениным и Л.Г. Шаповаловым. Отставшие В.И. Шишкин и С.С. Бабков вскоре появились в нашем большом автобусе, который доставил ветеранов в Кузьминки, к люберецкой «газели».

Можно отметить, что в последнее время делаются попытки забыть или исказить прошлое, в том числе историю последних веков, которая сохранилась в гранитной брусчатке, в кирпичах и в каменных узорах зданий, примыкающих к Красной площади – главной площади страны. На мой взгляд, ошибочно думать, что, закрыв Мавзолей В.И. Ленина фанерными щитами, можно исключить из памяти людей историю строительства советской власти и социалистического государства, победившего мировой фашизм. Нельзя закрываться от Прошлого! А.С. Пушкин напоминал: «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие».

Нужно вспомнить, что для укрепления государства Российского царь Фёдор Алексеевич Романов в 1679 году не зря запретил зрелища и торговлю на исторической Красной площади. Нельзя беспокоить хранительницу великой Истории! Красная площадь должна быть памятником, глашатаем Правды как военных, так и гражданских побед, напоминать, кто был первым в космосе, кто создавал ядерный щит, кто заботился о благосостоянии народа. Нельзя забывать своих героев! Заходя на площадь, люди должны снимать головные уборы!

Для развлекательного и торгового центра в Москве можно найти другую площадь.

Парад продемонстрировал военную составляющую государства Российского.

Супостаты серьёзно задумались. Какими санкциями наказать своевольную Россию за чрезмерную любовь к своей армии и воздушному флоту? Возможно, мы это почувствуем.

Однако самым значимым событием в День Победы было всенародное шествие «Бессмертного полка». Народ вспомнил своих родных героев, вспомнил историю Прошлого и готов отстаивать Правду. Люди объединились в едином порыве – «никто не забыт, ничто не забыто». Помнить всё! Миллионы наших людей готовы к этому! Победа будет за нами!

Послесловие

Закончен большой и приятный для меня труд по описанию моей службы в армии в сложные и трудные военные годы – от начала войны до Парада Победы. Как автор я, конечно, немного волнуюсь, ведь эта книга – определённый итог многолетней работы.

Я начинал писать для себя, но чем больше писал и знакомил моих близких с событиями давно прошедших лет, тем настойчивее высказывались пожелания, чтобы я писал дальше и больше. Я это делал и продолжаю делать. Так как отдельные воспоминания записывались в разное время, с большими годовыми интервалами, то возможны некоторые повторения и другие огрехи, которые, я надеюсь, читатели мне простят.

В моей большой жизни были сложные ситуации и даже «смертельные моменты», однако они были успешно преодолены, и я оказался счастливчиком во многих отношениях. По гороскопу я Весы, и, возможно, поэтому другая чаша весов наполнена тяжёлыми переживаниями, испытаниями, потерями близких людей.

Надеюсь, что кто-то из молодых людей прочитает эту книгу, а значит, сможет лучше понять нас, переживших войну, нашу жизнь, наши идеалы, сможет избежать ошибок прошлого.

Как очевидец многих событий, я описал и некоторые теневые стороны. Но это, пожалуй, не главное. Каждое время, даже такое тяжёлое, как военное, имеет свою правду и свою красоту. В чём же была красота нашего времени?

В любви к Родине, в силе человеческого духа, в бескорыстной дружбе, в нашей общей Победе. Всё это помогает нам сегодня и, верю, поможет тем, кто будет жить завтра.

Успешно прошла презентация первого издания моей книги «По страницам военного дневника», и появились хорошие отзывы. В приобретении книги заинтересованы многие библиотеки и музеи. Автору удалось исправить и дополнить текст книги, используя материалы, полученные при сборе и обработке информации о тех, уже исторических днях войны, которые описаны в первом издании. Интересными получились книги: «Страницы воспоминаний радиоинженера» и «Это было в Крыму».

Я выражаю сердечную благодарность за содействие в издании моих воспоминаний родным и близким, сослуживцам, членам Совета ветеранов, руководству районной библиотеки имени Сергея Есенина, редакции газеты «Люберецкая панорама», а также лично: Ю.В. Белову, А.М. Васильеву, Ю.А. Карпову, А.Л. Карпенко, И.Е. Борисову, В.В. Симакову, А.Ф. Осиповой, Н.В. Иконникову, а также всем бескорыстным помощникам, поддержавшим словом и делом выход в свет моей книги.

Примечания

1

Кирилл Петрович Заклёпа родился 14 февраля 1906 года в селе Поташ Тальновского района Черкасской области в семье крестьянина. Окончил неполную среднюю школу. С 1928 года в Красной армии. В 1933 году окончил Кировоградскую военно-кавалерийскую школу, а в 1936 году – Борисоглебскую военную школу лётчиков. В 1941 году окончил командный факультет Военно-воздушной инженерной академии. С июня 1941 года на фронтах Великой Отечественной войны. Командовал 569-м ШАП и 6-м ГШАП. К апрелю 1945 года подполковник Заклёпа совершил 124 боевых вылета. В ноябре 1944 года назначен командиром 311-й штурмовой авиадивизии.

За умелое командование дивизией, личную храбрость и отвагу 19.04.1945 присвоено звание Героя Советского Союза. После войны продолжал службу вВВСдо 1958 года. Жил в Киеве, работал директором завода Укргазнефтестрой. Умер 30.11.1972. Награждён: орденом Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, орденом Александра Невского, двумя орденами Красной Звезды, медалями.

Content

Вадим Мальцев
Война глазами участника Парада Победы. От Крыма до Восточной Пруссии. 1941 – 1945

Почему я стал писать воспоминания

Детство и юность

Отец

Начало войны

Крым. 1941 год

Переправа

Крым. Начало 1942 года

Гибель «Армады»

Кавказ. Вторая половина 1942 года

Радистка Зоя

Конец 1943 года

Истребитель летит на разведку

Позывной: «Абрам»

Наша победа и несанкционированный салют

Партизаны помогли авиаторам

Позывной: «Вась-Вась»

Позывной: «Афоня»

«Артист»

Капризная весна 1944 года

Роковая женщина

Кёнигсберг наш

Позывной: «Валет»

Последнее фронтовое задание

Парад Победы

Две встречи с генералом Г.А. Ивановым

Послевоенные годы

Первая НИР

Мой верный друг – жена

Томск

Военный парад 2015 года

Послесловие

Примечания