Владимир А. Козлов, Марина Козлова

«Маленький СССР» и его обитатели Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества в Германии 1945–1949

Нашим родителям – участникам и очевидцам Великой Войны

ОТ АВТОРОВ

Советское оккупационное сообщество, возникшее волею судеб и по приказу начальства в самом центре разрушенной послевоенной Европы, – явление уникальное и невероятно интересное. Десятки тысяч простых советских людей вместе с чадами и домочадцами попали после войны на службу в Советскую военную администрацию в Германии (СВАГ), занялись делом, к которому их никогда не готовили, и увидели чужой мир, который никогда не ожидали увидеть. Возникший на оккупированной территории «маленький СССР» стал своеобразным социокультурным экспериментом, в ходе которого советский режим проявил себя, обнаружил свои ключевые черты и специфические особенности, продемонстрировал миру сформированные им разнообразные человеческие типы, способы действия и алгоритмы поведения. Сваговцы (читателю еще предстоит привыкнуть к этому неологизму), вернувшись на родину, многие десятилетия хранили в памяти историю своей немецкой жизни. Кое-кто из бывших руководителей СВАГ даже сумел поделиться своими воспоминаниями, пусть и написанными в духе мемуарного социалистического реализма. Но сама история Советской военной администрации на долгие десятилетия погрузилась в сумрак секретных архивохранилищ, куда без специального допуска было не попасть.

Теперь архивы в основном открыты. Историей Советской зоны оккупации и СВАГ занимались и занимаются десятки историков[1]. Однако ни одной книги об уникальном социальном явлении – советском оккупационном сообществе – до сих пор не написано. Мало кто из авторов авторитетного «собрания сочинений» по истории советской оккупации проявил интерес к личности обычного сваговского чиновника, попытался набросать его коллективный портрет. Не занимая высоких постов, именно он (этот чиновник) в силу своего разумения (или неразумия) исполнял (или не исполнял) приказы руководства – управлял, как мог, оккупированной Германией. И нужно быть очень наивным, чтобы полагать: там, где в дело вступала большая политика, от личных и профессиональных качеств советского бюрократа, и не только его, но даже сержантов и солдат, служивших в военных комендатурах, мало что зависело. Лишь изучая влияние личности исполнителей, их modus operandi и modus vivendi на работу оккупационной власти, а в конечном счете на результаты большой политики Сталина в германском вопросе, можно объяснить ход и исход советизации, и в отдаленной перспективе – конечное фиаско советской политики в Восточной Германии.

Примем за очевидность суждение немецкого историка Э. Шерстяной о том, что документы из фондов СВАГ, как и другие архивные материалы советского происхождения, ни концептуально, ни эмпирически[2], а попросту говоря, никак не отразились в социальной и культурной истории советской зоны оккупации. Что же касается социальной истории СВАГ, то такой истории пока нет. Десятистраничная статья Эльке Шерстяной, содержащая, как она сама говорит, «некоторые мысли», которые в будущем могут пригодиться исследователям советского оккупационного сообщества, конечно, не заполняет пробела.

Когда десять лет назад мы только приступали к архивным изысканиями по истории «маленького СССР», нам и в голову не могло прийти, что кто-то из историков может в пылу полемики превратить «длительную и кропотливую работу в архивах» в некий опровергающий аргумент, поскольку, де, «в архивных документах часто отражается не норма повседневности, а отклонение от нее»[3]. Усомнившись в точности утверждений Шейлы Фитцпатрик о советском человеке 1930-х годов[4] (а это именно ей попало за «кропотливую работу в архивах»), ее оппонент решил не утруждать себя подробностями и доказательствами, а ограничился лишь иронической репликой. Нас, в общем-то, не смутил бы подобный полемический прием, если бы уважаемый автор не озадачил читателей заявлением о «норме повседневности», которую, как кажется, он не очень склонен искать в архивах. И где же тогда ее искать? Может быть, в «прецедентных текстах» эпохи сталинизма? К таким текстам философ и социолог Н. Козлова относила и малохудожественный соцреализм, и «Краткий курс истории ВКП(б)», и «Книгу о вкусной и здоровой пище»[5]. Они (эти тексты) показывают некие образцовые практики, другие берега советской жизни – совершенно чуждые повседневности, манящие обещанием грядущего счастья. А пока демонстрирующие нелепый шаблон правильной книжной жизни. И что же тогда остается делать историку? Отвлечься от живой реальности, в которой слишком много «отклонений», и, может быть, постараться их даже не замечать? Вернуться в парадный мир сталинской идеологии, ведь она тоже была частью повседневности? И с опаской приближаться к рассекреченным архивным документам, остерегаясь не тех открытий?

Мы, разумеется, не страдаем архивным фетишизмом и тем более не верим в «правду из сейфа», хотя наши основные источники более пятидесяти лет были скрыты в отделе специальных фондов Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ). В этой книге читатель встретится и с опубликованными мемуарами, и с дневниками участников и очевидцев событий, с нашими собственными семейными преданиями о жизни и работе родителей одного из авторов в аппарате Политсоветника СВАГ, с художественной литературой из разряда честного социалистического реализма, с пропагандистскими текстами сталинских времен и даже с некоторыми важными для понимания темы кинофильмами давно ушедшей эпохи. Но все самое важное, новое и интересное мы все-таки почерпнули в фондах Советской военной администрации, хранящихся в ГА РФ.

Документы СВАГ содержат в себе достаточно материала для изучения обыденных норм жизни советского оккупационного сообщества. Именно норм, а не отклонений. Ибо то, что мы считаем нормой, кардинально отличается от того, что считают нормой недовольные «отклонениями» авторы. Для нас норма – это не идеологически возвышенная картина действительности, а устоявшиеся тренды повседневности. Даже если властители СССР считали подобные тренды аномалиями, умели красиво писать о своих нормах в газетах и использовали власть для подкрепления своих пропагандистских мифов. Нормативные хотения власти тоже будут предметом нашей работы. Но в первую очередь мы попытаемся войти со всем «пестрым сором» оккупационной жизни в актуальную ныне дискуссию о «пропитанности» сталинского человека официальной идеологией и его дискурсивной несвободе[6].

Работая с архивными документами, мы познакомились со множеством интересных, ярких и своеобразных людей. Это и радеющий о пользе дела военный комендант района Пренцлау Н. И. Старосельский, чувствующий ответственность «перед историей за все дела, которые мы здесь делаем»[7]. И энтузиасты, подобные Н. Ф. Пасхину, начальнику сельхозотдела Управления СВА земли Саксония-Ангальт, владевшему несколькими языками и издавшему для пользы дела на свой страх и риск немецко-русский словарь «Сельское хозяйство и лесоводство»[8]. Среди сваговцев были те, кто легко адаптировался к иноземной цивилизации, превращая погоню «за личной наживой в своеобразный фетиш»[9], и другие – как офицер Гнатюк, томившийся в Германии и настойчиво рвавшийся домой[10]. Мы сочувствовали не желавшему прощаться с армейской жизнью капитану Косыреву, которому, как он сам считал, вместо того чтобы командовать батальоном или даже полком, приходилось сидеть в дежурке и решать «разные вопросы». «Все требуют, кому не лень, – жаловался капитан, – а мне вся эта политика просто не лезет в голову»[11]. О нескольких годах жизни и работы этих и многих других сваговцев, откуда они суть пошли, как попали в военную администрацию, что думали о начальстве и немцах, как этими немцами управляли, какого образа действий предпочитали придерживаться, во что верили и в чем сомневались, мы попытаемся рассказать в этой книге.

В своей работе мы стремились к своего рода концептуальной и фактографической детализации позднего сталинизма. Прежде всего, речь идет о самой сущности этого явления. Считать ли подобное историческое «событие» продолжением некой протяженной эпохи, прерванной войной, а после нее достигшей своей высшей, зрелой формы, или вслед за Джулианой Фюрст и ее соавторами отнестись к нему как самодостаточному историческому феномену?[12] Послевоенный период в СССР, как и в истории любой другой страны, выбирающейся из пепла и руин, закономерно ассоциируется с «возвращением к нормальности»[13]. Но в какой мере это «состоявшееся» после войны культурно-историческое событие было «простой» реставрацией довоенной сталинской системы, расшатанной, трансформированной и разбалансированной войной?[14] Ведь в Советском Союзе, как справедливо считает Роберт Дейл, окончание войны не столько принесло освобождение от обязательств и ограничений военного времени, сколько выдвинуло новые требования и цели – не демобилизация социальной жизни, а скорее ее ремобилизация. Война и миф, ею созданный, считает Дейл, позволили перезапустить советский проект, вдохнуть жизнь в официальную идеологию, предлагая новые возможности изменения общества[15].

Важно понять, в какой мере сваговский социум как слепок и модель большого СССР, переделанного сначала репрессиями, а потом войной, был (на низовом уровне) восприимчив к реставрационным усилиям власти и способен к перезапуску в инородной и чуждой для советского человека немецкой среде. «Маленький СССР», возникший на немецкой территории, продуцировал такие формы нормальности, в рамках которых незаметно вызревали культурные предпосылки оттепельного конфликта между будущими сталинистами и будущими шестидесятниками. Ведь протагонисты оттепели и ее будущие антагонисты вышли «из одной шинели» – эпохи позднего сталинизма. Историки давно заметили возникшее во время войны и сохранявшееся какое-то время после ее окончания чувство раскрепощения у поколения победителей. Но они до сих пор в поиске определений этого феномена. Говорят о деидеологизации, стихийной десталинизации, даже о «неодекабризме».

Мы не склонны втягиваться в этот спор определений. Но считаем возможным провести «полевое» исследование послевоенных культурных трансформаций советского оккупационного сообщества в Германии. Для этого, как нам кажется, уместно опираться на определения, которые придумала сама власть, а она назвала (обозвала) новые явления, обратив на них острие критики и репрессий, «преклонением перед заграницей» и «космополитизмом». Историкам остается «только» увидеть ту непридуманную реальность, которая скрывалась за злобными инвективами партийной пропаганды. Наш главный вопрос: в какой мере сотрудники СВАГ чувствовали личную несвободу, существуя в репрессивном идеологическом поле, насколько они были скованы или раскованы, когда им приходилось думать «не вслух» или высказываться в формальной и неформальной обстановке? Поместив сталинского человека в необычные для него условия, история не только раскрыла новые грани советской повседневности, но в известном смысле создала своеобразную оккупационную субкультуру, которую бывшие сваговцы по частям вывозили в СССР вместе с немецкими трофеями.

ЧАСТЬ 1. «ВСЕ МЫ „ОККУПАНТАМИ“ ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ РАБОТАЕМ ВПЕРВЫЕ»[16]

Назначить «оккупантом»

К оккупации Германии Советский Союз специально не готовился. В конце войны и сразу после ее окончания гражданским управлением занятых территорий занимались военные комендатуры. Лишь в июле 1945 года была создана верхушка управленческой оккупационной пирамиды – Советская военная администрация в Германии, ответственная за гражданские дела и оккупационную политику, включая главное на тот момент – обеспечение репараций. Одновременно формировалось советское оккупационное сообщество – «маленький СССР», жизнь которого должна была протекать по советским законам и обычаям. В бюрократическом языке не было подобного понятия, а потому сложнейший социальный процесс воспринимался через призму привычного – тогда это называли подбором и расстановкой кадров.

Первым лицом, можно сказать, что и первым официальным жителем «маленького СССР», был Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. 6 июня 1945 года Совнарком СССР (читай: лично Сталин) символически назначил человека, принимавшего капитуляцию Германии, на должность Главноначальствующего СВАГ[17]. Через три дня после назначения маршал объявил об этом «для всеобщего сведения»[18]. Местопребыванием центрального аппарата военной администрации стал Берлин, а его неформальной столицей – район Карлсхорст, где расположились резиденция Главноначальствующего и Штаб. На ступенях этого Штаба впервые встретились родители одного из авторов этой книги – старший референт Управления Политсоветника СВАГ и только что приехавшая из Москвы переводчица, что, как нетрудно догадаться, через много-много лет превратило нашу работу в архивах СВАГ в дело личное и особенное.

В приказе № 1 маршал выступил и как Главнокомандующий советских оккупационных войск, дислоцированных в Германии (с 9 июня 1945 года Группа советских оккупационных войск – ГСОВГ), и как высшее должностное лицо, ответственное за проведение оккупационной политики, – Главноначальствующий СВАГ. Потому он и подписался сразу двумя титулами, подчеркнув особое значение состоявшегося назначения – как для оккупационных войск, так и для немцев. Г. К. Жуков возглавлял СВАГ меньше года – до марта 1946 года. Затем военной администрацией и группой войск в течение трех лет – с 1946 года по март 1949-го – командовал В. Д. Соколовский. В марте 1949 года Соколовского сменил герой Сталинграда генерал-полковник В. И. Чуйков, который и «закрывал» СВАГ в октябре 1949 года – после образования ГДР.

Командующие армий, размещенных на территории земель и провинций Советской зоны оккупации (СЗО), стали начальниками региональных военных администраций (СВА)[19]. В постановлении Совнаркома начальники СВА первоначально были названы уполномоченными, но слово не прижилось. Должность «уполномоченный», видимо, не понравилась высшим военным единоначальникам. На одном из совещаний заместитель Жукова генерал-полковник И. А. Серов назвал этих военных руководителей генерал-губернаторами провинций[20]. В оккупационную практику старорежимное слово не вошло, но самоощущение «начальников над Германией» отразило. Всеми практическими делами в провинциях и землях заправляли заместители по гражданским делам – начальники управлений СВА (УСВА)[21]. И те и другие – начальники, поэтому должности иногда путают. Но на деле речь идет как о разном уровне власти и полномочий, так и о разных людях.

С высокопоставленными кремлевскими назначенцами мы еще встретимся по ходу нашего рассказа. А пока успокоим читателя, который, вероятно, уже набрал в грудь воздуха, чтобы возмутиться нудностью бюрократических перечислений должностей и званий. Главными нашими героями будут не только и не столько большие начальники. Нас гораздо больше интересуют те, о ком в Кремле говорили не поименно, те, кто для высшего руководства страны всегда оставался безымянным, – лейтенанты, капитаны, полковники, цивильные сотрудники, как их называли в СВАГ, служившие в центральном аппарате, провинциальных управлениях или военных комендатурах.

Численность сваговцев в различные периоды колебалась от 19 000[22] до 50 000[23] человек. Именно эти люди, вместе с членами их семей[24], а также находившиеся в СЗО сотрудники советских министерств и ведомств[25] населяли «маленький СССР». Все они, как и их руководители, «„оккупантами“… работали впервые»[26] и управляли Германией, как могли, под постоянные упреки и угрозы начальства. И могло ли быть по-другому? По критической самооценке бывшего сваговца, известного историка-германиста А. А. Галкина, «мы совершенно были не готовы к оккупации»[27].

У союзников, американцев и британцев, на территории которых (за исключением колоний) не было боевых действий и которые не испытали тягот немецкой оккупации, было гораздо больше возможностей и времени для того, чтобы вести подготовку квалифицированного оккупационного персонала. Первопроходцами были британцы с их огромным колониальным опытом. США, начиная с весны 1943 года, тоже стали формировать систему подготовки кадров для военно-гражданского управления. В штате Джорджия была создана школа, рассчитанная на обучение 1200 младших офицеров ежегодно. Затем появилась еще одна. Больше всего времени уделяли изучению иностранного языка и страноведению. Выпускники новых школ, как ожидалось, должны были иметь дело непосредственно с населением на оккупированных территориях. Одновременно готовили специалистов более высокого ранга. В результате союзники к началу оккупации уже имели определенное количество специально подготовленных для гражданских дел офицеров[28]. Ничего подобного в Красной армии, сначала втянутой в ожесточенные бои на собственной земле, а затем вовлеченной в масштабные операции на территории Восточной Европы, не было и быть не могло. Даже переводчиков, хотя их и готовили интенсивно во второй половине войны, не хватало практически на всем протяжении существования СВАГ.

Постановление Совнаркома о создании военной администрации появилось 6 июня 1945 года, а уже через три месяца административный аппарат СВАГ – центральный, пяти земель и провинций и более шестисот военных комендатур – сочли сформированным[29]. Задачу решили по-военному быстро, но, мягко говоря, не очень качественно. Лучше всего обстояло дело с руководящими кадрами центрального аппарата, здесь трудились, как говорили в «маленьком СССР», работники «наркоматовских масштабов»[30]. Их отбирали под присмотром наркомов или заместителей, в крайнем случае – начальников управлений. В подчинении у этих номенклатурных руководителей каждый второй сотрудник имел высшее образование[31]. Сегодня мы бы сказали: только каждый второй, а в 1945 году сваговские кадровики произносили эту цифру с особой гордостью. Правда, и на центральные отделы не всегда хватало специалистов, а те, кого отбирали в войсках, часто не подходили для такой специфической работы. Даже кадры наиважнейших для Кремля подразделений – экономических, которые следовало комплектовать «в основном за счет наркоматов г. Москвы», более чем на треть были подобраны в резервах группы войск[32].

Провинциальные управления СВА и военные комендатуры также заполнили офицерами воинских частей, размещенных в Германии. При назначении комендантами предпочтение отдавали бывшим командирам полков, батальонов, их заместителям и работникам штабов[33]. Большую роль в отборе кадров играло фронтовое содружество и личные связи. Начальник УСВА провинции Саксония-Ангальт генерал-майор А. Г. Котиков забрал с собой из политотдела 61-й армии начальников отделений, инструкторов и даже лектора[34]. Представители наркоматов, командированные в Германию, будущие начальники отделов и управлений СВАГ также старались привезти своих людей[35].

Если судить по денежному содержанию и зарплатам, государство поначалу отнеслось к сваговцам (особенно к руководителям и специалистам) как к привилегированной касте. С тем, что им «установлены очень высокие оклады», были согласны и сами сотрудники[36]. В 1945–1946 годах оклад, к примеру, референта отделения пропаганды провинциального управления СВА составлял 1400–1500 рублей[37]. Кроме этого, они получали надбавку в немецкой валюте, равную окладу в рублях (пересчитывали по курсу 1 марка = 0,5 рубля). Сложив две эти цифры, получим 2800–3000 рублей. Считалось, что столь высокие оклады установлены для того, чтобы компенсировать трудности снабжения в послевоенной Германии. Получается, что простой референт в общей сложности мог зарабатывать чуть ли не больше, чем секретарь обкома ВКП(б), и не меньше, чем директор завода или начальник управления в наркомате![38] Но это только в том случае, если забыть о литерной системе обеспечения и прочих номенклатурных преимуществах. (Отметим, что в целом по народному хозяйству СССР в 1945 году среднемесячная заработная плата рабочих и служащих составляла 442 рубля[39].) В последующие годы зарплаты сваговцев последовательно снижались. Этот привилегированный слой советских чиновников постепенно переместился на более скромное место в зарплатной иерархии сталинского общества[40].

Политическое управление СВАГ впоследствии уверяло, что «за первые три месяца был создан крепкий, работоспособный многотысячный коллектив работников»[41]. Это одна, можно сказать, парадная версия событий, которую, к сожалению, склонны разделять некоторые современные исследователи, уже давно получившие доступ к архивам СВАГ. Эти авторы настаивают, что «в создаваемую администрацию подбирали людей профессиональных, адекватных и грамотных, разбирающихся в том или ином виде работы, знающих иностранный язык»[42]. К иностранному языку мы еще вернемся. А пока добавим только одно – достаточно заглянуть в документы, чтобы обнаружить в них совершенно иные оценки. Заведующий 3-м Европейским отделом МИД в докладной записке В. М. Молотову так оценил ситуацию с кадрами в СВАГ: «Практика показывает, что значительное количество работников СВА, назначенных еще в период военных действий или вскоре после капитуляции Германии, оказывается недостаточно подготовленным для работы по государственно-политическому преобразованию и по управлению ее сложной экономикой»[43]. Собственно говоря, об этом твердили и сваговские руководители. Заместитель начальника УСВА земли Тюрингия по политическим вопросам Г. Т. Захаров, единственный в СВАГ гражданский политработник, в докладе секретарю ЦК ВКП(б) М. А. Суслову признал, что на первых порах многие коменданты, их заместители и ответственные работники управлений СВА оккупационных задач не понимали, что и явилось причиной «ряда неправильных действий, компрометировавших советскую оккупационную политику и наших людей»[44].

СВАГ оказался совершенно не похожим на типовое советское заграничное учреждение, где служили тщательно отобранные и проверенные «соответствующими органами» чиновники, желательно с дипломатической подготовкой. Здесь в большинстве своем стали работать обычные советские люди, собранные с бору по сосенке, особенно на низовых уровнях управления – в военных комендатурах, не имеющие ни опыта, ни соответствующих знаний. А для проведения оккупационной политики на местах, обеспечения порядка, восстановления минимальных условий для нормальной жизни в побежденной Германии требовались особые умения и навыки. Ведь именно комендатуры в первую очередь «олицетворяли на местах верховную власть и руководили всей жизнью и деятельностью немецких самоуправлений»[45].

Как только военные комендатуры перешли в ведение СВАГ, Главноначальствующий приказал пересмотреть состав комендантов, их заместителей и всех офицеров комендантской службы. Тех, кто не подходил по своим деловым и моральным качествам для работы в военной администрации, Г. К. Жуков потребовал заменить на лучших офицеров из войск[46]. Выделенный курсивом текст маршал собственноручно вписал в уже готовый приказ, усилив всеобъемлющий характер распоряжения. Сделать подобное за отведенную Жуковым неделю было совершенно невозможно. Неудивительно, что работа по пересмотру кадров затянулась надолго.

В целом проверка показала: в военные комендатуры попало слишком много неподходящих людей. Помимо обычных претензий по поводу расхлябанности, самовольных отлучек, пьянства, громко заявила о себе более существенная проблема – недостаток общей культуры. Комиссии отмечали, что многие офицеры из-за плохой «политической подготовленности» не понимали задач, поставленных перед военными комендатурами, и с работой не справлялись[47]. Действительно, вряд ли человек с начальным образованием (а к таким, к примеру, относился каждый четвертый офицер в военных комендатурах Дрезденского округа[48], а однажды нам встретился даже своеобразный кадровый парадокс – подполковник с двумя классами образования) мог успешно разобраться в сложных переплетениях немецкой экономической жизни, политической палитре или социальных запросах населения подведомственной территории. Можно понять коменданта района Майнинген подполковника Аболмасова, отбивавшегося от упреков начальства: «Я не специалист по управлению оккупированной зоной. Я хочу вашей и ваших подчиненных помощи, научите меня работать в этих условиях и в этой стране. Однако нас только бьют, но не один представитель не помог советом, как лучше сделать и что для этого нужно, и, кроме того, штат не имеет специального образования, им никто не показал, как и что делать»[49].

Ситуацию в комендатурах горячо обсуждали на августовском (1945) сборе руководящего состава СВАГ: «В отношении офицерского состава дела очень плохи… Если посмотреть на наших офицеров, то в основном это офицеры пехотинцы, строевые и с этой работой не знакомы. Они абсолютно не знают, с чего начать, к чему приступить. Тот или другой вопрос решить сами не могут» (генерал-майор А. И. Карпелюк, начальник Отдела комендантской службы федеральной земли Тюрингия)[50]. Ему вторили другие выступавшие. Начальник Отдела комендантской службы провинции Бранденбург генерал-майор Федотов был чрезвычайно недоволен пополнением, которое получали комендатуры его провинции: «Согласно приказу Маршала Советского Союза тов. Жукова, эти люди должны быть самыми лучшими. Присылаются же не лучшие, а наоборот. Нам приходилось по два-три раза отправлять этих людей обратно. Здесь требуется большой нажим со стороны командования. Нам присылают таких, которые не подходят»[51].

14 октября 1945 года начальник УСВА провинции Бранденбург В. М. Шаров направил начальству докладную записку о кадровых проблемах в комендатурах провинции. По поручению Шарова его заместитель полковник Я. В. Гольденштейн изучил всех комендантских работников. Результат: каждый десятый «по деловым и моральным качествам» не соответствовал «требованиям, предъявленным офицеру, работающему в комендатуре». Это был бы, строго говоря, не такой уж плохой результат: к оставшимся девяти претензий по службе и поведению не было. Вот только в условиях оккупации даже единичные ошибки некомпетентности умножались слухами и пересудами в немецкой среде. Большинство «неподходящих» не могли выполнять поручения из-за «малограмотности и неспособности к этой работе», а некоторые (пусть и немногие) были замечены в «систематическом пьянстве и бытовом разложении». В число «не соответствовавших должности» Шаров, измученный кадровым дефицитом, решил не включать тех, кто пока не справлялся с работой, но старался[52].

А где было взять других? Отдел кадров Штаба СВАГ и так работал в авральном режиме. Кадровикам приходилось оформлять по сто человек в день, и, как выяснилось, у многих сотрудников не было даже личных дел, они затерялись на старом месте службы. Основные устои кадровой политики: тщательный учет, сбор полного досье, проверка личного дела, система запросов – все это в послевоенных условиях и форс-мажорных обстоятельствах не работало. Проверки были сведены к минимуму. Проблема неуязвимой благонадежности была отложена на потом, а последствия спешки сказывались на протяжении практически всего существования СВАГ.

И через три года, например, в берлинских военных комендатурах некоторые сотрудники продолжали работать не по специальности. Химики и инженеры-строители трудились инспекторами по торговле, гидротехники – занимались пищевой промышленностью, профессиональные военные, танкисты, окончившие военные академии, числились агрономами. Удивительное занятие нашлось для инженера Сурина из берлинской комендатуры Вайсензее. Ему приказали стать зоотехником. Весь производственный годовой план этого «зоотехника» заключался в заготовке тысячи яиц. При проверке Сурин заявил комиссии, что «готов за свои средства купить 2000 яиц, лишь бы его уволили от исполнения этих обязанностей и использовали по назначению как инженера, или отправили в Советский Союз»[53].

Немые управленцы

Абсолютное большинство новоиспеченных сваговцев не знало немецкого языка. Исключение составляли разве что сотрудники некоторых отделов Центрального аппарата. Понимая, что без знания языка никакой правильной коммуникации с немцами не построишь, командование взялось за решение грандиозной задачи – обучить победителей языку побежденных. Главноначальствующий приказал с 20 августа 1945 года всем сотрудникам приступить к учебе[54]. Преподавать язык должны были переводчики или те, кто хорошо знал немецкий. В Управлении СВА земли Тюрингия, к примеру, «общее руководство» было поручено капитану М. И. Семиряге[55], будущему историку-германисту, автору известной книги «Как мы управляли Германией». Однако переводчиков-преподавателей не хватало, они были загружены работой, постоянно уезжали в командировки, преподавали из-под палки и часто манкировали своими обязанностями. В 1946 году было разрешено привлекать к преподаванию немцев[56]. Но среди них часто попадались люди случайные, которых никто особо не проверял – ни их деловые качества, ни их благонадежность[57].

По распоряжению Главноначальствующего занятия должны были проводиться три раза в неделю по два часа в служебное время[58]. Но военная администрация только разворачивалась, не хватало кадров, объем работ был огромен – в такое время невозможно было тратить служебные часы на уроки. Это понимало и командование. Поэтому уже в сентябре 1945 года немецким языком приказано было заниматься исключительно после работы[59]. Но здесь нашла коса на камень. Мало кому хотелось жертвовать своим личным временем. Задания не выполнялись, уроки срывались[60]. Результаты полугодовых испытаний оказались неутешительными – на экзамене почти половина учеников получила двойки[61]. Тогда решили проводить уроки два раза в служебное время утром и один раз вечером – после работы[62]. Нерадивым ученикам напомнили, что посещение занятий является служебной обязанностью[63]. Но это не помогло и ситуацию не исправило. В сентябре 1946 года на зачеты по немецкому языку явилось меньше половины учеников. А те, кто прошел проверку, показали «крайне слабые знания»[64]. Инспектор отдела народного образования СВАГ М. А. Соколова в письме в ЦК ВКП(б) назвала занятия немецким языком «совершенно напрасной тратой времени». Ученики за год учебы в рабочее время прошли всего семь текстов основного курса[65]. Вряд ли после таких расслабленных занятий хоть кто-нибудь из новоиспеченных школяров сумел бы «управлять Германией» без переводчика.

Даже те, кто по роду службы работал с немцами и должен был хорошо знать язык, не особо стремились его изучать. В декабре 1947 года в УСВА Саксонии-Анхальт половина начальников и каждый третий рядовой сотрудник отделений информации получили по немецкому двойки[66]. В Мекленбурге зачеты не смог сдать каждый второй начальник отделений информации. Лучше обстояли дела в Саксонии. Там «неуд» заработал лишь каждый четвертый. В Управлении Политсоветника плохое знание немецкого языка было особенно на виду. В марте 1948 года выступавшие на партсобрании долго занимались самокритикой: изучение языка поставлено настолько плохо, что сотрудники аппарата испытывают трудности в общении с немецким активом[67].

Справедливости ради следует сказать, что сваговцы были слишком перегружены, причем не только работой, чтобы уделять языку должное внимание. Их жизнь в Германии была наполнена всякими обязательными советскими делами. Например, по понедельникам тридцать минут отводили на политинформацию, по средам проходила шестичасовая командирская учеба (два часа тратили на занятия по марксистско-ленинской подготовке), по субботам во второй половине рабочего дня проводили занятия партийного актива[68]. А еще партийные собрания, профсоюзные мероприятия, различные митинги, спортивные соревнования, часто проходившие в рабочее время[69], всевозможные праздники: первомайские, годовщина Октябрьской революции или семидесятилетие Сталина… А тут штудируй немецкий язык! Когда работать? Дилемма: работа или уроки – всегда решалась в пользу работы. Или отдыха! Пропускать занятия по немецкому языку было не так опасно, как, к примеру, по истории ВКП(б), хотя и их прогуливали тоже. Изучение немецкого приказали считать важным государственным делом[70]. Но в глазах многих сваговцев это государственное дело всегда оставалось необязательным и добровольным[71]. Не помогали ни приказы командования, ни выговоры, ни критика нерадивых на заседаниях партийных бюро.

Некоторым немецкий давался с большим трудом – не хватало общего образования и привычки учиться[72]. Особенно это относилось к работникам военных комендатур. Находились и такие сваговцы, которые сознательно не хотели учиться говорить на языке врага. Они были «злы на немцев – испытали их жестокость», старались избегать общения с ними и «при случае подчеркивали свое пренебрежение»[73]. Кроме того, многие не понимали, зачем учить язык, если не общаешься с немцами по службе. Но так можно было и опростоволоситься. Именно такой конфуз случился с экспертом Г., над которым смеялся весь плановый отдел СВАГ. В Германии в свое время издавался статистический справочник Jahrbuch (ежегодник). Эту полезную книгу сваговцы называли просто «Ярбухом». Однажды коллеги отправили эксперта Г. за нужными сведениями в Бюро статистики СВАГ. К этому самому «Ярбуху». Через несколько дней расстроенный сотрудник заявился с жалобой к начальнику Бюро: «Да где же тут у вас работает товарищ Ярбух? Я несколько раз заходил и не могу его найти»[74].

Те, кто действительно хотел читать, писать и говорить по-немецки, прекрасно знали: научиться этому в группах, где занятия проходили на невысоком уровне, практически невозможно[75]. Выучиться можно только самостоятельно, желательно с репетитором. Однако командование, превратив занятия языком в служебную обязанность, пресекало любые попытки брать частные уроки у преподавателей-немцев. О чем они там говорят на своих индивидуальных занятиях с нашими офицерами, поди разберись. Таких легкомысленных учеников «выявляли». Военные цензоры, например, сообщали политработникам о тех, кто имел неосторожность похвастаться в письмах родным: «…я два раза в неделю занимаюсь немецким языком, моя учительница немка», «…по немецкому языку здесь занимаюсь с профессором, который владеет хорошо русским языком, да и каждый день приходит ко мне»[76]. Энтузиастов-самоучек вызывали на партбюро и допрашивали с пристрастием[77]. Выучили язык лишь те, кто сам стремился к этому по самым разным причинам, начиная с интереса к Германии, ее культуре и заканчивая склонностью к запрещенным гешефтам с немцами. А некоторые и вовсе ограничивались словариком слов этак «на 20», который составили их товарищи для знакомства с немецкими фрау[78].

Подозрительный контингент

Коль скоро большинство строевых офицеров, попавших на службу в СВАГ, особенно в комендатуры, не только не имело оккупационного опыта, что понятно, но и не знало Германии и немецкого языка, их оккупационные компетенции пришлось достраивать за счет осевших в Германии бывших военнопленных и репатриантов. Тех, кого сталинский режим уже давно объявил неблагонадежными, если не предателями. Поначалу эта проблема мало кого волновала. Первое время после войны к советским правилам при подборе кадров относились несколько легкомысленно. Но уже в августе 1945 года (первым из высшего оккупационного руководства) забил тревогу начальник СВА федеральной земли Тюрингия генерал-полковник В. И. Чуйков. Он был возмущен, что «подлежащие репатриации» (их еще в мае следовало в десятидневный срок проверить и отправить по месту жительства) находят себе «пристанище и укрывательство» на работах в военных комендатурах. А военные коменданты, демонстрируя «недопустимую мягкотелость и притупление чувства политической бдительности», оставляют «подозрительные элементы» при комендатурах. Чуйков потребовал в течение трех дней отправить на сборные и фильтрационные пункты всех без исключения репатриантов. Но вся его начальственная строгость куда-то испарилась, когда речь зашла о делах насущных. В том же приказе, признав безвыходность кадровой ситуации, он разрешил использовать в качестве переводчиков и машинисток советских граждан-репатриантов, «проживавших в СССР в границах 1940 года (за исключением т. н. русских немцев)»[79]. Прекрасно понимая ситуацию с кадрами, Чуйков-прагматик очертил границы бдительности, разрешив выбирать из числа неблагонадежных наименее подозрительных.

Даже у идеального военного коменданта подполковника Лубенцова, главного героя романа Э. Казакевича «Дом на площади», переводчицами работали две девушки из числа репатрианток. Они имели доступ и к служебным тайнам комендатуры. Крайне щепетильный во всех отношениях главный герой Казакевича не видел в подобной ситуации никакого криминала. Хотя по правилам обеих девушек следовало отправить на проверку в фильтрационный лагерь, а без проверки – к работе не допускать. В весьма достоверном, в том числе в деталях и частностях, романе Казакевича нашлось место и для разложившегося барахольщика и перебежчика на Запад, и для карьериста, готового по первому намеку начальства осуждать главного героя на собрании актива, и принципиального, но ограниченного службиста. Другими словами, автор прекрасно знал оккупационные реалии. По некоторым сведениям, до демобилизации (в 1946 году) писатель сам служил в комендатуре города Галле[80]. Одним словом, будучи человеком весьма осведомленным, Казакевич не стал бы вводить в повествование двух героинь с сомнительным прошлым (у одной из них было и вполне сомнительное настоящее, что не помешало ее работе в комендатуре), если бы не был уверен, что сразу после войны это была вполне заурядная практика. Тем более не рискнул бы его подполковник Лубенцов приватно общаться с немецким бургомистром и жить в его доме, если бы подобный «небдительный» порядок вещей не был достаточно широко распространен в первые месяцы после войны, когда соображения оперативности и целесообразности доминировали. Во время работы над романом Казакевич мог и не знать, что подобное частное общение, как и проживание у немцев, прием на работу репатриантов или скрытное использование пожилого эмигранта в качестве посредника были впоследствии категорически запрещены. Но без подобных нарушений СВАГ в силу острейшего кадрового голода просто не смог бы начать свою деятельность, запутавшись в паутине советских предубеждений. Мало того, в октябре 1945 года управлениям СВА официально разрешили зачислять репатриантов на вольнонаемные должности. Каждое управление теперь могло законным образом оформить на работу от 150 до 200 человек[81].

Военные коменданты дорожили этими людьми, раз уж решились принять их на работу, и расставались с ними неохотно, особенно с теми, кто имел хорошее образование или полезную специальность. Известны случаи, когда репатриантов-сотрудников комендатур, подлежавших «удалению» и не получивших допуск к работе, скрывали от начальственного глаза, докладывая об отправке в лагерь на фильтрацию[82]. Некоторые руководители были готовы для пользы дела даже пойти на обман – рапортовали, что у репатриантов с допусками все в порядке. Хитрецов ловили за руку и за «неправдивые доклады» наказывали[83]. Но где было взять проверенных – переводчиков, шоферов, делопроизводителей, писарей, машинисток? Не удивительно, что установленные в октябре 1945 года и подтвержденные в марте 1946-го лимиты «на репатриантов» были превышены почти в два раза[84].

Не могла военная администрация, особенно комендатуры, обойтись и без привлечения на работу лиц из местного населения – переводчиков, обслуживающего персонала. К этой категории сотрудников начальство требовало относиться с особой осторожностью. Однако на деле некоторые военные коменданты, начальники отделов и учреждений могли принять на работу немцев даже без документов, «удостоверяющих их личность в прошлом»[85]. Так, видимо, поступил в феврале 1946 года и старший лейтенант Лучицкий из военной комендатуры Дрездена, нанимая шофера-немца, который, как позднее выяснилось, несколько лет возил самого Гитлера[86]. Чрезвычайная потребность в шоферах приводила к тому, что эти должности могли занять люди непроверенные, к примеру бывший руководитель местного отделения фашистской молодежной организации гитлерюгенд[87], в принципе подлежавший денацификации. Несмотря на грозные директивы[88] и окрики начальства о «беспечности, разгильдяйстве, политической близорукости»[89], в практической работе доминировала служебная целесообразность, которая толкала на нарушения.

Чистка «неподходящих»

В конце мая 1946 года Главноначальствующий СВАГ приказал немедленно приступить к сверке личных дел сотрудников для выявления несоответствий и искажений[90]. Оказалось, что после войны у многих документы были не в порядке. Вероятно, отчасти поэтому руководство объявило о масштабной комплексной проверке – «досрочном аттестовании всего офицерского состава»[91]. Руководители разных уровней, заваленные грудой других дел, отнеслись к кампании с прохладцей. Сроки затягивались. Документы заполняли небрежно, по шаблону, проверки проходили поверхностно. Налицо был тихий саботаж и нежелание портить сотрудникам биографию. Неудивительно, что это миролюбивое и вялое «аттестование», в конце концов, отошло на задний план, а борьба за чистоту рядов перешагнула рамки обычных воинских установлений и превратилась de facto в программное политическое мероприятие, о котором многие знали не понаслышке, – в чистку. Слово это в то время старались не упоминать. Из партийного лексикона оно было выведено еще в 1939 году. Но опасный и угрожающий смысл чистки остался в памяти возрастных сваговцев.

Подобные политические действа всегда обрастают адептами, теми, кто особенно ревностно продвигает объявленную идею, а то и выступает ее инициатором. Таким в СВАГ оказался начальник Управления СВА федеральной земли Тюрингия И. С. Колесниченко. Иван Сазонович был удивительно цельным человеком сталинской эпохи, со всеми плюсами и минусами, прямолинейный, честный, искренне полагавший, что работа – главное. Один из тех, кто принимал все происходящее в СВАГ близко к сердцу и пытался усовершенствовать даже то, что усовершенствовано быть не могло. Темпы, которыми продвигалось избавление от неподходящих сотрудников, его явно не устраивали. Колесниченко прекрасно понимал, что с имеющимся личным составом, особенно в комендатурах, вряд ли можно успешно решить важнейшие оккупационные задачи. Однако методы, которые он предлагал для избавления от кадровой неполноценности, были традиционно и безапелляционно сталинскими.

26 июня 1946 года генерал-майор направил члену Военного совета СВАГ Ф. Е. Бокову (еще один приверженец решительных шагов по избавлению от «неподходящих») докладную записку о кадрах СВАГ, написанную эмоционально и жестко. Это своего рода четырехстраничный манифест «Как нам обустроить СВАГ»: «Если мы серьезно думаем проводить политику завоевания немецкого народа на нашу сторону, если мы хотим обеспечить на долгие годы наши государственные интересы в Германии, если желаем добиться переориентации Германии на Восток, то нельзя не поставить со всей серьезностью вопрос о наших советских людях в Германии, их деятельности, поведении и способности обеспечить здесь наши государственные интересы».

Абсолютное большинство работавших в СВАГ, писал Колесниченко, без всякого отбора (а многие просто случайно), совершенно неожиданно для себя очутились в положении «ответственных работников за границей». До войны командировки за границу сопровождались «тщательной проверкой и утверждением ЦК ВКП(б)… Сейчас же поездка в Германию через иностранные государства Польшу или Чехословакию по сложности почти равносильна поездке из Москвы в Тбилиси или Куйбышев, не говоря уже о том, что абсолютное большинство советских людей осталось здесь в оккупационных войсках сразу после окончания войны и никакой поверке не подвергалось». А потому «нужна хорошая „встряска“, нужна серьезная чистка».

Колесниченко, конечно же, уповал на ЦК ВКП(б). Он считал, что нужно просить высший партийный орган прислать авторитетную комиссию. Под ее руководством в каждом соединении и учреждении создать еще и свои «политические комиссии». Эти комиссии, по замыслу энтузиаста поголовной чистки, должны были проверить сначала всех генералов и офицеров, решительно отсеять всех негодных и неспособных, а после – заняться рядовыми и сержантами. И тоже поголовно всеми. Колесниченко предвидел, что против его «предложения о радикальной проверке людей и чистке будут возражения», постольку знал: такие меры по отношению к боевым офицерам и вообще к «своим» многие не одобрят[92], даже начальство. Не могла не насторожить руководство СВАГ и апелляция к ЦК (все выносилось за порог), и непонятные «политические комиссии», и уж тем более – проверки генералитета.

Но и пропускать мимо ушей такой политически острый сигнал командование не могло. Колесниченко вполне мог (имел право) отправить свой «манифест» как член партии непосредственно в ЦК ВКП(б). Поэтому Главноначальствующий пустил в ход «программу Колесниченко», но убрал из нее некоторые принципиальные детали. Привлекать ЦК к достаточно деликатной операции не стали, как не стали «чистить» всех поголовно, особенно генералов. 12 июля 1946 года Главноначальствующий СВАГ издал приказ о проверке аппарата СВА[93]Г. Были созданы представительные комиссии, они выносили окончательный вердикт тем, кто не годился для службы в военной администрации. Особо чувствительная информация о сотрудниках, вызвавших подозрение из-за «своего поведения и связей», направлялась начальнику Отдела внутренних дел СВАГ, вероятно, для дальнейшего расследования. Механизм чистки был запущен и обильно смазан маслом благонадежности. В результате, как докладывал в конце августа 1946 года на партактиве член Военного совета СВАГ Ф. Е. Боков, из Германии было откомандировано по политико-моральным качествам около четырехсот человек. На взгляд Бокова, этого было мало, требовалось и дальше очищать СВАГ «от таких людей, которые оказались под губительным влиянием капиталистического окружения и буржуазной морали»[94].

С Боковым была согласна и комиссия Управления кадров ЦК ВКП(б), побывавшая в Германии в ноябре – декабре 1946 года. Комиссия сочла, что в СВАГ «продолжает находиться значительное количество людей, которые дискредитируют нашу страну и мешают проведению оккупационной политики». Командованию СВАГ было предложено в двухмесячный срок откомандировать в СССР всех неподходящих сотрудников[95]. После таких выводов нужно было оперативно засучивать рукава и наверстывать упущенное. Судя по приказам об увольнении, оформленным в первые три месяца 1947 года, работа велась в сумасшедшем темпе. Иногда в день готовили приказы сразу на триста человек[96]. Судьбы людей решались стремительно и безапелляционно.

Двое из троих уволенных в ходе чистки служили в военных комендатурах, там, где был эпицентр кадрового кризиса[97]. В основном же это были младшие офицеры в возрасте от двадцати до тридцати лет, члены партии или комсомольцы, прошедшие всю войну, награжденные орденами и медалями. В принципе, это были работники с хорошими анкетными данными и несомненными заслугами, на основании которых, вероятно, они и были отобраны на работу в СВАГ. А потом что-то в их жизни круто поменялось: оказался не на своем месте, не справился с работой, не хватило образования, устал от холостяцкого быта, не устоял перед соблазнами. Стоит отметить, что большинство из тех, кто «проявляли недисциплинированность», как любили выражаться сваговские политработники, имели ранения, причем достаточно тяжелые. Ранения вдобавок к тяжелому боевому опыту были источником психологических травм, оказывающих разрушающее воздействие на психику и моральные установки. Другими словами, в 1945 году в аппарат военной администрации, создававшийся на ходу, нередко попадали люди, страдавшие от посттравматического синдрома. Дед одного из авторов книги, вернувшийся с войны капитаном, несколько лет по ночам кричал во сне, а вырвавшись из ночного кошмара, начинал судорожно искать под подушкой пистолет. Он тоже никак не мог забыть войну и продолжал воевать, а в 1950 году умер, не дожив до пятидесяти лет.

Больше всего среди уволенных было тех, кто просто не справился с работой. Таких сотрудников упрекали в «холодном отношении к своим обязанностям»[98]. Но как еще можно относиться к делу, смысла которого не понимаешь, к которому не готов – ни по образованию, ни по квалификации, и догадываешься, что ретивые кадровики заткнули тобой очередную кадровую дыру. Начальник административно-хозяйственной части одной из комендатур, пытавшийся покончить жизнь самоубийством, написал в прощальном письме другу: «Макар, ты больше всех знаешь эту трижды проклятую работу. Прошу меня извинить. Дальше я тянуть не могу»[99]. Как посчитал начальник политотдела, «причина попытки на самоубийство» – «его слабоволие, с работой не справлялся, не хотел работать». Этот «слабовольный» старший лейтенант прошел всю войну, заслужил четыре ордена, был контужен и дважды ранен. В июне 1946 года попал в военную комендатуру[100]. Смог продержаться там всего четыре месяца. Дисциплинированный, никаких взысканий, очень добросовестный, но оказался не на своем месте, справлялся с работой с трудом и был в угнетенном настроении.

Каждый третий из тех, кто не справился с работой в военных комендатурах, – это те, кем изобретательные кадровики заполнили вакансии специалистов (экономистов, инспекторов по финансам, автотранспорту, торговле, заготовкам, инженеров-контролеров по отраслям, по промышленности, агрономов и т. д.). Но больше всего – экономистов, что отражает реальную ситуацию в СВАГ. Экономисты считались самым слабым звеном, о чем во всеуслышание заявляли и начальники УСВА, и военные коменданты. На партактивах постоянно твердили: присланные в военные комендатуры на должности экономистов офицеры «ничего общего с этой работой не имеют. У некоторых по 4 класса образования», они «отсталые в своем развитии и, следовательно, не могут изучать предприятия»[101]. Всего за 1946 год было откомандировано в СССР более шестисот экономистов, в подавляющем большинстве из военных комендатур, причем каждый пятый из них имел только начальное образование[102].

Вторая по значимости причина для увольнения – это пьянство. В приказах мы насчитали более десяти вариантов описания пьянства. А в языке сваговца их было намного больше. Например, сваговцы различали несколько степеней опьянения: выпивать в меру, выпивши, распивать до опьянения, полное опьянение, бесчувственно-пьяное состояние, невменяемо пьян, разнузданное пьянство… Тема пьянства – тонкая материя. Слишком многих затрагивал этот вопрос. Недаром при приеме в партию вопрос «Пьете?» – был обязательным[103]. Зато среди уволенных на удивление мало тех, кто был обвинен в политических или идеологических прегрешениях. Видимо, начальники, составлявшие характеристики на «неподходящих», прекрасно понимали, чем чреваты такие обвинения, и старались обезопасить и себя, и увольняемых сотрудников от разборок с политическим душком.

8 апреля 1947 года итоги чистки подвело Управление кадров ЦК ВКП(б): за десять месяцев из СВАГ было уволено и отправлено в СССР свыше пяти тысяч человек. Цифры внушительные. Однако ЦК ВКП(б) остался недоволен. Был вынесен вердикт: начальник отдела кадров с работой не справляется, с кадрами работает слабо, «масштаба работы не охватывает»[104]. Кадровые ошибки, совершенные в том числе по объективным причинам в начальный период оккупации, попытались исправить. Но и после чистки 1946 – начала 1947 года ротация кадров в СВАГ оставалась высокой. Как считают некоторые исследователи, каждый год менялось до трети сотрудников[105]. Бесконечные замены указывали на то, что кадровая система СВАГ, ее персонал постоянно находились в зоне социально-культурной турбулентности, люди чувствовали себя неуверенно и тревожно.

Те, кому удалось удержаться на службе в СВАГ, освоились и поднаторели в работе. При всех претензиях руководства к своим подчиненным, оно (это руководство) после традиционной критики нерадивых стало признавать: «Мы же, в основном, имеем на местах людей с головой, людей, которые имеют понятие и умеют по-настоящему оценивать положение, которое в данный отрезок времени сложилось на том или ином предприятии, в том или ином районе»[106]. Эти слова были публично произнесены Главноначальствующим СВАГ в августе 1948 года, а весной следующего года заместитель начальника по политическим вопросам УСВА земли Тюрингия Г. Т. Захаров, резко оценивший состояние кадров в 1945–1946 годах, сообщал секретарю ЦК ВКП(б) М. А. Суслову: «В настоящее время могут найтись только отдельные работники, не умеющие объяснить существо задач, стоящих перед СВАГ. Наши ответственные товарищи научились значительно лучше, умней осуществлять оккупационную политику, обеспечивать выполнение экономических задач… Действия, компрометирующие среди немцев наших работников, проявляются редко. Кадры приобрели неплохой опыт оккупационной деятельности… Советское влияние на немецкое население усилено»[107].

Не будем считать подобные оценки бюрократическим преувеличением или обязательной нормой отчетного документа: если в «начале времен» было плохо, то в конце – должно стать хотя бы немного лучше. Костяк сотрудников, отобранных в ходе непрерывных чисток и откомандирований, тянул на себе всю оккупационную работу. А вот с новичками были проблемы. Когда на смену фронтовикам в 1947 году пришли молодые офицеры из внутренних военных округов, не прошедшие войну, массовые откомандирования продолжились. Выступая на партактиве в 1949 году, начальник УСВА земли Тюрингия сетовал, что ему пришлось откомандировать каждого второго офицера, присланного на замену из Советского Союза. «Это страшная цифра. – Высказал свое мнение генерал. – Эти товарищи были отобраны специальной комиссией, с ними много говорили. Мы же за один год снова их отправили в Советский Союз, причем с плохими характеристиками…»[108] В Бранденбурге эта цифра была еще больше. В 1948 году туда на замену прибыло 137 офицеров, из которых было отозвано и откомандировано по политико-моральным качествам 70%[109].

Казалось бы, прошлые кадровые ошибки должны были быть учтены и поняты. И их не следовало повторять. Но сваговская история пошла как бы по второму кругу. И уже других людей сорвал с места и унес в немецкую неизвестность неумолимый поток государственных усмотрений. Офицерами распоряжались бесцеремонно и грубо. Их отправляли в Германию чуть ли не по тревоге, из летних лагерей, не давали времени устроить свои личные дела, отгулять отпуск, повидаться с семьями, оставшимися на зимних квартирах. Некоторые даже с партийного учета не успевали сняться, а ведь это ритуальное действие в сталинской системе считалось почти святым[110]. Опять спешка, экстрим, форс-мажор, хотя война уже два года как закончилась. В результате недовольство, обиды, отсутствие настроя на работу. Хорошо, если новые сотрудники обладали достаточным деловым потенциалом и сравнительно легко адаптировались к новому месту службы. Но многие новички были возвращены в СССР как «неподходящие».

Именно это произошло с подполковником З., назначенным в одну из комендатур земли Бранденбург в ноябре 1947 года. Дело у него не шло, работал «без желания и с холодком». Начальство даже упрекнуло З. за «боязнь в работе с немцами». 9 мая 1948 года после шести месяцев безуспешных поисков себя в чуждом сваговском мире подполковник подал рапорт начальнику УСВА: «Прошу Вашего ходатайства перед командованием об отстранении меня от занимаемой должности ввиду того, что у меня малое образование (5 классов). Для меня большая трудность работать с немецким самоуправлением, в этом отношении я разбираюсь очень и очень плохо. Думал освоить работу, но вот прошло 8 месяцев (подполковник от огорчения ошибся, прошло шесть месяцев. – Авт.) и ничего не получается. В практической работе с партиями не беседую, потому что боюсь, как бы не искривить политику в Германии. Немецким языком совершенно не владею, потому что мне приходится овладевать русским языком»[111].

Так СВАГ ломал судьбы и, не оглядываясь, шел дальше. Советское руководство импровизировало, организуя оккупацию и набирая для этого людей, а затем запускало чуть ли не механизм естественного отбора. Кто сумел выжить и удержаться, тот и молодец. Кто не сумел, придется попрощаться. Образовывать, воспитывать, искать подходящее место для нужного человека времени не было. Да и навыков такой работы тоже. Проще было брать сотрудников по анкетным данным, а потом избавляться от неподходящих, которых начальство приказным порядком само же и направило в оккупированную Германию. Так советская система постоянно вступала в противостояние с людьми, которые должны были решать задачи, ею же декларируемые, отбраковывала не только тех, кто сопротивлялся, ленился, возражал, думал по-иному, но и других, кому сама же определила неправильное место работы, кого вообще не следовало брать в СВАГ, кто на эту работу, мягко говоря, не рвался. Это держало людей в постоянном напряжении и даже доводило до психологических срывов. Выйти из этой кадровой карусели система не могла. Путь, который в таких условиях мог сделать кадровую политику хоть сколько-нибудь эффективной, оставался один – постоянно набирать и отбраковывать новых сотрудников, вести не прекращающуюся чистку, ужесточать надзор и контроль, совершенствовать методы изучения кадров, то есть «следить не только за работой каждого отдельного товарища, но и за его поведением. Следить друг за другом для того, чтобы предупредить тот или иной проступок и тем самым спасти товарища от… откомандирования в Советский Союз»[112]. И продолжать закручивать гайки едва ли не до срыва резьбы.

Речь о целесообразности, профессионализме или хотя бы о специальной подготовке людей для сложной оккупационной работы шла в последнюю очередь. Сама идея организовать специальные курсы для тех, кто был намечен на работу в Германии и кого по большому счету следовало готовить как специализированную часть дипломатического корпуса, на мгновение мелькнула в голове первого заместителя заведующего Отделом внешних сношений ЦК ВКП(б) Б. Н. Пономарева в разговоре с И. С. Колесниченко лишь в 1948 году. Но дальше прекраснодушных и повисших в воздухе предложений начальника УСВА земли Тюрингия об идеальном сваговце дело не пошло[113]. А там и история самого СВАГ подошла к концу. Предпринимать что-то для подготовки особенных кадров было уже поздно. Идеальный сваговец так и не появился. Разумные предложения положили под сукно, предпочтя запреты, ограничения, чистки и пропагандистские накачки, интенсивность которых достигла апогея в последний год существования военной администрации.

ЧАСТЬ 2. РУССКИЕ И НЕМЦЫ: КРИЗИСЫ НЕПОНИМАНИЯ

«Руки должны быть чистыми…»

Победная эйфория, как и стресс от поражения, запоминается надолго. Вид поверженного противника, пока еще гремят выстрелы, мало у кого вызывает жалость. Он только оживляет память о войне, смертях друзей и близких, включает глубоко проникший в сознание образ врага, превращает трагические воспоминания в действия, весьма далекие от сочувствия и сострадания. Ненависть слишком сильная эмоция, чтобы ее можно было притушить по приказу вышестоящего начальства или простым усилием воли. И поскольку ожесточенное восприятие вооруженного врага неискоренимо, ненависть при определенных условиях и у определенных личностных типов может распространиться и на гражданское население, которое «разум возмущенный» склонен воспринимать как «трижды проклятых родичей, трижды проклятых фрицев»[114].

Острота послевоенных отношений с немцами была осознана советскими военными руководителями не сразу. За несколько дней до капитуляции Германии военный прокурор 1-го Белорусского фронта генерал-майор юстиции Л. И. Яченин оптимистически докладывал маршалу Жукову: «В отношении к немецкому населению со стороны наших военнослужащих, безусловно, достигнут значительный перелом»[115], хотя им же приведенные конкретные факты этому утверждению противоречили. Спустя месяц начальник Политуправления 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенант С. Ф. Галаджев сдержанно оговорился: «абсолютного перелома» добиться так и не удалось. И добавил: «В частях фронта еще есть такие люди, которые никак не могут смириться с изменением отношения к немцам», в первую очередь это те, чьи семьи «сильно пострадали от зверств немцев и имеют к ним личные счета мести»[116]. С тех пор и до настоящего времени месть и ненависть к врагу считаются чуть ли не универсальным объяснением тех неприемлемых явлений, которые обычно связывают с сохранением непримиримо-военного отношения к послевоенным немцам.

Однако дело было не только в чувстве мести и «остаточной» ненависти к врагу. Преодоление послевоенных эксцессов в армиях, вышедших из войны, как и борьба с травмирующей мирных жителей послевоенной преступностью, было частью глобального процесса, который переживал весь мир, – человеческие сообщества переключались с операционного кода «война» на операционный код «мир». А «мир» – это и другое понимание ценности человеческой жизни, и иное восприятие недопустимого в человеческих отношениях, и преодоление синдрома «война все спишет». Понятно, что наиболее болезненно этот переход, хотя и очень по-разному, переживали общества, больше всего пострадавшие от войны. В отношениях русских (слова «россияне» в то время еще не придумали) и немцев, помимо взаимной ненависти, присутствовал еще и комплекс превосходства над побежденными фашистами у одних и страх перед «восточными варварами» – у других. Какофония припоминаний и отрицательных эмоций, принесенных победителями в Германию, была отягощена послевоенной эйфорией и вольницей, а для кого-то из «затесавшихся», как говорили в то время, еще и уверенностью в безнаказанности. Эта была лишь очевидная часть сложного социального процесса, к анализу которого мы еще не раз вернемся в нашей книге.

Какое-то очень короткое время представители военного командования и оккупационных властей смотрели на ситуацию через призму сдержанных донесений комендантской службы и политических органов и оставались в счастливой уверенности: апрельская директива об изменении отношения к немцам[117] воспринята правильно и подчиненные слышат именно то, что им говорят начальники. Но все предшествующие утверждения о «значительном переломе», пусть и не «абсолютном», были дезавуированы директивой Военного совета ГСОВГ от 30 июня 1945 года. Подписавшие документ Г. К. Жуков и К. Ф. Телегин ни разу не сослались на, казалось бы, главные и достоверные источники информации о поведении войск и отношениях с немцами (доклады, докладные записки, донесения комендатур и политорганов) – слишком приглаженной и смазанной была рисуемая этими документами картина. Зато авторы директивы наполнили ее «немецкими смыслами» и отослали исполнителей к многочисленным жалобам органов немецкого самоуправления, крестьянских общин и отдельных жителей на «произвол, насилия и отдельные факты прямого проявления бандитизма»[118]. Немцы были услышаны, а военное руководство признало их жалобы легитимным источником информации о беззакониях. Это само по себе резко повысило политический статус «немецких обид».

В директиве утверждалось, что, несмотря на неоднократные и строжайшие требования Военного совета «о самой суровой борьбе с произволом и самовольством», эти требования до сих пор не выполнены, порядок не наведен, а командиры «своей нерешительностью, мягкотелостью, по существу, поощряют преступное поведение своих подчиненных». Главнокомандующий попытался свести к минимуму и взять под контроль контакты военнослужащих с немцами. Под запрет попали отпуска и увольнения. При передислокации командиры или ответственные офицеры должны были обходить жилые дома, где были размещены их части, и опрашивать домохозяек о претензиях «для немедленного разбора на месте». Было приказано обеспечить безопасность населения при полевых работах, усилить патрулирование. Для организации подвижных патрулей на дорогах в полосе армий маршал приказал использовать войска НКВД по охране тыла. Всех отставших и заходивших в немецкие дома, а также одиночек и группы, оказавшиеся вне расположения своих частей без письменного разрешения командира, надлежало задерживать[119].

Было ясно, что умиротворяющих цитат товарища Сталина, приказов, передовых статей в «Правде», как и разъяснений политработников явно недостаточно для решения проблемы. Требовалось время и серьезные усилия, чтобы произошли изменения в сознании солдата, четыре года видевшего немца через прицел автомата. Методично и последовательно менять психологические установки – на это у советского командования не было ни времени, ни ресурсов. Нужно было как можно быстрее убедить, а если не помогут убеждения, принудить «своих» к правильному оккупационному поведению. Потому переход к миру сопровождался угрозами, запретами, наказаниями и затянулся в силу сложившихся обстоятельств на довольно долгое время. Именно это «замедление» способствовало первому кризису непонимания внутри самого оккупационного сообщества и вызвало недоверие немцев к оккупационной власти, сомнения в способности «русских» быстро навести порядок и обеспечить безопасность гражданского населения.

Кадровая слабость комендатур в сочетании с неспособностью ряда командиров навести должный порядок в частях были особенно опасны из-за предстоящего перемещения больших масс людей через советскую зону оккупации. В конце июня 1945 года была объявлена демобилизация старших возрастов, начинался вывод нескольких полевых управлений армий и частей в СССР, туда же направлялись походным порядком нескольких сот тысяч репатриантов. Маршал Жуков понимал, что подобные перемещения чреваты неизбежными, плохо контролируемыми контактами с немцами[120]. Он опасался, что демобилизованные и репатрианты попытаются получить какие-то дополнительные трофеи, чтобы по праву победителей увезти их в Советский Союз.

В первое время репатрианты и бывшие военнопленные были головной болью оккупационных властей. В некоторых районах Германии после окончания войны возникли своего рода криминогенные анклавы. В августе 1945 года начальник отдела комендантской службы провинции Мекленбург генерал-майор М. А. Еншин говорил о тяжелом положении вблизи лагерей бывших военнопленных: «Дисциплина низка. Военнопленные толпами бродят по деревням и совершают всяческие бесчинства, вплоть до перестрелки с комендантским надзором, убийства, насилия и грабежи. Мы этих военнопленных арестовываем и дела передаем в прокуратуру»[121]. Но особенно тревожили репатрианты, которые «продолжали свободно ходить по селам и городам и творить всякого рода беззакония»[122]. По пути следования и в местах концентрации справедливо озлобленной на немцев и плохо контролируемой массы людей следовало ожидать вспышек «самовольства и произвола»[123].

Это понимали и союзники. В августе 1945 года командующий британскими оккупационными войсками фельдмаршал Б. Монтгомери обратился с посланием к перемещенным лицам (репатриантам), находящимся в британской зоне. Он заявил, что «полон решимости покончить с теми крупными преступлениями, которые совершаются гражданами стран объединенных наций, находящимися за пределами своей родины». Но, понимая, что большинство перемещенных лиц «является миролюбивыми гражданами и не отвечает за те акты насилия, которые были совершены небольшим меньшинством», фельдмаршал предупредил то самое «меньшинство», что войскам приказано «принимать строжайшие меры» ко всем, кто будет пойман «при совершении актов насилия или убийства» или «занимается планомерным грабежом»[124].

По данным американцев, в их зоне перемещенные лица давали наибольший процент преступности. Даже через год после начала оккупации репатрианты, представлявшие около 3% населения, давали 12% арестов. Правда, союзники полагали, что такой высокий уровень правонарушений, возможно, объясняется и действиями немцев, «выдающих себя за перемещенных лиц»[125]. Лишь после ноября 1946 года перемещенные лица как значимый субъект беспорядков исчезли из американских отчетов Союзной контрольной власти. Аналогичная картина имела место и в советской зоне оккупации.

2 августа 1945 года завершилась Берлинская (Потсдамская) конференция. Бывшие союзники начали втягиваться в борьбу за влияние на Германию, а «немцы стали более требовательны. Каждый акт беззакония и каждое нехорошее, бесправное явление», по мнению Главноначальствующего СВАГ, больно отражались на взаимоотношениях[126]. Уже на следующий день после конференции, 3 августа 1945 года, Жуков издал приказ № 063 о наведении строгого оккупационного порядка. Этот документ во многом повторял положения директивы от 30 июня 1945 года. Маршал был недоволен достигнутым за прошедший месяц.

На этот раз, как следует из документов, изданных во исполнение приказа № 063, Жуков распорядился применять к командирам, чьи подчиненные творили безобразия, более строгие меры – вплоть до привлечения к судебной ответственности, а также запретил уход из расположения частей без увольнительных записок или командировочных предписаний. Нарушители отправлялись под арест на трое суток. Это время они должны были провести с пользой для воинской дисциплины – в занятиях строевой подготовкой по десять часов день. Наказание, может быть, и не самое суровое, но обидное. Маршал потребовал совсем прекратить расквартирование в частных домах, а жителям категорически запретил принимать на ночлег военных постояльцев без письменного разрешения коменданта. Чтобы информация о чрезвычайных происшествиях быстрее доходила до оккупационных властей, немцам был открыт свободный доступ к дежурным комендатур. Но самым радикальным средством улучшения ситуации в СЗО должна была стать широкомасштабная (с участием тысяч офицеров, сержантов и красноармейцев воинских частей, военных комендатур, органов НКВД и Смерш, немецкой полиции) многодневная (с 10 по 15 августа 1945 года) проческа территории Германии от преступных элементов, многочисленных самовольщиков, дезертиров, мародеров, незаконно находящихся в зоне репатриантов, а также от праздношатающихся военнослужащих[127]. Это была главная новелла приказа № 063.

Решения Жукова вызвали в войсках противоречивую реакцию. «Этот приказ весьма приемлем и необходим в данных условиях, – писал в своем дневнике Владимир Гельфанд, офицер, склонный к рефлексии и самоанализу, – и все же некоторые моменты в нем мне не по душе. У нас есть много хулиганов, провокаторов, различных инцидентов, ссор, драк, врагов и негодяев. С ними нужно бороться жестоко и применять по отношению к ним самые решительные меры. В наших рядах не должно быть места людям, позорящим Красную Армию на глазах Европы, вызывающих укор и негодование пославшего нас в Германию как своих представителей передового, культурного, русского народа. Таких выродков надо выкорчевывать из нашей среды, бить неустанно, повседневно. Но при чем здесь чистый армеец, прослуживший в действующей армии и так много отдавший борьбе за народное дело – свою молодость, здоровье, знание, и все, что только может взять война». После этого офицер погрузился в романтические размышления о новой жизни и новых (заграничных) впечатлениях, натолкнувшихся на грубую прозу жизни: «Нам запретили разговаривать с немцами, запретили ночевать у них, покупать. Теперь нам запрещают последнее – появляться в немецком городе, ходить по его улицам, смотреть на его развалины. Не только бойцам, офицерам. Но ведь это невозможно! Мы люди, мы не можем сидеть за решеткой, тем более что на этом не кончается наша служба в армии, а казарменное положение и жизнь в казармах успела нам до чертиков надоесть… Временно решил в Берлин не ездить. До окончания срока прочески. Но за своими фотокарточками и фотопортретами должен непременно днями заскочить в город, ибо все пропадет»[128].

В разгар первой широкомасштабной прочески территории СЗО, из-за которой Гельфанду пришлось отложить поездку за фотографиями, открылся сбор руководящего состава СВАГ (14–18 августа 1945 года). Предполагалось оценить первые шаги оккупационного режима и синхронизировать оккупационные практики. В ходе сбора обнаружились расхождения в отношении к немцам не только между верхами и низами иерархии СВАГ, образно говоря между маршалом и лейтенантами, это было понятно и раньше, но и в среде высшего оккупационного руководства. Судя по всему, некоторые участники сбора позволили себе какие-то резкие высказывания в адрес немцев, впоследствии исключенные из стенограммы. Во всяком случае, выступивший утром 15 августа заместитель Политсоветника СВАГ В. С. Семенов утверждал: «В выступлениях начальников управлений можно было слышать, что не надо кормить немцев сахаром, что по отношению к Германии, к немцам все разрешается. Эти люди продолжают руководствоваться чувством мести… Не трудно понять, куда может привести такая политика. Она приведет к невыгодной стороне. Она отбросит Германию в объятия третьих держав… Поэтому нужно серьезно и решительно бороться с произволом и насилием, привлекать виновных к ответственности»[129]. Семенов, профессиональный дипломат, оказался единственным, поднявшим проблему на принципиальную политическую высоту. Остальные участники совещания приняли его выступление «к сведению» и перешли к практическим вопросам.

Так продолжалось вплоть до появления 16 августа на совещании маршала Жукова. Главноначальствующий отметил, что в своем выступлении он остановится только «на некоторых политических задачах, которые нужно подчеркнуть». Главным вопросом были, конечно, репарации. «Нам нужно быстрее вывезти все, – подчеркнул маршал, – что нужно вывезти в счет покрытия издержек войны, чтобы залечить раны, нанесенные нашей стране»[130]. Но затем маршал перешел к вопросу об отношениях с немцами. Из неполных девятнадцати страниц собственноручно правленой Жуковым стенограммы этой теме было отведено больше трех. Маршал говорил со своими соратниками на политическом языке. «Мы, оккупационные войска, отвечаем перед историей… Мы можем… заложить основы враждебности, основы презрения к нашему народу… и, наоборот, можем своей умной практикой закладывать основы… глубокого почтения и глубокого уважения… Этот важный вопрос я подчеркиваю потому, что до сих пор здесь со стороны некоторых элементов (слова, выделенные курсивом, вписаны Жуковым в стенограмму. – Авт.) оккупационных войск и репатриантов иногда очень много допускают беззаконий, грабежей, насилия, самоуправств и нарушение всяких законностей». Жуков специально подчеркнул: «Вы сами понимаете, что во время войны это не так бросалось в глаза… А вот сейчас, когда война кончилась, когда о войне народ начинает забывать, тогда недопустимо придти к немцам и запустить руку в карман. А это, к сожалению, до сих пор у нас («у нас» Жуков собственноручно зачеркнул и заменил на «кое-где». – Авт.) продолжается». Правда, уточнил маршал, совершают подобное отдельные уголовные элементы, которые «в силу своего прошлого или в силу того, что разложились, организовали различные группы дезертиров и проч.». Жуков потребовал от начальников СВА, «от всех военных и от нашего Штаба» «это прекратить». «Если нужно пойти на самые крайности, – подчеркнул маршал, – если нужно кого-то расстрелять, то мы пойдем и на это, мы не остановимся перед расстрелами уголовных элементов, которые нам портят в наших основных вопросах. Мы не остановимся перед их уничтожением. Всякая мягкотелость, она нам может повредить»[131].

Когда 16 августа 1945 года маршал Жуков выступал перед верхушкой СВАГ, итоги «большой операции по очистке зоны от враждебных элементов» еще не были подведены. Жуков не знал, что проческа не вполне оправдала ожидания, ее исполнители восприняли новую акцию в контексте привычной очистки фронтовых тылов. Понятно, что через три месяца после окончания войны без этого было не обойтись. Так, например, в ходе прочесок по городу и району Висмар были задержаны тысячи человек, в основном немцы. Среди них – члены НСДАП, СС, СА, гестапо, гитлерюгенда, офицеры и солдаты немецкой армии, немцы за ношение военной формы и хождение без документов. Нарушителей дисциплины из военнослужащих было выловлено немного. Еще меньше удалось задержать тех, кто совершил какие-либо преступления. Так, по отдельным сохранившимся в фондах СВАГ документам УСВА Мекленбург и Западной Померании соотношение различных категорий лиц, задержанных в этой провинции при проческе, выглядело примерно так: военнослужащие Красной армии (от 1,4 до 14,3% от общего числа задержанных), репатрианты (от 0,9 до 35,6%), немцы (от 63,0 до 92,9%)[132]. Подобное доминирование «немецких целей» противоречило букве и духу приказа Жукова.

Примером адекватного (без «немецкого перегиба») оккупационного поведения при августовской проческе можно назвать действия коменданта района Луккенвальде (Бранденбург) подполковника М. Я. Безрученко. Задержанных немцев он быстро фильтровал и, при отсутствии криминала, немедленно отпускал по домам. Военнослужащих без увольнительных – проверял и подвергал аресту на трое суток. Задержанных преступников старался передать органам прокуратуры, хотя это ему не всегда удавалось[133]. Безрученко, как и другие коменданты, жаловался на поведение командиров воинских частей и подразделений. Некоторые не просто не желали наказывать «своих» за действия против гражданского немецкого населения, но «всячески укрывали виновников, не останавливаясь при этом даже перед прямым обманом комендантских работников»[134].

Доступные нам документы дают достаточно оснований считать, что направленность «большой операции» не была до конца понята проводившими ее. Генерал-полковник М. Е. Катуков, начальник СВА федеральной земли Саксония, упрекал комендантов, что они недостаточно уяснили сущность приказа № 063. Назначая дату новой прочески, Катуков специально подчеркнул, что ее цель – вылавливание и задержание «отставших» военнослужащих, бежавших из лагерей репатриантов, граждан СССР, незаконно прибывших в Германию за трофеями[135]. Приказ Главнокомандующего ГСОВГ Г. К. Жукова № 063 был выполнен его подчиненными лишь частично. Потому и прогресс в отношениях с немцами вряд ли мог удовлетворить маршала.

В свое время, пережив «потрясающее ошеломление»[136] после поражения, немцы признавались советским офицерам, что «не думали остаться живыми от Красной Армии, т. к. их все время пугали зверствами русских Гитлер и Геббельс»[137]. Некоторые готовились к смерти, «переживали панику и животный страх в связи с приближением полного разгрома Германии»[138]. Подобным страхам поначалу было легко противопоставить простые факты повседневного бытия. «Немцы увидели, что мы их не расстреливаем и выдаем хлеб», – так определил эти факты маршал Жуков[139]. Однако для начала диалога с немцами, выходящего за рамки принуждения и угроз, такие «факты» были необходимы, но недостаточны. Прошло три месяца после окончания войны, ситуация изменилась. Немцы просили навести порядок, они не хотели больше «с ужасом и трепетом смотреть на каждого появляющегося красноармейца», требовали их защитить; предупреждали и грозили: «Если Красная Армия в ближайшее время не изменит своей тактики оккупации, то пусть не удивляется командование тому, что в некоторых районах провинции возникнут группы населения и начнут действовать против Красной Армии»[140]. Немцы начали оценивать и сравнивать различные оккупационные режимы: «Мы были бы рады, если бы русские со своими органами самоуправления отправились к чертям, а на их место пришли бы англичане и американцы и управляли нами. Мы были бы довольны и имели бы спокойствие»[141].

Это уже была большая политика!

Маршал Жуков решил усилить «особыми мерами» свою программу борьбы с грубыми нарушениями оккупационного порядка. Был подготовлен и 9 сентября 1945 года издан приказ № 00138. Увольнения в город запрещались совсем. Строевые офицеры должны были жить в казармах вместе со своими подчиненными. «Антиморалистов» (выражение документа. – Авт.), «проявляющих бесчинство», следовало взять на учет и установить за ними особый надзор[142]. А на партийных, комсомольских и общих собраниях – решительно «заклеймить позором всех тех, кто своими гнусными делами до сих пор наносит нам большой вред»[143].

Планировалась еще одна серьезная акция по наведению порядка на территории СЗО – как по командной, так и по политической линии. Вполне возможно, что «особые меры», полная и быстрая изоляция оккупационных войск от местного населения помогли бы переломить ситуацию. С другой стороны, подобные огульные меры были чреваты массовым недовольством сотен тысяч воинов-победителей. Приказ Жукова был отменен по указанию Сталина, который получил копию документа от Смерша. Сталин счел приказ неправильным, «т. к. из-за мародерских действий отдельных военнослужащих огульно и несправедливо наказывается весь командный состав до командиров рот включительно», и вредным, так как он «не укрепляет дисциплину, а наоборот, ломает ее, дискредитируя командный состав в глазах рядовых». Опасался генералиссимус и возможной реакции союзников: «Я уже не говорю о том, что если этот приказ попадет в руки руководителей иностранных армий, они не преминут объявить Красную Армию армией мародеров»[144]. Об отмене приказа объявили всему офицерскому составу – до командира роты включительно, а значит, известие об отказе от «особых мер» широко разошлось по войскам. Предложенные Сталиным дополнительные методы борьбы с бесчинствами, которые он предпочел называть «мародерскими проявлениями», – агитация, суды чести и т. п., были весьма неубедительной альтернативой жуковским «особым мерам».

Однако и после отмены жуковского приказа на закрытых партийных собраниях прошли обсуждения, этим приказом вдохновленные. Политический main stream определился. Выступавшие стали подчеркивать, что «мирное население в наших войсках должно видеть культурных победителей, подающих пример»[145]. Бесчинства, как этого и требовал Жуков, расценивались как действия по подрыву авторитета СССР у немцев. «Что мы представляем в Германии здесь сейчас – это руки Советской власти, а эти руки должны быть чистыми, мы должны этими чистыми руками поддерживать здесь авторитет Советского государства», – внушали коммунистам на партийных собраниях»[146]. Противоправные действия по отношению к немецкому населению становились вредным (вражеским) политическим деянием. В любом случае, в агитационной практике проблема ставилась гораздо шире, чем сталинские «мародерские действия».

В конце 1945 года большим достижением оккупационных властей можно было считать хотя бы понимание немцами того, что их обидчики – это отдельно взятые преступники, которых оккупационная власть разыскивает, чтобы наказать, хотя и не всегда успешно: «Мы понимаем, что это делают отдельные люди, безусловно без разрешения своих начальников»[147]; «…русское командование строго наказывает нарушителей порядка и хочет хорошего обращения с нами, но, как и среди всех, у русских тоже есть плохие люди, они очень мешают…»[148] В немецких рассуждениях этот принципиально важный, хотя и чуть слышный мотив появился не сразу. Чтобы добиться хотя бы такого понимания, оккупационной власти приходилось последовательно демонстрировать жесткость и непримиримость по отношению к «своим», коль скоро они оказались преступниками, не останавливаясь даже перед крайними мерами, как и обещал Жуков.

В фондах СВАГ хранятся лишь разрозненные рассекреченные документы о реакции немцев на суровые наказания нарушителей закона. Например, в ноябре 1945 года в городе Каменец имело место чрезвычайное происшествие. Двое военнослужащих, сержант и солдат, сломали замок сарая и хотели увести двух овец. Хозяин попытался защитить свою собственность и был убит налетчиками. Местные жители, напуганные и возмущенные, заговорили о безнаказанности русских солдат. Через несколько дней убийцы были арестованы военной комендатурой. Они признались в содеянном. Дело было передано в трибунал. Настроение немцев улучшилось: «…русские тоже защищают ни в чем невиновных немцев – это очень правильно со стороны русских властей»[149].

В декабре 1945 года начальник отдела пропаганды управления военных комендатур округа Берлин майор Л. Л. Колосс (во время войны он был старшим инструктором по работе среди войск и населения противника[150] и умел различать нюансы немецких настроений) пришел к выводу: большинство немецких жителей знает, что советские военные власти резко осуждают «факты безобразного поведения отдельных военнослужащих», а органы СВА на местах «ведут суровую борьбу с нарушителями порядков оккупационного режима». Для военной администрации это было важное изменение. Оно приоткрывало сознание немецкого обывателя, если не для принятия советской оккупационной политики, то хотя бы для лояльного взаимодействия с оккупационной властью и избавления от страха перед русскими[151]. С одобрением было принято немецким населением и разрешение вооружить полицию. По мнению немцев, это доказывало, что «русские военные власти решили до конца устранить случаи преступлений со стороны отдельных людей в русской форме»[152].

Но сначала нужно было разобраться: а не поддельные ли это «русские»? В донесениях из земель и провинций поначалу можно было встретить весьма неопределенные сообщения: грабежи часто совершали «неизвестные лица, переодетые в красноармейскую форму». Что это были за неизвестные? Отбившиеся от частей военнослужащие, самовольщики, дезертиры, репатрианты, немецкие уголовники, нацистские провокаторы? Установить это по горячим следам не всегда удавалось. Иногда складывается странное впечатление, что в первое время после войны кто угодно мог назваться «Красной армией» или «НКВД» и безнаказанно собирать дань с немцев, не решавшихся жаловаться и тем более возражать. Бандиты, грабители, жулики, мошенники и проходимцы – весь этот преступный сброд не прочь был воспользоваться немецкими страхами, предубеждениями, дурными предчувствиями и ожиданиями.

Необычный казус, иллюстрирующий это общее утверждение, как и приоткрывающий реальную подоплеку слухов о немецких обидах, имел место в ноябре 1945 года в Тюрингии. Безоружные «немецкие цыгане», как назвали эту теплую кампанию сваговские политработники, перешли демаркационную линию между зонами и ограбили несколько деревень. Проделано это было с удалью и невероятно нагло. Самозванцы назвались «работниками ГПУ». Оказывается, это страшное и ушедшее из советского лексикона слово осело в памяти и у немцев, и у цыган. А еще проходимцы выдавали себя за работников военной администрации, а заодно уж и за членов компартии Германии. Этот боевой отряд «ГПУ» маскировался под «русских евреев», ведь немецкий обыватель был убежден нацистской пропагандой, что красные комиссары чуть ли не все поголовно евреи. Четверо безоружных мужчин и четыре женщины обложили деревни данью – от 10 000 до 15 000 марок с деревни, а также набрали немало золотых безделушек и еды. Так бы и скрылись они с награбленным добром в американской зоне, там, откуда и пришли, если бы не остановил их на демаркационной линии наряд советской военной комендатуры. А у немцев остались бы яркие и невеселые воспоминания о том, как в их округе похозяйничали «ГПУ», «СВА» и «Красная армия» во главе с «русскими евреями»[153].

Известны и другие похожие случаи. Например, в районе Глаухау был задержан немец, переодетый в советскую форму. Он умудрился собрать в городе Канненберг от имени комендатуры 13 000 марок якобы на земельную реформу[154]. Долгое время в районах Лангензальц и Мюльхаузен орудовала шайка бандитов под видом советских военнослужащих. Руководил группой Иосиф Ритерскомп. 12 января 1946 года, когда бандиты собрались ограбить жителей одного из сел, они были задержаны и арестованы. Главарь был в красноармейской форме. Выяснилось, что он профи в преступном мире. При этом долгое время выдавал себя за жертву фашистского режима и сумел даже войти в доверие к НКВД. Убеждал немцев, что «работает в русской политической разведке», и, пользуясь этим, запугивал их[155].

Образец правильного отношения к бесчинствам и, шире, корректного оккупационного поведения был задан в директиве заместителя Главноначальствующего СВАГ № 06547 от 23 декабря 1945 года, опиравшейся на практику Мекленбурга. В документе было жестко и откровенно сказано: «…в провинции Мекленбург бесчинства и насилия по отношению к немецкому населению не прекращаются». Но при этом оказалось, что данные комендантской службы и немецкой полиции существенно различаются. Немецкие самоуправления отнесли все зарегистрированные ими преступные деяния на счет Красной армии. Можно было подумать, что в провинции вообще не осталось ни автохтонных немецких преступников, ни затесавшихся в среду репатриантов уголовников, ни затаившихся нацистов. Самое главное – авторы директивы проявили политическую мудрость и даже не стали отбиваться от преувеличенных, на их взгляд, немецких обвинений: «Возможно, что эти данные полицейского управления намного преувеличены (курсив наш. – Авт.) и полностью не относятся к военнослужащим. Но наличие хотя бы и незначительного количества бесчинств, к устранению которых не принимается достаточно надлежащих мер, подрывает авторитет Красной Армии среди немецкого населения, а безнаказанность виновных приводит к продолжению подобных безобразий»[156]. В конце концов за порядок на вверенной территории отвечали оккупационные власти, в первую очередь комендантская служба.

Ко времени ухода Жукова с поста Главнокомандующего ГСОВГ – Главноначальствующего СВАГ (март 1946 года) проблема «нарушений всяких законностей» (выражение маршала) в отношении немецкого населения была далека от своего разрешения. Следует, однако, заметить, что, несмотря на распространенное среди немецкого населения СЗО мнение («у американцев и англичан спокойнее»), ситуация у союзников тоже была далека от идеальной. И Жуков, и военные администрации США и Великобритании сходились в общей оценке главных субъектов незаконных действий в отношении гражданского населения. В марте 1946 года военная администрация американской зоны в числе основных проблем, стоявших, «как и в прошлые месяцы», перед блюстителями порядка, называла воровство, ограбление квартир и «беспорядки, создаваемые перемещенными лицами и, отчасти, американскими войсками (курсив наш. – Авт.)[157].

В советской зоне оккупации борьба за строгий оккупационный порядок пошла, можно сказать, естественным путем: через постепенное улучшение комендантской службы, систематические «прочески», отказ от стихийного комплектования комендатур и чистку их состава, вывоз (и вывод) репатриантов в СССР; применение наказаний по законам военного времени за преступления против немецкого населения; накопление опыта борьбы с интернациональной преступностью, усиление взаимодействия с немецкой полицией, отселение военнослужащих в военные городки и «советские колонии», упорядочение политико-воспитательной работы с новыми пополнениями. Проблема стала медленно утрачивать свой угрожающий для германской политики Сталина характер. Благодаря усилиям оккупационной власти, нарушения оккупационного порядка постепенно перестали восприниматься как тревожная политическая проблема и превратились в факты «недисциплинированного поведения отдельных военнослужащих»[158] – явление неприятное, но неизбежное.

«Говорят, что когда нет масла, то его забрала красная армия…»

В абсолютном большинстве сваговских докладов и донесений о настроениях немецкого населения забота о хлебе насущном стояла на первом месте. Коменданты отмечали устойчивую и очевидную связь: снабжение немцев улучшилось – настроение поднялось. И наоборот. До ранней весны 1946 года все население СЗО завидовало жителям американской и английской зон, но стоило англичанам снизить пайки, как восточные немцы стали время от времени похваливать и свою советскую администрацию. Американцы оставались вне конкуренции. У них была возможность импортировать продовольствие из-за океана. У СССР, значительные территории которого были охвачены голодом и недоеданием, в это время таких возможностей не было.

В советской зоне оккупации в первые месяцы после окончания войны не было единых норм снабжения. Обеспечение продовольствием земель и провинций, даже отдельных районов и городов, могло весьма существенно различаться. В привилегированное положение с самого начала был поставлен Берлин. По постановлению Государственного комитета обороны «Вопросы Берлина» от 8 мая 1945 года двухмиллионный город предполагалось снабжать через немецкие самоуправления – за счет заготовок на территории Германии и фронтовых трофейных ресурсов[159]. И именно в Берлине солдаты и офицеры Красной армии впервые выплеснули на своих политработников обиду победителей: «…немцы в Берлине сейчас получают хлеба и других продуктов больше, нежели некоторые семьи военнослужащих в Советском Союзе»[160].

Наверное, епископы, собравшиеся в городе Фульда и обратившиеся к Союзной контрольной власти за помощью, очень бы удивились, узнав о подобных настроениях. Они видели совсем другую реальность, а их продовольственные воспоминания явно отличались от советских. В августе 1945 года священнослужители отнесли угрозу голода к «очень большим нуждам» и уверяли, что ликвидировать проблему «можно будет только с помощью союзников», а потому просили организовать «импорт из-за моря продовольствия». Они убеждали, что без такой помощи невозможно «нормальное существование народа», и недвусмысленно намекали, что германский народ придет в отчаяние, «которое вновь может причинить новые беспокойства всему миру»[161].

Союзники не торопились с ответом. Только через три месяца, 7 ноября 1945 года, Координационный комитет Союзной контрольной власти подготовил проект довольно сдержанного ответа: «Вы можете быть уверены, что Союзная контрольная власть полностью осведомлена о существующем положении и принимает всевозможные меры, чтобы разрешить этот вопрос. Однако следует отметить, что всюду в Европе ощущается общий недостаток продовольствия и возможности импорта продовольствия ограничены. В связи с этим следует Вам напомнить, что по решению Потсдамской конференции жизненный уровень Германии не должен превышать средний жизненный уровень других европейских стран (курсив наш. – Авт.)»[162].

Прошение немецких епископов поступило в тот момент, когда советская оккупационная армия жила в Германии «на своих хлебах». На это указывал маршал Жуков в августе 1945 года на сборе руководящего состава СВАГ: «Оккупационные войска по всем законам, которые существовали постоянно и которых всегда придерживалась Германия, должны содержаться за счет побежденной страны. Таков закон войны, таков закон всех послевоенных договоров. Мы до сих пор нашу оккупационную армию содержим за счет нашего народа, за счет нашей страны. Это неправильно… Пусть немцы содержат нас. Они обязаны как побежденная страна. И каждый немец должен ясно, четко себе это представить»[163].

Немцы и представили. Но совсем не то и не так, как хотел маршал. Разразился еще один кризис непонимания. Уверенности Жукова, что немцам по законам войны следует кормить не только себя, но и оккупационную армию, немецкое население противопоставило нетерпеливое ожидание продовольственной поддержки от оккупационных властей. Местные жители долгое время не принимали всерьез немецкие самоуправления, где доминировали коммунисты, и обращались к военным комендантам как к единственной реальной власти с бесконечными жалобами на плохое снабжение. А те, к их чести, не только оказывали посильную помощь, но и постоянно посылали тревожные сигналы наверх. Практически одновременно с выступлением Жукова замполит комендатуры города Гёрлиц донес в политотдел УСВА федеральной земли Саксония: «Все население страшно боится голода… Каждый день много просьб о помощи питанием, особенно детям, которые ничего не получают из молочных продуктов»[164]. В целом ситуация была тяжелой, а настроение жителей – трагическим. Жители Нойштрелица вообще считали, что положения хуже, чем у них в городе, нет нигде в Германии. И нашли логичное, как им казалось, объяснение. Оказывается, им попался мстительный комендант, у которого, по словам местного полицейского Ройкерта, родные были расстреляны эсэсовцами. Одновременно начались разговоры: слишком много в районе русских солдат, пока они не уйдут, продовольственное дело не наладится. В распространении слухов заподозрили местных фашистов, которых тут же арестовали. А вот автора надписи на стене «Дайте нам больше пищи, иначе мы не можем забыть Гитлера»[165] установить не удалось.

В октябре 1945 года советская оккупационная власть ввела единые нормы снабжения различных категорий населения. Эти нормы показались немцам недостаточными, а организация распределения, отвечать за которую должны были сами немцы – президенты провинций и немецкое управление торговли и снабжения[166], неудовлетворительной. По сообщению из округа Магдебург, введение новых норм вызвало много волнений и неодобрительных осуждающих разговоров. «Это чувствуется как большая жестокость», – высказывались матери подростков, поскольку и подросткам, и грудным младенцам была установлена одна норма питания. Вот и попробуйте кормить юношей и девушек грудничковыми порциями. Сами домашние хозяйки получали продовольствие по шестой, самой низкой норме и, конечно, чувствовали себя обездоленными. Всех и повсюду, не только в Магдебурге, «тревожил вопрос о жирах», вернее об их недостатке или отсутствии. Шли жалобы и на задержки в выдаче мяса и сахара. Высказывания немцев были пропитаны мрачным юмором: «Новые карточки являются удостоверением на приобретение места на кладбище»[167]. В округе Берлин продовольственные карточки № 6 называли «кладбищенскими» или «голодными»[168]. Немцы становились все более требовательными в продовольственных вопросах, первоначальная растерянность исчезала. В одном из политдонесений декабря 1945 года процитировали достаточно типичное высказывание о скудном питании: «Население считает, что оно искупило свою вину тем, что русские много вывезли заводов, продовольствия, и время уже пришло лучше относиться к немцам»[169].

Большую тревогу сваговцев вызывали «немецкие шепотки», связывавшие ответственность за нехватку продовольствия с присутствием оккупационной армии. Под новый 1946 год из Бранденбурга пришло сообщение: «Нерегулярная выдача продуктов по карточкам особенно волнует жен рабочих. Говорят, что когда нет масла, то его забрала Красная армия»[170]. Русские, злились немки, «живут за наш счет. Мы и так бедны продовольствием, да если еще кормить такую большую армию, то понятно все время будем жить впроголодь (разговор в магазине)»[171]. За фразой: «Мы все время теперь голодаем. Очевидно, все наши продукты поедают теперь русские»[172], – стояла голодная убежденность немецких домохозяек. (Это были те самые немецкие домохозяйки, которые так и не смогли поверить в голодный и холодный ужас, которые пережили ленинградцы в блокаду. Неудивительно, что некая фрау Шульц из Арнштадта, посмотрев кинофильм «Жила-была девочка» о двух блокадницах, семилетней Настеньке и пятилетней Катеньке, снятый В. Эйсмонтом в Ленинграде в 1944 году, засомневалась: «Этого не может быть, чтобы люди перенесли такие лишения, это можно только в кино разыграть»[173].)

Женские эмоциональные филиппики дополнялись мужской «аналитикой». «По моему мнению, – говорил некий слесарь Альфред Ленхерд своему знакомому, – если и дальше так будет дело обстоять с продовольствием, то можно вполне утверждать, что русские путем голода хотят истребить немцев и поэтому спасение можно ждать только от американцев и англичан, так как дело со снабжением в их зоне обстоит совсем иначе. Уже три недели нет картошки. В январе и феврале (1946 года. – Авт.) мяса по карточкам не выдавали, сахара и мармелада не выдают, в феврале только за одну декаду получено жиров. Как может вообще существовать рабочий в таких условиях? Все разговоры на нашем производстве ведутся только вокруг этих вопросов»[174].

Проблема приобретала неприятный политический привкус. Слабым утешением для советских оккупационных властей были немногочисленные голоса здравомыслящих. В личной беседе с представителями СВАГ директор кинотеатра, некто Цивике, немецкий гражданин польского происхождения, поделился своими впечатлениями: «Население недовольно существующими нормами и особенно тем, что выдаются они несвоевременно, говорят, что у англичан лучше… Я им говорил, неужели вы думаете, что русским стоит только потрясти руками, чтобы посыпалось все. Ведь вы же сами аплодировали в кино, когда видели, как сжигаются русские деревни. Неужели вы думаете, что русские должны урвать у себя последнее, чтобы дать вам. Англичане ежедневно говорят о том, что во всем мире недостает продуктов питания»[175].

На протяжении зимы и весны 1946 года недовольство снабжением стало смещаться от «Красной армии» как главного виновника к немецким самоуправлениям, которые и должны были за это отвечать. Протесты высказывали в открытой и резкой форме[176]. Газетчик Пауль Ротч из Коттбуса возмущался: «Эта вся банда, т. е. городское управление, должна быть открыто повешена. Нам они все время объясняли, что в недостачах виноваты русские. Сейчас становится ясно, что нас обманывали. Еще хорошо, что русские здесь, а то нам намного было бы хуже»[177]. Иногда дело доходило до открытых выступлений. Зачинщиками таких выступлений были женщины. Некоторые представители оккупационных властей, склонные по советской привычке относить любую критику власти к «враждебным проявлениям», обвиняли недовольных в нацистских настроениях[178]. Ни больше и ни меньше.

По разряду «реакционных проявлений» проходил даже грубоватый немецкий юмор. Летом 1946 года в потсдамском театре шла оперетта «Страна улыбки». Артист Карстен, исполнявший роль старшего евнуха, позволил себе шутку, которая по советским понятиям была вовсе не шуткой, а недопустимой выходкой. По ходу действия Карстен, игравший толстого старшего евнуха, пожаловался, что худеет и может остаться без своего замечательного жирного пуза. И добавил, намекая на плохое снабжение: «Чтобы потерять жир, у нас совершенно не нужно ехать [на курорт] в Карлсбад, а достаточно пожить в Потсдаме». Это вызвало смех и бурные аплодисменты публики. Свою шутку артист трижды повторил на бис. Сваговский офицер, оказавшийся на спектакле, счел необходимым доложить: «Подобные выходки артист Карстен допускает не впервые, за что у реакционной публики пользуется большим успехом»[179]. Строго говоря, шутка Карстена вполне могла привести его в спецлагерь. Подобные прецеденты известны. Ведь «за политику» и «за слова» немцев в СЗО арестовывали и судили по советским «контрреволюционным» статьям. И таких арестов и осуждений было немало[180].

В феврале 1946 года, когда сваговцы разбирались с немецким продовольственным недовольством, искали способы исправить положение, обеспечить полноценную выдачу положенного по нормам, дисциплинировать немецкие самоуправления и преодолеть коррупцию пришедших к власти коммунистов, а заодно и заглушить сердитые немецкие голоса советскими репрессивными методами, в Галле прибыл корреспондент английского журнала The Economist. Он увидел проблему под довольно неожиданным углом зрения – не только с точки зрения немецких обид, но и с позиции советских недоумений. Несмотря на то что Галле, по словам корреспондента, представлял собой «редкое зрелище не разрушенного немецкого города», первое, с чем пришлось столкнуться, были жалобы: «…не хватает продуктов питания… В магазинах можно купить очень мало». Но в то же время англичанин не увидел и явных признаков голода. Он даже отметил, что «немцы хорошо питались во время войны, и сейчас состояние их здоровья хорошее. Их жалобы очень часто вызывают раздражение, так как обнаруживают со стороны большинства немцев полное нежелание понять, что существует мировая нехватка продовольствия, что никакое военное правительство не может сделать чудес и что участие немцев в деле облегчения трудностей данного периода является совершенно незначительным».

За этими общими наблюдениями последовало описание любопытной жанровой сценки. Болезненная и худенькая русская девушка – сотрудница Советской военной администрации – спокойно отвечала на жалобы пухлой розовощекой немки: «Два-три года тому назад я жила в Уфе, в Сибири; я эвакуировалась туда со своими родителями из Москвы. Тогда я считала бы себя очень счастливой, если бы у меня было то, что вы получаете теперь». В ответ немка повернулась к стоящему рядом англичанину и многозначительно произнесла: «Но культурный человек имеет более высокие требования». Эту невинную на первый взгляд фразу корреспондент назвал «ключом к разгадке существующего положения». Он обнаружил у немцев в советской зоне оккупации плохо скрываемое высокомерие, «некоторое чувство того, что они подчинились низшей культуре. В этом можно уловить отзвук нацистской пропаганды или волнение уязвленного и болезненного немецкого самолюбия. Но в этом есть и нечто большее. Есть несомненное различие в уровне жизни в Германии и в России»[181]. Подобное различие невозможно было не заметить. Все советские люди, оказавшиеся в Германии, это понимали, признавали, а некоторые даже и восхищались бытовым комфортом и техническим «немецким гением», но они болезненно воспринимали проявления арийской спеси и самодовольства, которые столь явно проступили в претензиях «культурной» немки.

Зимой 1946/47 года к голоду добавился холод. «За последние 7–8 лет, – сообщали из Потсдама, – не было таких холодов и такой продолжительной зимы. Отсутствие угля создало трудные условия для населения. Жители города живут без топлива, квартиры холодные, электроэнергия дается лишь периодически». Сваговцы оправдывались: «Это трудность временного характера». Однако «несознательная часть населения» продолжала обвинять оккупационную власть: «Весь уголь забирают русские: нас хотят морить холодом…»[182] Из саксонских городов Ауэ, Ауэрбах, Плауэн непрерывным потоком пошли донесения районных самоуправлений о «катастрофическом положении населения в связи с недостатком топлива и продовольствия», все более и более принимая «форму сигналов SOS». В Ауэ состоялась голодная демонстрация. В ее организации сваговцы тут же обвинили «засланные из соседней зоны реакционные элементы»[183]. Немцы злословили: «Знаете, что мы с русскими заключили договор? Русские доставляют нам холода, а вывозят из Германии уголь». То, что сваговские офицеры называли «ропотами и нареканиями по адресу оккупационных властей», на самом деле было выражением крайнего отчаяния. Несмотря на приказы обербургомистра и полиции во Франкфурте-на-Одере люди разрушали нежилые квартиры, вынимая рамы, двери, полы, пилили на дрова деревья в аллеях и садах. Местные власти с проблемой не справлялись и могли только надеяться на скорое наступление теплой погоды[184].

А в это время представители советской военной администрации, кажется, почти искренне удивлялись: почему это на всех собраниях дискуссии сводятся к одному-единственному вопросу – о топливе и продовольствии? Да еще под лозунгом «Дай им». Никто, сердились политофицеры, не попытался «улучшить снабжение своими силами, путем повышения производительности труда и расширения производства». Сваговцы отказывались понимать, почему вопрос о выдаче «третьего центнера картофеля», обещанного руководством СЕПГ, в большинстве случаев заслонил все остальное – единство Германии, демократизацию, улучшение производства[185]. Кажется, что сотрудники СВАГ ожидали от голодных немцев другого – безропотной советской «сознательности». Они явно не одобряли нежелание населения, образно говоря, терпеть шепотом подступающий голод и не отступающий холод.

Пока одни сваговцы удивлялись «несознательности» немцев, другие выступали ретрансляторами их насущных потребностей. Под шум ритуальных фраз о реакционных элементах, негативных настроениях и провокациях сваговцы упорно бомбардировали начальство сообщениями о несправедливости и неприемлемости, например, «шестой нормы», которую в конце концов отменили, о неправильных практиках самоуправлений по распределению карточек, об отсутствии дров и угля, о злоупотреблениях местных немецких функционеров, провоцировавших недовольство жителей. Офицеры вставали на сторону немцев и начинали говорить от их имени. Так в сваговской среде рождалось то, что позднее назовут, а еще позднее осудят как «немецкие настроения».

В то время как жители Восточной Германии сравнивали свое продовольственное снабжение с положением дел в западных зонах оккупации, ругали советские оккупационные войска, из-за которых, якобы, и не хватало продовольствия немецкому народу, в Советском Союзе свирепствовал голод, о котором немцы не знали и, наверное, не захотели бы знать. Зато слухи о поразившем страну бедствии постоянно проникали в СВАГ. В СССР, по наблюдениям уральского историка М. А. Клиновой, продовольственное положение, вызванное засухой и начавшимся голодом, фактически возродило в официальном послевоенном дискурсе экстремальные военные императивы. Лейтмотивом ряда правительственных резолюций 1946 года стало понятие «жертва», которую население должно было принести в пользу государства, но «уже не погибая за Родину на фронте, а путем снижения запросов и фактических объемов своего потребления»[186]. Осенью 1946 года в СССР началась так называемая кампания за экономию хлеба, которая, как следует из недавно опубликованных документов, вызвала настоящую панику среди населения и привела в замешательство партийные органы[187].

Авторитетный исследователь проблем голода в СССР В. Ф. Зима считает, что от хронического недоедания страдали примерно шестьдесят миллионов человек. Он подчеркивает: «…недостаток продовольствия и недоедание испытывали граждане многих стран Европы, и прежде всего Германия, но массовая смертность от голода была только в СССР (курсив наш. – Авт.)[188]. Власти Советского Союза скрывали правду о положении в стране. Тот факт, что продовольственное снабжение сотрудников СВАГ было относительно удовлетворительным, вряд ли мог успокоить людей, чьи родные и близкие в СССР недоедали или голодали. Сваговцам не нужно было читать между строк советских газет, молчавших о голоде, чтобы узнать правду. Совсем нетрудно себе представить, какое впечатление производили жалобы немцев на плохое питание и недостаток жиров на фоне удручающих писем от родных. Иногда эти письма были на три четверти вымараны военной цензурой, а за черными цензурными лакунами, как подсказывали опыт и воображение, могло скрываться только самое худшее.

Из дома писали об «отмене продкарточек на иждивенцев и детей в сельских местностях, о большом неурожае и голоде в отдельных областях». Можно понять младшего сержанта С., который «стал высказывать прямо-таки антисоветские мысли»: «Мне противно становится читать газеты. Там все пишется о зажиточной жизни: о том, как радостно живут колхозники-миллионеры. А в Орловской области фактически все ходят опухшие». Другие, потрясенные известиями из дома, возмущались: «На все продукты цены повысили, норму хлеба снижают, опять наши будут голодать. Получается, что русские питаются хуже, чем немцы. Надо русским прибавить норму, а немцам срезать»[189]. «Вот мы воевали и завоевали Германию. Это был наш враг. А теперь они все хлеб получают, а у нас даже детям не дают. Вот порядок»[190].

Даже испытанные войной ветераны не выдерживали и срывались. Рядовой Ф. из военной комендатуры города Наунхоф несколько дней ходил с заплаканными глазами после того, как получил письмо от сестры. Она рассказала, что на свою мизерную зарплату не в состоянии купить хлеба. Командиру взвода Ф. объяснил: «Теперь мне все безразлично. Родителей я потерял за войну, осталась сестра и та умирает с голоду»[191]. А младший лейтенант Чечулаев, благонамеренный тридцатидвухлетний коммунист из центральной военной комендатуры Лейпцига, поделился с товарищами впечатлениями о питании немецких богачей и тут же вспомнил о войне: «Когда немцы были на нашей земле, они нас грабили, объедали, мучили. Мой дом сожгли, родной Брянск разрушили. А сейчас дома мои родные голодают… А посмотри: что кушают побежденные. Я выполнял задание коменданта и был у одного бауэра. Семья этого бауэра в будничный день кушала мясо, ветчину, молоко, яйца. Мы этого почти ничего не видели, покупать у немцев запрещено»[192]. То, что такое «будничное» пиршество богатого крестьянина возмутило бы и голодавших немцев, младший лейтенант в расчет не принял, «укрупнив» по законам обыденного сознания свои личные впечатления.

В июле 1947 года, накануне нового урожая, когда начали подходить к концу запасы домохозяйств, военной цензурой СВАГ было зарегистрировано особенно большое количество писем с «неправильными и вредными высказываниями по поводу продовольственного положения в СССР»[193]. Все время, пока длился голод, от политработников требовали принимать экстренные пропагандистские меры. Но ведь эти люди тоже получали письма из дома. И должны были вдохновенно врать, что слухи о голоде – большое преувеличение, а на самом деле все не так уж и плохо. Причем ложь предназначалась не только подчиненным, но и вышестоящим начальникам. Им рассказывали истории, в правдивость которых вряд ли можно было поверить.

В феврале 1947 года начальник Политуправления СВАГ И. М. Андреев уверял начальника Главного политического управления Советской армии И. В. Шикина: «Есть немало примеров, показывающих, что часть писем, получаемых военнослужащими от своих родных, не отражают действительного положения. Как правило, во многих письмах преувеличены трудности, очень мало говорится об оказываемой помощи партией и советским правительством». Как будто родным сваговцев, страдавшим от голода или недоедания, делать было больше нечего, как только переписывать от руки газетную пропаганду и отправлять ее по почте в Германию. В доказательство своей оптимистической лжи генерал-майор Андреев привел совершенно святочный рассказ. Некий ротный писарь побывал в отпуске на родине. Замполит, вероятно, помог писарю подготовить «правильное» выступление перед сослуживцами. В результате получилась раскрашенная и умилительная картинка: «Получая письма от отца, я думал, что к моему приезду домой не застану в живых родителей. Однако дома я застал отца, мать и сестренку здоровыми, и живут они неплохо. Имеют корову, отец зарезал свинью на пять пудов, хлеб и картофель есть в достаточном количестве. Молодежь нашего колхоза энергично работает и веселится, часто играют свадьбы, ждут нашего возвращения»[194]. Писарь, не смущаясь, обвинил родителей во вранье, а начальник Политуправления СВАГ преподнес эту сказку на полном серьезе самому высокому начальству. Прав был некий солдат-комсомолец из военной комендатуры Бернштайн, когда после письма из дома признался замполиту: «Да, товарищ майор, какое у нас будет настроение, если нам говорят здесь одно, а из дома получаем другое. Плохо живут дома, просят помощи…»[195]

На таком тяжелом психологическом фоне продовольственные трудности немцев не казались невыносимыми. Обида победителей, на которую обратили внимание политработники еще в мае 1945 года в Берлине, зазвучала с новой силой. Лейтмотивом можно считать высказывание рядового С.: «Мы победителями вышли из войны, а сейчас немецкое население продовольствием снабжается лучше, чем наш народ в России»[196]. Подобных «нездоровых» высказываний было немало в конце 1946-го – 1947 году, и звучали они постоянно: «В Германии живут хорошо, а наш народ в России сейчас голодает»[197]; «…советская администрация проявляет чрезмерную заботу о немцах, немцы получают больше продуктов, чем наши колхозники, и живут лучше»; «…почему мы мало берем с Германии. У нас на Родине люди босые и голодные»[198].

Политработники докладывали, что не только рядовые, но и офицеры, от которых ждали пресловутой «сознательности», были недовольны немецкими продовольственными преимуществами. На занятиях офицерского состава «офицер Соколов пожаловался, что мы очень заботимся о питании немцев, а у него дома мать-старуха не получает продпайка, и положение такое, что хоть вешайся»[199]. Появились даже единичные высказывания, что вообще «политика нашей партии в Германии неправильна», «недостаточно прижимаем немцев, слишком либеральничаем с ними»[200]. Неудивительно, что советского офицера Хайкина так задела реплика немецкого доктора, к которому он привел своего заболевшего сына. «Вот я возил своего ребенка к немецкому врачу, – рассказывал сваговец на партийном собрании, состоявшемся под новый 1947 год, – который рассмотрел (вероятно: осмотрел. – Авт.) и говорит: да, хотя наши дети меньше ваших детей употребляют жиров, но они у нас здоровые»[201]. Немецкий врач, по всей вероятности, просто не представлял себе, в каких условиях прожил мальчишка четыре военных года. Отец не стал вступать в спор и возражать доктору, от которого ждал медицинской помощи, а не дискуссий. А мог бы сказать, где провел его ребенок годы войны, как питался, из-за чего такой худой и истощенный. И кого в этом следует винить? Плохую русскую наследственность или немецкое нападение и оккупацию?

Только после завершения голодного цикла 1946–1947 годов и отмены карточек – сначала в СССР (с января 1948 года), а потом и в СЗО – проблема «жиров» в ее русской и немецкой трактовках почти исчезла из актуальной повестки или приобрела принципиально новый формат. Эпоха карточных недовольств закончилась. Зато конфронтация восприятий осталась, но для нее находились уже другие поводы и причины.

Территория врага, или Комплекс победителя

В конце 1945 года, да и гораздо позднее многие сваговцы не могли избавиться от мысли, что они находятся на территории врага, от которого можно ожидать «всяких казусов»[202]. Осенью пошли донесения о «возросшей активности явных нацистов». В Тюрингии 22 октября обстреляли казарму, 23 октября – легковую машину. 24 октября подорвали поезд из двух вагонов. Погибли трое, тяжелые ранения получили тридцать пять военных. Пострадало больше сотни гражданских. В результате взрыва образовалась огромная воронка. Сгорело три дома[203]. В ноябре 1945 года в городе Кведлингбурге (Саксония-Ангальт) было ликвидировано шесть диверсионно-террористических групп «Вервольф». Их участники расклеили листовки и вывесили фашистское знамя на стене замка, прятали склады оружия, занимались вооруженными кражами, готовили террористические акты против советских офицеров и работников немецкого самоуправления[204]. 3 ноября 1945 года в городе Нойштрелиц (Саксония) произошел взрыв в гостинице. Было ранено два офицера и шесть немецких граждан[205]. В других землях и провинциях были также зафиксированы факты нацистского сопротивления оккупационной власти[206]. Опасались терактов в помещениях военной администрации[207]. Жизнь советского оккупационного сообщества в 1946 году была полна разговоров о нацистских нападениях, диверсиях и взрывах, умышленных отравлениях метиловым спиртом, нападениях из засад и нацистском подполье. Не просто так начальство категорически запрещало посылать «одиночных военнослужащих на выполнение оперативных заданий по комендантской службе». Остерегались нападений, избиений, ранений и даже убийств[208].

Весь первый год после поражения Германии русские и немцы, оккупационные власти и местное население провели в состоянии психологической настороженности. Отсюда и мотивированная обоюдоострая подозрительность и враждебность. У русских часто открытая, у немцев – скрытая и скрытная. Среди немцев долгое время бродили пугающие слухи, запущенные еще гитлеровской пропагандой. А советские военные видели на стенах домов и заборах не только умиротворяющие плакаты со словами Сталина о Германии и немцах[209], но и невесть откуда возникшие нацистские надписи[210], наклеенные самодельные листовки, свежие изображения свастики, что отнюдь не убеждало в лояльности населения.

Когда комендатуры начали успешно осваивать азы правильного оккупационного поведения и все активнее защищать немцев, оказалось, что такое заступничество некоторые солдаты и офицеры строевых частей ГСОВГ воспринимали чуть ли не как глупую тыловую выдумку или каприз начальства. Спустя полгода после капитуляции Германии задержанные нарушители порядка обвиняли работников комендатур: «Вы – тыловики, всю войну задницу грели, а теперь немцев защищаете»[211]. Защищать врагов даже после окончания войны, по их мнению, было последним делом. Подобные настроения всплывали из глубин подсознания сержантов и солдат и даже провоцировали открытое несогласие с приговорами военных трибуналов: «…это неправильно, что нас, победителей, судят за немецкое добро. Им немецкого добра жалко, так всех можно пересудить»[212]; «…немцы творили во время войны большие зверства, а сейчас мы проявляем о них большую заботу»[213].

Офицеры военных комендатур антинемецкие настроения старались не демонстрировать. Знали, что начальство не одобрит. Тем интереснее проследить их реакцию на «отрицательные проявления». В декабре 1945 года два офицера-коммуниста военной комендатуры города Хемниц, напившись пьяными, выехали ночью в ближайшую деревню, чтобы «купить» свинью ко дню рождения. Бауэр, а он оказался местным бургомистром, продать свинью отказался. Тогда офицеры его избили. Оба были задержаны. Одному объявили выговор, инициатора исключили из партии. Виновники инцидента были преданы суду офицерской чести. Один из участников суда заявил: «Нельзя портить жизнь и честь офицера из-за каких-то паршивых немцев, с которыми нам особенно стесняться нечего». Сослуживцы, писал автор донесения, дали отпор этому «защитнику»[214]. Подобные эпизоды, по мнению политработников, должны были иллюстрировать вытеснение антинемецких настроений верными оккупационными мыслями. Мы бы предположили, что в действительности сотрудники комендатур за полгода оккупации научились говорить «правильные» слова, публично демонстрируя те реакции, которые от них требовало начальство. Но далеко не всегда эта демонстрация была искренней.

В феврале 1946 года во всех комендатурах изучали информационную записку председателя Военного трибунала ГСОВГ о разоблачении немецкой диверсионно-террористической группы в городе Апольде. Руководство СВАГ ожидало от подчиненных понимания случившегося и «бдительности в отношении немецких организаций». Однако эта благая цель была достигнута не без побочных эффектов. Прозвучали «высказывания особого порядка»: «Мы очень много нянчимся с немцами, они все враждебны нам и для них надо устанавливать такой режим, какой они устанавливали в оккупированных ими советских районах»; «…немецкую молодежь надо всю забрать из Германии. Пускай восстанавливают наши города и деревни, тогда они не будут заниматься диверсиями»[215].

Подобные настроения объяснялись не только военными воспоминаниями. На старые обиды и подозрения накладывались впечатления от «остаточной» нацистской агитации и стремления немецких обывателей снять с себя ответственность за войну, остаться в стороне. Что говорить об обычных немцах, если, к примеру, каждый второй участник собрания антифашистской молодежи города Варен был уверен, что войну начала Россия[216]. В первые месяцы после капитуляции, да и позднее многие немцы, как считали сотрудники отделов информации и политотделов СВАГ, не столько сожалели о содеянном в Европе и России, сколько болезненно переживали поражение, больше обвиняли Гитлера в проигрыше войны, чем в военных преступлениях.

Эти переживания, сопровождавшиеся скрытой неприязнью к «советским», сваговцы могли видеть воочию. Достаточно было понаблюдать за реакцией немцев на советские фильмы о войне. Когда в августе 1945 года в городе Флеа показывали фильм «Взятие Берлина», настроение большинства немецких зрителей было подавленным. Их утешило только поведение фельдмаршала Кейтеля: «Он хорошо себя держал, он был очень горд при подписании капитуляции». Зрители возмущались: «Как могут некоторые немцы смеяться, когда наши солдаты вылезают из подвалов Берлина? Мы выиграли бы войну, если бы сразу покончили с Англией и потом уже пошли на Россию»[217]. Сваговцы настороженно восприняли тот факт, что точно так же реагировали на «Взятие Берлина» рядовые члены вроде бы просоветских партий – КПГ и СДПГ.

Во время демонстрации в саксонском городе Ауэ в феврале 1946 года другого советского фильма, «Парад Победы», некоторые немцы заплакали, увидев на экране, как советские бойцы, «проходя мимо мавзолея, волокут немецкие знамена и бросают их у подножия правительственной трибуны»[218]. «Демонстрация военных фильмов, – сообщали в апреле 1946 года из Тюрингии, – действует на немцев удручающе, после таких фильмов немцы уходят раздраженными и сердито озираются на русских». На кинофильме «Сталинград» только половина зала досиживала до конца, да и то уходила «с заплаканными глазами и с подавленным настроением»[219].

Вряд ли сваговцев могло расположить к себе желание рядовых немцев отмежеваться от злодеяний фашизма, сославшись на неведение. Эта тема была лейтмотивом моральных самооправданий беспартийных немцев и так называемых «пассивных нацистов». Ламентации, что «многие вступили в фашистскую партию только за страх и под угрозой лишения своего имущества»[220], доверия не вызывали. Оккупационные власти пристально наблюдали за реакцией населения СЗО на Нюрнбергский процесс. Сваговцы считали, что немцы «реагируют очень слабо» и говорят о процессе «только тогда, когда им о нем напоминают»[221]. В подготовленном для Совнаркома докладе (декабрь 1945 года) командование СВАГ подчеркивало, что немцы демонстрировали весьма половинчатое раскаяние: «Большинство населения осуждает нацистских преступников, посаженных на скамью подсудимых. Но только незначительная часть населения, и то больше рабочие, признают свою вину за поддержку гитлеровского режима. Демократически настроенная интеллигенция в своих публичных выступлениях по поводу Нюрнбергского процесса обычно обходит вопрос о частичной ответственности немецкого народа»[222].

Сотрудники СВАГ, во всяком случае те, кто задумывался о подобных тонких материях, считали, что рядовые немцы не хотят признавать своей личной ответственности: «Некоторые категории людей еще не поняли того, что немецкий народ не может избежать ответственности за войну и ее последствия»[223]. Но именно эту вину «советские» склонны были долгое время вменять всем немцам, весьма неохотно принимая немецкие доводы о простых темных людях, которые примыкали к фашистским организациям «или по своей глупости, или по нужде»[224]. Особое психологическое отторжение вызывали попытки бывших нацистов вступить в коммунистическую партию. Таких внезапно прозревших подозревали в корыстных побуждениях: как, мол, раньше они вступали в НСДАП, так теперь лезут в коммунисты[225].

Открытое и скрытое по большей части противодействие оккупационной власти создавало серьезные трудности в коммуникации. Общий психологический фон долгое время оставался неблагоприятным. Бытовые и производственные трения с немцами добавляли раздражение и вызывали негативные реакции. Время от времени до начальства доходили сведения о вопиющих фактах оккупационного высокомерия. Полагая, что немцы должны знать свое место, некоторые коменданты начинали вести себя весьма вызывающе. Им казалось, что так они защищают свое достоинство и честь Красной армии, что именно так и надо реагировать на скрытую немецкую неприязнь. Чтобы убедиться в этом, достаточно, например, прочитать приказ комендатуры Нойгерсдорфа (осень 1945 года) об обязанности немецкого населения приветствовать офицеров на улицах, а также аплодировать танцующим офицерам в танцевальных залах[226]. Известен случай, когда назначенный на должность коменданта майор К. умудрился испортить отношения с подведомственными немцами буквально за несколько дней. В августе 1945 года он прибыл в комендатуру и объявил: «…когда я прихожу в клуб на концерт и другие увеселительные мероприятия, бургомистр города должен подать команду встать, оркестр должен играть встречный марш, а население стоять и аплодировать». На следующий день майор начал воплощать в жизнь свою программу воспитания немцев. В десять часов вечера он пришел на танцы. Присутствующие не поняли, какой важный человек к ним явился, и продолжали сидеть. Тогда К. потребовал прекратить музыку и велел всем подняться… Естественно, немцы возмутились, хотя бурных протестов и не выражали. По делу К. было назначено расследование, и от должности он был временно отстранен[227].

Высокомерное отношение к побежденным было характерно не только для первых послевоенных месяцев. Кто-то и в конце 1946 года считал, что немцы должны уступать ему место в трамвае[228]. Или думал, что можно явиться к начальнику полиции и требовать, чтобы тот немедленно достал футбольный мяч, а в ответ на протесты, что это не входит в его обязанности, забирал несогласного в комендатуру и делал «такое внушение», что мяч появлялся, пусть и не футбольный[229]. Иные полагали, что спустить всю воду в немецком пруду, чтобы наловить побольше рыбы, – дело обычное. «Спрашивается, кому нужно такое безобразие, – возмущался на совещании руководящего состава федеральной земли Тюрингия в декабре 1946 года начальник СВА генерал-полковник И. В. Болдин. – Ведь об этом факте пишут нам немцы и знают о нем в западных зонах… Нужно понять, что война давно кончилась и в настоящее время решающее значение приобретает политика. Этого многие не понимают»[230].

Когда в январе 1947 года генерал-майору Т. Д. Дудорову потребовалось определить «линию разложения» неустойчивых советских людей, то наряду с обычными проблемами, с которыми сталкиваются все армии мира, начальник штаба УСВА федеральной земли Саксония упомянул совершенно необычный недостаток – психологию «я оккупант». За довольно корявыми объяснениями Дудорова («Да, мы оккупанты, но не ты, как личность, а мы – люди советские»[231]) стояла достаточно серьезная и острая проблема. Оккупационный статус советского воина-победителя воспринимался многими военнослужащими как некая личная привилегия. Это провоцировало высокомерное и бесцеремонное отношение к немецкому населению. Концепт «я оккупант» выдвигался на первое место в качестве оправдания и мотива любых вызывающих и агрессивных форм поведения. По мнению некоторых сваговцев, «советский оккупант» – это тот, кого боятся, кто является хозяином положения и постоянно это демонстрирует (и должен демонстрировать!). Просто и чрезвычайно грубо выразил подобный взгляд на отношения с немцами старший сержант Х. из военной комендатуры города Флеа. Напившись пьяным, он заявил заместителю военного коменданта по политчасти: «Мы же сильны. Чего нам бояться? Мы разбили немцев, разбили и других реакционеров. Так почему нам запрещают дать немцу в морду?»[232]

В 1947 году про «дать в морду» следовало категорически забыть. Ситуация изменилась. Произошел значительный сдвиг во взаимоотношениях победителей и побежденных. На партийных активах стали звучать, причем совершенно в открытую, «немецкие настроения». Так, на июльском партактиве 1947 года на защиту немцев бросился старший референт Управления информации СВАГ Т. Т. Соколка. Он, майор, решился упрекнуть генерала, начальника Политуправления, что тот в докладе лишь мимоходом затронул вопрос об отношении к немецкому населению. По мнению критически настроенного офицера, это было совершенно неверно: сейчас «еще глубоко сидит в голове отдельных наших людей отношение к немцам как к фрицам. Это было правильно в свое время, это было наше оружие в борьбе, когда мы разговаривали с немцами и давали им уроки при помощи „катюш“ и при помощи „илов“. Это было правильно тогда, но неправильно сейчас… Методы борьбы должны стать иными». Майор призывал помнить хотя бы о рабочем классе и относиться к нему с «марксистских позиций». Понятно, что нельзя прощать немцам «ни одной капли репараций», но добиваться выполнения репарационного плана любой ценой тоже нельзя. По мнению Соколки, в СВАГ имелись люди, «которые этого не понимают и не хотят понять».

В зале поднялся шум. Из президиума потребовали примеров. Соколка пример привел: «А что такое, когда генерал Квашнин – начальник Транспортного управления, на совещании, где присутствовал представитель профсоюзов (председатель союза железнодорожников, член СЕПГ) Лукач, говорит ему: „Молчите, Вам здесь нечего говорить“. И Лукач пошел к немецким рабочим – вот, мол, советский генерал, представитель социалистического государства [так] разговаривает с представителями рабочих. Зачем такая грубость? Кому она на пользу?»

Несмотря на нараставшее раздражение начальства, сидевшего в президиуме и пытавшегося одернуть Соколку, майор привел еще один возмутивший его факт: «Немцев-горняков призывали работать по воскресеньям и обещали, что уголь пойдет на топливо для населения. Горняки работали во всех шахтах федеральной земли Саксония, а потом уголь отправили в общий план [репараций] …Такими мелкими фактами мы подрываем наш авторитет и доверие к себе, зачем это нужно?»[233] Но разве можно было трогать «священную корову» – репарации и требовать, чтобы с немцами обращались деликатно? В этом вопросе, по мнению начальника Управления информации СВАГ полковника Тюльпанова, «нельзя давать себя убаюкивать, а надо постоянно преодолевать сопротивление и воспитывать» немцев[234].

В январе 1948 года на очередном партийном собрании в Управлении информации СВАГ коммунистам сообщили, что Соколка и «ряд других товарищей» откомандированы в Советский Союз из-за того, что «поддались немецким настроениям». А сваговцев предупредили, что «есть принципиальная разница между слезливыми высказываниями жалости к немцам и правильной политической оценкой фактов»[235]. Ни к какой «слезливой жалости» Соколка не призывал и сам такой жалости не испытывал. Он уговаривал не демонстрировать оккупационное высокомерие, изменить отношение к немцам на политически более выигрышную терпимость, хотя бы внешнюю. Но если такая точка зрения отторгалась даже некоторыми высокопоставленными сваговцами, то что тогда говорить о простых сотрудниках.

В их среде тоже кипели страсти вокруг «немецкого вопроса». В октябре 1947 года в партбюро одного из советских акционерных обществ САО «Кабель» поступило заявление члена партии Чернышевой. Сотрудница обвинила руководителя общего отдела Логвинова в антипартийном поступке, хотя конфликт на первый взгляд не стоил выеденного яйца. Оказывается, Чернышева попросила начальника отдать ей для служебной надобности освободившийся рабочий стол. Но Логвинов отказал. Стол нужен в канцелярии – для немецких курьеров и приходящих с деловыми визитами «культурных немцев». «Распорядитель столов» сопроводил свой отказ множеством обидных для советского уха слов. «Тов. Логвинов, – жаловалась разобиженная коммунистка, – не постеснявшись присутствием немцев, в повышенном тоне… стал доказывать мне о какой-то культуре немцев, которая ему не позволяет выделить русских в обслуживании, и что мои взгляды, что мы в отделении хозяева, устарели». И закончила: «Мне, потерявшей семью во время войны, стало тяжело слушать угодничество тов. Логвинова перед немцами, я в расстроенном состоянии… написала письмо с просьбой разъяснить, можно ли… приравнивать русских сотрудников к немецким и делать предпочтение последним?»

Логвинов попытался отбиться. Обвинения в преклонении перед немецкой культурой отрицал. Просто сказал, что не делает различий между сотрудниками. И добавил: «Тем более сейчас идет борьба за немецкий народ, и я не должен отдавать предпочтение своим». Партбюро такое объяснение отвергло: «Тов. Логвинов не отдает себе отчета в своих выражениях либо действительно потерял облик советского человека. Как можно ставить немецких работников выше советских?»[236] «Мелкобуржуазное угодничество» начальника отдела обсудили на партсобрании. Там-то Логвинов и узнал, что «проводить демократизацию, это не значит, что мы должны с немцами целоваться. Нужно чувствовать себя победителями, знать себе оценку и вести всю работу без угодничества»[237].

Сваговские прагматики, знающие толк в тонкостях оккупационной политики, все-таки пытались убедить коммунистов, что не всегда нужно стучать кулаком. Для пользы дела лучше демонстрировать добрую волю и доброжелательность, а не повышать градус раздражения немецкого населения. На партактиве СВАГ в марте 1949 года Политсоветник В. С. Семенов попытался втолковать, что советскую оккупационную политику хорошо бы сделать «популярной», пусть даже в ее внешних проявлениях: «Например, взять такой простой вопрос, как замена фанерных стекол в трамвае настоящим стеклом. Для того, чтобы вставить стекло, не требуется больших средств, но это дало бы возможность немцам почувствовать, что жизнь налаживается… Здесь вопрос идет не о миллионных вложениях, здесь всего-навсего политическое и хозяйственное изобретательство, направленное на проведение популярной политики в Германии»[238]. До создания теории разбитых окон Джеймса Уилсона и Джорджа Келлинга оставалось еще больше тридцати лет. Но Семенов тонко почувствовал простую вещь: если заколачивать выбитые окна фанерой, то скоро все трамваи будут ходить без стекол, что вряд ли прибавит популярности оккупационным властям.

На следующем партактиве СВАГ, в июле 1949 года, начальник Финансового управления СВАГ П. А. Малетин (бывший заместитель наркома финансов СССР, один из самых опытных сваговских работников и просто умный и проницательный человек) вновь призвал привнести в отношения с немцами большую деликатность. Он привел «ряд незначительных», но, на его взгляд, очень важных примеров: «У нас при каждой комендатуре, как правило на центральной площади города кричат на всю улицу громкоговорители, без учета характера передач и интересов немцев. Мы в этом отношении ведем себя несколько нескромно, ущемляем национальные чувства немцев». А в Бад-Эльстере висят старые военные лозунги. «Там отдыхает много немцев, немецкая интеллигенция». (Из президиума «срезали»: «Лозунги против немецкого фашизма!») Малетин попытался объяснить: «При фашизме в период войны говорили: „Бей немцев!“, – ясно, что теперь это не подходит». (Новая реплика из президиума: «А что Вы думаете в отношении лозунгов в Трептов-парке, их тоже может быть нужно снять?»)

Знакомый прием – обвинить в покушении на что-то священное и дорогое, чтобы сбить оппонента с толку и подменить предмет дискуссии. Хотя Малетин предлагал лишь проявить больше тонкости, дабы не раздражать немцев мелочами[239]. И ничего более. Думаем, что реплики из президиума подавал новый Главноначальствующий СВАГ В. И. Чуйков. Во всяком случае, прервав череду намеченных выступлений, он неожиданно взял слово: «Приводят такой пример, что наше радио кричит очень громко и задевает немцев. Но каких именно немцев? Тех немцев, которых оно задевает, нужно побольше задевать… Говорят, задевают национальные чувства немцев. У нас немцы изучают на русском языке историю партии, так что же по Вашему это тоже оскорбление национального чувства немцев?»[240] Когда такие вопросы агрессивно задает высокое начальство, подчиненному сложно возражать, а тем, кто слышит подобные реплики, становится предельно ясно, куда дует ветер. Невозможно было не почувствовать враждебность по отношению к тем немцам, «которых нужно задевать». Но как их отличить от тех, кого задевать не нужно?

Психологическое напряжение между победителями и побежденными, возникшее по вполне понятным причинам сразу после войны, так и не было преодолено и вряд ли могло быть преодолено за четыре с половиной года оккупации. В СЗО столкнулись две психологических реальности, хранившие враждебные друг другу слепки прошлой и теперешней жизни. Едва ли время и взаимные усилия могли за исторически мимолетное время примирить эти оценочные несовместимости, сосуществующие, взаимопроникающие, но по-прежнему чуждые друг другу. Враждебные предубеждения продолжали существовать в сознании (подсознании?) победителей и побежденных. В 1949 году на партсобраниях, то есть в публичном пространстве, где вообще-то принято следить за языком, все еще можно было услышать о «паршивых фрицах»[241], хотя за такие слова теперь ругали, а точнее говоря, поругивали. Сваговцы прекрасно помнили, кто был еще сравнительно недавно их врагом. Вероятно, в немецких домах за закрытыми окнами и дверями тоже продолжали поносить «русских варваров» за их поведение, грубость и «азиатские методы» работы[242].

Об «истинной демократии» и «классовом подходе»

Не имея ясного представления о немецком социуме и политикуме, сваговские политработники самоуверенно стремились к тому, чтобы научить/заставить немцев «думать по-нашему». Осенью 1945 года замполит Управления военных комендатур округа Ангальт (провинция Саксония) похвастался начальству, как умело его сотрудник сумел направить мысли немцев в «правильное русло». Председатель окружкома социал-демократической партии Юнгман во время выступления сказал не совсем то, что было приемлемо для ортодоксального советского уха. Присутствовавший на собрании старший инструктор по работе среди населения майор Дехович тут же заметил эти недопустимые вольности. Ему не понравилось, что Юнгман ничего не сказал «об ошибках социал-демократии до 1933 года», зато довольно много говорил о ее заслугах в период Веймарской республики. «Превозносил западноевропейскую демократию и Черчилля», но ни одним словом не обмолвился о демократии Советского Союза! Юнгмана пригласили на беседу, где ему было «указано». Немца, не нациста и не реакционера, попытались посадить в советскую идеологическую клетку, форму и размеры которой каждый раз определял заново очередной сваговский «рецензент». Социал-демократу «посоветовали», как лучше строить доклад, и, конечно же, по его личной просьбе рассказали, «в чем суть советской демократии». Юнгман и сам, наверное, уже понял, что при «советской демократии» в первую очередь нужно следить за словами, не нарушая утвержденных сверху канонов[243]. Парадокс ситуации заключался в том, что носитель советской политической культуры с ее, мягко говоря, специфическим пониманием демократии брался учить немецких коммунистов и социал-демократов, у которых в памяти был не только трагический опыт нацизма, но и настоящей боевой опыт Веймарской республики.

Патерналистская утопия – научить/заставить немцев «думать по-нашему» – породила целый блок странных неологизмов, способных потянуть лишь к спонтанной советизации. На партийном активе СВАГ в апреле 1947 года начальник УСВА земли Тюрингия И. С. Колесниченко предложил коллегам неожиданную политическую формулу. «Нам нужно осуществить здесь не только военную оккупацию, – заявил он, – но и идеологическую оккупацию (здесь и далее курсив наш. – Авт.) и всеми средствами нашего искусства слова и пропаганды заставить немцев смотреть на вещи нашими глазами, чтобы они думали так, как мы хотим. Пусть это будет длительный процесс, но все же нам лучше, чтобы они после нашего ухода думали о советской власти, а не об английской или американской демократии»[244]. К счастью для немцев, на том же партактиве выяснилось, что в УСВА земли Тюрингия есть всего несколько офицеров, способных вести подобную «оккупацию»[245]. Масштабный замысел был благополучно похоронен, ни у кого не вызвав сожалений. Но обратим внимание на последнюю фразу Колесниченко об английской или американской демократии. В ней явно чувствовались саркастические кавычки, окружившие слово «демократия», – ведь она была не «наша» и не «подлинная». А своей правильной «демократии» сваговские политофицеры пытались долго и усердно обучать немцев.

Пресловутый мем «советская демократия» расставлял в сознании сваговцев опасные психологические ловушки. За одним и тем же словом у сваговцев и немцев, за исключением, может быть, членов СЕПГ из бывших коммунистов, да и то не у всех, скрывались непохожие, чуждые друг другу реальности. То, что сам советский оккупационный режим, конечно же, самая правильная «демократия», не обсуждалось, а вот то, что у немцев может быть в голове что-то иное, в расчет обычно не принимали либо отвергали за буржуазность. Что вообще означает «демократия» на сваговском (советском) политическом языке, наверное, задавали себе вопрос немцы. И как это слово сваговцы соотносят с немецкой реальностью? Что, например, имел в виду генерал Дудоров, когда в августе 1946 года заявил, что «немцы далеки еще от действительной демократии»[246]. Ведь Дудоров знал только один политический режим – сталинский, привык к нему и твердо усвоил, что именно так и выглядит демократия – однопартийная система, послушание и неукоснительное следование предписаниям начальства, единодушное голосование за «нерушимый блок коммунистов и беспартийных», всегда передовой рабочий класс и т. п.

В свою очередь, немцы даже не то чтобы не понимали демократии по-советски. Они скорее боялись ее. Боялись высказываться на собраниях, обсуждать решения, которые для них готовили под присмотром политофицеров. Люди знали цену неосторожного слова, никогда толком не понимая, что еще может не понравиться «советским». Предпочитали помалкивать. Потому и чувствовали себя, по оценке того же Колесниченко, «как бы в тисках диктатуры», ждали разрешения всех вопросов сверху. То, что Иван Сазонович называл непониманием «сути демократии»[247], на деле было защитной реакцией, немецким слепком с протоколов многочисленных сваговских собраний, где выступать людей вытягивали чуть ли не за уши, а критическое замечание было едва ли не гражданским подвигом, легко пресекаемым жесткими репликами из президиума. Это была та еще «демократия».

Общинные выборы в СЗО немцы, пусть и под присмотром СВАГ, все-таки проводили не по-советски. Они были альтернативными, что привело советских кураторов в состояние легкого шока и растерянности. Генерал-майор Колесниченко впоследствии признавался, что для сотрудников УСВА федеральной земли Тюрингия «проведение общинных выборов явилось делом необычным. Мы имели наш, советский, опыт выборов, в которых Коммунистическая партия выступает в блоке с беспартийными, выставляя единый список кандидатов. Здесь же каждая партия выставляла свои списки кандидатов, общественные организации выступали со своими списками»[248]. Мало того что сваговским политработникам пришлось терпеть и смиряться с этой необычной многопартийностью. Дикой казалась сама возможность предвыборной борьбы, сравнение кандидатур избирателями, состязательность, при которой во власть могли попасть «не те» и «не наши».

О предвыборной деятельности, выходившей за рамки одобренного и утвержденного, начальству докладывали как о чем-то чрезвычайном. Выступления партийных руководителей таких буржуазных партий, как Христианско-демократический союз (ХДС) или Либерально-демократическая партия (ЛДП), воспринимались как «вредное явление среди населения»[249], вызывая желание кого-нибудь арестовать за «не те» речи. Донесения о предвыборной активности партий, как это было, например, в провинции Мекленбург, пестрели на полях недвусмысленными резолюциями: сделать все, чтобы «воспретить работу» «неправильных» партий там, где они чересчур активны. Когда начальник УСВА Мекленбурга генерал Скосырев получил донесение, что Христианско-демократический союз не только агитирует против СЕПГ, но еще и вербует новых членов и создает новые партийные ячейки, последовало указание запретить подобные действия, во всяком случае, ничего подобного не делать без ведома комендантов.

Без надзора не остались даже местные руководители СЕПГ. Стоило члену провинциального президиума этой партии Р. Бозе сказать в узком кругу однопартийцев: «То, что сейчас происходит в партиях, является делом рук русских. Все делается только под давлением русских», – как генерал Скосырев тут же приказал «специально наблюдать» за вольнодумцем. Участие духовенства в предвыборной агитации, по мнению генерала, вообще было «против демократии». Он потребовал от подчиненных «принять меры против подобных». Предвыборные листовки печатать без санкции комендантов тоже было нельзя. За это могли и арестовать[250]. Поддержка оккупационных властей была только у одной партии – СЕПГ. Так многопартийные немецкие выборы пытались приблизить (и приблизили) к советскому однопартийному шаблону.

В нашу задачу не входит разбор общинных выборов в СЗО. Для нас важны советские отражения этой избирательной кампании. Та «демократия», которую советские оккупационные власти допустили в своей зоне и которая казалась политически мыслящим немцам неполноценной имитацией, даже она, убогая и ограниченная, представлялась некоторым сваговцам удивительным явлением. Наблюдения за немецкими выборами толкали к мыслям крамольным и неправильным. В сентябре 1947 года старший лейтенант Г., служивший в Германии с 1945 года, позволил себе опрометчивое высказывание в кругу сослуживцев: «Здесь в Германии в нашей зоне имеется три партии, которые выступают отдельно со своей политической программой – это и есть демократия, а у нас в СССР одна партия, что это за демократия?» С товарищем Г. побеседовал замполит комендатуры и убедил заблудшую овцу раскаяться[251]. Но раскаяние не спасло крамольника. Начальник Политуправления СВАГ заверил начальство, что Г. в ближайшее время будет откомандирован в СССР[252]. Надеемся, что этим его неприятности ограничились.

На немецком фоне и лейтенанту Л. из комендатуры Флёа, кстати сказать, кандидату в члены ВКП(б), свои родные выборы показались ненастоящей демократией[253]. Интересно, что запрограммированные на поиск крамолы политработники увидели чуть ли не единственную причину вредных мыслей Л. в том, что он живет с немкой, и установили за лейтенантом, как они говорили, «контроль». Лейтенант был не одинок. Неслучайно на избирательных бюллетенях в день выборов в Верховный Совет СССР по Особому избирательному округу в Германии 2 февраля 1947 года появились анонимные надписи, явно принадлежавшие людям образованным: «Что может быть при диктатуре хорошего?»; «…все же бессовестно сделано. От этих выборов тошнит»; «…нет у нас народной демократии. Какая это демократия?!»[254]. Возможно, и в этом случае сказались запавшие в память впечатления от немецких выборов. Но дальше робких и весьма редких похвал иллюзорному политическому разнообразию мысль сваговцев не шла. Они попали в ловушку политических иллюзий. Многие и до сих пор не понимают, что выбор из трех кандидатов – это еще не демократия.

Политический язык, на котором сваговцы описывали немецкую реальность и с помощью которого они управляли, постоянно вытаскивал на поверхность не только «действительную демократию», но и пресловутый «классовый подход», вместе с вечными упованиями на «сознательность». Когда начальнику отделения пропаганды Управления военных комендатур города Потсдам И. С. Строилову потребовалось объяснить топливный кризис холодной зимы 1946/47 года, он тут же (и очень по-советски) принялся жаловаться именно на немецкую несознательность. Пропагандист со всем пролетарским гневом обрушился на «привилегированные слои», привыкшие к роскошной жизни. И добавил, выражая наработанную советским политпросветом классовую неприязнь и праведное социалистическое возмущение: «Они теперь очень плохо привыкают к трудностям и неохотно борются с ними. Основная часть жителей города не была приспособлена к физическому труду, к кропотливой тяжелой работе… Характерным в настроении населения является… отсутствие всякой инициативы, а также и трудового подъема»[255]. Подобное наложение советских газетных штампов о «трудовом подъеме» на настроения жителей замерзающего Потсдама выглядит сегодня совершенно бессмысленным. Но ведь и «сознательность» в советском лексиконе всегда обозначала совсем не осмысленное восприятие происходящего, а принятие партийно-государственной данности, готовность терпеть и не возмущаться, молча переносить очередные «временные трудности» во имя светлого будущего. Жители Потсдама суровой зимой 1946/47 года впали в апатию и на светлое будущее не надеялись. Советские пропагандистские клише упруго отскакивали от немецкой реальности и отказывались обслуживать бледные тени «идеологической оккупации».

Каждый инструктор по работе с немецким населением, а тем более его начальник всегда твердо знал, что «идет в ущерб интересам народа и что помогает реакции». Симпатии сваговских политофицеров всегда были на стороне «прогрессивных слоев населения», а прогрессивными они называли тех, кто соглашался, терпел, не возражал и сотрудничал. Остальные (недовольные) были «реакционерами» – если из богатых, или несознательными обывателями – если из средних или пролетарских слоев. В соответствии с теми же шаблонами «реакционные элементы» всегда «активизировались» в ответ на продовольственные и топливные трудности, под влиянием пропаганды из западных зон. Отчасти это было правдой. Но провести границу между «реакционностью» и негативным отношением к тем или иным конкретным действиям оккупационных властей советскому политическому языку удавалось далеко не всегда. Не хватало гибкости.

Советские классовые предубеждения прорывались не только в прямых негативных оценках, толкавших сваговцев и некоторых комендантов к хлестким, часто ошибочным насильственным действиям против тех, кого в свое время в России называли «буржуазными специалистами», но и в проговорках, едва уловимых лексических мимолетностях, насыщенных негативными коннотациями. Когда отдел пропаганды УСВА федеральной земли Тюрингия в феврале 1947 года занялся разбором подслушанных немецкими полицейскими разговоров в поездах, он тут же представил начальству кристально ясную классовую картину немецких настроений: рабочая критика оккупационной политики была, как ей и положено, «преимущественно объективной», а вот «состоятельную публику», интеллигентов сваговцы тут же обвинили в том, что в их «разговорах еле скрывается отрицательное отношение» не к чему-нибудь, а к «демократии». Да еще эти «элементы», по мнению сотрудников отдела пропаганды, «изображают из себя трудящихся» и «переполняют поезда, которые нужны действительно для трудящихся». В общем, классово чуждые белоручки и бездельники. Советскому политработнику, конечно же, было доподлинно известно, что только рабочий класс пользуется транспортом по делу, а всякие бизнесмены и интеллигенты, они же состоятельные люди, праздно болтаются по Германии. Между критическим отношением этих людей к оккупационному режиму и «реакционностью» уверенно ставился знак равенства. Лишь у немногих сваговцев мелькали крамольные мысли о том, что в реальной жизни все может обстоять не по марксизму. А немецкий рабочий класс иногда ничем не отличается в отношении к текущим событиям от простого обывателя.

Опытный начальник Управления пропаганды СВАГ полковник С. И. Тюльпанов, который больше других руководителей военной администрации занимался немцами, даже предостерегал тех, кто будет, «жонглируя цитатами товарища Сталина», уповать на безусловную поддержку рабочими советской политики: «В ряде случаев абсолютное большинство немецкого населения в целом имеет иные убеждения и становится в противоречие нашей политике… Не секрет, что хотя СЕПГ приняла решение о восточных границах, но значительная часть партии „не согласна“ с существующими границами. Принципиально наиболее прогрессивная часть населения, СЕПГ, рабочих понимает необходимость платить репарации, но конкретно ни один член СЕПГ не встретит осуждения, если ему удастся предназначенное для репараций пустить для немецкого населения»[256].

Так возникали сомнения в корректности применения классических советских формул к немецкому политикуму. Можно ли было при таких обстоятельствах научить немцев «думать по-нашему»? Сомнительно. Зато заставить говорить по-советски, научить советскому двоемыслию и советской политической риторике – в этом, пожалуй, можно было и преуспеть.

Советские лекала для немецкой жизни

Сваговцы чувствовали чужеродность общества, которое обтекало их со всех сторон. Для советского человека и его начальников главным врагом был капитализм, еще и отягощенный в Германии ненавистным нацизмом. Именно неприятию подобной чуждости учили советских людей за школьными партами, на курсах политграмоты и на занятиях по марксизму-ленинизму. И по практическому сталинизму – тоже. Как относиться к капитализму и реакции, которые в изобилии произрастают на немецкой почве? Как управлять и направлять подобное общество в нужную оккупационной власти сторону, как понять и использовать в своих целях это чуждое и враждебное явление, особенно если «люди здесь живут лучше нашего»[257]?

В бытовом плане «смириться с капитализмом» ни для кого из сваговцев не было проблемой. Скорее, надо было свыкнуться с ошеломлением от «сказочного (сравнительно с нашей российской нищетой) богатства», о котором писал очевидец событий, будущий известный философ, а в конце войны капитан Красной армии Александр Зиновьев. Произнеся эти слова, бывший капитан тут же добавил: «Миллионы советских людей вдруг увидели, что тот уровень жизни, о каком они мечтали как о коммунистическом изобилии, уже был обычным уровнем в Германии… Как мыльный пузырь, лопнул образ капиталистических стран, создававшийся советской идеологией и пропагандой»[258]. Неужели и в самом деле лопнул? Неужели как по мановению ока исчезли внушенные предубеждения, советские шаблоны и стереотипы? Не будем говорить о миллионах. Сосредоточимся на тех десятках тысяч советских людей, которые прошли через СВАГ и длительное время соприкасались с немецким миром, но, на наш взгляд, вполне сумели сохранить (за очень немногими исключениями) в почти нетронутом виде свои советские взгляды и привычки.

Поначалу, правда, были благие намерения – прорваться сквозь идеологические предубеждения к немецкой реальности или хотя бы непредвзято соприкоснуться с ней, причем, что совсем уж странно, подобные желания возникали не у рядовых сваговцев, а у самого высокого начальства. Член Военного совета ГСОВГ генерал-лейтенант К. Ф. Телегин в августе 1945 года упрекал участников совещания руководящего состава СВАГ: «…трудно поворачиваемся мы еще в сторону изучения особенностей капиталистической системы». И, как ни странно, отозвался об этой враждебной системе с определенным почтением, назвал «установившейся» и «совершенной». Возмущался, что сваговцы пытаются управлять Германией при помощи советских методов: им говорят о развитии свободной рыночной торговли, а они распределяют предназначенную для нее продукцию по нарядам; рассуждают, как в немецких особых условиях проводить заготовки зерна, и тут же предлагают создать некое подобие советской хлебозаготовительной конторы…

Заклеймив неправильные методы, генерал-лейтенант сам не сумел удержаться в колее толерантности. Когда потребовалось оперативно убрать урожай, все слова об особом «несоветском» подходе были оставлены на потом. Телегин предложил отправить чуть ли не в каждое село уполномоченных, чтобы ускорить уборку урожая 1945 года[259]. В ход пошли привычные советские методы – администрирование, ручное управление, трудовые мобилизации населения городов и сел, принуждение – чаще в форме штрафов, но иногда и в виде арестов. Немцы, мобилизованные на уборку урожая, должны были трудиться «столько часов в день, сколько требуют задачи», а лучше всего с 7 до 22 часов, а обедать тут же на поле[260]. В общины, как и предполагал Телегин, поехали уполномоченными работники комендатур и местных самоуправлений. А генерал-лейтенант Ф. И. Перхорович в провинции Саксония самолично проверил «состояние хлебов на полях, расположенных у дороги» и, установив «преступное отношение к уборке урожая», объявил, как и положено, выговор местному ландрату[261]. Возможно, в первые месяцы после оккупации советские мобилизационные навыки, отточенные войной, принесли свои плоды, но долгое время эффективно управлять советской зоной оккупации в таком режиме было невозможно.

Первые комендантские попытки руководить экономической жизнью немцев закончились суровым приговором, который маршал Жуков в августе 1945 года вынес стихийно сложившимся оккупационным практикам. Немецкая экономика в первые месяцы оккупации, считал Главноначальствующий, подверглась разрушительному воздействию чисто советского административного произвола. Военные представители на предприятиях, командиры войсковых соединений и частей, коменданты игнорировали права немецких самоуправлений, нарушали принцип частной собственности, допускали самоуправство. Они отстраняли промышленников и торговцев от руководства их собственными предприятиями, пытались «хозяйничать» (это слово взял в кавычки сам Жуков) на фабриках, торговых складах и в магазинах. Имели место незаконные реквизиции товаров и материальных ценностей, принадлежавших немецким предпринимателям. В результате многие предприятия были дезорганизованы, работали без плана, без перспектив и уверенности в завтрашнем дне[262].

К вопиющим примерам подобного самоуправства можно отнести действия коменданта капитана Б., который «обобществил» в своем районе бойни, мельницы, хлебопекарни, пивной и кожевенный заводы, электростанцию… «Обобществление» означало, что все хозяйственные действия владельцы или директора предприятий совершали с разрешения коменданта, а свои доходы вносили на общий счет, открытый в немецком банке. С этого счета комендант оплатил, например, услуги немецкого врача по медицинскому осмотру населения для выявления венерических заболеваний – 5 марок за мужчину, 10 марок за женщину[263].

Другие коменданты не были столь рьяными «реформаторами», но и они с трудом находили в своем личном опыте адекватные желаниям начальства поведенческие стереотипы. Кто-то собственноручно составлял для немецких управляющих на предприятиях планы, а добывая сырье, действовал вполне по-комиссарски. Военный комендант района Варен (провинция Мекленбург) ежедневно вызывал к себе на ковер руководителей местных самоуправлений, заслушивал их отчеты и давал «накачку». Один из его сотрудников пошел еще дальше. Он любил пугать подведомственное население: «Кто не будет выполнять задания, у того отберу весь скот». И чтобы продемонстрировать свою решимость, сгонял скот во двор бургомистра[264]. В военной комендатуре района Ауэрбах один из офицеров, составляя списки крестьян, не выполнивших поставки, назначал каждому срок ссылки в Сибирь, а также, непонятно почему, в Калининскую и Смоленскую области[265]. Запугивание Сибирью было чистым блефом, но на немецких бауэров на первых порах действовало.

Крестьянам нередко приходилось терпеливо отбиваться от несправедливых обвинений в саботаже и доказывать, что они не саботируют сев, а всего лишь просят учесть очевидное: «…не хватает тягловой силы, наши лошади истощены от недоедания. Часть лошадей больна»[266]. В свою очередь работников комендатур, пытавшихся войти в положение немцев и избавить их от выполнения невозможных или глупых заданий (например, сдачи яиц от несуществующих кур), вышестоящее начальство (по делу и без дела) обвиняло в либерализме, отчитывало за то, что мало штрафуют и редко отдают под суд за саботаж[267]. Вообще говоря, работникам комендатур было исключительно трудно пройти без нагоняев начальства между Сциллой либерализма и Харибдой администрирования.

Сваговцы принесли в Германию советские навыки угрожающей политизации любого сбоя в системе управления. Поэтому любые попытки объяснений, что выполнение сельскохозяйственных работ связано с климатическими условиями, могли спровоцировать начальственную инвективу с явно угрожающим подтекстом: от политработников требуется оценивать жизнь с классовых позиций и не поддаваться «немецким настроениям». Иначе на полях очередного донесения может появиться осуждающая резолюция: «Анализ не политработника!»[268] Стоит ли удивляться, что и в 1947 году заместитель начальника Политуправления СВАГ П. Б. Банник называл саботажем отказы «зажиточных немецких бауэров» сеять по плану, «ссылаясь на влажность почвы»[269]. Законы природы, на его взгляд, «саботажников» не оправдывали.

Оккупационные власти были вполне по-советски помешаны на идее досрочного выполнения и перевыполнения планов. На заре существования СВАГ коменданты старались отличиться любой ценой на ниве заготовок и посевных кампаний. Немцы недоумевали: «Что хотят русские от нас?», «…они хотят сделать нас нищими?», «Они всё спешат: сей быстрее, молоти быстро, сдавай быстро»[270]. Сваговцы в ответ возмущались. Они привыкли за годы сталинских пятилеток – чем быстрей, тем лучше, за задержки накажут, за досрочное или сверхплановое выполнение – наградят. И не о чем тут рассуждать, кто не согласен – саботажник.

Конфликт военной комендатуры с крестьянами района Дёбельн, в котором разбирался Отдел информации УСВА земли Саксония, вскрыл подоплеку взаимного непонимания. Дело было в 1948 году – в год высокого урожая. Из Дёбельна доложили начальству о трудностях в работе: абсолютное большинство крестьян не понимает «необходимости быстрого обмолота и досрочной сдачи хлебозаготовок». Для сваговцев подобное непонимание было чем-то совершенно недопустимым. «Трудность» же возникла только потому, что районные оккупационные власти захотели отличиться. Шеф заготовительного пункта города Вальдхайм, беспартийный, в прошлом, правда, состоявший в НСДАП, на что сваговцы не преминули обратить внимание, открыто ориентировал крестьян не торопиться. Ссылался он при этом не только на здравый смысл, но и на более весомый аргумент: «…есть приказ Соколовского № 84 и изменить этот приказ никто не имеет права. Комендатура тем более не имеет права отменить его»[271]. О том же говорил и начальник заготовительного пункта, член СЕПГ. Он считал, что это чисто местная инициатива, поскольку приказ маршала Соколовского ориентирует на более ритмичные заготовки. И они оба были правы.

Приказ Соколовского действительно устанавливал разумные сроки заготовок и не требовал безумных перевыполнений – к концу октября следовало сдать 60%, а не 100% зерна, зернобобовых и гречихи, как того требовала комендатура[272]. Однако офицеры из комендатуры Дёбельна начали сумасшедшую гонку, сочетавшую разнузданную пропаганду досрочной сдачи с принуждением и угрозами. Всё, как с колхозами на родине. Разумные доводы в расчет не принимали. А они (эти разумные доводы) были вполне основательными: «Мы все время в течение нашей жизни сдавали до 1-го января, а русские пришли и стали требовать сдачи зерновых раньше положенного срока. У нас есть другие работы, нужно убирать картофель, созрел мак, бобовые, надо пахать землю, сеять озимые, обмолот зерновых может обождать». Но сваговские офицеры тут же обвинили «медлительных» крестьян в саботаже, а жалобы на то, что из-за досрочных требований под угрозой овощи в поле, отмели с порога[273].

Парторг управления сельского хозяйства и лесоводства СВАГ П. А. Анчихоров, разбирая практики некоторых комендатур, прямо обвинил их в том, что «они механически методы руководства советской действительностью переносят на немецкую деревню». Советские увлечения, отягощенные политической неграмотностью, по свидетельству того же Анчихорова, в некоторых случаях доводили сваговских экспериментаторов чуть ли не до попыток коллективизация. А уж это в корне противоречило всем мыслимым и немыслимым установкам высшей оккупационной власти[274]. Но проблема заключалась в том, что в горних высях большой политики звучали правильные слова, а до немецких крестьян доносилось эхо, искаженное советскими привычками.

Советская сторона понимала, что решить свои задачи она могла только «через немцев, руками немцев, трудом и политической деятельностью немецкого народа», потому была крайне заинтересована в его лояльности и исполнительности. Именно это должно было определять не только работу, стиль и направление, но и «линию поведения» сваговцев. Так сформулировал требования к новому этапу развития взаимоотношений с немцами выступавший на партактиве в апреле 1947 года представитель Главного политического управления Вооруженных сил СССР (Главпур) генерал-майор М. И. Бурцев. Он напомнил сваговцам, что в новых условиях они в первую очередь «должны быть дипломатами», хотя это чрезвычайно сложно, ведь прошло всего два года с тех пор, когда те же самые немцы «с оружием в руках дрались против нас»[275].

Но было ли под силу сваговцам искусство тонких отношений вместо привычного принуждения и командования побежденными? Появилось ли желание уговаривать или идти на компромиссы? Тем более что ситуация была сложной. Немецкий социум стал оказывать упругое противодействие советским волевым методам. В среде сваговских руководителей нарастало раздражение. На июльском партийном активе 1947 года начальник Политуправления СВАГ прямо сказал: «Немцы всячески саботируют и пытаются сорвать план репараций, стараются производить бракованную продукцию с тем, чтобы Управление репараций СВАГ эту продукцию не приняло, и тогда они имели бы возможность использовать ее на внутреннем рынке»[276]. Заместитель начальника УСВА земли Саксония по экономическим вопросам Н. М. Попов закончил свое выступление явно не парламентским образом: «Немцам спуску давать нельзя, если мы дадим послабление, а они по своей природе нахалы и наглецы, то они сядут нам на шею»[277]. А его непосредственный начальник Д. Г. Дубровский прямо обвинил немецких управляющих предприятиями, работающих на поставки, в воровстве. И привел пример того, сколько всего пропало из-за нечестности немцев и низкой квалификации тех, кто их должен был контролировать[278]. Фактически сваговские руководители под видом критики немецкого репарационного торможения весьма уклончиво, но все-таки ответили на призыв Бурцева: вряд ли у нас получится быть дипломатами. Во всяком случае, в вопросе о репарациях. Недаром представитель Управления репараций и поставок в своем выступлении на активе фактически отправил в Москву сигнал: «…мы не учитываем или же просто забываем, что имеем дело на предприятиях с врагом, который добровольно на нас работать не будет»[279].

Немцы «освоились с оккупационным режимом» и стремились «игнорировать, обходить, а иногда и прямо не выполнять приказы и указания СВА». Местные органы самоуправления все более и более проявляли «открытое стремление вырваться из-под контроля и руководства». Именно так оценивали «новые условия» руководители военной администрации, выступавшие на июльском партактиве в 1947 году[280]. Они жаловались, что немцами стало тяжело управлять. Немцы быстро обучались советскому бюрократизму и его защитным приемам, умело занимались тем, что сами позднее назовут «русской бумажной войной»[281]. И в этой «войне» они нередко побеждали своих советских опекунов.

Да, сваговцы честно хотели и даже пытались выбраться из паутины собственных административных усмотрений. Но обнаружилась неприкосновенная зона, репарации и поставки, где интересы немецкого самоуправления и оккупационной власти явно не совпадали, где можно было ждать новой вспышки администрирования и волевого нажима. В январе 1948 года начальник Управления информации СВАГ полковник Тюльпанов, который еще недавно пытался демонстрировать гибкость в отношениях с немцами, вдруг как будто запел с чужого голоса. В его словах зазвучала обида на немцев, которые уже не очень охотно слушались оккупационную власть. И не только обида, но и угроза: «Мы должны изжить известное примиренчество к немецким кадрам, их политическим выступлениям. Чистить надо эти кадры и не бояться. Политически вредных людей надо изолировать и делать это открыто и прямо». Тюльпанов жаловался, что «немецкие органы находят все необходимое для проведения нового строительства, но если нужно достать машины для увеличения выпуска продукции на репарации, то ничего нет… У нас появляется либеральное отношение к явлениям, которые имеются среди немцев, считают, что нельзя применять репрессии. Мы не должны скрывать свою силу, мы должны применять принуждение»[282].

А как иначе выполнить планы по репарациям? В этой сфере взаимоотношений с немцами игры в толерантность закончились, да они и не могли продолжаться на фоне обострения отношений с бывшими союзниками, провала блокады Берлина, сепаратной денежной реформы, нараставшей уверенности немцев, что хватит работать на репарации, пора подумать и о себе. А тут еще и новые внутриполитические веяния в СССР, которые иначе как «закручивание гаек» никто не воспринимал. Благие намерения и созревавшие внутри сваговского сообщества планы изменений повисали в воздухе. Да и сами сваговцы, как показал опыт оккупации, при всем желании, даже по приказу сверху вряд ли смогли бы отказаться от привычного образа действий – наложения советских лекал на немецкую действительность.

Неудивительно, что накануне расставания с Советской военной администрацией немцы пребывали в некотором недоумении. Они так и не поняли русских. В ходе широкомасштабной дискуссии по статье журналиста Рудольфа Гернштадта «О русских и о нас», прошедшей в городах и селах Бранденбурга весной 1949 года, немцы поставили серьезные вопросы, на которые советские политработники вряд ли были в состоянии убедительно ответить: «о русском и немецком пути к социализму», о различии «менталитета», о механическом перенесении советских методов в условия Германии, о невозможности «полностью перестроиться на русский лад» и т. д.[283] Судя по тому, как отреагировал на эти сомнения начальник Отдела информации Управления СВА земли Бранденбург К. В. Мартемьянов, сваговские политофицеры восприняли вполне здравые вопросы как замаскированные вылазки «явных противников дружбы с СССР». Четыре с лишним года оккупации так ничему и не научили спецпропагандиста. Он подозрительно прислушивался к лояльному немецкому дискурсу, описывал его на советском обвинительном языке, обнаруживая в любой самостоятельной мысли замаскированный вражеский подтекст, что фактически блокировало всякую возможность понять, а тем более принять немецкий взгляд на вещи.

На излете СВАГ, в марте 1949 года, маршал Соколовский еще раз попытался выступить против непотопляемой практики «грубого вмешательства во внутренние дела СЕПГ, в дела профсоюзов и других массовых организаций», против «излишней опеки, выражающейся, прежде всего, в бесконечных вызовах немецких руководящих работников по поводу и без всякого повода». Попутно Главноначальствующий СВАГ признал «большой политический вред» от выступлений сваговцев перед членами СЕПГ с различного рода «установочными» речами. Маршал заговорил даже о недопустимых «колонизаторских шатаниях». Проистекали подобные шатания, по его мнению, из привычных и неискоренимых методов командования[284]. Но сигнал Соколовского о необходимости сдержанности и деликатности в отношениях с самоуправлениями, бизнесом, населением был уже не актуален. Маршал покидал свой пост. А Советская военная администрация заканчивала работу. В июле 1949 года новый Главноначальствующий СВАГ генерал-полковник В. И. Чуйков категорически отвергнет тезис о «колонизаторских шатаниях», откажется принимать подобные явления всерьез, сочтет все это преувеличением, если не выдумкой, и выскажется о некой «большевистской оккупации»[285] – самой лучшей оккупации в мире, что было вполне в духе поздних сталинских времен.

ЧАСТЬ 3. КУЛЬТ БДИТЕЛЬНОСТИ И РИТУАЛЫ СЕКРЕТНОСТИ

«Затратная» секретность и дефицит бдительности

Тезис о секретности, густой пеленой окутавшей сталинское общество на его излете, вполне можно считать историографическим трюизмом. «Безразборная»[286], «избыточная»[287] секретность конца 1920-х – 1930-х годов в послевоенный период достигла своего апогея. Поздний сталинизм переполнился государственными, военными, служебными, партийными и, наверное, даже комсомольскими и колхозными секретами. Секретность – это не только целая область существования в социуме государственной и служебной тайны, но также и повседневные практики сталинского человека, соприкасавшегося с секретной сферой и отягощенного постоянными призывами к бдительности. Секреты в сталинское время, как и теперь, доверяли не всем, зато бдительности требовали от каждого.

«Ритуалы секретности» (выражение принадлежит М. Геллеру) были настолько органичной сферой жизни сотрудника Советской военной администрации, что воспринимались как воздух, существование которого начинаешь замечать, только ощутив бюрократическое удушье. Все социальное пространство, в котором обитали сваговцы, высшее руководство пыталось наполнить этим воздухом, качество которого проверялось большевистской бдительностью. СВАГ как любое военное учреждение, тем более находившееся за границей, должен был особенно строго охранять государственные, военные и служебные тайны. Здесь надо было «секретить» информацию не только от врагов, они же бывшие союзники, но и соблюдать целый ряд специфических оккупационных ограничений. Как выразился начальник Отдела контрразведки Смерша Управления СВА провинции Бранденбург, «государственная тайна политики советского государства на территории Германии» не должна была стать «достоянием немецкого населения»[288]. Судя по ориентировочному перечню документов СВАГ, составлявших военную и государственную тайну, от немцев нужно было скрывать почти все[289]. Как именно при таком количестве секретных ограничений удавалось в принципе управлять Германией, было сокровенной тайной советской бюрократической машины, которую еще предстоит разгадать.

«Налаживание секретности» предполагало соблюдение массы специфических условий – затратных и сложных в материально-техническом и организационном плане: сейфы, рабочие папки, спецпакеты, принадлежности для опечатывания, комнаты с решетками на окнах, обитые железом двери, круглосуточная охрана, специальная печь для сжигания черновиков… Требовались опытные, благонадежные делопроизводители, знакомые с правилами ведения секретной переписки и имеющие допуск к такой работе. В первые месяцы существования СВАГ выполнить подобные требования было практически невозможно. Это и показала массовая проверка, проведенная осенью 1945 года. К примеру, в провинции Саксония в комендатуре округа Мерзебург не смогли найти тридцать секретных документов, а шестьдесят восемь секретных бумаг просто забыли зарегистрировать. В некоторых комендатурах, чтобы ускорить движение простой корреспонденции, на ней ставили гриф «секретно» и произвольный номер, совершенно запутывая делопроизводство[290]. В Магдебургской окружной комендатуре, напротив, секретные документы отправляли исполнителям, минуя «секретчиков», в результате всплыли неучтенные секретные бумаги[291]. В других землях и провинциях положение было не лучше. Оказалось, что почти каждый второй сотрудник, занимавшийся секретной работой, не имел никакого практического опыта и плохо знал приказы и наставления по делопроизводству. Только в Штабе СВАГ и (отчасти) в штабах Управлений СВА земель и провинций проблемы обеспечения секретности удалось решить сравнительно быстро.

Командование требовало, чтобы все сваговцы, соприкасавшиеся с секретными документами, были оформлены должным образом. На каждого сотрудника надо было собрать целый пакет документов и «отдельной папкой» выслать контрразведчикам. Среди прочего нужно было указать на политическую устойчивость претендента на должность, прояснить, не принадлежал ли он к антипартийным группировкам, не служил ли «в старой армии», не подвергались ли аресту его ближайшие родственники, бывал ли он за границей и есть ли там знакомые и родные. И конечно: был ли в плену или в окружении, проживали ли родственники на оккупированной территории[292]. Процедура была не быстрой и довольно обременительной для руководителей, поэтому в 1945–1946 годах многие из них, перегруженные работой, старались отложить подобные дела на потом.

Поздней осенью 1945 года «секретный» дискурс был стремительно выведен за делопроизводственные и кадровые рамки и дополнился страшными словами «шпионаж» и «вербовка». Маршал Жуков пришел к выводу, что утечки секретной информации происходят через свободное общение с союзниками и немцами, и попытался развернуть советское оккупационное сообщество к традиционному пониманию бдительности как важному условию сохранения государственной и военной тайны, перекрыть каналы доступа к чувствительной информации, укрепить советскую стену секретности, в которой под влиянием победной весенне-летней эйфории появились разрывы и трещины. 16 ноября 1945 года был подписан и размножен типографским способом совершенно секретный приказ Главнокомандующего Группы советских оккупационных войск в Германии № 0016 «О повышении бдительности офицерского состава»[293]. Действие этого приказа распространялось и на СВАГ.

Непосредственным поводом послужил неприятный эпизод вербовки иностранной военной разведкой советского офицера М. Едва ли не главной предпосылкой потери бдительности и предательств маршал Жуков назвал (вернее показал на примере) сохранявшуюся эйфорию от условной встречи на Эльбе и сложившийся к тому времени в советской зоне оккупации относительно свободный образ жизни «советских оккупантов». Он довольно подробно описал в приказе обстоятельства скандального происшествия: «Состоящий в резерве офицер М. в течение трех месяцев никакой работы по службе не выполнял и от безделья вместе с другими офицерами начал посещать рестораны и увеселительные места в городе Берлине, в результате познакомился с иностранными офицерами и в течение месяца вместе с ними выпивал и общался с немками. При этом иностранные офицеры неоднократно оказывали ему мелкие услуги, после чего и от него потребовали собрать «кой-какие сведения». Офицер М. согласился, но «вовремя был арестован». Так маршал предостерег своих офицеров, а также призвал к бдительности тех, кто за этими офицерами должен был присматривать. Заметим попутно, что фабула предательства капитана Воробейцева, отрицательного персонажа уже упоминавшегося романа Э. Казакевича, очень похожа на историю падения офицера М. из приказа Жукова. Казакевич, вероятно, был знаком с этим документом или стал очевидцем какой-то похожей истории.

В ноябре – декабре 1945 года политработники провели со сваговцами беседы и занятия на тему «Быть особенно бдительным»[294]. Некоторые документы передают атмосферу проходивших в то время собраний и обсуждений. В комендатуре города Мюльхаузен, как заверял руководство начальник политотдела УСВА федеральной земли Тюрингия, «офицеры сами развернули критику недобросовестной работы отдельных военнослужащих»: офицеры Х. и Ф. (откомандированные из комендатуры), «потеряв офицерский облик и всякую бдительность, якшались с немками, пьянствовали вместе с ними <…> и являлись, по существу находкой для шпионов». Но эти филиппики были адресованы тем, кто уже был наказан и на собрании не присутствовал. Действующих сослуживцев в разгромной самокритике постарались не упоминать. Зато прозвучал пример ужасного грехопадения офицера К. Он имел несчастье подарить фотокарточку немцу[295].

Так робко и неуверенно оживал (и пытался прижиться) в советском оккупационном сообществе плакатный советский жупел. Железный занавес еще не опустился, а обыденный политический язык уже готовился к этому событию. В 1946 году дискурс секретности попытались наполнить политическими смыслами и вернуть к советскому довоенному эталону, а значит – обеспечить благонадежность не только всех сотрудников вплоть до низших должностей, но и тех, кто мог просто краем уха услышать или краем глаза увидеть служебные секреты. Так в охраняемое пространство попали жены, сожительницы, прислуга, знакомые немцы, случайные попутчики и даже оставшиеся в СССР друзья и родственники, с которыми сваговцы поддерживали личную переписку. Не обошли вниманием и немцев, работавших в учреждениях СВАГ. Всех бывших членов фашистских организаций, а были и такие, приказали из органов СВАГ немедленно уволить, информацию о принятых и принимаемых на работу немцах передать «куда следует» – по принадлежности. Было запрещено брать на работу немцев, проживавших вне советской зоны, за немногими персональными исключениями. Заодно был объявлен запрет на допуск немцев в военные городки и частные квартиры сотрудников – «без соответствующей проверки и регистрации»[296].

Руководителям СВАГ и УСВА постоянно приходилось реагировать на коллизии, которым, казалось бы, уже было предписано разрешиться. Весной 1946 года были, например, зафиксированы нарушения режима секретности во время служебных телефонных разговоров. Вышло строгое приказание, в котором подобные случаи были названы «ненормальными явлениями». Сотрудников упрекнули в том, что они забывают, где находятся, – в оккупированной Германии имеется «полная возможность подслушивания всех телефонных переговоров и наша военная и государственная тайна может быть разглашена». Обсуждать по телефону секретные вопросы категорически запретили[297]. Казалось бы, все ясно. Однако даже руководящая сваговская номенклатура подобными запретами могла и пренебречь. Только что приняли к сведению новый запрет, но проходит три месяца, и жарким июльским днем 1946 года несколько начальников из Управления СВА провинции Саксония в Галле распахивают окна в рабочих кабинетах, усаживаются на подоконники и громогласно обсуждают служебные дела – «в то время как на улице ходили немцы и слышали выкрики в телефонную трубку»[298]. Кто-то бдительный донес. Провинившиеся отделались замечанием.

В приказах и донесениях 1945–1946 годов нарушителей секретности чаще обвиняли в «беспечности», «благодушии», «разгильдяйстве», «безответственности» и повторяли привычные клише о «недостаточности контроля» и «несерьезном отношении». Безусловно, серьезным было лишь наказание за утрату секретных документов – предание суду военного трибунала. Но даже здесь начальство, которому за подобные ЧП тоже могло не поздоровиться, старалось проявлять разумную сдержанность и пыталось вывести виновников из-под удара, ограничиваясь относительно мягким наказанием, принимая в расчет боевые и служебные заслуги и ссылаясь на беспечность провинившегося. Возможно, за словом «беспечность» скрывалось состояние, в котором пребывала часть сотрудников СВАГ в это время. Офицеры были молоды, исполнены эйфории от победы и открывшихся новых возможностей. В круг их приоритетных жизненных переживаний не очень вписывалась методичная, скрупулезная и, честно говоря, занудная работа с секретными документами, требующая педантичности и серьезных усилий.

Сотрудник Управления Политического советника СВАГ, вернувшийся в Москву из Германии, очень долго получал от своих коллег сердитые письма. Им пришлось «разгребать» оставленные коллегой завалы бумаг (возможно, и секретных, никто такое в письме не напишет) в рабочем столе и в шкафах[299]. Так к документам относился двадцатидвухлетний молодой человек, закончивший войну в Берлине и там же начавший свою карьеру в СВАГ. Он прекрасно знал, что бывает, когда, например, потеряешь ключ от шифровальный комнаты или куда-то засунешь служебную бумагу[300]. Но почему-то это его не останавливало, и он продолжал весьма небрежно относиться к служебным документам. Разве дело в них? Вокруг необычный мир, уникальные впечатления, он влюблен, в голове великие планы – поступить в институт, конечно, самый лучший, а тут пиши черновик в рабочей тетради, сдавай его в секретную часть каждый вечер, утром забирай обратно, не оставляй без присмотра на столе даже в обеденное время, снова сдавай под расписку. А за нужным для работы документом каждый раз отправляйся к «секретчику»… На что уходит лучшее время жизни! Видимо, так думал не только он один.

Следует отметить, что и у начальников управлений и отделов порой складывались непростые отношения с работниками секретных частей. Некоторые руководители отказывались расписываться за документы. Ответственными за них оставались «секретчики»[301]. А начальство могло не возвращать своевременно секретные документы, держать их у себя по нескольку дней и даже месяцев, уносить домой или, минуя секретную часть, вручать секретные бумаги исполнителям без расписки[302]. На замечание, что хранить документы в письменном столе в квартире «не положено», мог последовать простодушный ответ: «Моя жена все время находится дома и поэтому охраняет документы»[303].

Почему сотрудники, занимавшие ответственные посты, с каким-то неизбывным энтузиазмом шли на нарушения? А потому, что они были типичными сталинскими трудоголиками. Их рабочий день длился намного дольше, чем у простых сотрудников. В 1946 году руководству управлений и отделов было приказано после окончания работы (19:30) оставаться на службе до 22:30, чередуясь со своими заместителями. Иногда приходилось задерживаться и до глубокой ночи[304], а секретные части после рабочего дня опечатывались. Один из начальников на вопрос, почему он хранит секретные документы без охраны в помещении конторы, оправдывался: «…иногда приходится пользоваться ими круглосуточно». Виновника попытались припугнуть. Если он и дальше будет продолжать в том же духе, то ему не будут высылать секретную корреспонденцию, а все имеющиеся секретные документы изымут[305]. Но вряд ли после этих пустых угроз офицер начал итальянскую забастовку и безнадежно бил баклуши поздними длинными вечерами за пустым столом без нужных для работы бумаг.

«Вы сказали слишком много!»

1947 год начался с двух прецедентных событий. 13 января приказом Главноначальствующего СВАГ – Главнокомандующего ГСОВГ № 001 было наложено взыскание на майора П. «за болтливость и непродуманные действия при выполнении служебного задания». Описание этого задания нарочито туманно. Но можно понять, что злополучный майор поделился со знакомыми немцами негативными отзывами сотрудников СВАГ о некоем «немецком общественном деятеле». Сплетня поползла дальше и добралась до ушей оскорбленного лица. Политработникам было предписано придать «политическое значение» этому частному эпизоду. Под привычный лейтмотив: «Находясь в Германии наши люди должны…» – сваговским «политрукам» было приказано мобилизовать весь личный состав на «решительную борьбу со всякого рода болтливостью и разглашением военной и государственной тайны». Так сотрудников СВАГ попытались настроить на соответствующий политическому моменту тревожный лад[306].

Второе прецедентное событие произошло поздно вечером 25 января 1947 года. Старший лейтенант В., возвращаясь из Потсдама, при пересадке на станции в английском секторе Берлина оставил в вагоне поезда портфель с документами. Впоследствии выяснилось, что потерянные документы не имели грифа секретности, хотя по всем действовавшим в то время правилам должны были его иметь. В этом упущении был виновен уже не старший лейтенант, а его начальник – подполковник интендантской службы Т.[307] Формально В. не перевозил секретных документов и потерял обычную негрифованную документацию. Почему же тогда его решили отдать под суд военного трибунала? И зачем Главноначальствующий СВАГ вдруг обратил внимание на эту мелкую утерю, припомнив заодно и все похожие эпизоды прошлого года?

Для ответа на этот вопрос позволим себе политический каламбур: старший лейтенант В. попал под горячую руку начавшейся холодной войны. Ее дуновения очень быстро донеслись до советской зоны оккупации и отразились на повседневной работе СВАГ. В этой новой (не только геополитической, но и вполне обыденной) ситуации руководство совершенно не устраивало то, что «не все начальники и их подчиненные уяснили себе необходимость проявления исключительной бдительности в хранении, перевозке секретных документов, особенно в условиях заграницы, где любой секретный или служебный документ может быть использован разведывательными органами иностранных государств»[308].

Учитывая разболтанное состояние «секретки», В. Д. Соколовский в феврале 1947 года выступил с целой программой налаживания секретного делопроизводства и укрепления бдительности[309]. Идеальная комендатура, какой ее видел в начале 1947-го Главноначальствующий, должна была иметь специальное хранилище даже для «простых служебных бумаг». Хранилище должно было находиться под постоянным наблюдением. Ящики и столы в рабочих комнатах в нерабочее время надо было держать идеально пустыми – ни одной служебной бумажки. В мусорных корзинах – никаких черновиков и использованной копирки. Все эти следы служебной деятельности подлежали сбору и уничтожению (сжиганию). В тех помещениях, где бывают посторонние, особенно немцы, на стенах не должно висеть никаких секретных приказов, директив, списков личного состава, хотя это и удобно для дела. Немцы, работающие в комендатурах, должны быть поголовно проверены оперативными секторами на анкетную благонадежность. Немки-уборщицы должны трудиться только под присмотром сотрудников комендатуры.

Этот бюрократический идеал так и остался руководящей мечтой. Зато над служебными кабинетами и рабочими комнатами пронесся ураган проверок. «Налеты» проводили в нерабочее время и даже ночью. По итогам ревизий начальники УСВА земель и провинций выпустили целую серию приказов о бдительности, провалах в сфере секретного делопроизводства и мерах по исправлению ситуации. Общая картина мало чем отличалась от положения дел в 1946 году. Например, в УСВА провинции Мекленбург, где еще в 1946 году было утеряно или похищено пять секретных документов, к весне 1947 года ни один из них не был найден. Оказалось, что некоторые работники секретные документы продолжают хранить где попало; помещения и сейфы «не опечатываются и не охраняются»[310]. В момент одной из проверок «у рабочего стола с секретными документами» сосредоточенно убиралась немка. На замечание хозяин кабинета реагировал нахально: ничего страшного, немка по-русски читать не умеет[311]. Неосторожная фраза наглядно показала, что некоторые высокопоставленные сотрудники СВАГ, даже имевшие свои отдельные кабинеты, относились к секретным ритуалам недопустимо легкомысленно.

В УСВА земли Тюрингия кто-то из сотрудников, к примеру, придумал оригинальный способ рассекречивания. Он просто оторвал от нужного ему для постоянной работы документа гриф «секретно»[312]. Но особенно отличился подполковник Ш. – начальник отделения одной из комендатур округа Гера. Он решил «культурно оформить» секретный годовой отчет за 1946 год, нашел немцев-чертежников и приказал им нарисовать схемы и диаграммы, в том числе о количестве «аморальных явлений и нарушений воинской дисциплины», а также график «ЧП по военным комендатурам округа». (Заметим, что до сих пор подобные отчеты не рассекречены, и, в отличие от немецких чертежников, российские исследователи все еще вынуждены догадываться о содержании подобных документов.) Показательно, что злополучного подполковника Ш. сначала хотели за потерю бдительности отстранить от должности и откомандировать в СССР, но в итоге всего лишь отправили на пять суток на гауптвахту[313].

В апреле 1947 года проблема бдительности и секретности была вынесена на партийный актив СВАГ. Заместитель по политчасти Главноначальствующего СВАГ генерал-лейтенант В. Е. Макаров с возмущением докладывал партактиву, что в столах справочной библиотеки аппарата Политического советника СВАГ были найдены документы из Москвы с грифом «срочно», «секретно», «вручить лично товарищу Семенову[314]»: «И все это валялось без присмотра!» Привычные примеры расхлябанности вряд ли могли произвести сильное впечатление на участников актива. Гораздо многозначительнее прозвучала для собравшихся одна-единственная фраза. Когда один из выступавших стал рассказывать о работе советских акционерных обществ в Германии (САО), а это была особо секретная сфера, связанная с репарациями, его прервал строгий голос из президиума: «Я должен Вас предупредить, что Вы сказали слишком много (курсив наш. – Авт.). Мы понимаем, что здесь партактив, но, тем не менее, не все сведения должны быть известны всем присутствующим»[315].

В политической риторике о бдительности и секретности явно обозначился поворот, который тут же отразился и на лексике приказных документов. На смену «отдельным недочетам», «беспечности» и «недостаткам» пришли жесткие обвинительные формулы: «факты преступного отношения», «преступная халатность», «преступная беспечность». Прилагательное «преступный» стало доминировать в оценках. Чем строже и придирчивее делалась власть, а уже в 1947 году под завесой секретности попытались скрыть практически все сферы деятельности военной администрации, кроме разве что художественной самодеятельности, спортивных мероприятий или списков показанных в клубе кинофильмов, тем более опасной представлялась сваговцам работа в засекреченных бюрократических резервациях. В конце марта 1947 года ушел в отпуск начальник секретной части Управления легкой промышленности СВАГ. Руководителю отделения кадров Сидорову предложили по совместительству временно исполнять обязанности отпускника. Сделано это было в устной форме. Чиновник категорически отказался. Он откровенно признался, что просто «боится взять на себя ответственность за сохранность секретных материалов». Начальство не отступало. Распоряжение было оформлено в письменном виде. Но Сидоров и его отказался выполнять – «по тем же вышеупомянутым мотивам». Не помогли ни уговоры секретаря партийной организации, ни нажим начальника Общего отдела управления. Подключили Группу контроля Штаба СВАГ. Та расценила поведение офицера как нарушение служебной дисциплины и поставила вопрос о дальнейшем прохождении службы. Но осторожный и многоопытный Сидоров был непреклонен[316]. Видимо, он раньше других почувствовал нараставшее ожесточение государства в защите своих секретов, действительных и мнимых, и полагал, что лучше демобилизоваться и отправиться домой, чем попасть под трибунал из-за какой-нибудь неправильно оформленной или потерянной секретной бумаги.

Под влиянием ожесточения секретности социально-психологический климат в сваговских коллективах начал портиться. Призывы начальства активизировали не только оправданную обстоятельствами «антишпионскую» бдительность, но и фанатичных приверженцев советских порядков, потенциальных доносчиков и просто зловредных людей. На одном из партийных собраний Отдела торгово-бытовых предприятий УСВА федеральной земли Саксония в мае 1947 года включение в повестку дня вопроса о бдительности немедленно спровоцировало целенаправленный поиск «паршивых овец» в коллективе. Один из оголтелых коммунистов призвал повнимательнее присмотреться к кадровому составу отдела, «где в большинстве работали и еще работают люди, прожившие в Германии по несколько лет… Мы не должны успокаиваться хорошей работой наших подчиненных, но проверять и изучать их, чтобы знать, чем он дышит, и с кем мы работаем… Мы должны знать каждого человека, знать его досуг, его окружающее (так в документе. – Авт.) и своевременно помочь ему, чтобы окружающее не затянуло его»[317].

В заключительном слове докладчик, который от «окружающего» ничего хорошего не ждал, о репатриантах высказался уже без обиняков: «У нас в отделе еще остались работать репатрианты, которые прожили по три года в Германии и конечно могут оказаться шпионами или работать против нас». Клеймо поставлено. Призыв «следить» прозвучал. Перефразируя слова известной советской песни, этому фанатику сталинской бдительности оставалось сказать: «У нас шпионом может стать любой». Повис в воздухе только один вопрос. Как на практике оградить сотрудников от вредного влияния сомнительных коллег, как именно надлежит повышать бдительность в отделе? В первую очередь и на полном серьезе призвали усилить контроль над изучением истории партии, а главным пособием в обучении бдительности должна была стать биография товарища Сталина. Смехотворности этого утверждения никто из участников собрания благонадежно не заметил. Во-вторых, сотрудников призвали наладить режим взаимной слежки: «Каждый член партии на своем участке работы должен изучать каждого человека, с кем работает». Как ни странно, на последнем месте оказалась такая «частность», как правильное хранение секретных документов[318].

Лето 1947 года можно назвать переломным моментом в истории сталинской бдительности и секретности. В известном смысле это была реакция на активизацию деятельности западных спецслужб, особенно американских. Высшее руководство страны пожелало официально изменить правила игры в сторону ужесточения. 8 июня Совет министров СССР утвердил новый перечень сведений, составляющих государственную тайну, а на следующий день появился Указ Президиума Верховного Совета СССР, повысивший планку наказаний за разглашение гостайны и утерю секретных документов. Практически одновременно на основании Закона о национальной безопасности, подписанного 26 июля 1947 года, в США было создано Центральное разведывательное управление (сентябрь 1947 года). Если у кого-то в СВАГ и были сомнения в серьезности намерений Кремля и Карлсхорста в делах секретных, то они (эти сомнения) были развеяны восьмистраничной директивой заместителя Главноначальствующего СВАГ генерал-лейтенанта М. И. Дратвина.

Директива была необычной, она отличалась внушительной вступительной частью, в которой обстоятельно разъяснялось, почему сложившаяся ситуация требует повышенной бдительности: активизировались иностранные разведывательные органы. Они стараются добыть документы советских военнослужащих «вплоть до насильственного грабежа и убийства», рассчитывают использовать их для «экипировки» агентов, владеющих русским языком и засылаемых в Советскую зону оккупации. Также западные спецслужбы пытались получить у владельцев фирм вторые ключи от сейфов и вербовали немцев, имевших доступ в служебные помещения – к этим самым сейфам. Иностранные разведки, говорилось в директиве, используют немецких женщин, «состоящих в интимных связях с русскими солдатами и офицерами», на худой конец – домашнюю прислугу и уборщиц. Сваговцев предостерегали: вы работаете во враждебном окружении, враг не дремлет и готов использовать «малейшее притупление бдительности». В свете новых веяний началась повторная проверка сотрудников, допущенных в 1945–1946 годах к секретному делопроизводству[319].

16 июля 1947 года появилось Закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина», определившее поворотный момент в резком переходе страны к холодной войне, тотальной секретности и самоизоляции, вылившейся в первую очередь в усиление борьбы с низкопоклонством перед Западом. Понятно особое значение подобного дела именно для СВАГ. Начались бесконечные партийные собрания, обсуждающие «притупление бдительности советских работников за границей». Все громче звучало требование не упускать из виду ни одного человека. Психоз подозрительности вряд ли помогал находить настоящих западных агентов, но явно мешал нормальной работе сваговцев. Неудивительно, что начальники среднего и низшего уровней предпочитали ограничиваться по возможности мягкими наказаниями за проколы в секретном делопроизводстве и не торопились доносить наверх о ЧП. Осенью 1947 года начальник УСВА федеральной земли Саксония возмущался, что коменданты и даже начальники шестых отделений, лично ответственные за «секретку», об утерях и хищениях секретных документов не доносят и вышестоящим штабам об этом «становится известно от различных источников и спустя продолжительное время»; виновных в утере секретных документов не предают суду военного трибунала, а лишь «налагают» на них взыскания[320]. И хотя за секретность взялись всерьез, проверки, как ни странно, выявляли все те же застарелые нарушения – секретные документы хранили не в сейфах или железных ящиках, как полагалось, а в столах и шкафах, оставляли на рабочих местах, уходя на обеденный перерыв; не сдавали служебные бумаги в конце рабочего дня в секретную часть…[321] Справедливости ради следует сказать, что болезнью разгильдяйства страдал в это время не только СВАГ. Проверки секретного делопроизводства даже в аппарате ЦК ВКП(б) выявили схожие упущения[322].

Придавленные секретностью

Начиная с 1948 года в приказах все чаще отмечали значительное улучшение работы с секретными документами. Хорошо работающим «секретчикам» выносят благодарности, дарят ценные подарки[323]. Весной 1949 года на партийном собрании 8-го отдела Штаба СВАГ, где работали «блюстители военной и государственной тайны»[324], как они сами себя называли, подвели неформальные итоги: «…работа по налаживанию секретных производств проделана очень большая, уже нет тех безобразий, что наблюдались в прошлые годы»[325]. То же сообщали и из УСВА земель[326]. Изменения частично объяснялись тем, что преследования за секретные провинности начали приобретать более систематический характер. Одновременно пошли доносы, связанные с секретной работой. Начали искать врагов. Правда, жертвам доносов иногда удавалось оправдаться, особенно если дело попадало в руки понимающего и порядочного начальника. Сваговское сообщество пыталось защитить хотя бы некоторых из своих – тех, кто случайно или по легкомыслию попал в жернова очередной кампании. В апреле 1948 года, то есть уже после того, как все суровые слова о нарушениях секретности были сказаны, военный комендант района Люккенвальде «по команде не донес», что офицер его комендатуры, капитан Ч., утерял секретный документ. Дознание командир не назначил и даже разрешил капитану уехать в отпуск домой. Когда начальство все-таки узнало о происшествии и потребовало принять меры, комендант лишь объявил капитану выговор. Но начальник УСВА земли Бранденбург генерал-майор В. М. Шаров приказал материалы дознания направить военному прокурору[327]. История имела неожиданное продолжение. Военная прокуратура, где нашлись разумные и понимающие люди, учла безупречную службу провинившегося и решила дело прекратить[328]. Но можно себе представить, что за этот месяц пережил капитан.

В СВАГ постоянно занимались розысками утраченных секретных документов. Это была хроническая болезнь. Всегда была надежда на то, что пропажа как-нибудь сама обнаружится в бумажных завалах и можно будет обойтись без трибунала. В Отделе информации УСВА земли Саксония куда-то пропали тринадцать секретных документов! После долгих поисков удалось найти шесть. От начальника отдела потребовали продолжать розыск. Но он «фактически ничего не предпринял». Наверное, решил, что и так найдутся. Только после вмешательства начальника Штаба и под его нажимом была создана специальная комиссия для повторной проверки. Ей удалось найти еще два документа. Местонахождение оставшихся пяти установить не удалось. Но комиссия сочла, что два из них были отправлены в другие отделы, два других – «засекречены ошибочно» (один из этих секретных документов был даже напечатан в немецкой газете). Не нашли всего один документ. Подумали и решили, что и он «по своему содержанию не представлял секрета». Ситуация с «массовой утерей» была благополучно разрешена. Правда, за явное нежелание разыскивать секретные документы начальство отдела получило дисциплинарное взыскание[329].

До конца существования СВАГ вопрос «что секретить?» сохранял для сотрудников военной администрации налет некой мистической неопределенности. Оказалось, что многие коменданты и начальники отделов УСВА стараются не утруждать себя изучением «секретного перечня» и «совершенно не уделяют внимания вопросам установления степени секретности документов, которые они подписывают»[330]. В то же время поток документов с грифом «секретно» стремительно рос[331]. Кое-кто стал секретить все подряд, на всякий случай, не сверяясь с перечнем. За это строго не спрашивали. Но тогда перечень превращался в еще одну бюрократическую бумажку, положенную под сукно. К слову сказать, тотальная секретность, создавая управленческие проблемы, сама по себе отнюдь не стала панацеей от утечек информации. «По нашим установкам мы не должны немцам сообщать о репарационных поставках, а немцы об этом знают. В земельных (немецких. – Авт.) управлениях там все знают по каждому виду поставок»[332], – констатировал начальник одного из отделов на партсобрании Управления промышленности СВАГ. Откуда могли взяться у немцев подобные сведения, выступающий благоразумно уточнять не стал.

На одном из партийных собраний, заслушав доклад «О притуплении бдительности советских работников за границей», коммунисты попросили разъяснить, как именно «работать советскому человеку, чтобы не разглашать нужных сведений». Что «могут знать немецкие работники и что не могут»? Председатель собрания отбился от настырных коммунистов: «Общего рецепта для руководства в вопросах бдительности дать нельзя. Нужно в каждом отдельном случае решать особо. Иметь чутье и не просто чутье, а чутье, подкрепленное знанием марксистско-ленинской теории»[333]. Но чутье, а уж тем более марксистско-ленинская теория могли и подвести, поэтому вопросы «что можно, а что запрещено?» продолжали задавать. А предсказать, где именно и по какой причине тебя может ударить секретная дубина, часто было совершенно невозможно.

В декабре 1948 года неожиданно нарушителями секретности стали работники торгово-бытовых отделов земли Мекленбург. Их обвинили в разглашении секретных данных о личном составе УСВА. Оказалось, что, когда овощи и молоко из подсобного хозяйства развозили по квартирам сотрудников, немцу-шоферу выдавали список тех, кому предназначались продукты. В списке указывались и воинские звания, и фамилии с адресами. Такие же списки офицеров были и в фотоателье, и в немецких пошивочных мастерских. В списки попали сотрудники и Управления СВА, и военного трибунала, и военной прокуратуры. Было велено срочно разработать «практические мероприятия», чтобы прекратить нарушения[334]. Вот только какие? Воинские звания действительно называть было незачем, но что делать с «секретными» адресами и фамилиями? Зашифровать? А ключ к шифру сообщать «кодом», который менять ежедневно и вручать его только проверенным немцам с допуском на руках?

«Усерьезнивание» режима секретности затрудняло работу не только иностранных шпионов, но и самих сотрудников СВАГ. Если соблюдать все каноны секретности образца 1948–1949 годов, следовало смириться с черепашьей скоростью прохождения управленческих сигналов. Что часто и бывало. В октябре 1948 года начальник Финансового отдела УСВА земли Саксония-Ангальт Н. Л. Птухин пожаловался руководству, что не может выполнить задание, обозначенное в секретном письме. Передавать немцам содержащиеся в нем указания нельзя. Рассекретить документ тоже нельзя. Таким правом не обладал даже непосредственный начальник Птухина. В результате, констатировал финансист, «директивы являются достоянием работников УСВА» и не доведены до немецких министров[335], то есть до тех, кто эти директивы должен был выполнять.

«Последнее время почти все документы стали секретными, – жаловались в начале 1948 года коммунисты Управления промышленности СВАГ. – Это дело очень сильно тормозит нашу работу»[336]. Объем секретной и совершенно секретной информации, с которой приходилось иметь дело сотрудникам СВАГ, впечатляет. В 1949 году более 80% входящих и 75% исходящих бумаг Штаба СВАГ имели граф «совершенно секретно» и «секретно»[337]. Подчиненность СНК СССР, постоянный контроль ЦК ВКП(б) требовали огромного количества отчетных документов. В 1949 году центральный аппарат должен был еженедельно отправлять в Москву только самолетом более 500 кг секретных бумаг в «постпакетах» и «тюках»[338]. Военная администрация задыхалась от потоков секретной документации, которая требовала особого порядка хранения, использования и пересылки.

Все прекрасно понимали, что с секретностью не шутят. Но попробуйте работать оперативно, исполняя все секретные ритуалы. Упрощенно говоря, сотрудник СВАГ постоянно стоял перед выбором: соблюдать все правила секретности или работать эффективно. Ответственный подход к службе толкал на поиски оптимального варианта. Проверки секретного делопроизводства проводились раз в месяц, иногда и реже, и к ним можно было подготовиться, а начальство требовало результата каждый день и взыскивало за задержки. Добросовестные работники, просчитав вероятности, вполне могли прийти к заключению: проще работать быстрее, если обходишь некоторые правила секретного делопроизводства.

Что касается бдительности, то она, по всей видимости, представлялась сваговцам неким привычным заклинанием, звучащим второй десяток лет. Его нужно было повторять на каждом партийном собрании, совещании, занятии и… ничего не предпринимать, разве что доносить из карьерных или личных соображений о действительных или придуманных нарушениях. Корпоративная солидарность отступала под мощным идеологическим и вышестоящим давлением, но даже в таком урезанном виде именно она помогала пережить очередной психоз большевистской бдительности, вновь накрывавший сталинское общество. Колоссальный потенциал сталинского запретительства на деле был ограничен повседневным прагматизмом обычного советского бюрократа. Система могла работать и добиваться поставленных целей, часто на практике искаженных и искажаемых, не потому, что она постоянно приближалась к сталинскому бюрократическую идеалу, а потому, что этот идеал так и не был достигнут, а система была защищена от хаоса многочисленными целесообразными нарушениями. Часто именно они, а не строгие предписания и правила, позволяли сохранить работоспособность государственного механизма, загонявшего себя в тупики экзальтированной бдительности и гипертрофированной секретности.

В целом эпопея поддержания бдительности и ужесточения секретности в СВАГ показала, что угрозы и наказания блокировали оперативную выработку и исполнение решений. Все эти действия сковывали работников, а самых ответственных и добросовестных (именно их, может быть, даже в первую очередь) подталкивали все к тем же отступлениям от правил, способным хоть как-то двигать вперед коснеющий в собственных запретах поздний сталинизм. Бесспорно, основная масса бюрократов, придавленная секретностью и страхом, думала о последствиях и уходила от импровизаций, за которые наказывали. Но чем больше бюрократическая система работала на страхе и ограничениях, в нашем случае в секретной сфере, тем больше она деградировала. Чем больше она закрывалась от мира, чем больше билась за сохранение гостайны, тем сильнее тормозила. Начинались функциональные сбои, возникали управленческие дыры. Их приходилось затыкать нелегитимной низовой инициативой. В этом смысле целесообразные нарушения оказывались, как это ни парадоксально, сродни другому компенсирующему механизму сталинской системы – энтузиазму. Оба эти явления из той же самой советской управленческой обоймы. Поздний сталинизм держался не на достигнутом идеале тотальности, а на позитивных отклонениях от него – позитивных для режима, а не для придавленного этим режимом общества. Сталинский человек «поклонялся данности» (выражение И. Бродского), но эта данность формировалась при его непосредственном участии. И даже в критически важных для власти сегментах бытия, а секретность относилась именно к таким сферам, действительность могла заметно отклоняться от предписанных сталинской верхушкой норм или их газетных интерпретаций.

ЧАСТЬ 4. ПРАКТИКИ КОНФОРМИЗМА И ПРОСТРАНСТВО СВОБОДЫ

Умонастроения и мыслепреступления

В политической повседневности советского оккупационного сообщества в первое послевоенное время не чувствовалось напряжения предвоенных лет. Не было поначалу и «атмосферы страха, ненависти и сомнений, многочасовых собраний, где во взаимных обвинениях… гибли и ломались судьбы»[339], не было «кипучей партийной жизни»[340], «того напряжения, которое должно было быть»[341]. Скорее налицо было прямо противоположное – «самоуспокоенность» и «благодушие»[342]. Партийные организации, как и люди, казалось, отдыхали и приходили в себя после войны. Старые коммунисты возмущались: «Вспоминаю первые годы своего пребывания в партии. Тогда парторганизатора уважали, и его авторитет был высок. Теперь же у нас этого нет»[343]; «…здесь, за границей многие коммунисты стали пассивны, ведут праздный образ жизни, больше уделяют внимания портным, чем своему идейному воспитанию»[344].

Разболтанное состояние первого времени оккупации постепенно сменялось формальной упорядоченностью партийной жизни. Во всяком случае, партийные документы СВАГ, предназначенные для верхов, часто предлагали пасторальную картину всеобщего единодушия и благостности. Особенно завораживает виртуальная реальность отчетов и докладных записок, поступавших из парторганизаций: «настроение здоровое», марксистско-ленинской учебой занимаются из последних сил, распоряжения, поступившие сверху, приняты к исполнению и осуществляются на отлично. Всю эту партийную благодать иллюстрировали положительные высказывания коммунистов и беспартийных. Примеры наскребали из выступлений на партсобраниях, митингах, занятиях, политинформациях, во время коллективных бесед или читки газет… Подобные речевки часто были заранее подготовлены, и уже потому оказывались совершенно правильными и политически выдержанными. Ораторы знали, что именно они должны говорить. «Окно Овертона», определявшее пределы допустимого в коммунистическом дискурсе, контролировала партийная пропаганда. Она постоянно сужала пространство дозволенных речей и проникавший в публичную сферу негатив.

Оптимистические оценки настроений коммунистов и беспартийных, постоянные указания на «здоровое» политико-моральное состояние подтверждались высказываниями, написанными как под копирку. Темы оговорены, примеры предсказуемы. Очевидно, что и оценка политико-морального состояния чаще всего была обычной бюрократической отпиской, не имеющей к реальности никакого или почти никакого отношения. Партийный бюрократ удовлетворялся поверхностным описанием вещей, контроль вел выборочно. Но феномен многочисленных «правильных» высказываний, зафиксированных в политдонесениях, нельзя объяснить простыми бюрократическими уловками. Коммунисты, попадая в публичное пространство, действительно произносили все эти слова и старались пользоваться партийным языком. Так они защищали себя от безжалостной бдительности ярых партийных энтузиастов. Страх перед порицанием и наказанием включал защитный механизм благонамеренных речевых кодов и клише. Другой язык для оценки действительности был возможен скорее как случайная саморазоблачительная проговорка в кругу доверенных людей, да и то в подобных референтных группах попадались доносчики и информаторы.

Выявить и отследить другую реальность – «нездоровые настроения» – было достаточно сложно. Подобная информация следовала обычно за рефреном «вместе с тем» или «однако». Для политработников сбор сведений о настроениях подопечных, а тем более выискивание компромата на сослуживцев было занятием непростым и неблагодарным. Одно дело перечислить проведенные лекции, темы политинформаций, совсем другое – кропотливо «копать», собирать разными путями неосторожные высказывания, слухи, «провокационные» вопросы, которые должны были лечь в основу картины неправильных умонастроений. Далеко не все охотно занимались подобной сыскной работой. Такая недобросовестность стала одной из причин того, что послевоенный дух свободы какое-то время не удавалось вытравить из сознания сваговцев, отгородившихся от недреманного ока партии привычным молчаливым конформизмом.

Если систематизировать источники сведений о «нездоровых настроениях», то набор их окажется достаточно разнообразным: «на занятиях офицерского состава», «в беседе с офицерами», «в беседе с товарищами», «в разговорах», «в беседе с заместителем коменданта по политчасти»[345]. Подобные беседы рекомендовалось проводить «по-отечески», «задушевно», в неофициальной обстановке. Только в этих условиях, по мнению руководителей, подчиненные могли расслабиться и раскрыть свою сущность или, как тогда говорили, «истинное лицо». Вызов подчиненных в кабинет для бесед политическое руководство СВАГ считало не очень результативным и не одобряло. Поэтому коменданта районной комендатуры Фридрихсхайн подполковника Сушинского, хваставшегося, что он «пропустил» таким образом «уже целый невод», отругали, указав на наивность подобных рассуждений, и объяснили: можно «пропустить и всех подчиненных через свой кабинет», но настроений и запросов так и не узнать[346].

Неправильно думавших пытались вылавливать на занятиях по марксистско-ленинской подготовке, на политинформациях, во время инспекторских проверок: «Чупандин на занятиях по нэпу опять начал задавать вопросы, а почему „в каждой деревне была селедка и товары, а после этого вдоволь никогда не было?“»[347]; «…во время изучения постановления Совета министров и ЦК ВКП(б) о фактах нарушения Устава сельхозартели тов. Князев говорил: „Это постановление ничего хорошего не даст, поскольку оно на местах выполняться не будет, и как все было по-старому, так и останется“». Когда Князеву «разъяснили неправильность его понимания», он продолжал упорствовать: «А почему раньше не выполнялись все постановления?»[348]

Откровенные разговоры и беседы с сослуживцами сваговцу следовало вести с сугубой осторожностью. Можно было нарваться на блюстителя партийной морали, готового «по-товарищески» (подробно и с праведным гневом) пересказать содержание частной беседы на партсобрании или по-тихому сообщить начальству. Кто-то сказал, что «лучше застрелиться, чем ехать в СССР»[349], и об этом тут же стало известно партийным органам. Член ВКП(б) капитан Тимофеев «в группе товарищей из Комендантского управления» наговорил много лишнего о Хрущеве и Кагановиче. От «тов. Тимофеева» потребовали признания ошибок. Заодно ему разъяснили «вредность и непартийность таких разговоров»[350]. Энтузиасты партийного сыска были готовы инкриминировать коммунистам и беспартийным вполне невинные высказывания. Для таких политработников криминалом могло стать, например, нелицеприятное, хотя и правдивое высказывание об автомобиле «Москвич»: «„Москвич“ тот же Кадет (немецкий автомобиль Opel Kadett. – Авт.), только в лапти одет»[351].

Когда сотрудник редакции газеты «Советское слово» Кизилов вернулся из СССР после отпуска, он поделился своими не очень радостными впечатлениями с ответственным редактором газеты Н. А. Бубновым. А тот поспешил выступить с разоблачением на партсобрании. Пришлось оправдываться: «Слова докладчика в мой адрес явились для меня как снег на голову. Везде и всюду я считаю себя советским человеком. Судя по выступлению т. Бубнова, побывав в отпуску, я морально не зарядился. Я безгранично радовался Родине. Был на площади Маяковского. Я сказал, что в Таганроге перебои с хлебом. Но в чем причина, я не успел ему рассказать. Я уверен, что, побывав на Родине, зарядился и прошу партсобрание поверить мне»[352]. Кизилов отделался предупреждением.

Подобный эпизод отнюдь не был исключением. Выступавшие на партсобраниях часто указывали пальцем на тех, кто позволял себе «порочащие» коммуниста слова. По мере того как партийная верхушка усиливала идеологический нажим, расширяя сферу борьбы с космополитизмом и низкопоклонством перед заграницей, росла и активность тех, кто охотно выносил содержание частных высказываний на партийный суд. Достаточно невинные и простительные раньше речи становились теперь предметом осуждения на партийных собраниях. Достойными порицания и непатриотичными стали считаться, например, высказывания о том, что здание Совета министров «построено плохо и что помещения немецких управлений сделаны куда лучше и красивее»[353], «немецкие инженеры несравненно выше стоят советских инженеров…»[354]. Тем более крамольными были утверждения о том, что «Германия разбитая и нищая, а восстанавливается быстрее нашего СССР»[355].

По-прежнему в ходу было «корыстное доносительство»[356], то есть использование политической конъюнктуры в личных целях. Член ВКП(б), машинистка военной комендатуры района Виттенберг (Саксония) рассердилась на сослуживицу, считая ее причиной своего увольнения с работы. Написала опус-донос «О человеке, потерявшем советское лицо». Обвинила коллегу, вернувшуюся из отпуска, в антисоветских высказываниях. Говорит, мол, не то: «Думаешь, правду пишут в газетах?» В России «творится такой ужас, сердце кровью обливается. После отмены карточек люди голодные, денег ни у кого нет, магазины пустые, а в Москве товары лишь немецкие»[357].

Сваговцы не могли быть откровенными даже в личной переписке. Здесь тоже следовало соблюдать правила ортодоксальных коммунистических высказываний и следить за своим речевым поведением. Цензура направляла информацию с неосторожными цитатами в политотделы для принятия мер. На месте проводили расследование. И хорошо, если провинившийся отделывался беседой. Опасно было откровенничать с незнакомцами. Майор Котелов, секретарь парторганизации санатория Бад-Эльстер, почувствовал это на себе. В сентябре 1948 года проходила партконференция земли Саксония. Два делегата подали заявление в президиум. В участнике конференции майоре Котелове они узнали офицера, с которым 18 декабря 1947 года ехали в одном вагоне поезда Брест – Берлин. Майор, по их утверждению, «вел антисоветскую агитацию, направленную против мероприятий партии и правительства в связи с проведением денежной реформы». Партконференция единогласным решением лишила Котелова делегатского мандата, майор был арестован. Коллеги по работе, которые раньше слышали его «враждебные высказывания», но ничего не предпринимали, были «выявлены» и привлечены к партийной ответственности. Досталось и бывшему заместителю по политчасти, который к этому времени уже уехал в СССР. Материал о нем был выслан на новое место работы[358].

Информирование или, проще говоря, доносительство не только поощрялось, под него стремились подвести партийные этические нормы, оно было системообразующим элементом партийной дисциплины. Коммунистов учили, как правильно понимать партийное «товарищество», и активно боролись с «поверхностным взглядом на него»[359]. «Коммунист должен быть до конца коммунистом, у него не может быть двойственности чувств», – так определил одну из норм коммунистической этики начальник отдела репатриации СВАГ М. Г. Юркин. Да и донос – это не донос, а святейшая обязанность партийца. «Неправильно некоторые товарищи думают, что если кто-либо о чем-то сказал парторгу, то это является „кляуза“. Каждый член партии обязан всегда информировать парторга обо всех недостатках, и это не кляуза, а долг каждого коммуниста», – убеждал Юркин товарищей по партии. По его мнению, коммунисту следовало усвоить, что «не должно быть разделения разговора для узкого круга и широкого». Такие разговоры просто «недопустимы»[360]. Тех, кто игнорировал подобные указания, обвиняли в круговой поруке и семейственности. Малейший публично высказанный (и, что важно, зафиксированный) намек на аполитизм или инакомыслие немедленно вызывал ответное действие партийных органов по локализации отрицательных настроений. И в этом случае пострадавший становился объектом самого пристального наблюдения. Это называлось «установить контроль». В полную силу работала политическая прагматика режима – опасны были не только те или иные альтернативные мысли сами по себе, но и любые вариации дозволенного[361].

Иногда описание отрицательных настроений сопровождалось ремаркой о принятых мерах: «взят под особое наблюдение», «изучается органами МГБ», «проведена беседа», «вызван на партбюро и предупрежден»…[362] Однажды старший лейтенант Босенко в частном разговоре высказал мнение о политработниках. Он назвал их болтунами, которые «задаром деньги получают и вообще политика такая наука, где особых знаний не требуется, а лишь бы уметь много болтать языком. Вот техника – это другое дело, там нужна точность, нужна голова и знания». Это высказывание в мае 1947 года было квалифицировано начальником Политуправления СВАГ И. М. Андреевым как клевета «на весь офицерский состав», а сам старший лейтенант немедленно попал «под колпак». Началось изучение его настроений и действий[363]. Как видим, информация о неправильных мыслях, дошедшая до самого верха сваговской партийной иерархии, превращалась в основание для серьезных политических инвектив. В то же время политработники, даже самые ретивые, старались не обобщать «негативные проявления», предпочитая уклончивые выражения: «немногие», «часть», «некоторые»… Тем самым они внушали руководству, что недостаток локализован, что это не тенденция, не основное, речь идет о частном случае, об отдельном человеке.

Партийных начальников постоянно тревожила филиация неправильных идей в оккупационном сообществе. Опасность, как мы помним, представляли, в частности, те, кто вернулся из СССР и видел, что происходит на Родине. 30 мая 1946 года начальник политотдела Штаба СВАГ генерал-майор Андреев потребовал проводить беседы с сотрудниками, вернувшимися из отпуска, особенно с теми, кто рисует положение дел в СССР «в сгущенных и пессимистических тонах»[364]. С ними беседовали по-партийному, чтобы не сказали чего-нибудь лишнего, а рассказы уже «подготовленных» отпускников использовали в агитационных целях. Суть проблемы для сваговцев состояла не в том, что они говорили неправду, например о трудностях с хлебом в Таганроге, а в том, что это была неправильная, непартийная правда. Так формировалось «неявное знание»[365] члена партии о допустимом и недопустимом в речах и высказываниях, вырабатывался речевой автоматизм, спасавший от проговорок, включались механизмы личной защиты от опасной репрессивной тотальности – лицемерие и конформизм.

Мучительный когнитивный диссонанс между тем, что пишут газеты, и тем, что видел сам и о чем не дозволено говорить, оставлял человеку лишь один выход – двоемыслие. В обыденной жизни следовало помалкивать и руководствоваться собственным практическим опытом: «…в Таганроге хлеба нет». Надо думать, где его достать для жены и детей, иначе не проживешь и не прокормишь семью. А в публичных высказываниях и при посторонних – говорить то, что нужно партии: с хлебом все хорошо. Безопасные речевые коды лучше было черпать из газет, а не заниматься самодеятельностью. И если советская власть после войны в течение нескольких лет не могла накормить народ, то заставить молчать и публично произносить правильные речи было ей вполне по силам.

Неправильное понимание коммунистами «текущего момента», вынесенное в публичную сферу, грозило провинившимся не просто профилактическими беседами. Вина капитана Натфулина, экономиста комендатуры района Вайсензее города Берлин, вступившего в ВКП(б) во время войны, состояла в том, что в течение нескольких месяцев «в узком кругу офицеров» он «вел антисоветскую пропаганду, возводил клевету на существующие порядки в СССР и восхвалял при этом жизнь немецкого населения в Германии. Говорил о плохих материальных условиях жизни в Советском Союзе, о неправильной налоговой и карательной политике. За это военный трибунал приговорил его к 10 (десяти!) годам лагерей и лишил воинского звания. Дело Натфулина поражает своей обыденностью и фарисейством причастных к нему лиц. О «разговорах» офицера стало известно замполиту комендатуры, который в присутствии коменданта настучал уполномоченному Смерша. А тот в свою очередь сообщил о своих далеко идущих оперативных планах: Натфулина не трогать, пока не соберется «весь материал». Бдительные начальники прислушались к мнению контрразведки и на какое-то время затаились. Как будто ждали, когда их подчиненный наговорит себе на те самые стандартные десять лет. Но в марте 1947 года Натфулину пришло время демобилизоваться. Чтобы не упустить добычу, капитана арестовали и через два месяца осудили. Начальник политуправления СВАГ Андреев счел этот случай настолько значимым, что доложил о нем на самый верх – начальнику Главпура И. В. Шикину[366].

Оставим возмущенных политначальников в далеком 1947 году. И сообщим читателю о тех действительно значимых фактах, которые проигнорировал в своем донесении генерал Андреев. Капитан Натфулин был героической личностью. Во время войны он командовал минометным взводом, затем ротой. Был награжден медалью «За боевые заслуги» (1943), орденами Красной Звезды (1943), Красного Знамени (1945) и Отечественной войны II степени (1945). В 1943 году был ранен, но остался в строю. В боях за город Кюстрин он «с группой бойцов проделал проход в проволочном заграждении противника, первым ворвался в дом, превращенный немцами в крепость». В том же бою двадцатидвухлетний командир минометной роты «беспрерывно обеспечивал огнем наступающие подразделения, нанося противнику большие потери. Лично сам, находясь в боевых порядках, корректировал огонь миномета». Во время штурма капитан был ранен и отправлен в госпиталь. Вот такого «махрового антисоветчика» выявили политработник комендатуры и представитель Смерша. Для полноты картины сообщим читателю, что Г. И. Натфулин был реабилитирован и внесен в единую базу данных жертв репрессий в СССР[367].

Казалось бы, угроза наказания за мыслепреступления была очевидной. И можно понять, когда неправильные слова произносили малограмотные и беспартийные рядовые, например из Западной Украины. Они еще не усвоили правил лояльного советского поведения. Но почему не срабатывала самоцензура у опытных офицеров-коммунистов, таких как сотрудники Управления внешней торговли СВАГ? Почему на занятиях кружка текущей политики они вдруг начали размышлять о совершенно «ненужных» для подобных занятий вещах: «Рабочие в СССР жили хуже, чем рабочие при Гитлере в Германии». Да еще и засомневались, что коммунизм будет скоро построен. На это эпохальное строительство они отводили лет двести[368]. Вольнодумцев сразу же взяли на заметку, с ними «по этим высказываниям» побеседовал секретарь парторганизации. А кружок на всякий случай был укреплен опытным руководителем-демагогом.

До развертывания идеологических кампаний в 1947–1949 годов на неправильные речи меньше обращали внимания. Во всяком случае, поначалу начальник отдела международной жизни редакции газеты «Советское слово» Егоров совершенно спокойно мог делиться своим нелестным мнением о книгах, которые считались в то время образцами социалистического реализма: «Мне наплевать на то, что о книгах думают другие, у меня свое мнение. Пусть даже они удостоены Сталинской премии, я считаю их плохими произведениями и мне никто не запретит давать им такую оценку»[369]. Речь шла о романе С. П. Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды». Однако в марте 1949 года коммунисты редакции газеты «Советское слово» спохватились. Кадрового военного, тридцативосьмилетнего подполковника В. Н. Егорова, бывшего во время войны редактором дивизионной газеты и членом партийной комиссии[370], обвинили в том, что он отзывался о «признанных народом и партией произведениях в таком тоне, что это дрянные, плохие произведения».

Подполковник пытался отбиться и отступить без особых потерь: «Раньше мы читали самые противоречивые мнения критиков о советской литературе. И мне казалось, что поскольку у меня есть свое суждение, то пусть себе пишут что хотят, а я буду оставаться при своем мнении. Но так как наша задача доносить политику партии до масс, мы не всегда можем и должны свои личные, субъективные мнения считать законом». Егоров пытался легализовать как раз ту самую пресловутую «двойственность чувств» – для себя и для общественности, с которой уже начали активно бороться. Подполковника поправили: нужно быть таким, чтобы «партийное мнение стало твоим личным мнением». Когда поняли, что офицер не торопится каяться, помели по сусекам и припомнили другие недозволенные речи: «ТАСС – это самое захудалое агентство в мире», «следует иметь два агентства, чтобы они между собой соревновались»[371]. Оценив, наконец, ситуацию, Егоров начал каяться и объяснять. Но это не помогло[372]. Через два месяца Егорова убрали из СВАГ от греха подальше. Он был откомандирован в Советский Союз в один из внутренних военных округов[373].

«Нездоровые» высказывания, проговорки, неправильные мысли, которыми продолжали делиться вслух, не обращая внимания на последствия, выглядят сегодня несколько безумными. Хотя сваговец, человек, безусловно, опытный и бывалый, должен был действовать с известной долей автоматизма. А у него вдруг отключался самоконтроль. Феномен расторможенного сознания мог возникнуть лишь при определенных обстоятельствах и условиях, например при эмоциональном потрясении от тяжелых вестей из дома, пережитой обиде и унижении, в приступе дружеской откровенности, во время застолий. Нередко мы сталкиваемся с явлением, которое можно назвать антисоветским алкогольным раскрепощением. В таком состоянии человек терял бдительность. И тогда можно было услышать: «Чихать я хотел на Ваше [партийное] бюро!»[374] Подполковник К. «перед отъездом был в гостинице УСВА пьяным и там наговорил такой антисоветчины, что подлежал привлечению к партийной ответственности». На чем и настаивал на одном из партактивов заместитель военного коменданта района Цербст, возмущенный примирительным отношением партийной комиссии к провинившемуся. Комиссия предпочла замять дело и не портить боевому офицеру карьеру, тем более что он и так отбывал в СССР[375].

Как видим, крамольное поведение могли и простить, а высказывание – пропустить мимо ушей. Но только в том случае, если ты не попадал под колеса какой-нибудь идеологической кампании. Когда бьют барабаны идейной борьбы, в ряды правдолюбцев встают десятки добровольцев. Кампании выдвигают в первые ряды людей особого психологического склада, склонных к доносительству в силу очень разных причин. Некоторые счастливы быть востребованными. Неудивительно, что идеологические кампании в СВАГ расширяли зону бдительности и социального контроля, с каждым годом сокращая пространство приватности. То, что можно было себе позволить в короткий период послевоенной «расхлябанности», по истечении нескольких лет оказалось под запретом. Правила игры постоянно менялись. Идеологические претензии к личности делались все более непредсказуемыми. Может быть поэтому, несмотря на приговоры военных трибуналов за антисоветчину, предостережения, персональные дела и пугающие приказы, сваговцы постоянно попадались на неосторожных высказываниях. Еще вчера тебя слушали и даже поддакивали. А уже сегодня докладывали о твоих речах парторгу, замполиту или в «органы».

Дать количественную характеристику распространенности «мыслепреступлений» в СВАГ мы, разумеется, не можем. Но и оценить количественно «всенародную преданность» идеям коммунизма тоже невозможно. Смешно было бы аргументировать эту преданность цитатами из партийных отчетов и политдонесений, повторяя клише и штампы советской пропаганды. Авторы партийных документов не стремились всерьез фиксировать настроение молчаливого и пассивного большинства. Политработники старались приспособить свои донесения и отчеты к ожиданиям начальства. В большинстве случаев они интерпретировали как лояльность и «здоровое настроение» молчаливое равнодушие своих подопечных. Тем более важны для понимания эпохи позднего сталинизма рассмотренные нами редкие вспышки «открытой антисоветчины» в среде коммунистов. А ведь существовал еще и скрытый негативный фон.

Сталина и высшее партийное руководство подобная ползучая деидеологизация явно не устраивала. Им нужно было вернуть напряжение в партийную жизнь, пусть не такое, как раньше, в 1930-е годы, но достаточно сильное, чтобы встряхнуть, заставить бояться и волноваться за свою карьеру. Тем более что в партийных документах нам удалось найти следы пассивного и слабого противодействия повороту на старые «жесткие» рельсы. Их немного, но они показательны. Когда заместитель Главноначальствующего по политической части Макаров упрекнул одного из выступавших на партактиве, что тот противопоставляет руководителей СВАГ простым сотрудникам, и задал ему провокационный вопрос из довоенного времени, не является ли это троцкизмом, ему тут же возразили с места: «Не запугивайте!»[376] Нечто похожее произошло и на партсобрании в Управлении информации СВАГ. Один из выступавших стал обвинять парторга Гончарова в «соглашательстве», на что коммунист Симовский тут же призвал партийцев не употреблять в выступлениях такие «недостойные коммунистов выражения, как соглашатель…». Нашлись коммунисты, явно не желавшие переходить на язык 1930-х годов, тем более искать врагов среди своих[377]. Но их пытались заставить (и часто заставляли) так поступать. А кого-то и заставлять не надо было.

Страсти по партийному билету

Практики преодоления послевоенной «расхлябанности» были разнообразны. Нужно было не только идеологически запугать коммунистов, но и формально дисциплинировать, вернуть к довоенной норме. Важную роль в этом «воспитании» отводили насаждению особого отношения к партийности и ее символу – партийному билету. По мнению К.-Г. Ригеля, с которым наверняка согласится большинство социальных историков, «хорошее пролетарское происхождение, наличие партийного билета и демонстрация повиновения и дисциплины составляли минимальное стандартное оснащение нормального члена партии»[378]. А. А. Тихомиров формулирует значение партийного билета в жизни коммуниста еще более жестко и определенно: «Диктатура объективирует доверие в партийном билете как индикаторе принадлежности и знаке близости к центральному источнику доверия – ВКП(б)»[379]. Согласимся с автором, что подобное отношение к партийному билету коммунистические верхи действительно формировали всеми доступными им пропагандистскими методами.

Другое дело, как Тихомиров пытается связать свою концепцию «принудительного доверия» с партийным билетом. В качестве примера автор приводит фильм Ивана Пырьева «Партийный билет» (1936), полагая, что в картине о похищенном партбилете, которым воспользовались враги и шпионы, зритель сталкивается именно с демонстрацией подобного принудительного доверия к партии. Талантливая пропагандистская работа Пырьева действительно задавала образцы модельного партийного поведения. Но его основная тема с бόльшим основанием соотносится все-таки с реальным доминирующим концептом сталинского режима – бдительностью. Сам Сталин, который дал фильму название и придумал концовку[380], подчеркивал, что фильм про врагов и шпионов. Главное – враги, которые могут воспользоваться партбилетом. Нужно понять, где враг и как его обезвредить. Зрителю предлагается конкретный случай, показывающий, как враги используют партбилет коммунистки, потерявшей бдительность. В отношениях героев фильма с партийной организацией мы не увидели «демонстрации принудительного доверия к партии». Просто доверие увидели, и оно, это доверие, в фильме Пырьева аксиоматично. Оно не нуждается в «принуждении», чтобы существовать в художественном пространстве фильма. Все, что в этом фильме действительно есть, – это пропаганда повышенной бдительности, то есть недоверия, без которого, как об этом прекрасно пишет и сам А. Тихомиров, был бы невозможен Большой террор. В преддверии Большого террора фильм пустили первым экраном. Можно предположить, что большинство коммунистов его видели. Ход партсобрания в фильме смотрится с напряжением, громкие обличения, перечень заслуг, муки совести провинившейся…

В какой мере подобное отношение к партийному билету удалось воспроизвести после войны? И на чем такое отношение было в реальности основано – на сакрализации, как этого хотел и добивался коллективный Сталин, или на страхе перед наказанием? Документ, удостоверявший принадлежность к партии Ленина – Сталина, в реальной жизни создавал массу проблем его владельцам, особенно в условиях оккупированной Германии. В первую очередь, он считался чрезвычайно секретным. Его нужно было тщательно оберегать и скрывать от врага. Потерю партбилета «в особых условиях, на вражеской территории, в непосредственном капиталистическом окружении…»[381] считали серьезнейшим проступком, чуть ли не преступлением. Потерять партийный билет за границей означало дать возможность воспользоваться этим документом врагам[382]. Все разговоры о партбилете соотносились все с тем же словом «бдительность».

Каждый случай утери или хищения документа следовало тщательно расследовать, установить «обстоятельства утраты, степень виновности коммуниста». Предписывалось рассмотрение таких дел не затягивать. Решение последней инстанции должно было последовать «не позднее, чем через 15 дней после факта утери или хищения партдокумента»[383]. В ноябре 1945 года начальник Политуправления ГСОВГ (ему в то время подчинялись политорганы СВАГ) генерал-лейтенант Пронин в специальной директиве отметил участившиеся случаи хищений партийных билетов на железных дорогах и в трамваях, во время отпусков и командировок. По его словам, большая часть утерянных документов бесследно исчезала и попадала в руки врагов. Причины Пронин связывал с пьянством и небрежным, безответственным хранением[384].

Коммунисты СВАГ довольно часто хранили свои партийные билеты где попало – «в карманах брюк, в полевых сумках», в чемоданах при переездах, на квартирах, в бумажниках, «в кисетах с табаком и курительной бумагой». Порой превращали партийный документ в адресную книжку или не обращали особого внимания даже на отклеившуюся фотографию[385]. Новообращенным, да и не только им, постоянно напоминали, что хранить партийный билет нужно при себе отдельно от всех документов, в специально пришитых карманах. Карманы брюк, по мнению партийных работников, для этой цели никак не подходили[386]. Действительно, брюки могли подвести, как это произошло с коммунистом Симаковым, у которого «карман от старости материала пришел в негодность», а через дыру партбилет выпал и был потерян[387].

Насчет карманов у женщин ничего конкретно не говорилось. Но зато им рекомендовали хранить партбилет в клеенке, особенно в летнее время[388]. Куда эту клеенку следовало убирать, не разъяснялось. В ноябре 1946 года партийное собрание Центрального клуба СВАГ слушало дело о замене дефектного партбилета коммунистки И. (члена партии с 1928 года). И. утверждала, что партбилет был всегда при ней, но во время уборки ей стало плохо, она упала в обморок и случайно намочила документ. Однако ей не поверили. Некоторые почему-то стали утверждать, что «она замочила партбилет не во время обморока, а где-то в другом месте» и просто «халатно отнеслась к его хранению». Вступились коммунистки: «Почему не верят члену ВКП(б)… ведь женщина не мужчина, и с ней ведь действительно возможен обморок, а партбилет был при ней»[389]. И. отделалась предупреждением. Женские сумки тоже были под вопросом. Коммунистка Р. положила в дамскую сумку свой партийный билет и пошла в овощной магазин. В очереди у нее «срезали сумку и похитили партийный билет и все остальные советские документы». Как высказался по этому поводу один из членов партбюро, «иностранная разведка прощупала слабые места и нашла их в дамских сумках», а коммунисты потеряли всякую бдительность[390].

Персональное дело могла повлечь не только утрата документа, но даже нанесение ему минимального вреда – немного поблекла печать или отклеилась фотография. Чтобы отделаться лишь упреком в «невнимательном отношении к состоянию партбилета»[391], нужно было убедить собрание, что ты хранил партбилет правильно, всегда имел его при себе и только обстоятельства непреодолимой силы привели к такой печальной ситуации. «Свой партийный билет я хранил всегда во внутреннем боковом кармане, отдельно от других документов, в обложке. Партбилет из кармана вынимал только при смене костюмов и при уплате членских взносов. О его наличии убеждался всегда ощупью кармана… никогда не оставлял ни дома, ни в сейфе на работе и всегда имел его при себе»[392], – уверял коммунист П., потерявший фотографию с партбилета. Секретарей партийных организаций призывали проверять партбилеты перед началом партсобраний и даже рекомендовали систематические проверки[393]. Подобным рекомендациям следовали далеко не все и не всегда, но некоторые ретивые парторги проверочными налетами не брезговали.

Потеря партбилета, в принципе обычное житейское дело, могла превратиться в настоящую трагедию. Известен случай, когда переживание по этому поводу оказалось настолько сильным, что довело человека до нервного расстройства. Проштрафившийся коммунист начал говорить: «Зачем мне теперь жить?»[394] Товарищи по партии убеждали его «не подвергаться малодушию» и не проявлять слабость[395]. Правда, судя по протоколам, это было скорее исключением. Большинство все-таки не склонно было впадать в депрессию по подобному поводу. В любом случае за такими реакциями стояло опасение стать жертвой гражданского остракизма и испортить себе карьеру. На партийных собраниях коммунистам наглядно демонстрировали ритуальную строгость наказания и неприятные личные последствия порчи или утраты партбилета. И это вызывало не доверие к партии, пусть и принудительное, а страх перед ее карающей рукой.

Потерявшего партбилет ждало серьезное наказание, и оно формально не зависело ни от обстоятельств дела (даже если тебя ограбили бандиты[396]), ни от заслуг перед партией. Этот дамоклов меч висел над каждым коммунистом, начиная с секретаря парторганизации, коммуниста с двадцатилетним стажем, и кончая кандидатом, только что принятым в ВКП(б)[397]. Не помогали ни отличная характеристика, ни добросовестная работа, ни объяснения, что «был трезвый» и вел себя достойно[398]. Скрыть факт потери и отделаться «семейным» разбором было невозможно. Дела об утере партбилета в обязательном порядке шли на партийную комиссию, которая и решала вопрос о выдаче нового. Наказание за утерю партбилета варьировалось от выговора с занесением в учетную карточку до исключения из партии.

Исключение было неминуемо, если утеря билета несла хотя бы минимальную шпионскую окраску. Например, когда коммунистка М. была в гастрономе, к ней подошла незнакомая немка, хорошо говорившая по-русски, и предложила какие-то вещи на продажу. М. пригласила ее в свою машину, немка посидела пять минут и ушла, а М. обнаружила, что пропала сумка и все документы, в том числе и партбилет. М. не насторожило, что немка хорошо говорит по-русски и явно подозрительна. «Она дала возможность шпиону» воспользоваться случаем, и документы «попали в руки к врагу». Заодно припомнили, что М. оторвалась от партийной жизни, не ходит на партсобрания и не посещает учебу. За все вместе она и поплатилась – была исключена из партии[399].

Собрания «по утере» строились по определенной схеме и походили на игру по строгим правилам. Обвинитель, защитник, знаток Устава партии были персонажами этого представления. Иногда сценарий собрания был почти дословным переносом в реальную жизнь соответствующей сцены из фильма И. Пырьева. Вплоть до прямых реминисценций – коммунистам напоминали, как и героям «Партийного билета», об убийстве С. М. Кирова[400]. (Убийца руководителя ленинградской партийной организации Леонид Николаев, как известно, без проблем прошел в здание Смольного именно по партийному билету.) Ритуал требовал, чтобы строгость была проявлена, значение проступка понято и озвучено. Но все понимали, что в такой ситуации может оказаться каждый. Неудивительно, что начальник политотдела УСВА земли Мекленбург Власенко в марте 1948 года упрекал парторганизации в том, что случаи утери и небрежного хранения партийных билетов тщательно не разбирают, зачастую выносят либеральные решения, оставляют в партии людей, «заслуживающих исключения из ВКП(б)»[401].

Держать в порядке партийные документы означало не только их бережно хранить, но и своевременно вставать на учет, регулярно платить взносы и отмечать платежи в членском билете. Здесь безалаберности было больше, поскольку и наказания предполагались более мягкие. Некоторые партийцы СВАГ сознательно не выполняли предписанное Уставом. Выступавшие на партсобраниях сетовали, что «коммунисты, приезжающие на работу… даже не считают нужным придти и встать на партийный учет»[402]. Отговорка – никак не мог застать «работника по оргучету»[403] – была именно отговоркой. Нужное усилие не совершалось, партийную преданность явно не стремились доказывать. Возникали обоснованные подозрения, что за такими поступками таилось желание ускользнуть, «бойкотировать» парторганизацию[404]. Руководитель группы марксистско-ленинской учебы Центрального клуба СВАГ делился своими сомнениями по поводу коммуниста И., не встававшего на партийный учет и не платившего взносы: «Мне кажется, что в тов. И. что-то есть, он не говорит, затаил, он наверно хотел механически выбыть из партии. Тов. И. на занятиях что-то интересовала позиция Троцкого, его группы, к этому проявлял повышенный интерес»[405]. В то время «порочная связь» между неуплатой взносов и интересом к Троцкому, вероятно, не казалась абсурдом правоверным коммунистам.

Простые члены партии могли запросто позволить себе не платить в партийную кассу больше трех месяцев[406]. И никто не торопился считать их за это механически выбывшими по Уставу[407]. Кое-кто полагал достаточными объяснения типа «был очень занят», «зашился в работе»[408]. Строгий подход к неплательщикам был скорее исключением. А это, что ни говори, было размыванием устоев. Некоторые секретари партийных организаций безо всякого обсуждения на собрании спокойно принимали членские взносы у тех, кто не платил их более трех месяцев (считай, выбыли из партии)[409]. А если дело доходило до обсуждения, то после громогласных обвинений («перестал чувствовать себя коммунистом», «потеряла чувство партийности»[410]) следовало простое и нестрашное «поставить на вид»[411]. Даже когда коммунист явно манкировал партийной жизнью (не платил четыре месяца взносы, не посещал партийные собрания и партучебу), его журили, ругали за «несознательность», «зазнайство» и «чрезмерное самолюбие», но не исключали из партии[412].

Небрежное отношение к уплате членских взносов косвенно говорило о том, что некоторые коммунисты тяготились своим пребыванием в ВКП(б). Сколько было таких коммунистов, можно только догадываться. Но отдельные факты подтверждают существование подобных настроений. Один из кандидатов в члены ВКП(б) простодушно заявил, что он не хотел вступать, его, якобы, приняли насильно в период войны, и попросил исключить из партии[413]. Столь же показателен случай с К., кандидатом в члены ВКП(б) с 1944 года. В сентябре 1947 года случайно выяснилось, что он не состоял на партийном учете и не платил взносов. Стали разбираться. К. объяснил, что раньше взносы платил и жил жизнью парторганизации. Но парторг постоянно давал поручения и требовал работать над повышением идейно-политического уровня, читать, составлять конспекты и т. д. И тогда К. понял, что это не для него. В итоге состоялся весьма примечательный диалог:

К.: Мне… это было не по силе, т. к. я имею 50 лет. Я <…> решил не платить членские взносы и не заявлять о своей партийности.

Вопрос: Желаете Вы быть в партии?

К.: Я же говорил, что работать не могу, а быть просто балластом нет смысла.

Вопрос: Вы, когда подавали заявление в партию, в нем указывали, что будете добросовестно и честно выполнять возложенные на Вас партпоручения, и если Вы говорите, что Вы являетесь балластом, то зачем же Вы поступали в кандидаты ВКП(б)?

К.: Я в заявлении указывал, что буду выполнять все партийные поручения честно и добросовестно, но я же его писал потому, что мне неудобно было перед товарищами, рекомендовавшими меня в кандидаты, так как они меня знали, что я неплохой работник, и хотели, что[бы] к октябрьским торжествам был принят в кандидаты, а подводить их было нехорошо, т. к. они были хорошие люди.

Вопрос: А как Вы смотрите на то, что Вас могут исключить из кандидатов ВКП(б)?

К.: Если быть балластом, то лучше исключить[414].

Вступление в партию «по приглашению», ведь от партийных организаций требовали «роста рядов», вероятно, осознавалось какой-то частью коммунистов как переход на новый уровень личной несвободы, сопровождавшийся своеобразным стрессом. Положено, предложили, отказаться невозможно. Некоторые из тех, кто вступил в партию во время войны, сожалели об этом. Для них, очевидно, не заинтересованных в дальнейшей карьере, в отличие от партийных интеллигентов и ярых службистов, выход из партии, вероятно, не казался гражданской смертью, да и само по себе «погружение в болото обывательщины» не смущало. Неуплата взносов, нежелание встать на партийный учет и «скрытие партийности» казались простым решением личной проблемы. В определенном смысле это была рискованная попытка уйти в частную жизнь. Жизнь без партийных поручений, собраний, взносов и марксистско-ленинской учебы. Попытка по тем временам экстремальная и вряд ли массовая. Большинство предпочитало молчаливо отсиживаться в зоне пассивности, не привлекая к себе лишнего внимания.

Кажется, что сакральный момент, таившийся в партбилете и столь ярко отображенный в фильме И. Пырьева, после войны существовал исключительно в виртуальном мире «высокой» коммунистической пропаганды, а совсем не в коммунистической массовке. А сама «сакрализация» становилась реальной только в зоне страха перед наказанием.

Марксистско-ленинская учеба: феномен идейного ускользания

Стоило любому вновь созданному советскому учреждению приступить к работе, как его «коммунистическую прослойку» старались с головой окунуть в густой бульон партийного просветительства. Коммунистическое внушение, казалось, должно было работать со всей мощью, формируя общественное мнение, закладывая жесткие конструкции идей и образов в индивидуальное и массовое сознание. С помощью четко прописанных установок и стереотипов, бесконечных повторов партийная пропаганда пыталась создать стандартно-коммунистическое видение не только политических явлений, но и всей жизни. Приступая к работе, мы думали, что в культуре позднего сталинизма только такая картина и была единственно возможной. Исправно действующий идеологический механизм, работающий, как часы, коммунистический импринтинг. Однако реальность, с которой пришлось столкнуться, выглядела несколько иначе. Она напоминала знакомое нам лично по 1970–1980-м годам иронически-циничное и приспособленческое отношение к марксистско-ленинской учебе. И если раньше мы воспринимали такое отношение как результат деградации жестких идеологических конструкций позднего сталинского периода в хрущевскую и брежневскую эпоху, то теперь стали подозревать имманентную слабость коммунистической пропагандистской машины, внутренне присущие этой машине дефекты. Одновременно мы увидели определенную ограниченность некоторых исследований последних десятилетий, посвященных тоталитарному языку или коммунистической пропаганде. Страдая порой «идеологическим фетишизмом» (А. Ахиезер), они (эти исследования) по умолчанию допускали, что советский человек, и в первую очередь коммунист, погружаясь в тотальное информационное пропагандистское поле и находясь под постоянным его воздействием, легко превращался в «тоталитарную личность», открытую для идеологического манипулирования… Но так ли это было на самом деле? Насколько ожидаемый пропагандистский эффект соответствовал получаемым результатам даже в свинцовые времена позднего сталинизма?

Высшее партийное руководство исходило из того, что так называемая марксистско-ленинская учеба как раз и должна была разрыхлить почву личных взглядов, интересов и предубеждений и посеять зерна убеждений и предубеждений партийных. Предполагалось, что сотрудники-коммунисты, попав на службу в военную администрацию, должны были немедленно садиться за изучение последних достижений коммунистической пропаганды и сталинской версии правильного марксизма. Уже через месяц после создания СВАГ от политработников потребовали отчеты об успехах коммунистов на ниве партийного просвещения. В 1945 учебном году партийцам надлежало постичь глубины труда товарища Сталина «О Великой Отечественной войне» и отдельные главы «Краткого курса истории ВКП(б)». Но в это время военным комендантам и их замполитам было совсем не до партийной учебы: не хватало людей, чтобы патрулировать города, проводить прочески, заниматься снабжением населения и следить за настроениями своих и немцев… В некоторых подразделениях в 1945 году занятия вообще не проводились, в остальных – были чрезвычайно редки[415].

Однако отчеты о партийной учебе требовалось представлять в срок. Отчитаться было проще, чем сделать что-нибудь реальное. Даже если бы у коммунистов нашлись время и желание бросить все и немедленно заняться «теорией», во многих комендатурах, по сведениям Главпура, просто не было ни «Краткого курса», ни рекомендованных сталинских произведений[416]. Несмотря на это, некоторые замполиты ничтоже сумняшеся отчитывались, что их подопечные детально изучили великие труды. И тут же простодушно сообщали, что пока «книги тов. Сталина у них нет»[417]. Кто-то, менее опытный или более честный, все-таки признавался, что «регулярная учеба офицерского состава еще не организована» – нет литературы[418].

Сразу после создания Политуправления СВАГ летом 1946 года на места отправились его инструкторы. Их донесения оптимизма не внушали: «…большие группы людей никакой учебой не занимаются». Командиры, пользуясь своим служебным положением, занятиями подчиненных совершенно не интересуются, да и сами на эти занятия не ходят[419]. Закончив проверки, Политуправление попыталось упорядочить марксистско-ленинскую учебу. Всех сотрудников СВАГ разделили на категории. Более подготовленным предписывалось проштудировать историю партии по главам; сотрудникам с высшим образованием рекомендовали тот же учебник, однако свои знания они должны были подкрепить изучением первоисточников – произведений классиков марксизма-ленинизма. От руководящего состава ожидали постижения курса диалектического и исторического материализма[420]. Ни больше ни меньше. Для тех, кто совсем не ориентировался в политических вопросах, создавались кружки. Формально все, кроме самых слабых, должны были заниматься самостоятельно[421]. Результаты таких занятий предполагалось проверять в группах марксистско-ленинской подготовки, где проводили проверочные собеседования, выставляли оценки, консультировали[422]. В провинциях и землях изучение марксизма-ленинизма было включено в командирскую учебу[423].

Всем было понятно, что без контроля никто заниматься не будет. Обучение азам марксизма-ленинизма – процесс обязательно-принудительный, не выполняешь правила игры – твоя лояльность под подозрением. Но, несмотря на это, в документах прослеживаются явные следы аполитичности коммунистов и стойкого нежелания учиться. От манкирования учебой, придумывания всяких «отмазок» до полного неприятия любого «просветительского» насилия. Многие сваговцы, в том числе коммунисты, даже газет не читали[424], полагая, что это дело «политруков»[425]. О таких докладывали в Политуправление: «…не мог ответить на элементарные вопросы, заявив, что в политике не разбирается и не нуждается в ней… Делайте со мной, что хотите, я политику не люблю»[426]. Некоторые недоумевали: «Почему нас вызывают и спрашивают, как мы усвоили пройденный материал по истории ВКП(б), какие могут быть экзамены?»[427] У многих голова была занята совсем иными проблемами, им было не до занятий. На апрельском партактиве СВАГ (1947) выступление о партийной учебе прервали криками: «Регламент!»[428] Из президиума крикунов одернули: «Когда говорят о барахле, просят прибавить время, а когда речь заходит о партийно-политической учебе, то, оказывается, не хватает терпения слушать, сидят на половине стула, чтобы скорее уйти домой. Неправильно, товарищи!»[429]

Особенно вольготно чувствовали себя коммунисты военных комендатур. В военной комендатуре района Нойштрелитц руководитель занятий всем без разбору ставил четверки и пятерки, а при проверке кое-кто не мог ответить ни на один вопрос[430]. Даже в 1948 году ситуация не особо изменилась. Из военной комендатуры города Нойбранденбург с гордостью сообщили, что группа не только закончила изучение «Краткого курса», но еще и повторно проштудировала пять глав великой книги. Однако из бесед выяснилось, что некоторые так ничего и не усвоили[431]. Проверявшие отмечали либеральное отношение со стороны начальства к тем, кто спустя рукава относился к партийной учебе. В принципе, это объяснимо, поскольку руководители и сами не рвались на скучные занятия[432]. У них просто не было времени заниматься бессмысленным делом. Они были загружены работой сверх меры, их обычный рабочий день заканчивался очень поздно. Секретарь парторганизации финансового отдела жаловался в политотдел, что коммунистам не удалось изучить запланированные главы «Краткого курса», поскольку они работали слишком напряженно: проверяли заполнение расчетных книжек офицерского состава, выписывали аттестаты, готовились к проведению подписки на государственный заем, короче говоря, занимались важными и необходимыми делами. И все это без машинистки, которую не могли найти уже два месяца. К тому же отдел в это время проверяли – шла ревизия. Понятно, почему второй раздел четвертой главы «Краткого курса» остался неизученным[433].

Там, где уровень образования сотрудников был выше среднего, налицо было больше понимания бесполезности и бессмысленности постоянных штудий одного и того же пособия. Тем более что в 1948 году повторение «Краткого курса» было в основном закончено, и все приступили уже к «вторичному повторению» материала[434]. Член партбюро военной комендатуры города Шверин радостно рапортовал: «Я изучаю 5-й раз историю ВКП(б) и надеюсь сдать на „отлично“»[435]. Он прекрасно понимал, что это не учеба, а чистая профанация, что и было отмечено проверяющими. В тех (частых) случаях, когда офицеры «плохо над собой работали» и ничего не помнили, бедняг снова усаживали за парты[436]. Принудительную зубрежку особенно не любили в «интеллектуальных подразделениях» СВАГ, таких как газета «Теглихе Рундшау», Управление информации, аппарат Политсоветника, да и не только там[437]. Коммунисты робко намекали, что «нет особой необходимости в организации марксистско-ленинской учебы», поскольку все изучали марксизм-ленинизм в высших учебных заведениях[438]. Сотрудница Управления информации СВАГ просто отказалась сдавать экзамены, ссылаясь на то, что она кандидат филологических наук[439].

В некоторых подразделениях попытались сделать учебу полезной. В Управлении информации СВАГ умные головы предложили вместо надоевшего повторения «Краткого курса» заниматься страноведением, изучать Германию, «повышать деловую квалификацию»[440]. В редакции «Теглихе Рундшау» не стали в который раз штудировать обязательный «Краткий курс», а взялись за третий том «Истории дипломатии»[441]. Начальник Управления УСВА земли Тюрингия Колесниченко в марте 1949 года на партактиве безнадежно просил включить в учебные планы вопросы оккупационной политики, чтобы офицерский состав мог сориентироваться «в той обстановке, которая имеется»[442]. Но вместо полезных знаний о Германии коммунистам упорно навязывали пропагандистскую жвачку. 30 марта 1949 года Политуправление СВАГ обвинило партийное руководство Управления информации в том, что в феврале оно подменило идеологическую учебу спецподготовкой. Вместо марксистско-ленинской обязаловки, как того требовала программа занятий, коммунисты посмели изучать решения конференций СЕПГ[443], действительно необходимых сотрудникам.

Сваговцы всегда находили способ минимизировать свои усилия: искали материал полегче, предпочитали газетные статьи «в ущерб работе над первоисточником», «пользовались одним и тем же конспектом…», на лекции приходили «для отбытия номера», скрывались от партийной учебы, ссылаясь на служебные перегрузки. Проверявшие жаловались, что никаких мер к прогульщикам не применяли[444]. Все попытки наладить самостоятельное обучение заканчивались одинаково: «При проверках оказывается, что никто ничего не читает и ничего не знает»[445]. Налицо был тихий саботаж. Недаром член партбюро Военно-морского отдела СВАГ инженер-капитан 2-го ранга Юрин выразительно назвал подобные занятия «самостоятельным ничегонеделанием»: «Спрашиваем, чем человек занимается, а он отвечает: „Я повторяю работы Сталина“. „А ты чем?“ „Я хочу эту передовицу прочитать“. „А я пойду…“»[446] Куда именно пойду? Ясно, что не в библиотеку. Таких «уклонистов» прорабатывали на партбюро. Слушали самоотчеты. Придумали метод активных консультаций. По мнению партработников, этот метод был «очень хорош». Вот только сваговцы просто игнорировали консультации и не ходили на них[447].

На занятиях предпочитали отмалчиваться. Не только из-за отсутствия усердия. Выделяться, размышлять, высказывать свое мнение было делом опасным. Советский человек жил под гнетом иллюзии тотального контроля над его политической благонадежностью и публичным поведением. (Об иллюзии говорим потому, что тотальным был не контроль, а страх перед этим контролем, постоянное ощущение нависшей опасности.) В глубины психики внедрялся механизм самоцензуры, который выступал как способ самозащиты. Любые дискуссии вызывали у коммунистов тревогу. Любой ответ, не совсем правильный, мог быть расценен как провокация, как антипартийность. Самостоятельно мыслить было не нужно и опасно.

Один из коммунистов с ужасом вспоминал, как вдруг на занятиях началось «философское собеседование»: «Некоторые товарищи дошли до таких разговоров: „А что будет после коммунистического общества?“ Начали рассуждать… „Когда мы так отвлеклись, пытались решать самостоятельно такие вопросы, я пришел к убеждению, что нам нужна сильная консультация, потому что изучение первоисточников без наличия сильной консультации может привести к плачевным результатам…“»[448] В другом управлении на одном из занятий «завязалась дискуссия о возможности или невозможности построения социализма в современной Югославии при правящей клике Тито»[449]. О чем сразу же было доложено в Политуправление. Какая может быть дискуссия, когда все точно сформулировано и определено партией? От «клики Тито» ничего хорошего ждать не дозволялось.

Преподаватели тоже должны были постоянно помнить, что слушатели вполне могут донести, если решат, что ты неправильно обучаешь их марксизму-ленинизму. Как это и произошло с председателем военного трибунала СВАГ С. Д. Климовичем, на которого поступил донос в партийную комиссию. Некий член ВКП(б) «больше не мог молчать». Он упрекал Климовича ни больше ни меньше как в неверной трактовке произведений Блюма и Каутского, которые сам наверняка не читал. К тому же слишком образованный Климович еще и позволил себе с восхищением цитировать «ренегата Каутского»[450].

Качество преподавания в целом было невысоким, что отражало уровень знаний руководителей занятий, а косвенно – и низового идеологического актива, тем более партийной массовки. Вот как проходило, например, изучение одной из ленинских работ. Руководитель семинара задает вопрос: «Книга В. И. Ленина „Что делать?“ при создании партии имела большое значение, а сейчас какое значение имеет эта книга?» Один из слушателей отвечает: «Раньше, при создании партии, эта книга имела большое значение, ну, а сейчас… я затрудняюсь сказать». После этого руководитель «разъяснил»: «Книга, конечно, имеет большое значение и в настоящее время»[451]. На этом разбор рекомендованного произведения завершился.

После лекции «Наша цель – коммунизм», прочитанной в мае 1948 года в Управлении материально-технического обеспечения СВАГ, у слушателей должно было сложиться странное впечатление о коммунизме. Лекция длилась шестьдесят пять минут. Первые тридцать минут лектор рассказывал о первобытнообщинном строе. Далее пробежался по общественно-экономическим формациям, запутался, добавил к «пятичленке», принятой в то время, еще несколько «формаций», а перейдя к коммунизму, заявил, что «мы стремимся построить такое коммунистическое общество, как было первобытное: где не будет также эксплуатации человека человеком, не будет ни богатых, ни бедных…»[452].

Партийные верхи в эпоху позднего сталинизма попали в ловушку пропагандистских банальностей и с недоумением наблюдали за нараставшей идеологической деградацией ВКП(б). Одинаковые слова, выражения, обезличенные призывы, навязчивое повторение одних и тех же прописных истин притупляли интерес и были ненужными в обычной жизни. Партийная учеба стала дисциплинирующим ритуалом, обязанностью, не подкрепленной потребностью или убеждениями. Все усилия партийного руководства разбудить в членах ВКП(б) марксистско-ленинский энтузиазм заканчивались провалом. Шел латентный процесс ускользания, минимизации временных и умственных затрат на бесполезные занятия.

Проект «Великий Сталин»

Возвращение коммунистов в лоно сталинистской «нормальности», попытки вытеснить разболтанность строгостью партийных ритуалов подкреплялись апелляцией к верховному авторитету и арбитру – Сталину. Считается общепринятым, что культ вождя достиг своего предельного выражения именно в период позднего сталинизма. Никому не придет в голову оспаривать очевидное – «роль Сталина как господствующей фигуры (master) идеологического дискурса»[453] (А. Юрчак). Если оставить в стороне спорный тезис этого автора об уникальном доступе Сталина к некой «внешней объективной истине», то все остальные суждения А. Юрчака можно смело принимать на веру. В частности, связь особой роли Сталина с явлениями, ставшими визитной карточкой режима, «включая огромную политическую власть, сосредоточенную в одних руках, культ личности, персональную вовлеченность Сталина в редактирование всевозможных высказываний и текстов… а также бесконечных кампаний чисток в рядах партии и, наконец, Большого террора, приведшего к гибели миллионов людей»[454].

Строго говоря, тезис А. Юрчака о причастности Сталина ко всему вышеперечисленному является общим местом со времен секретного доклада Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. Но если, обращаясь к анализу позднего социализма 1960–1980-х годов, американский ученый опирается на богатый эмпирический материал, то, говоря о сталинском социализме, он предпочитает оперировать абстрактными концептами, в лучшем случае текстами самого Сталина. В результате характеристика идеологического дискурса эпохи позднего сталинизма приобретает спекулятивный характер. Так, А. Юрчак после обзора выступления Сталина по вопросам языкознания в начале 1950-х годов делает основополагающий вывод: Сталин, «видимо, не осознавая того, что он делает, дал толчок глобальному сдвигу парадигм внутри советского дискурсивного режима». Этот глобальный сдвиг, считает Юрчак, завершил Хрущев. После XX съезда КПСС «фигуры, стоящей за пределами идеологического дискурса и имеющей уникальное и неоспоримое знание канона марксистско-ленинской истины, больше быть не могло»[455].

Нам трудно оспаривать утверждение известного социолога, поскольку оно повисло в воздухе, оторвалось от «почвы» и, по сути, является лишь теоретической леммой. Идеологическая повседневность, дискурсивные практики коммунистической массовки эпохи позднего сталинизма явно остались в стороне. Но на фоне этой повседневности дискуссия о языкознании выглядит совершенно иначе. А Сталин, если и подорвал свою особую роль в ходе дискуссии о языкознании, то сделал это только в глазах позднейших интерпретаторов, но отнюдь не своих современников. Например, герои романа Федора Абрамова «Пути-перепутья» реагировали на дискуссию весьма самобытно и, как говорится, по-простому. Но именно их реакции, транспонирующие «высокий стиль» Сталина в «низкие истины» партийной массовки, говорят об идеологической деградации позднего сталинизма, пожалуй, даже больше, чем знаменитый доклад Хрущева. «Подрезов словами не играл, – пишет Абрамов. – И на его вопрос, какие же выводы из трудов товарища Сталина по языку нужно сделать практикам, скажем, им, председателям колхозов, ответил прямо: „Вкалывать“. И добавил самокритично, нисколько не щадя себя: „Ну, а насчет всех этих премудростей с языком я и сам не очень разбираюсь. К Фокину иди“. Фокин же, добросовестный партийный начетчик, тоже ничего не понял, но заявил: „Да, задал задачку Иосиф Виссарионович. Я, по-первости, когда в «Правде» все эти академики в кавычках стали печататься, трухнул маленько. Думаю, все, капут мне – уходить надо. Ни черта не понимаю. А вот когда Иосиф Виссарионович выступил, все ясно стало! Нечего и понимать этих так называемых академиков. Оказывается, вся эта писанина ихняя – лженаука, сплошное затемнение мозгов…“»[456]

Мы попытаемся рассмотреть дифирамбический проект «Великий Сталин» по-абрамовски, выйдя за рамки «большой идеологии» и пропаганды на уровень идеологической повседневности. Но прежде отметим, что индексирование материалов СВАГ[457] довольно четко показало нараставшую динамику числа упоминаний имени вождя в партийных документах оккупационного сообщества на протяжении второй половины 1940-х годов[458]. То же подтверждает и содержательный анализ документов первичных партийных организаций. В 1945–1946 годах мем «Сталин» использовался в основном в контексте марксистско-ленинской учебы, когда речь шла о книгах, речах, докладах вождя или его приказах. «Товарищ Сталин», конечно, фигурировал в протоколах партсобраний, в отчетных докладах, его цитировали, но не так часто, как можно было предположить. Как только разговор переходил к повседневным проблемам (немецким делам, выборам, займам и т. п.), Сталин исчезал. Выступающие на партсобраниях обходились без этой фигуры речи. Упоминание имени вождя при каждом подходящем и неподходящем случае, видимо, еще не было восстановлено в послевоенном партийном ритуале. Наряду со Сталиным в выступлениях равноправно упоминаются и Ленин, и Молотов, и Вышинский, и советское правительство.

В протоколе партактива СВАГ (август 1946 года), представлявшем собой ни много ни мало 142 страницы машинописного текста или около пяти часов официального словоговорения, нет ничего гипертрофированного, безвкусного в употреблении универсального концепта «Сталин». Подход сугубо прагматический. Только шесть выступающих (из 21) цитировали Сталина, ссылались на его указания либо упоминали, что сами слушали его речи. В основном это представители партийной верхушки, а заодно с ними и штатный лектор Политуправления. Прилагательное «великий» по отношению к вождю употреблялось редко. Никаких эпитетов, вроде «мудрый», «гениальный» и тому подобных чрезмерностей, в выступлениях коммунистов не было. Напротив, что удивительно, начальник Управления пропаганды СВАГ, да и начальники политотделов, выступая на партактиве, умудрились вообще ни разу не упомянуть Сталина[459]. Судя по партийным документам СВАГ за 1945–1946 годы, в этот период потребность в апелляции к «верховному арбитру» несколько стушевалась или, лучше сказать, страсть к славословию по каким-то причинам оказалась невостребованной. Понадобились определенные усилия, чтобы вернуть нужный, по мнению партийных верхов, градус благоговения.

Весна 1947 года стала определенным водоразделом в восхвалении вождя. Именно в это время готовится к выпуску второе издание его краткой биографии и наступает новый этап проекта «великий Сталин». Особенно переполнен соответствующей лексикой заключительный раздел биографии: гениальный… великий… стратег… теоретическая мощь… круг вопросов, занимающих внимание Сталина, необъятен… непреодолимая сила сталинской логики… кристальная ясность ума… мудр… и т. д.[460] Сталин читал и даже правил свою биографию перед ее выходом в свет[461]. И все эти хвалебные слова его не смутили, что свидетельствует о психологическом состоянии вождя в тот период и о том, каков, по его мнению, должен был быть градус всеобщего благоговения. СВАГ принял в этом апофеозе славословия самое непосредственное участие. «Биографию» печатали и в советской зоне оккупации Германии. 26 марта 1947 года Главноначальствующий СВАГ подписал приказ № 80 «О выпуске 500 000 экземпляров второго издания краткой биографии И. В. Сталина»[462]. Очевидно с гранками издания, а значит и с новыми стандартами славословия познакомились некоторые руководители СВАГ.

Неудивительно, что именно тогда обнаружились новации в ритуале партийных мероприятий. Впервые появились обращения персонально к Сталину, его подчеркнуто выделяют из высшего партийного бомонда. На апрельском партактиве СВАГ 1947 года у президиума неожиданно возникло желание «послать приветствие товарищу Сталину». «Большевистский привет» вождю наполнен выспренной лексикой, патетическими всхлипами: «Мудрый вождь… под Вашим мудрым руководством… Вашим, товарищ Сталин, водительством… претворяют в жизнь Ваш, товарищ Сталин, грандиозный план… заверяем Вас, дорогой товарищ Сталин… Да здравствует наш вождь и учитель, родной и любимый товарищ Сталин!» (здесь и далее курсив наш. – Авт.)[463].

Следующий ритуальный шаг был предпринят на партактиве СВАГ в июле 1947 года. Заместитель Главноначальствующего по делам САО генерал-полковник Б. З. Кобулов, освещая деятельность советских акционерных обществ в Германии, многократно использовал заклинание «лично товарищ Сталин», а закончил свое выступление совершенно неожиданно, громогласно выкрикнув здравицу: «Да здравствует наш могучий непобедимый советский народ! Да здравствует наша славная партия Ленина – Сталина! Да здравствует наш великий вождь – товарищ Сталин!»[464] Новый настрой тут же подхватил следующий оратор, заместитель начальника УСВА федеральной земли Саксония по политчасти Артемьев. Он начал свое выступление словами: «Великий Сталин учит нас…»[465] Однако выходившие вслед за ним ораторы эту риторику не поддержали. Как и раньше, в выступлениях можно отметить лишь редкие ссылки на указания Сталина и цитаты из его трудов. В стенограмме даже не отмечено, что здравица Кобулова в честь Сталина была встречена аплодисментами.

Возможно, Б. З. Кобулов, побывав в первой половине мая 1947 года вместе с другими руководителями СВАГ в Москве, где он докладывал о работе советских предприятий в Германии[466], раньше других почувствовал новые веяния. Но раз другие руководители СВАГ не предприняли подобных действий, можно предположить, что, скорее всего, генерал, уловив в столичных кулуарах и кабинетах правильный вектор, действовал на опережение. А может быть, в руках у Кобулова уже побывал свеженький экземпляр второго издания краткой биографии Сталина. Тираж был готов к 1 июня 1947 года[467], сигнальные экземпляры могли и даже должны были попасть в руки руководства пораньше. Кобулов понял, что дифирамбический стиль снова в фаворе.

Летом 1947 года в СВАГ прошли партийные собрания, посвященные изучению второго издания краткой биографии Сталина. Здесь вопрос о гениальности вождя должен был быть поставлен по определению в центр обсуждений. На собраниях выступали коммунисты с большим партийным стажем, видевшие Сталина и призывавшие ценить «ясность и силу логики» вождя, называвшие его «глубоким мыслителем» и твердившие о том, как вождь заботится «о благе народа»[468]. Но льстивых выкриков и здравиц на таких собраниях отмечено не было. Иногда даже звучало вялое удивление. Некоторые не понимали, зачем штудировать «новый выпуск» биографии Сталина, когда старый уже изучен, и называли это «излишним делом»[469]. Предположим, что достаточно образованные сотрудники СВАГ предпочли обойтись минимумом эмоций.

Отчетливый сигнал о важности восхваления, превознесения вождя последовал ближе к осени. Одной краткой биографии Сталина было явно недостаточно. Нужно было закрепить лексику, дифирамбический стиль… Взялись за молодежь. По всей стране прошли комсомольские собрания, на которых обсуждалось и подписывалось письмо «учителю и другу молодежи товарищу Сталину». Акция была приурочена к тридцатилетию ВЛКСМ. Проект письма в Германию выслали самолетом[470]. 26 октября из Москвы было получено пять тысяч экземпляров. Остальное допечатали в типографии СВАГ. Свое персональное письмо к вождю каждый комсомолец должен был подписать лично. Причем до особых указаний Главного политического управления текст письма не должен был публиковаться в печати и звучать по радио. Все должно было выстрелить одномоментно. Проект письма с подписями хранился в политотделах «на правах секретных документов»[471].

С 26 по 30 октября во всех военных комендатурах, учреждениях, отделах и управлениях СВАГ были проведены комсомольские собрания. На них выступали подготовленные активисты, практически дословно повторяя то, что значилось в письме, демонстрируя, как теперь называть вождя: «родной и любимый», «наш родной Отец и лучший друг советской молодежи Великий Сталин», «любимый друг и вождь». Во время чтения письма из зала звучали сдирижированные здравицы в честь товарища Сталина. Они сопровождались криками «Ура!» и бурными аплодисментами. Везде в почетный президиум выбирали членов Политбюро во главе со Сталиным[472]. В 1949 году письма комсомольцев и молодежи «как не представляющие надобности в текущей работе» были «уничтожены путем сожжения»[473]. Выходит, зря бумагу переводили.

А вот идея с почетным президиумом была подхвачена. В августе 1948 года на очередном партактиве партийный секретарь Управления по делам советских акционерных обществ Шунин (правая рука Б. З. Кобулова) предложил избрать почетный президиум в составе Политбюро во главе «с великим вождем нашей партии тов. Сталиным»[474]. Предложение было принято под продолжительные аплодисменты. На следующих партактивах ритуал закрепился, только сила аплодисментов была скорректирована в сторону большего эмоционального накала. В соответствии с новыми веяниями они стали «бурными»[475]. Вскоре уже никто не удивлялся, когда коммунистов на партсобрании осуждали за то, что после лекции о «Кратком курсе истории ВКП(б)» почему-то «не было ни одного аплодисмента»[476].

Что касается Кобулова, то он, говоря современным языком, явно стал лидером общественного мнения в пропаганде и насаждении культа вождя в СВАГ. Без таких людей в принципе невозможно было трансформировать идеологемы партийного дискурса в нужном лично Сталину направлении. Кобулов обладал всеми необходимыми чертами – начиная с близости к вождю и кончая склонностью к восточной риторике. Заканчивая свое выступление на партактиве в августе 1948 года, он заявил: СВАГ оправдает доверие, «оказанное нам нашим великим вождем товарищем Сталиным»[477]. Показательно, что Главноначальствующий СВАГ В. Д. Соколовский на том же партактиве завершил свое выступление без официоза и дифирамбов: «…по мере сил и возможностей работать не покладая рук… тогда вопрос репарационного плана… будет для нас просто улыбочкой…»[478]

Партактивы СВАГ 1948–1949 годов, многолюдные партийные мероприятия имели особую тональность. Хорошо видно, как бронзовеет культ, как идет прививка правильного речевого поведения, как мем «Сталин» звучит все патетичнее и все больше отдает дурновкусием. Мы четко видим идеологических аниматоров. Эти лица, приближенные к верхам, тонко чувствовали намеки времени и понимали, когда надо переходить на новый уровень славословия. Однако не всегда их инициатива, без внятных указаний сверху, немедленно подхватывалась внизу.

Воспитание преданности

На фоне раздуваемого партийным руководством культа вождя и бесконечных апелляций к его авторитету разворачивались дисциплинирующие идеологические кампании второй половины 1940-х годов. Они были призваны сформировать «настоящего патриота», сочетавшего «безграничную любовь к своему народу со жгучей ненавистью ко всем и всяким врагам…»[479], ко всему чужому и несоветскому. На постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года (тогда впервые прозвучала резкая критика литераторов за «дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада»[480]) партийные организации СВАГ поначалу отреагировали слабо. Тем более что 27–28 августа, через несколько дней после выхода в свет постановления, в СВАГ проходил партактив с «проработкой» другого решения ЦК[481], поэтому в основном докладе о новых указаниях не было сказано ни слова.

Оперативно откликнулся полковник С. И. Тюльпанов, начальник Управления пропаганды СВАГ, попытавшийся расширить и актуализировать трактовку постановления. Не останавливаясь на «упадничестве» Зощенко и Ахматовой, он сразу заговорил о том, что воспитание коммуниста в Германии происходит в особых условиях: «В кружках преподают марксизм, а вышел на улицу – капитализм», даже «на вполне зрелых людей всегда действуют формальные и иллюзорные „свободы“ капиталистического мира». Тюльпанов апеллировал к «достаточно здоровому советскому сознанию», говорил о воспитании «политического чутья, чтобы разоблачить эту гниль…»[482]. Он предостерег от западных напастей и точно определил (предопределил?) направление главного удара партии. Но также увидел и нараставшую тенденцию к изоляционизму, чреватую ослаблением советского влияния на немцев: «Мне иногда кажутся обидными рассуждения, что нужно „изолировать“ наших людей, что нужно их оградить железной проволокой от всего немецкого, иначе на них это повлияет. Вот в Хемнице дошли до того, что один жилой дом офицеров среди города окружили колючей проволокой, на смех всем немцам. Изоляция здесь нереальна, а главное помнить, что вся наша работа связывает нас с ними»[483].

Следующий этап борьбы с низкопоклонством перед Западом пришелся на лето 1947 года. 16 июля появилось Закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина» и материалы суда чести над ними. Биологи, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР Н. Г. Клюева и профессор Г. И. Роскин создали препарат от рака «КР» (круцин). Американцы предложили издать их книгу и провести совместные исследования. Академик В. В. Парин с разрешения властей передал американским ученым рукопись книги и ампулы с препаратом. Это вызвало недовольство Сталина. Парин был арестован и осужден. Против Клюевой и Роскина была развязана кампания, разоблачающая действия ученых как проявление «низкопоклонства и раболепия» перед буржуазной культурой Запада. Они были привлечены к суду чести, который вынес им «общественный выговор»[484].

«Дело КР», как считают В. Д. Есаков и Е. С. Левина, посвятившие этому вопросу специальное исследование[485], было поворотным моментом в резком переходе страны к холодной войне, тотальной секретности и самоизоляции. Понятно особое значение подобного «дела» именно для СВАГ, сотрудники которого постоянно взаимодействовали с «враждебным окружением». Другое дело, что партийные органы военной администрации не смогли оперативно отреагировать на сигнал из Москвы. Только что, 4–5 июля, прошел партактив[486]. Затевать новый было преждевременно. Тем более что сначала было предложено обсудить тему кулуарно, среди начальства. Политуправление СВАГ рекомендовало, возможно, по указанию сверху, провести специальные совещания, на которых с письмом должны были ознакомиться начальники отделов.

Через месяц-полтора в Политуправление СВАГ стали поступать отчеты. Коммунисты-начальники наконец-то с письмом ознакомились. Как и положено, они с возмущением осудили антипатриотический и антигосударственный поступок сомнительных граждан СССР – Клюевой и Роскина. И недоумевали, почему с учеными поступили так мягко, ограничившись общественным выговором. На совещаниях вновь стали раздаваться забытые возгласы: «Мало им дали!», «За это расстреливать надо!»[487]. Это уже напоминало довоенные времена.

Начальник политотдела Штаба СВАГ К. В. Овчинников решил опередить события и сразу назвал в своем отчете потенциальных обвиняемых[488]. Сюда попали те, кто слишком часто и близко общался с союзниками, кто печатал свои работы в немецких журналах, а заодно и те, кто просто невинно выпивал сверх меры. Овчинников предложил создать суды чести для цивильных сотрудников. Дальше следовали ни к чему не обязывающие рекомендации: «…больше приглашать артистов из Советского Союза, дать квалифицированных лекторов, увеличить лимит подписки на журналы…». Все как всегда. Лишь одно безумное предложение выходило за рамки обычной партийной риторики. Высокопоставленный партработник предлагал в течение года заменить весь состав интеллигенции, работавшей в СВАГ с 1945 года[489]. (Напомним, что на 1 января 1947 года 27,3% коммунистов СВАГ имели высшее образование[490].) Видимо, Овчинников счел таких сотрудников сомнительными, поскольку они уже больше двух лет дышали заграничной «заразой» и способны были видеть дальше собственного носа.

С 8 по 16 сентября 1947 года в Центральном аппарате СВАГ были проведены закрытые партийные собрания, где обсуждалось письмо ЦК ВКП(б). Готовились очень тщательно. Политическая атмосфера вокруг «низкопоклонников» сгустилась, и нужно было указать пальцем на конкретных людей. Партийные собрания растянулись на два вечера. Такого раньше не было. 9 октября 1947 года начальник политотдела Штаба СВАГ К. В. Овчинников отчитался перед Политуправлением. Большим успехом он посчитал то, что на собраниях были вскрыты конкретные факты низкопоклонства и раболепия перед всем иностранным. В своей докладной записке Овчинников классифицировал подобные проступки, а в пометах на полях (ниже они даны курсивом) сообщил, какие наказания заслужили и получили «раболепствующие» коммунисты.

«Антипартийные, антигосударственные поступки отдельных коммунистов» (здесь и далее воспроизведены заголовки автора документа. – Авт.)

В эту категорию попал сотрудник бюро медицинских наук, работавший в Йене, который, на свое несчастье, ставил опыты на мышах, используя препарат «КР». Именно об этом препарате и шла речь в Закрытом письме ЦК ВКП(б). На полях против фамилии ученого стоят пометы – «расследовать» и «выполнено». Сюда же угодили работавший в отделе здравоохранения СВАГ профессор медицины – он без разрешения из Москвы опубликовал свою работу в немецкой печати («откомандирован»), и кандидат медицинских наук, пользовавшийся в своих исследованиях немецкой довоенной статистикой («обсудить на общем собрании»).

«Примеры раболепия, преклонения и восхищения перед заграничным и восхваление буржуазной культуры и быта»

В этом прегрешении начальник политотдела Штаба СВАГ обвинил машинистку, заявившую, что она не считает советскую технику самой передовой («изучается»), переводчицу, утверждавшую, что немецкие инженеры лучше советских… («личная беседа»), а также тех, кто не интересовался советской культурой, зато часто посещал немецкие библиотеки («откомандировать»). В заключение Овчинников обрушился на сотрудников Управления комендантской службы, у которых по вечерам «трещала низкопробная фокстротная и джазовая музыка». Имен не назвал, вероятно, этим грешили многие.

«Примеры связей с союзниками, примеры потери бдительности и болтливости»

Примеров связей с союзниками не нашлось. Но потеря бдительности была налицо – это панибратство и сожительство с немками («откомандировать»), беспечность в работе с секретными документами («объявлен выговор начальником»), «неправильное обращение с секретными документами, которые могли попасть не в те руки» («осужден В[оенным] т[рибуналом]»).

«Примеры изменнических и антисоветских действий и чтения контрреволюционной и антисоветской литературы»

Здесь речь шла и о настоящей измене – побеге в западную зону, о вербовке в сионистскую организацию («арестован») и о чтении «фашистских» (то есть издававшихся в западных зонах. – Авт.) газет, американских журналов. Чтение западных источников практически приравняли к тяжелым проступкам, хотя поначалу и наказывали мягче («беседа начальника и [в] опер[ативном] секторе»)[491].

Несмотря на то что Овчинников бойко докладывал о «большой активности», проявленной коммунистами в деле разоблачений, из его же докладной записки следовало: критика исходит сверху, от «коммунистов, занимающих должности руководящего состава». Низы предпочитали помалкивать. Оказалось, что и некоторые руководители не проявили должного внимания к таким важным партсобраниям. Исполняющий обязанности начальника Управления науки и техники, сославшись на занятость, отказался предварительно ознакомиться с письмом ЦК ВКП(б) и уехал на Лейпцигскую ярмарку. Начальник Транспортного управления генерал-майор Квашнин не присутствовал на партсобрании – был занят. Не принимал он участия и в подготовке к этому важному партийному мероприятию. В управлении, конечно, и без его участия нашли мальчиков для битья. Однако, как обычно, в основном звучали обвинения в сожительстве с немками – вопрос, как говорится, актуальный, но не по теме, на что и было указано. Овчинников сетовал, что некоторые парторганизации не привели ни одного факта низкопоклонства[492]. То ли не хотели, то ли поленились, то ли не знали, что и придумать.

Начальник политотдела Штаба СВАГ собрал высказывания коммунистов на партсобраниях и направил их начальству. Набрал шестнадцать листов. Собственно, это список подозрительных дел и лиц с указанием управлений и фамилий[493], перечень тех, кто донес и на кого донесли. Судя по этому документу, в ход пошли совсем нелепые обвинения. В Управлении сельского хозяйства СВАГ заклеймили тех, кто «впадает в трепетное состояние от немецких профессоров», а заодно и своего профессора, который, по мнению секретаря партбюро, пресмыкался перед союзниками[494]. Кого-то обвинили, что много болтался по магазинам в западных зонах… Под горячую руку попал и сотрудник Управления связи майор Б., который зачем-то называл советских офицеров господами[495].

Пропагандистские меры воздействия и практика репрессий за низкопоклонство были дополнены формальными запретами. В первые годы существования СВАГ сотрудники пользовались относительной свободой доступа к зарубежной информации. Те, кто знал иностранные языки, могли читать западную прессу и свободно подписываться на газеты, издаваемые по лицензиям союзников[496]. К примеру, в Правовом отделе переводчики по очереди читали американские газеты и журналы[497]. В 1948 году на фоне разгоревшейся холодной войны были приняты новые «обеспечительные меры», сужавшие доступ к западным источникам информации. 6 января 1948 года Главноначальствующий СВАГ запретил индивидуальную подписку и покупку в розничной сети немецких газет и журналов, издающихся по лицензиям союзников. Во всех управлениях и отделах следовало завести специальные подшивки, предназначенные только для служебного пользования[498].

В том же 1948 году неожиданно обратили внимание на то, что в квартирах сотрудников остались библиотеки, принадлежавшие бывшим владельцам. Среди книг имелась «нацистская и другая идеологически вредная литература». Особенно возмущало политработников, что к подобным книгам имели доступ дети. В двухнедельный срок было велено всю эту литературу изъять. Сдаче подлежала и «антисоветская белоэмигрантская литература на русском языке и книги врагов народа (Бухарина, Троцкого, Зиновьева и др.)». Для хранения иностранной литературы, необходимой для работы, требовалось теперь получать письменное разрешение начальства[499].

Конечной целью этой и ей подобных запретительных практик было превращение внешнего запрета во внутреннюю цензуру, закрепление советских шаблонов поведения и оценок. Запреты, как и прозвучавшие на партсобраниях призывы не слушать передачи зарубежных радиостанций, четко обозначили коммунистам границы опасной зоны. Но, кажется, подействовали не на всех. Как следует, например, из протоколов партийных собраний газеты «Теглихе Рундшау», в 1949 году заинтересованные потребители враждебной информации так и продолжали слушать «Голос Америки» и Би-би-си, проявлять «нездоровый интерес к враждебной печати» и даже «читали газеты без надобности в этом для их работы»[500]. Что касается изъятия всех изданных до войны книг, то и здесь некоторые находили выход из положения. Сотрудник аппарата Политсоветника, нацеленный на изучение немецкого языка, приобрел чрезвычайно толковый учебник. Он благополучно уберег книгу от чистки, предусмотрительно оторвав обложку, привез ее с собой в СССР и пользовался ею долгие годы[501].

Борьба за патриотизм порой приобретала совершенно карикатурные формы, но таившиеся в этой борьбе угрозы нарастали и отбивали всякую охоту шутить. Нельзя было критически отзываться о советском, даже если это правда. Нельзя хвалить иностранное, даже если оно лучше. Категорически нельзя приближаться и соприкасаться с буржуазной заразой в любом ее проявлении… Абсурдность подобных требований говорила о кризисном состоянии системы, вступившей в фазу деградации и бессмысленных действий. Что же касается СВАГ, то здесь такой подход приобретал по-настоящему разрушительный характер. Разрушительный, прежде всего, для целей советской политики в Германии. Как могла функционировать в подобных условиях администрация, задача которой умело сотрудничать с немцами в разных областях и быть в курсе событий?

Неудивительно, что сваговцы, слушая, как клеймят «низкопоклонников», предпочитали держаться от немцев подальше, насколько это было возможно. Старший инструктор Политуправления СВАГ К. Ф. Малышко отмечал «предвзятую предосторожность… в деловом общении с сотрудниками немецких управлений». Сваговцы стремились «поменьше встречаться с немцами, чтобы не вызывать каких-либо кривотолков, что сказалось и на работе немецкого аппарата». Контакты с немцами могли испортить карьеру, отсутствие контактов – мешало работе. Малышко подчеркнул, что «большинство сотрудников немецкого управления считает сложившееся положение ненормальным». Немцы все прекрасно поняли и объясняли ситуацию «боязнью советских людей навлечь на себя возможные неприятности»[502].

Несмотря на приложенные усилия, сочетавшиеся с дальнейшим распространением доносительства и страха, сваговцы слишком медленно разворачивались в нужную сторону. Инструкторы Политуправления жаловались, что Закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина» от 16 июля 1947 года воспринималось даже коммунистами скорее «как информационный документ»[503]. В большинстве парторганизаций так и не поняли, что это документ «программный». При проверке оказалось, что целый ряд секретарей парторганизаций забыли «основное содержание Закрытого письма» и не поняли задач, поставленных ЦК ВКП(б) «по усилению идеологической работы с интеллигенцией»[504]. Запланированные во всех парторганизациях собрания о чести и достоинстве советского человека, которые должны были переключить партийцев на патриотизм и борьбу с низкопоклонством, проходили вяло[505]. Для активизации кампании нужно было подключить старые проверенные средства – страх и бдительность. Кто как не сваговцы (или, по крайней мере, «отдельные неустойчивые люди»), вынужденные жить в непосредственном капиталистическом окружении, априори должны были пострадать от пагубного влияния Запада? В 1948–1949 годах отношение к западному миру по указке сверху стало принимать изощренные лексические формы. Главноначальствующий заговорил о «гниющем (здесь и далее курсив наш. – Авт.) буржуазном мире»[506], который оказался в двух шагах от сваговца, политработники перешли к «агитационно-пропагандистской работе по воспитанию жгучей ненависти… к американо-английскому фашизму и его империалистическим проискам»[507], на партсобраниях требовали «ни на минуту не забывать», что сваговцев «окружают враги, шпионы и прочая сволочь»[508]. Тяжеловато было жить в таком-то окружении!

Казус Кривопалова

Чтобы заставить дисциплинирующий партийный механизм работать, необходимо было вдохновить и поощрить людей, способных по своим личным качествам и склонностям играть роль блюстителей коммунистической чистоты. На фоне разраставшихся запретов и ограничений нужно было включить патриотическую мобилизацию коммунистов, особенно партийной интеллигенции. Лицом идеологической кампании 1948 года в Управлении информации СВАГ стал майор (затем подполковник) Владимир Яковлевичем Кривопалов, служивший старшим инструктором-информатором в отделе информации, штатный политработник и опытный участник идеологических битв. Он вступил в партию в 1921 году в возрасте восемнадцати лет. Как политработник и коммунист со стажем В. Я. Кривопалов обладал особыми партийными навыками, благодаря которым и оказался в центре борьбы с космополитами, «низкопоклонниками», очернителями и формалистами. Мы рассматриваем действия нашего героя в одном отдельно взятом «интеллигентском» управлении СВАГ как казус, воплощавший идеологические стереотипы эпохи[509]. Какими бы ни были личные мотивы Кривопалова, его публичные действия вполне отвечали модельному поведению истинного коммуниста, каким его видели в своих тоталитарных грезах партийные верхи.

Кривопалов появился в Советской военной администрации во второй половине 1946 года. Во время описываемых событий ему было сорок пять лет. На партийных собраниях он постоянно выступал с критикой коллег по идеологическим вопросам, прибегая, как мы бы сказали, к изощренной аргументации в лучших традициях сталинского времени. Активность майора была замечена. Его выбрали в состав партбюро, чуть было не назначили партийным секретарем Управления информации СВАГ. Но одного голоса не хватило, и Кривопалов стал заместителем, отвечавшим за пропагандистскую работу.

Особенно ярко разоблачительные качества Криволапова проявились в 1948 году. И связано это было с запутанной идеологической коллизией, уходившей корнями в 1947 год. Весной 1947 года старший лейтенант А. В. Шнитке, служивший корреспондентом-организатором в Управлении информации СВАГ, при полном одобрении начальника отдела культуры А. Л. Дымшица подготовил к изданию свой «Альбом гравюр». Пробные экземпляры в порядке «сюрприза» были подарены ответственным работникам СВАГ, несколько экземпляров послали в Москву. Похвал и благодарности не дождались. Последовало указание: «…выпуск альбома, как вредного, прекратить, инициатора выпуска привлечь к ответственности»[510]. Комиссия ЦК ВКП(б)[511] предложила откомандировать Шнитке в СССР еще в июне 1947 года, однако отправили его в Москву только через полгода[512]. Причем на январском (1948) отчетном партийном собрании Управления информации СВАГ вопрос об «Альбоме гравюр» не поднимался[513]. Очевидно, начальник управления С. И. Тюльпанов не собирался раздувать скандал. Однако спустить дело на тормозах не удалось. Шнитке уехал, но была определена другая жертва для идеологического разбирательства. Ею стал начальник отдела культуры Л. А. Дымшиц, благословивший выход в свет злополучного альбома[514]. Известно, что делу дал ход сам начальник Главного политического управления генерал-полковник И. В. Шикин[515]. В это время в СВАГ работала комиссия ЦК, проверявшая работу Управления информации[516]. Видимо, Шикин решил, что нужно продемонстрировать, как партийные постановления претворяются в жизнь в Германии.

29 марта 1948 года майор Кривопалов выступил на партбюро, а затем 5 апреля на партсобрании Управления информации СВАГ. Разбирали персональное дело начальника отдела культуры А. Л. Дымшица. Кривопалов подготовил развернутый доклад[517]. Обвинив Дымшица в «протаскивании альбома Шнитке», он призвал коммунистов «беспощадно бороться со всевозможными идеологическими извращениями, от кого бы они ни исходили»[518]. Оценка художественной ценности «Альбома гравюр» Шнитке, произведенная Кривопаловым, заслуживает цитирования как памятник эпохи идеологических кампаний позднего сталинизма. Сначала майор прибег к статистике и сосчитал соотношение гравюр на русские и немецкие темы. В результате пришел к пугающему выводу: автора больше занимала Германия, к которой он относился, видимо, с подозрительной нежностью: «Все эти немецкие темы сделаны более чисто, теплее, значительно веселее. Все выглядит культурнее, лучше, нежели в России».

Была разобрана практически каждая гравюра. Начал с обложки. «На обложке символическая, но дикая по содержанию гравюра – называется „Тоска по Родине“. Лучи северного сияния падают на ландшафт на западе, над обрывом стоит человечек тенью силуэта. О чем же тоскует автор? Вероятнее всего о Германии. Эта же гравюра повторяется на 31 стр. и вслед за этим на стр. 32 знаменитый автопортрет тоскующего автора с рюмкой. Вот идеология Шнитке. Идейно пошлая и безграмотная в художественном отношении галиматья, в которой рука чуть ли не больше головы…»

Гравюра «Встреча во дворе госпиталя» вызвала у Кривопалова сильнейшую негативную реакцию: «Одна из наиболее отвратительных по своей идеологической и антисоветской сущности гравюра. На первом плане женщина страшная, не ужас и тоска, а просто дегенеративность и отвращение на ее лице. Жалкая, убогая, допотопная телега, рядом немощный, тщедушный в фуфайке боец. И это происходит во дворе госпиталя в Житомире в 1944 г., и это картина о победителях! Страшно, мрачно и упадническое изображение советских людей-героев 1944 г.»

Кривопалов точно знал, чего не хватает в гравюрах Шнитке и что там обязательно должно присутствовать: «В его портретах и показе советских людей нет никакой радости оптимизма, нет силы. Такие люди… не могли победить фашистов»; «Нет ни одного малейшего штриха на тему „герои социалистического труда 1943–1947 годов“; …нет ни одного рабочего, офицера, солдата, партизана, колхозника, героинь женщин и молодежи. Есть старый курский крестьянин, старая украинка, старый солдат… немецкая танцовщица, немецкие церкви, голая натура. Вот кто у Шнитке представляет силу и мощь Советского Союза».

Обвинитель осудил Шнитке за «дискредитацию советского искусства» и вынес приговор его работам: «Альбом представляет из себя идейно чуждый политически вредный документ, уродливо, в искаженном виде изображает советскую действительность, дискредитирует нашу Родину и изобразительное искусство, тенденциозно показывает советских людей как страшно диких, мрачных и примитивных. Слово „советское“ автор ни разу не употребляет. Альбом Шнитке проникнут гнилым упадничеством»[519]. Все обвинения, озвученные Кривопаловым (чуждый, идейно-враждебный, политически вредный, идейно пошло, убого и вредно, безыдейность, упадничество, формализм, пошлость, аполитичность, тенденциозен, низкопоклонство, извращение, уродливо, гнилой либерализм, развращенный идеологически, политическая ошибка…), встречаются в постановлениях ЦК ВКП(б) по идеологии. Они не были открытием майора.

Спор во время обсуждения на партбюро разгорелся вокруг формулы обвинения – «политическое легкомыслие», «политическая беспечность» или серьезная «политическая ошибка». Дымшиц упирал на свое легкомыслие, скорее «недомыслие», Кривопалов усиливал обвинение, требуя, чтобы действия Дымшица, позволившего опубликовать «политически вредный альбом гравюр Шнитке», были расценены как «игнорирование указаний ЦК ВКП(б)». Его особенно задевало то, что Дымшиц сопротивлялся, увертывался от критики, не хотел каяться, как положено. А признание должно было быть формализовано, определено в русле партийной лексики, от формулировок зависело многое. Партбюро, назвав издание «Альбома гравюр» политической ошибкой, все-таки не пошло на поводу у Кривопалова. Содеянное Дымшицем было названо «политической беспечностью и притуплением партийной бдительности». Однако, вероятно, не без нажима со стороны майора партбюро рекомендовало вынести Дымшицу выговор с занесением в учетную карточку[520]. А это уже был тяжелый удар.

5 апреля 1948 года состоялось общее партийное собрание Управления информации СВАГ, на котором рассматривалось персональное дело А. Л. Дымшица. На окончательное решение повлияло выступление С. И. Тюльпанова, заявившего, что Дымшиц «переоценил свои возможности… поступил нескромно… нельзя хвататься за все виды искусств». Но, учитывая его заслуги, «упорную работу на протяжении 3-х лет в Управлении», предложил вынести выговор без занесения в учетную карточку[521]. Собрание 51 голосом против 49 поддержало Тюльпанова. Без занесения – значит, дальше дело не пойдет!

Кривопалов стал подполковником. И осенью 1948 года вновь вступил в бой. 27 октября на очередном партсобрании Управления информации СВАГ рассматривался вопрос о работе Дома культуры СССР. Под огнем критики Кривопалова оказался выпущенный Домом культуры сборник «30 лет советской поэзии», который консультировал и редактировал все тот же А. Л. Дымшиц[522]. В сборник попали авторы, «связанные с космополитизмом и формализмом», – М. Алигер, П. Антокольский, Б. Пастернак, И. Сельвинский, а вот М. Горького, С. Щипачева, К. Симонова и даже гимна СССР там не оказалось!

В начале января 1949 года Кривопалов указал на ошибки А. Л. Дымшица, разрешившего показ оперы Римского-Корсакова «Царская невеста». В ней прозвучала «политически вредная ария Лыкова», приехавшего из Германии и восхвалявшего «все заграничное»[523]. Однако партбюро вновь смягчило идеологические инвективы Кривопалова, свело все к рабочим вопросам и ушло от политических обвинений. Дымшица, правда, предупредили, что при повторении подобных ошибок будет поставлен вопрос об освобождении его от обязанностей начальника отдела культуры[524].

В конце января 1949 года ЦК ВКП(б) усилил идеологический прессинг. «Правда» опубликовала редакционную статью «Об одной антипартийной группе театральных критиков»[525]. На первом месте оказался вопрос о борьбе с космополитами. 8 марта 1949 года на партийном собрании Управления информации СВАГ обсуждался вопрос о новых задачах «в связи с разоблачением антипатриотической деятельности группы буржуазных космополитов»[526]. Тюльпанову на собрании пришлось признаться, что и «в нашей среде имелись беспачпортные бродяги, о которых гневно говорится в [кинофильме] „Суд чести“»[527].

Премьера этого фильма состоялась 25 февраля 1949 года. Вряд ли Сергей Иванович успел его увидеть. Возможно, прочитал рецензию в «Правде», появившуюся еще до выхода кинокартины на экраны. В фильме «Суд чести» «беспачпортных бродяг», «безродных космополитов» и «иванов, не помнящих родства» с потрясающей страстью клеймил Борис Чирков, игравший профессора Верейского – общественного обвинителя на суде чести. Стоит обратить внимание на то, что в фильме провинившийся и раскаявшийся ученый получил мягкое наказание. Ему вынесли общественное порицание, но он остался на работе. Обществу продемонстрировали новый вид репрессий – «смягченный» и показали, как эти репрессии должны работать. Этот мягкий идеологический террор не заменил действующего репрессивного механизма, он лишь дополнил его новым инструментарием, применявшимся в специфических случаях. Недаром, когда речь в фильме зашла о втором обвиняемом (именно он переправил записи американцам и к тому же не раскаялся), суд чести умыл руки и передал дальнейшее расследование его преступной деятельности в «органы».

Вернемся к партийному собранию Управления информации, обсуждавшему задачи борьбы с космополитизмом. Итак, формально нового врага – безымянного «беспачпортного бродягу» – Тюльпанов определил, а как быть с реальными космополитами, действующими в СВАГ? Читаешь четырехстраничное выступление полковника и кажется, что вроде все на месте: социалистический реализм, партийность искусства, безродные космополиты, охаивающие произведения советской литературы, агентура империализма… Но в воздухе ощущение напряженности и беспокойства… Опасность понятна. Тюльпанов и его сотрудники на острие ножа – и по сути своей работы, и по национальному признаку[528]. Многие вполне могут подойти под определение «космополиты», которых партийные верхи требуют немедленно выявить. Простым повторением «священных формул» уже не отделаешься. Нужно назвать истинных осквернителей советского патриотизма.

Выход из положения Тюльпанов нашел. Он указал на сотрудника «Теглихе Рундшау» И. М. Фельдмана, «высказывавшего антипартийные взгляды, что в связи с вмешательством партии нет хороших произведений литературы». Хуже Фельдману быть уже не могло – в декабре 1948 года он был арестован[529]. Далее Тюльпанов переходит к самой опасной теме. Он напоминает участникам партсобрания, что свои взгляды Фельдман «высказывал ряду людей, а где же были наши люди?». А потом в протоколе появляется оборванная на полуслове фраза: «Мы в своей среде имели еще и других представителей…»[530] Затем пробел на две строки. Возможно, предполагалось, что здесь будут вписаны чьи-то фамилии.

Но указывать пальцем и называть по именам новых космополитов Тюльпанов не стал. Другие выступающие сразу же принялись «склонять» Фельдмана, а заодно искать формализм у немцев: «картины на вокзале Александерплатц формалистичны», не вскрыты ошибки немецких музыковедов, «в немецкой кинематографии не все в порядке»[531]. Собранию и докладчику явно не хватило коммунистической боевитости. Политуправление СВАГ осталось недовольно. Партийный следователь парткомиссии СВАГ А. Ф. Буров рекомендовал «партийное собрание… по борьбе с буржуазным космополитизмом, как проведенное на низком идейно-политическом уровне… отменить… и вновь поставить этот вопрос»[532].

Кривопалов на партсобрании, где коммунисты боролись с космополитами, не был. Иначе к космополитам наверняка прибавился бы еще один – Дымшиц. Тюльпанов понимал, что тучи сгущаются. Прибегли к обычной практике – «сомнительного» сотрудника отправили в СССР, пока не разразился очередной скандал. Вернувшись на работу, Кривопалов узнал, что его идеологический враг благополучно отбыл на Родину, да еще перед отъездом закатил шикарные проводы в Доме культуры.

Дымшиц уехал из Германии без позорного клейма. А официальным сваговским космополитом с легкой руки Тюльпанова стал репрессированный Фельдман. Во всяком случае, на партактиве СВАГ, состоявшемся 9 марта 1949 года, через день после партсобрания в Управлении информации, Главноначальствующий, разоблачая космополитизм, указал все на того же Фельдмана. Интересно, что В. Д. Соколовский, описывая ситуацию с космополитами в СВАГ, ограничился всего несколькими фразами и выразился достаточно мягко: «И у нас также есть люди несвободные, по крайней мере, от колебаний и сочувствия космополитам»[533]. Его заместитель по политическим вопросам А. Г. Русских в своем выступлении прибавил к Фельдману еще двух «космополитов» – переводчиков из Управления внутренних дел СВАГ. И упрекнул коммунистов, что некоторые товарищи неправильно понимают ситуацию: «…если у нас нет здесь театральных критиков (и театра пока еще нет), нет писателей и почти нет философов, то наше дело – сторона. А это в корне неверно. Мы работающие за границей, в гораздо большей мере, чем наши товарищи в Советском Союзе, ощущаем тлетворное влияние разлагающейся буржуазной культуры, это факт». Поэтому, хотя «таких выродков в нашей среде единицы», сваговцы должны быть особенно бдительными[534]. Партийные верхи продолжали давить и требовать. Обстановка становилась все более опасной для всех, кто работал с немцами или имел контакты с союзниками.

ЧАСТЬ 5. ПРИНУЖДЕНИЕ К ДОБРОВОЛЬНОСТИ: СВАГОВЦЫ И ПОСЛЕВОЕННЫЕ ЗАЙМЫ

«Перегибы», «инциденты» или тотальная практика?

В семантике сталинского общества принуждение и добровольность редко противоречили друг другу. Чаще они представляли собой идейно-организационный монолит, одну из опор сталинского лоялизма. Вынужденная добровольность выступала дополнением и продолжением методов прямого насилия и принуждения, с одной стороны, и экзальтированного энтузиазма, старательно насаждаемого пропагандой, с другой. Эта специфическая добровольность позволяла власти в период позднего сталинизма проводить важные для нее, но ущемляющие интересы населения социально-политические кампании, не прибегая к прямому насилию, без явных протестов и открытого противодействия. Важной частью этого не вполне освоенного исследователями пространства принудительной добровольности мы считаем историю послевоенных займов. Эти займовые кампании ставили человека сталинской эпохи перед неприятной дилеммой: смириться и играть по привычным правилам, навязанным властью, или все же (война-то закончилась!) попытаться защитить свой карман от государства, увернуться от одной из многих «добровольных повинностей» или хотя бы уменьшить ее довольно тяжелое бремя?! Как и почему этот человек делал свой «добровольный» выбор, до сих пор остается одной из психологических загадок советской истории вообще и периода позднего сталинизма в частности.

Авторы некоторых исследований о повседневности позднего сталинизма ссылаются как на историографическую точку отсчета на книгу Е. Ю. Зубковой, хотя автор этой, безусловно, полезной книги допускает порой неточные утверждения, требующие определенных корректировок. Таковы, в частности, тонкие интерпретационные ошибки, допущенные историком в отношении дихотомии сознательного (добровольного) и принудительного начал при организации и проведении подписок на послевоенные займы. Ссылаясь на то, что отказы от подписки не имели сколько-нибудь массового характера, автор приходит к выводу, что, «как правило, люди с пониманием (курсив наш. – Авт.) относились к призыву государственных органов отдать часть своих средств на восстановление народного хозяйства страны»[535].

То, что массовых отказов от подписки не было, да и единичные встречались крайне редко, подтверждается и нашими материалами. Но достаточно серьезная борьба шла не за право отказаться от подписки на заем, а за уменьшение заемного бремени. Поэтому само по себе отсутствие массовых отказов и редкость «инцидентов», так Е. Ю. Зубкова называет различные конфликтные ситуации в ходе подписки, вряд ли можно считать достаточным доказательством «отношения с пониманием». Приводя отдельные факты грубого «принуждения к добровольности», историк ни разу не сказала, что главным средством управления займовыми кампаниями были как раз иллюзорно «мягкие» формы нажима на население. Именно они заставляли принимать и воспринимать подписную кампанию как повседневную неизбежность, в которой всегда таилась угроза.

В главе «Люди и деньги» Е. Ю. Зубкова уходит от оценки массовости и системности подобных явлений. Она склонна говорить лишь об исключениях – «перегибах» и «злоупотреблениях». Что касается «инцидентов», то они, по ее мнению, в первую очередь объяснялись не «несознательностью» отдельных граждан, а провоцировались поведением местных ответственных работников, которые использовали различные методы принуждения[536], официально высшей властью не объявленные и, стало быть, носившие внесистемный характер. Для уважаемого историка вызовы «уклонистов» от подписки в парткомы и завкомы, уговоры и угрозы – это не повседневная атмосфера принуждения к добровольности, а всего лишь очередные рецидивы «психологии перегиба», то есть не правило, а отступление от него. В итоге достоверные факты пресловутых «перегибов» проступают сквозь довольно размытую картинку поголовной сознательности: «понимающее» политику займов большинство противопоставляется тем немногим, кто чуть ли не случайно пострадал от «перегибов» низового начальства, да при этом еще и ничуть не утратил своего правильного понимания момента. К счастью, автор, будучи добросовестным историком, под шапкой «психологии перегиба» и «инцидентов» показала все же отдельные фрагменты действительной картины послевоенных подписных кампаний.

Проблемы, с которыми столкнулась Е. Ю. Зубкова, понятны. Подлинное массовое отношение к займам выявить сложно. Здесь тонкость исторического анализа должна перекрывать изощренную пропагандистскую ложь эпохи позднего сталинизма. Ниже мы попытаемся показать, что «принуждение к добровольности» явно не ограничивалось отдельными «перегибами» на местах, а было тотальной практикой режима. Концепт «перегибы», этот полузабытый сталинский эвфемизм периода коллективизации, использованный современным исследователем совершенно по другому поводу, смущает читателя явным намеком на всего лишь чрезмерное рвение чиновников. Он не дает возможности заглянуть вглубь послевоенной ситуации, камуфлирует и искажает реальную картину общественного мнения, выдвигая на первый план внушаемую пропагандой картину мира, наполненную до краев сознательностью, патриотизмом и постоянной борьбой с врагом, то внешним, то внутренним, и населением, страдающим лишь от чрезмерного усердия бюрократов в их стремлении к светлым целям.

Приняло ли большинство советских людей концепцию возрождения экономики после войны с помощью частичного изъятия в бюджет их собственных зарплат? Конечно, приняло, таковы были правила игры. Приняли добровольно? Или все-таки подчиняясь нажиму и пропаганде? Даже если жизненные обстоятельства не очень позволяли тратить деньги на займы, люди понимали: отказы – опасны. Потому так трудно определить, сколько истинной добровольности и «понимания» скрывалось за триумфальными цифрами отчетов. Добровольно – читай: все как один… Добровольно – фигура речи, которую прекрасно понимали советские люди. Если ты не доброволец, то кто? Чужой и чуждый… Создание подобного психологического фона уже никак нельзя считать «перегибом». Значит, и речь следует вести не столько об ошибках той или иной кампании, сколько о системных особенностях послевоенных займовых кампаний.

В. П. Попов, специально изучавший экономическую политику позднего сталинизма, пришел к совершенно однозначному выводу. Послевоенные госзаймы «представляли собой «так называемые добровольные платежи», которые «распространялись среди граждан в принудительном порядке». А «безграничная эксплуатация правительством патриотических порывов населения в годы, когда СССР подвергался военной агрессии со стороны других держав, в мирное время не давала нужного эффекта и заставляла власти наряду с идеологическими мерами широко применять репрессии»[537]. В Советской военной администрации в Германии при подписке на заем до репрессий дело не доходило, но угрозы и различные формы нажима были обычным явлением. С годами «понимания» становилось все меньше, а «принуждения к добровольности» – все больше.

Добровольный минимум или стремление к большему?

Советская военная администрация, будучи необычным, но вполне советским учреждением, пережила четыре «займовые» кампании (1946, 1947, 1948 и 1949). В апреле 1946 года все знали, что правительством уже предрешен выпуск первого Государственного займа восстановления и развития народного хозяйства СССР. Политработникам сообщили, что постановление о новом займе появится в газетах 4 мая, а накануне вечером, в 16:00 по московскому времени, об этом будет сообщено по радио[538].

13 апреля 1946 года, за двадцать дней до объявления подписки, начальник Главного политического управления Вооруженных сил СССР генерал-полковник И. В. Шикин направил в СВАГ директиву № 13743/III. Он потребовал срочно разработать план займовой кампании. Указание было четкое – на заем должны быть подписаны все военнослужащие, члены их семей и вольнонаемные работники. Необходимо показать высокие финансовые результаты. Таким образом, в организацию кампании уже закладывался принцип долженствования, завуалированный декларацией о полной добровольности. Все это сопровождалось, казалось бы, совершенно ясным указанием: «Подписку проводить… на основе полной добровольности под лозунгом „Трех-четырех недельный заработок в заем“»[539]. В принципе эта цифра-рекомендация продержалась в руководящих документах до 1949 года[540]. Называть вещи своими именами и говорить прямо о желательности гораздо более высоких показателей И. В. Шикин не стал. Но для таких случаев как раз и существует понятный любому бюрократу особый язык. На этом языке неявное указание Шикина звучало так: «При этом необходимо учесть опыт размещения займов в прошлых годах, когда многие военнослужащие подписывались на месячный оклад денежного содержания и выше. В нынешнем году, когда заем предназначается на осуществление новых грандиозных задач… военнослужащие будут подписываться на высоком уровне»[541]. Откуда же генерал-полковник знал, как «будут подписываться»? А он и не знал. Фраза Шикина не прогноз, а закодированный приказ. Его «будут подписываться» значило, что никаких особенных скидок на мирное время делать не следует. Нужно просто обновить агитационную риторику, усилить индивидуальную обработку и добиваться цифр, значительно превышающих объявленный минимум. Кампания началась с совещаний политработников, парторгов, комсоргов, редакторов газет и финансистов. Озвучивали ориентиры – повышенные в полтора-два раза цифры подписки. С этого момента ссылаться на публично рекомендованный правительством и Главпуром минимум стало не только неприлично, но и почти крамольно.

Кульминацией подготовительной работы партийных организаций и политорганов были массовые митинги в день объявления подписки. У нас есть записи определенного числа митинговых выступлений, отобранных для докладов начальству, а возможно, и написанных самими политработниками для их подопечных. Это десятки текстов с прямыми цитатами плюс некоторое количество обезличенной информации с фамилиями рекордсменов подписки – без цитирования призывов и указания мотивов. В этом смысле наши источники позволяют реконструировать лишь пропагандистский образ действительности, а не живое мнение людей. Они дают определенное представление о господствовавших пропагандистских подписных трендах, о политическом заказе выступавшим активистам, позволяют соотнести доступную нам митинговую конкретику с общим контекстом эпохи. При этом нужно иметь в виду, что речь идет о специфической выборке, вполне репрезентативной только для решения особых исследовательских задач. Это не только и даже не столько выборка мнений и настроений людей по поводу подписки на заем, сколько зафиксированные в донесениях должные и подобающие высказывания, которые призваны были создать у присутствующих соответствующий настрой. Это то, как, по мнению политработников и начальства, должны были «звучать» подобные мероприятия, то, что следовало говорить сознательным патриотам и убежденным коммунистам, комсомольцам и беспартийным.

Но что тогда дают историку эти весьма однообразные, прямо скажем, но подлинные только в этом своем однообразии пропагандистские тексты? Трудно, фактически невозможно выстроить митинговые высказывания по ранжиру, а тем более дать их количественную характеристику из-за явной нехватки эпизодов. Поэтому попытаемся сделать лишь некоторые наблюдения и поделиться с читателем впечатлениями от «медленного чтения» прозвучавших на митингах тропов и мемов эпохи позднего сталинизма. Кроме того, не следует упускать из виду, что в ряде случаев мы все-таки имеем дело с высказываниями, пропущенными через фильтр личностного восприятия. Подлинность таких высказываний, их принадлежность конкретному человеку подтверждается, например, их просторечием и малограмотностью: «Каждая копейка, внесенная нами, дает много нового оружия и техники, культурной и бытовой жизни для трудящихся нашей страны»[542].

Часть выступлений отсылала участников митингов к фронтовым реминисценциям – урокам закончившейся год назад Великой Отечественной войны, к памяти о добровольных взносах в Фонд обороны[543], апеллировала к необходимости быстрее залечить раны, нанесенные войной, восстановить разрушенное народное хозяйство и повысить обороноспособность страны[544]. Фултонская речь У. Черчилля, с которой обычно связывают начало холодной войны, прозвучала за два месяца до открытия подписной кампании (5 марта 1946 года). Неудивительно, что тема враждебного окружения, которому должен противостоять весь народ, уже зазвучала везде, в том числе и на митингах по подписке. В одном из выступлений заем назвали «мощной демонстрацией советского патриотизма и грозным предостережением тем, кому не нравится наша сила, наша свобода, наш социалистический строй»[545]. Таким образом, заем получил дополнительную легитимность.

Некоторые выступления на митингах становились неприкрытым и нескрываемым выражением верноподданнических чувств: «Нет более возвышенных целей нашего народа как выполнение призывов нашего Правительства». Высказывание: «…все средства, которые мы даем взаймы государству», – почти всегда звучало как «дать в Займы», что меняло изначальный смысл обыденного выражения. Образно говоря, лексическая ошибка превращала «сделку» с государством в священное жертвоприношение, ритуал, обыденное проявление патриотизма. Простые призывы, еще не преисполненные нужного трепета, тоже содержали в себе мотив верного служения государству: «Чтобы наше государство было сильным, призываю…»[546] От этих и им подобных призывов сталинскому человеку невозможно и страшно было отмахнуться, возразить или оспорить.

Все это подкреплялось ссылками на «Великого Сталина» и уверениями: «Оправдаем доверие вождя, будем бдительны в охране завоеванного мира, поможем родине своими сбережениями». На митингах участие в займе подавалось как моральный долг, этическое обязательство и подвиг служения отечеству: «Я бы, как и каждый советский человек, чувствовала себя морально подавленной, если бы не подписалась на новый заем»[547]. Участников митинга отсылали к ценностям советского коллективизма. На волне обычного для таких мероприятий психологического подъема начинало казаться, что уклониться от подписки, вернее от ее непомерного увеличения, значит остаться в одиночестве, обмануть надежды товарищей, выпасть из сплоченных рядов патриотов, да еще и рискнуть показаться неблагонадежным. Люди попадали в клетку сталинской пропаганды, за ограду непререкаемых идеологических суждений. В результате: мы «все как один подпишемся на заем не менее чем на трехмесячный оклад»[548]. Стандартные лозунги – «Призываю товарищей последовать моему примеру» или «Принимаю вызов капитана имярек и подписываюсь на полуторамесячный оклад»[549] – окончательно закрепляли в сознании собравшихся простую мысль: дать денег государству взаймы придется. Не исключено, что дать придется не сколько можешь, а сколько ему, государству, нужно. И сделать это надо, конечно, «добровольно» и с пониманием. Дальнейшее было делом пропагандистской техники и финансовых работников.

Необходимо отметить важную отличительную особенность подписки 1946 года в СВАГ. Мы специально искали во всех доступных нам документах хотя бы намек на недовольство или несогласие с повышенными суммами подписки. Но нам так ничего и не удалось найти. Возможно, в спокойном отношении к подписке 1946 года сказалась патриотическая инерция военных лет. Во всяком случае, на военную привычку относиться к подписным деньгам как к безвозмездному вкладу в общее дело указывает следующий эпизод. В апреле 1947 года незадолго до нового займа в комендатуре района Ауэрбах произошло странное событие. Офицер по оперативно-строевым вопросам комендатуры капитан М. не захотел брать у начальника финансовой части оплаченные облигации 1946 года на 2200 рублей. Он сказал, что «ему облигации не нужны – возьмите их обратно». Начфин настоял на своем, и капитану пришлось облигации забрать. Но на этом история не закончилась. М. на глазах у изумленных сотрудников разорвал облигации и выбросил их в урну. Началось партийное расследование. Оказалось, что капитан не имел «никакого умысла или недовольства». Он всегда подписывался на три-четыре оклада и всю войну сдавал облигации в Фонд обороны. Вот и сейчас решил сдать их государству, но раз их не взяли, а деньги за облигации уже внесены, то сами облигации уже никакой ценности для государства не представляют. Потому он их и разорвал. Встал вопрос о строгом партийном наказании. Однако партбюро учло, что поступок капитана не был злонамеренным и не содержал в себе враждебного умысла. М. был объявлен простой выговор, но со строгой формулировкой: «…за проявленную политическую отсталость и запущенность работы над собой». Начфину (беспартийному) тоже попало, поскольку он не разъяснил капитану, что нужно делать с облигациями[550]. Судя по описанному эпизоду, двадцатисемилетний «политически отсталый» капитан продолжал относиться к займам как к экстраординарным мерам военного времени и как к безвозмездной жертве на благо государства.

«Намеки» главпуровского и сваговского начальства (подписка на три четверти или целый месячный оклад – это минимум, а стремиться надо к большему) были по-разному восприняты на различных уровнях СВАГ. Наиболее понятливыми оказались сотрудники центрального аппарата. Они отдали по подписке почти две зарплаты[551]. Достижения подписной кампании в Управлениях СВА провинций и земель были не такими впечатляющими[552]. УСВА провинции Мекленбург и Западная Померания поначалу и вовсе оказалось в числе отстающих – 134,5%. Но там уже через пять дней была объявлена дополнительная (повторная) подписка («доподписка»), что было явлением обычным, повсеместным и касалось как больших организаций, так и отдельных лиц. Как систематический метод работы она вообще-то не поощрялась. Значит, не все рычаги были пущены в ход заблаговременно, кое-кто из сотрудников сумел увернуться от завышенной суммы займа и его пришлось отдельно уговаривать, но к ней (этой мере) постоянно приходилось прибегать. В результате «доподписки» 1946 года Управление СВА Мекленбурга и Западной Померании вырвалось вперед в негласном соревновании – больше двух месячных заработков потратили его сотрудники на подписку[553]. Практика «доподписок» продолжалась и в дальнейшем. Судя по доступным нам материалам, быстро добиться стопроцентного охвата сотрудников подпиской особого труда не составило. Сказывалась выработанная годами привычка к покорности – главный инструмент самозащиты личности в сталинской империи.

Как бы то ни было, официальные рекомендации – «трех-четырех недельный заработок в заем» – в 1946 году были перекрыты в руководящих органах СВАГ. Там и заработки были выше, и служило больше высокопоставленных чиновников. Они лучше других понимали, как важно успешно пройти тест на лояльность и не ударить при подписке в грязь лицом. Возможно, этой же демонстративной лояльностью объясняется и энтузиазм, с которым подписывались на новый заем люди с «пятном на биографии» – служившие в СВАГ репатриированные, бывшие военнопленные и т. д. Как правило, сумма подписки таких сотрудников, занимавших нижние должностные ступени, значительно превышала их месячное денежное содержание[554]. Может быть, они воспринимали свою ударную подписку на заем как часть своеобразного обряда по очищению от «скверны», которой они заразились во время пребывания «под немцем». Хотя это вряд ли могло повлиять на их дальнейшую карьеру в СВАГ.

Запланированная добровольность

В мае 1947 года была объявлена подписка на II Государственный заем восстановления и развития народного хозяйства СССР. На этот раз она носила более организованный характер. Политуправление СВАГ, которое было создано только летом 1946 года, в первой послевоенной подписной кампании участия не принимало. Теперь же оно активно включилось в формирование организационно-агитационных алгоритмов и шаблонов принуждения к добровольности. Начальство хотело знать все. Прежде всего, был четко определен порядок контроля за ходом подписки. С незначительными изменениями он сохранялся и в 1948, и 1949 годах. В первые две недели кампании политотделы ежедневно представляли в Политуправление СВАГ по телеграфу или телефону сводки статистических данных о подписке. Вся эта информация изначально носила секретный характер[555]. Поэтому количественная характеристика хода подписки отсутствовала и в газетах, и в агитационных материалах. Допускался только устный рассказ о локальных достижениях на закрытых партийных собраниях.

В 1947 году стали более тщательно готовить массовые митинги. Сложился своего рода митинговый стандарт. Должны были выступить офицер, кто-то из рядового состава, жена офицера, член ВКП(б), комсомолец, беспартийный, гражданский сотрудник…[556] Предполагалось, что каждая категория работников должна получить свое конкретное напутствие. Цифры-обещания на митингах всегда назывались завышенные – 150–200, а то и 300% месячного оклада, что было нехитрым, но, вероятно, действенным психологическим приемом. Трудно определить, сколько правды было в политдонесениях, где приводились конкретные примеры митингового патриотического энтузиазма. В мае 1947 года политотдел УСВА провинции Мекленбург проинформировал Политуправление СВАГ, что на митинге в одной из военных комендатур капитан Г. заявил: «Я на прошлый заем подписался на 10 000 рублей, а теперь с женой подписываюсь на 10 500 руб. Пусть средства помогут Родине залечить раны, нанесенные войной, чтобы народ наш быстрее стал жить богато и весело»[557]. Известно, что десять дней спустя вышел приказ, согласно которому капитан получил повышение и стал старшим офицером[558]. Видимо, в такой ситуации ему было неудобно не выступить на митинге с повышенными обязательствами. Но откуда могла взяться совершенно немыслимая цифра в 10 500 рублей? Средняя зарплата героя подписной кампании вряд ли превышала 2000 рублей. Скорее всего, нафантазировали политотдельцы, обрабатывая политдонесения для представления начальству. А чтобы сделать картинку более привлекательной, продемонстрировали семейное единодушие в важном политическом вопросе и присочинили холостому офицеру еще и жену-подписчицу.

Сформированная пропагандой логика передового сталинского человека позволяла ему воспринимать полную противоречий кампанию сбора денег для государства как целостный идеологический монолит: «…наше собственное благополучие зависит от мощи и благополучия нашего государства, поэтому мы, прежде всего, должны думать об укреплении его»[559], – то есть давать ему деньги взаймы и без отдачи. В результате получалась вполне утешительная конструкция: давая государству взаймы, мы даем взаймы самим себе. Так утверждалась идея подчиненного личного благополучия, а служение интересам государства представало в образе заботы о самом себе. Понятная идея «все должны помогать нашей любимой родине», то есть «жертвовать во имя», подавалась как забота о собственной жизни. Это была психологическая подмена, учитывавшая, возможно, начало какого-то нового поворота и в массовом сознании, и в пропаганде. Концепт жертвенности трансформировался и замещался концептом «благодарности». И хотя государство по-прежнему требовало от человека именно жертв, пусть всего лишь финансовых, эти жертвы следовало приносить в благодарность за «заботу»[560]. Говорить всерьез о «заботе» в тяжелом 1947 году было по меньшей мере преждевременно. Новый послевоенный пропагандистский тренд возник раньше, чем для этого появились жизненные основания. Снижение цен еще не началось, целые районы страны пострадали от голода, денежная реформа и отмена карточек только намечались. Но первые намеки на трансформацию идеи «жертвы во имя» в концепт «благодарности за» советская пропаганда уже обозначила. И на стыке этих совершенно разных мироощущений оказалась странная логика займа государству как заботы о себе.

Особую роль сыграл на этот раз личный пример начальства. Так было, например, с недавно назначенным на должность начальника УСВА провинции Мекленбург генерал-лейтенантом Н. И. Труфановым, который подписался на 20 000 рублей[561]. Нам известен и другой эпизод прямо противоположного свойства, но подтверждающий ту же мысль. Как следует из донесения начальника политотдела Управления окружной военной комендатуры Цвиккау, «при подписке имели место факты и отрицательных явлений». Так, например, начальник Штаба подполковник Л., выступая на митинге, в заключение сказал, что он подписывается сам и призывает всех подписываться на месячный оклад, что было намного меньше цифры, рекомендованной сверху. Из-за подписной расслабленности подчиненных, спровоцированной примером начальника, политработникам и агитаторам в последующие три дня пришлось заниматься не только «доохватом» сотрудников, находившихся в момент подписки в госпиталях и командировках, но и промыванием мозгов «товарищам, подписавшимся на низкую сумму»[562].

Основным показателем несознательности был не отказ от подписки (на это, кажется, никто в это время не решался), а борьба за уменьшение ее размера, за сокращение потерь семейного бюджета. Проблемы у организаторов подписки начинались там и тогда, где и когда из служилого человека принимались выбивать повышенный подписной процент, покушались даже не на месячный оклад или его бóльшую часть, к подобному уже привыкли, а на полторы, а то и две зарплаты. Некоторые сотрудники пытались увильнуть от завышенных с их точки зрения сваговских подписных нормативов и остаться в пределах объявленных правительством норм («некоторые товарищи… колебались в определении суммы подписки»)[563]. Ничего хорошего из этого не выходило. Сопротивление лишь приводило к очередной «доподписке».

Начиная с 1947 года недовольства касались в основном провинций и земель. С мест докладывали: «Капитан М., член ВКП(б), подписался лишь на 75% денежного содержания. Когда его попытались убедить пересмотреть свое решение, он ответил: „Что вы меня агитируете? Во время войны вы не дали Родине, сколько я. Поэтому с меня достаточно подписаться и на трехнедельный заработок“»; «полковник Г., начальник отделения пропаганды Дрезденского округа, не подписался на 150%… Я еще мало живу за границей и не успел накопить денег на вкладную книжку. После беседы он подписался дополнительно на 200 рублей». Всего на 1000 рублей хотел подписаться инструктор по пропаганде Лейпцигского округа капитан К., а его жена просто отказалась от подписки на заем[564]. В военной комендатуре Лимбах инструктор отделения пропаганды, майор Б., член ВКП(б), заявил: «Что вы меня агитируете, чтобы я подписался на два оклада, когда я не знаю свою судьбу в будущем и не уверен в завтрашнем дне, если я решил, то никакие разговоры на меня не подействуют». Б. подписался на 1,5 оклада[565]. При подведении итогов подписки 1947 года оказалось, что богатый СВАГ занял первое место в войсках Советской армии[566], но в Управлении Лейпцигской окружной комендатуры все-таки нашлись сотрудники, которые только «после длительного воздействия с трудом подписались – и то менее месячного оклада». Недостаток добровольности вызвал вполне ожидаемую реакцию. Начальник политотдела доложил наверх, что материальное состояние и поведение таких людей «изучаются»[567].

Экзамен на «сознательность»

Объявление подписки 1948 года проходило в сложных для парторганов условиях. Им предстояло с помощью пропагандистского нажима и замаскированных намеков на карательные санкции перекрыть действие целого ряда неблагоприятных факторов. Только что в СВАГ прошло снижение зарплаты, да и денежная реформа декабря 1947 года оставила у части сваговцев не очень приятные воспоминания. Накопившееся недовольство частично повлияло на ход кампании 1948 года. Недаром во время подписки капитан Р., член ВКП(б), следователь прокуратуры города Коттбус, заявил: «Во время денежной реформы я потерял 19 тысяч, а сейчас у меня нет сбережений. Пусть подписываются те, кто здесь давно живет»[568]. В дополнение к денежной реформе началась конверсия выпущенных в 1936–1946 годах займов[569]. Фактически власть, не спрашивая согласия «кредитора», переструктурировала долги в свою пользу, но ничем, кроме нового займа, обрадовать людей не могла. Разве что скорой победой коммунизма, во имя которой якобы и занимало новые деньги.

Подписка прошла в формате лицемерной государственной сдержанности. К этому времени мобилизационный ритуал подписки окончательно отстоялся, упростился и закостенел. «Отрицательно настроенных» старались выявить заранее – по результатам предварительного зондирования или уже в ходе митингов и сразу после них. Если оказывалось, что «отдельные товарищи» собираются «подписаться только (курсив наш. – Авт.) на месячный оклад» или просто отмалчиваются, то с ними вели «дополнительные разговоры»[570]. «Неправильных» коммунистов переубеждали особенно энергично. С ними торговались, уговаривали, пугали и, как правило, получали приемлемый для политорганов результат. В военной комендатуре района Борн коммунист капитан С. подписался всего на треть оклада, что, как утверждал замполит, «явилось ударом для всех». Но после, продолжал политработник свой пафосный доклад, «с ним побеседовали на партийном языке и доказали обо всех преимуществах, какие он имеет, находясь в условиях, где он вполне обеспечен и свободно может обеспечить семью». После крепких партийных слов и упреков в неблагодарности, возможно, с намеком на откомандирование в СССР, С. «доподписался»[571]. Подобные методы психологического давления и административного принуждения (чем, в сущности, и была «просьба» командира подчиненному, а тем более личный пример вышестоящего начальника) действовали все четыре года существования СВАГ и были достаточно результативными. Недовольство и вялое сопротивление гасили в зародыше. Никому не хотелось попасть под пристальное наблюдение и прослыть «не нашим» человеком.

Партполитработники и вторившие им начальники, действуя прежними методами принуждения к добровольности, попытались раздуть уже привычные, стихийно сложившиеся нормы повышенной подписки. На профсоюзном собрании в Управлении Политсоветника прозвучала рекомендация: «…наиболее эффективной будет подписка того товарища, который подпишется на 200% и оплатит свою сумму подписки наличными в кратчайший срок». Сам Политсоветник добавил агитационного жара. «Новый заем является одним из займов перехода к коммунистическому обществу», – вполне серьезно заявил высокопоставленный чиновник. И тут же объявил подписку на заем 1948 года «новой ступенью в нашем сознании, в нашем развитии как людей социализма, идущих к коммунизму… К подписке на заем мы должны подходить шире и смотреть на это дело глубже, чем просто на подписку. Здесь проверяется социалистическое самосознание людей»[572]. Как должны были реагировать на слова и призывы своего начальника сотрудники? Ведь их непосредственный руководитель, тот, от кого зависели карьера и благополучие, прямо и недвусмысленно назвал подписку экзаменом на «социалистическую сознательность». Умение прочитывать такие намеки сверху было очень важно для самосохранения в условиях сталинского мира.

Демагогия намеков срабатывала не всегда. Количество недовольных высокой суммой подписки росло. Стало заметно стремление уйти от завышенных обязательств, особенно в военных комендатурах. Там и народ был попроще, и зарплаты поменьше. Многим стало ясно, что экстраординарные (и в этом смысле приемлемые) военные и послевоенные меры по изъятию денег в пользу государства вряд ли приведут к немедленному и долгожданному коммунизму, а кормить семьи надо было сегодня и сейчас. Постоянные требования повысить процент подписки все больше походили на систематические поборы. На призывы подписаться как надо (то есть так, как намекает или прямо просит непосредственное начальство) стали отвечать: «Что мне займы дают? Только деньги плати, а толку от них нет. Пусть подписываются те, у кого денег много»; «Ваше дело агитировать за высокий процент, а я подпишусь, на сколько хочу»[573]. Некоторые прямо апеллировали к официальным правительственным рекомендациям: в военной комендатуре Ауэрбах начальник сельхозотделения при месячном окладе в 1200 рублей подписался только на 1000 руб. «Когда его товарищи стали упрекать как коммуниста, не выполняющего решения партсобраний, он ответил: „Мало ли вы каких решений ни вынесете! Я решение правительства о подписке на заем в размере трехнедельного заработка выполнил“»[574]. В военной комендатуре Пренцлау земли Бранденбург капитан М., беспартийный, подписываясь на заем, заявил: «Я подпишусь только на месячный оклад. Что мне золотую фуражку дадут, если я подпишусь на двухмесячный оклад. У меня свои взгляды на жизнь. Мой отец в колхозе полуголодный, жена в Ленинграде целыми днями стоит в очереди за хлебом»[575].

В комендатуре города Хойерсверда некоторые офицеры не захотели подписываться даже на месячный оклад. Один из них мотивировал это тем, что у него «половина денег уходит на выплату алиментов и для семьи остается только половина оклада». А инженера К. и вовсе обвинили в «исключительной жадности»: имеет «на книжке свыше 10 тысяч, а <…> не пожелал ни копейки дать наличными, а его жена отказалась от подписки» и только после двукратного вызова дала согласие подписаться на… 50 рублей. Но самый большой грех коммуниста К., и это ему припомнили, состоял в том, что на партийном собрании, где обсуждался вопрос о подписке на заем, он посмел выступить с заявлением о нарушении принципа добровольности[576].

Подписка 1948 года показала, что начал упираться и актив. В военной комендатуре района Гроссенхайм уполномоченный по подписке капитан М. «в личной беседе заявил, что он сам подпишется не более, как на месячный оклад». Под подозрением оказались и член партбюро майор Д., и кандидат ВКП(б) Р., которые тоже попытались отделаться месячным окладом. После проведенной с ними работы несознательные отступили, «последовали примеру коллектива» и подписались на полуторамесячный оклад[577]. Появились и невиданные ранее в сваговской среде «полные отказчики», которых чуть ли не силой тащили к подписному листу. Капитан С., член ВКП(б), заявил, что у него по вине Госбанка в период денежной реформы пропало 26 тысяч рублей и подписываться ему не на что. Только после вразумляющей беседы с партработниками капитан согласился подписаться на 110% месячного оклада. Заодно выяснилось, что С. в 1946 и 1947 годах подписывался на заем тоже со скрипом[578].

С точки зрения декларируемых коммунистических норм такое поведение было просто неприличным, порочным, неправильным… Оно свидетельствовало о том, что человек не хочет расставаться с деньгами, материально помочь государству и «здесь за границей показать высокие чувства патриотизма и любви к родине»[579]. Политработники и партийные активисты пускали в ход все более сильные аргументы. Недаром сотрудник отдела информации УСВА земли Саксония-Ангальт капитан Кабаков подчеркнул, что «займы по существу являются референдумом, голосованием за нашу советскую власть»[580]. После таких слов становилось как-то боязно прослыть чуть ли не антисоветчиком. Поэтому, несмотря на попытки отдельных отчаянных людей полностью ускользнуть от подписки, система принуждения к добровольности работала в СВАГ в основном без сбоев. А недовольство одиночек, посмевших возражать, подавляли жесткими душеспасительными беседами и пугающими намеками. За поведением и настроением таких людей партработники начинали внимательно следить[581].

По итогам подписки заем 1948 года мало чем отличался от прошлогоднего. И это несмотря на все предпринятые меры. В политдонесениях наверх пришлось отметить, что «среди офицерского состава нашлись такие люди, которые подписались на заем ниже, чем на месячный оклад, и с ними пришлось проводить вторичную подписку»[582]. Борцов за семейный бюджет стало, возможно, не намного больше, но они теперь были заметнее на общем покорном фоне. И высказывались все откровеннее.

Затаенные обиды

Главное политическое управление Вооруженных сил СССР, вероятно, попыталось учесть открытое и скрытое недовольство, заметно усилив демагогию о добровольности подписки (по сравнению, например, с аналогичным документом 1946 года). Как и раньше, политическая кампания 1949 года проводилась под лозунгом «Трех-четырехнедельный заработок в заем». По-прежнему ставилась задача провести подписку в короткий срок, с высокими финансовыми результатами и стопроцентным охватом. В то же время директива Главпура № 107/III от 25 марта 1949 года декларативно запрещала применять меры принуждения. Теперь каждому подписчику было разрешено самому определить размер своей подписки и подписаться на любую сумму «по своему желанию»[583]. Но это не было разрешением на минимальную подписку, ведь минимум был уже обозначен «партией и правительством». Значит, меняться подписка могла только в сторону увеличения, к чему сразу стали призывать в оккупационном сообществе. Достижение подобных целей, конечно, требовало очень тщательной «раскачки» подчиненных. Очевидно, опасаясь повторения подписных коллизий 1948 года, всю подготовку к размещению займа было велено начать за месяц до правительственного объявления. И работу эту проводить в закрытом порядке. Ясно, что никаких смягчающих изменений в практике и организации подписки не произошло и произойти не могло. Зато изменились настроения подписных «добровольцев».

Вялое неудовольствие выразили даже некоторые военные коменданты и их замполиты. В военной комендатуре района Мюльхаузен на партийном собрании заместитель военного коменданта по политической части подполковник Азаров рекомендовал коммунистам подписаться на 150%. Когда после собрания к нему обратился секретарь партбюро: «Как же быть с установкой начальника политотдела, который ориентировал дать взаймы государству не менее 175%?» – Азаров ответил: «Пусть начальник политотдела сам подписывается на 175%»[584]. Начальник политотдела УСВА земли Саксония-Ангальт Смехов докладывал в Политуправление СВАГ, что «отдельные руководители военных комендатур самоустранились от проведения подписки». Например, военный комендант района Стендаль подполковник С. вместо того, «чтобы мобилизовать личный состав», сам не явился на митинг, разъезжал по району, по телефону передал: «Подпишите меня „на круглую“» (100%?). В результате «такой несерьезности» отдельные офицеры этой комендатуры «подписывались с нежеланием». Для выяснения причин неявки военного коменданта на митинг начальство уже 4 мая провело расследование. С. привлекли к партийной ответственности[585]. В земле Бранденбург совершенно «не по-советски» повел себя замполит комендатуры района Бад-Фрайенвальде. Мало того что он не проследил за исполнителями, которые чуть не сорвали организацию митинга, еще и проявил «личные нездоровые настроения», изображая жизнь в СССР как сплошной голод и нищету: брат его такой худой, что хоть в гроб клади, мать чуть не по миру ходит и значит – надо «всем им помогать, чтобы не умерли с голоду», потому и счел подписку в 200% «невозможной»[586].

Как мы уже говорили, просто отказаться от подписки было нельзя, это означало серьезно подмочить себе репутацию, а то и испортить карьеру. Но шла тихая борьба за свои деньги, свое благополучие, а это уже было подрывом всей выстроенной сталинской системы: общественное выше личного! Безоговорочная покорность и готовность делать как должно постепенно переходили в глухое недовольство, которое прорывалось в выступлениях на партсобраниях, в беседах, разговорах. То, что было спрятано внутри, стало выходить наружу. Захотелось нормальной обеспеченной жизни. Недовольство все-таки удалось погасить. Одинокие голоса заглушили аплодисментами единодушного одобрения. Дефицит подписки покрыли начальники, то есть те, для кого пройти проверку на лояльность было жизненно важно. Особенно отличилось Управление военного коменданта советского сектора Берлина – 213,3%[587]. Успехи управления начальник политотдела П. Л. Базилевский объяснил следующим образом: «…руководящие работники отделов, партийный актив своим личным примером в значительной степени обеспечили успех в подписке на заем». Они подписались на 300% и больше[588].

Так подписку на займы удалось превратить в проверку на патриотизм, тест на лояльность к советской власти, образец того, как должен был поступать советский человек. После войны огромная страна, по крайней мере ее активная работающая городская часть, сдавала раз в год зачет на покорность, получала оценку за поведение, подтягивала отстающих и пугала нерадивых, повторяла и закрепляла привычку слушаться, исполнять, а по мере возможности прятаться и уклоняться, хитрить и выкручиваться. Недоумение и недовольство накапливались очень медленно, и систематическое добровольное самообложение прекрасно вписывалось в общую систему воспитания сталинского человека – иногда недовольного, но покорного, готового при случае уклониться от требований государства, но, как правило, не решавшегося это сделать. Принудительная, фальшивая добровольность, навязанный коллективизм и угроза прямого насилия способны были долгое время удерживать людей в рамках, достаточных для стабильности системы, оставлявшей еле видный зазор для свободы выбора.

ЧАСТЬ 6. ЖЕНЫ, ДЕТИ, ЛЮБОВНИЦЫ: ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ В НЕМЕЦКОМ АНТУРАЖЕ

В Германии нужно жить по-советски!

Отпраздновав победу и поступив на службу в Советскую военную администрацию, семейные сваговцы несколько месяцев жили ожиданием и надеждой. Не было ни одного совещания, ни одной встречи с руководством, где бы рано или поздно не всплывал сакраментальный вопрос: когда приедут семьи? По-советски это звучало сердито, но покорно: когда разрешат привезти жен и детей в Германию. Ведь слишком долго – всю войну, а у некоторых разлука началась даже раньше – мужчины были лишь в «письменных отношениях» с семьями и любимыми. Дозволение последовало 10 сентября 1945 года[589] – женам и детям генералов и офицеров был наконец разрешен выезд к месту службы главы семьи. Можно было начинать привычные советские хлопоты. Уже в первых числах октября все, кому «позволили», подали рапорты начальству. Но бюрократическая машина работала медленно, и недоумение росло. Чего ждем? Запросы давно сделаны, а ответа нет[590].

Пока одни нетерпеливо дожидались положенного, другие пытались обойти запреты и добиться исключений. Почему бы, имея разрешение для дочери, не вписать в него тещу или вместо умершего сына провезти в Германию внука или племянницу[591]. Некоторые, причем не только холостяки, но и солидные отцы семейств, вместо жен указывали случайных знакомых или сожительниц[592]. Летом 1946 года Главноначальствующий приказал выяснить: правильные ли жены прибыли в СВАГ. Каждая жена должна была явиться в отдел кадров с паспортом, свидетельством о браке и разрешением на въезд[593]. В марте 1947 года их сосчитали. «Имелось в наличии» 8468 жен. Вместе с ними в Германию прибыли более 9000 детей. В это время в СВАГ служили около 20 000 офицеров и вольнонаемных сотрудников, то есть почти к каждому второму приехала семья[594]. Рядовым и сержантам семьи не полагались.

Жить вновь прибывшим следовало по советским правилам и обычаям. И не просто по советским, а по особенным, заграничным. Впервые при советской власти обыкновенная советская женщина, не жена дипломата или другого номенклатурного работника, была поставлена в условия, прямо скажем, необычные, грозящие, по мнению политработников, настоящим «буржуазным разложением». Начальство попыталось обучать жен правильному поведению в новой среде, стараясь удержать их в рамках «советскости». Жены должны были с неослабевающим энтузиазмом заниматься марксистско-ленинской учебой, принимать активное участие в общественной работе, с увлечением трудиться, а еще – быть бдительными и не болтать лишнего! В «маленьком СССР» маховик сталинского агитпропа стали раскручивать заново.

Жены совершенно не по-советски восприняли немецкий быт, превозносили его, да еще красочно описывали в письмах домой, то есть демонстрировали вопиющую несознательность. Письма внимательно читали военные цензоры и докладывали начальству. Начальство возмущалось и удивлялось, хотя и само было не без греха по части интереса к заграничной жизни. Можно вообразить, как жители разоренной войной страны относились к прилетавшим из Германии рассказам о кофе из золотых чашек, персидских коврах в каждой квартире или о шелковых платьях, в которых бессовестные немки подметают улицы[595]. Наверное, там, в СССР, верили самым фантастическим выдумкам, завидовали и раздражались. А волна трофеев, хлынувшая в СССР, убеждала в справедливости подобных рассказов. Не менее фантастично для советского уха звучали и вполне правдивые истории некоторых сваговских парвеню: «Мы вдвоем живем в пяти комнатах, обстановка: ковры, зеркала… Нас обслуживает немка: она готовит, стирает, моет, а я ничего не делаю»[596].

Жены победителей позволяли себе недопустимое. Они восхищались и завидовали быту побежденных: «Видела я много всего, чего у нас нет и не будет. Если у нас вы пашете на себе, таская соху, или копая лопатой землю, то здесь маленькие огороды пашут электрическим плугом, на каждом огороде есть водопровод. Они не устают, не надрывая руки, таская из-под горы ведра, как у нас. Я на все смотрю, все запоминаю и всему удивляюсь, как богато они жили и как нищи мы. Я жила в большом городе в России, казалось бы, удивляться нечему, но я смотрю и как дикарь удивляюсь всему. У них на кухне есть такие приборы для стряпни, которые я сроду не видала, и прошу немку показать, как ими надо работать»[597].

Летом 1946 года политработники попробовали жен приструнить. Мужьям велено было сделать внушение своим вторым половинам, а заодно научить их писать правильные письма на родину. Многие мужья задумались: невинные женские ахи и охи чреваты служебными неприятностями. Жен предупредили: начальство очень не советует восхвалять «райские условия жизни в Германии» и уж тем более «чернить и охаивать» все советское[598]. А не то счастливая жизнь вполне может закончиться в каком-нибудь отдаленном гарнизоне за Уралом. Политработники «категорически рекомендовали» сваговским шехерезадам воздержаться от обидных бытовых сравнений советской и германской жизни, тем более в разговорах с немцами. Мы еще попытаемся отделить женские фантазии от реальных фактов и расскажем о том, насколько разными были возможности красивой жизни у сваговской «элиты» и сваговского «народа».

Оказалось, жены совершенно не хотели «прививаться» от буржуазного влияния и усердно овладевать достижениями марксистско-ленинской науки. Женщины отбивались от «премудрости скучных слов», полагая, что как-нибудь обойдутся и без них: «У меня есть муж и прежде всего я должна все делать для него, а ваши занятия меня не интересуют». Мужья с женами соглашались: «Какие там занятия. Тут нужно думать, где для нее достать молока (она болеет желудком) – сначала нужно обеспечить, а потом и спрашивать»[599]. Секретарь партийной комиссии одной из окружных комендатур, человек уже по своей должности сознательный во всех отношениях, весьма витиевато оправдывал жену-прогульщицу. Он просто отрицал всякую пользу от женских занятий: незачем ходить туда, где женщины только «участвуют в сплетнях», для того де и собираются[600]. Строго говоря, большинство мужей полагало, что женской политграмоты вполне достаточно для ведения домашнего хозяйства и совместной жизни с офицером.

Стойким нежеланием следовать ленинскому завету «учиться коммунизму» отличались даже некоторые добродетельные коммунистки[601], у которых в Германии вдруг появился «холодок» к партийной жизни и политучебе. Они «замкнулись в своей семье», «варятся в семейном котле, забывая явиться на занятия кружка раз в неделю»[602]. «Забывчивые» оправдывались домашними делами, которые не оставляли времени ни на что другое. Старые партийки указывали: нечего выдумывать, это совсем несложно – домашние дела «до обеда», а вот вторую половину дня вполне можно использовать «для повышения идейно-теоретического уровня». Так можно преодолеть все «трудности и опасности». Главное, «не отрываться от политики»[603], усердно изучать госбюджет РСФСР, пережитки капитализма в сознании людей и международное положение… Иногда, правда, вместо лекций о пятилетнем плане или преимуществах советской демократии аудиторию знакомили с вещами более полезными. Например, с правилами женской гигиены[604].

Как бы то ни было, несмотря на нежелание с карандашом в руке читать передовицы газеты «Правда», женам сваговцев все равно доставались щедрые порции пропаганды, чтобы вполне по-советски воспринимать международную политику, бояться войны и всей душой любить товарища Сталина. Советская система окружала сваговских жен достаточно густым облаком профилактического пропагандистского тумана. На женщин воздействовали как напрямую, так и через проверенные еще в 1920-е годы «приводные ремни». Например, через женсоветы, которые следили за явкой на политзанятия, участвовали в организации митингов, агитировали за подписку на займы. «Женские замполиты» занимались, правда, и вполне полезными делами, не такими скучными, как бессмысленное сидение на политзанятиях. Образованные жены обучали малограмотных солдат, собирали деньги на посылки в советские детдома, занимались художественной самодеятельностью, организовывали детские площадки, участвовали в «лавочных комиссиях», проверявших работу магазинов. Особой популярностью пользовались стрелковые и швейные кружки, хотя швейные машинки были не у всех. Для политработников важно было любой ценой пробить стены семейных крепостей и пристроить жен в какой-нибудь дружный советский коллектив. Действовало все это изобилие советских внушений далеко не на всех. Политработникам и пропагандистам порой приходилось слышать от женщин, что они «приехали сюда не работать и не участвовать в общественной жизни, хватит мы у себя там поработали»[605]. Пережив тяготы войны, они полагали, что имеют право так говорить.

Историк Татьяна Тимофеева, изучавшая повседневную жизнь немцев в Берлине во время и после войны, отметила, что немецкие женщины, «измученные войной и нуждой», были «рады вернуться к зависимому положению и вновь обрести мужа и защитника», стать обычной домашней женой[606]. Думаем, что-то подобное испытывали многие советские женщины, оказавшиеся после войны в Германии. Но был у этого патриархального уклона и чисто советский контекст, объяснявший погружение сваговских женщин в дела семейные. В СССР у обеспеченных мужей жены чаще всего не работали. Это было показателем устроенной и сытой жизни, знаком жизненного успеха, тайным идеалом, привлекательным для всех, но доступным немногим. К тому же у многих сваговских жен впервые в жизни появилась возможность обустроить семейный быт и даже сделать это впрок, с запасом на будущее. Нельзя было упустить представившийся шанс. Да и от очередей за продуктами и немецким дефицитом никто их не избавил. На все эти повседневные дела уходила уйма времени.

Долго зревший конфликт между женским «населением» и руководящими политработниками в конце концов вылился в достаточно громкий скандал. На собраниях зазвучали обвинения: «женщины разложились», бегают за тряпками, да еще и требуют (вот нахальство!) наладить снабжение нужными товарами. Подобные требования были расценены как вызов и спровоцировали начальственное раздражение. Женщины не боялись высказываться публично, порой переходя на крик, говорили в лицо партработникам нелицеприятные вещи. Обижались: «Нас, женщин, здесь не уважают». Не соглашались: «…ни о каком разложении жен офицеров говорить не приходится»; «…семьи офицеров поставлены в тяжелые условия. Многие приехавшие не имеют мебели, постельного белья, посуды», «…у детей нет одежды, обуви», «…не от хорошей жизни идем на рынок и обращаемся в частные фирмы». И «ничего страшного» в этом нет. Жены отказывались понимать, почему нельзя сшить платье в немецком ателье, – «сами пошить мы не можем», «никто из нас не имеет швейных машин». Заявляли во всеуслышание, что нет ничего предосудительного в том, что женщины «хотят прилично одеться». Пытались политически «заострить» вопрос об одежде, используя стандартный идеологический аргумент – достоинство советского человека: «Мы проживаем не у себя на родине, где мы могли одеваться, как нам заблагорассудится. Необходимость проживать в Германии каждую из нас заставляет следить за своим костюмом. И нужно наших женщин обязать выходить в общественные места прилично одетыми»[607]. Но самое главное – указывали на жен высокопоставленных особ, объясняя, что жены офицеров не имеют такой «материальной основы, чтобы нашивать себе по десятку платьев», а «из того материала, который большинство из нас получили, и одного платья не надумаешь из чего сшить»[608].

Их попробовали запугать. На партсобрании сотрудников Управления СВА земли Саксония начальник Штаба Т. Д. Дудоров заявил: «Не надо будет удивляться, что кое-каких мужей из-за таких „активных“, с загнутым кверху носом женщин придется откомандировать из СВА с соответствующей наклейкой в личном деле» (курсив наш. – Авт.)[609]. Публичный бой женам был дан в апреле 1947 года на партийном активе СВАГ. Первый выпад сделал заместитель Главноначальствующего СВАГ по политической части генерал-лейтенант В. Е. Макаров. В своем докладе, рассуждая о влиянии буржуазной идеологии, он осудил бездетных и неработающих жен (по его мнению, таких в СВАГ было 1680 человек – каждая пятая). Макарова рассердило, что женщины пишут на Родину письма, восхваляя «буржуазную мишуру», «свою вольготную жизнь, и ничего не делают». Попало даже женам начальников. Макаров сообщил, что в американской газете появилась статья, «что Запад создал для русской женщины большой интерес к нью-йоркским модам… Госпожа такая-то удивляет портного своим знанием нью-йоркских мод. Недавно она себе заказывала пальто и остановилась на нью-йоркской моде». По мнению Макарова, «этот советский человек… не думает ни о чем. Он ездит в американские и английские зоны, производит различные виды заказов. Это для него все, и больше его ничего не касается»[610].

Неожиданно вразрез с мнением Макарова, нарушив мужскую солидарность и советскую идеологическую благопристойность, выступил начальник отделения Общего отдела Штаба СВАГ майор Н. Н. Богданов. Утверждая, что «женщины в своей массе такие же советские люди, как и мы» (вполне типичный неосознаваемый советский сексизм), призвал не распространять «отдельные факты недостойного поведения наших женщин» на всех. Подчеркнул, намекая на начальство, что «не у всех жен есть такие мужья, которые могут сделать по 5 меховых шуб и по 50 платьев»[611]. Другими словами, майор Богданов позволил себе покуситься на святое – на привилегии начальников и их жен, вырывавшихся из клетки лимитного потребления на оперативный простор псевдобуржуазного образа жизни. И речь шла даже не о привилегиях, а о праве на исключительность, которое превращало большевистское равенство в пародию на самое себя.

Так на самом представительном партийном совещании СВАГ громко прозвучало обвинение в адрес начальственных жен. На что тут же последовал ответ. Начальник политотдела Штаба СВАГ полковник К. В. Овчинников обвинил Богданова, что, защищая женщин, он не учитывает «всей серьезности капиталистического окружения и влияния буржуазной идеологии на наших женщин»[612]. Выступление полковника слушателям не понравилось, и «его взяли в штыки». Так оценил ситуацию представитель Главпура генерал-майор М. И. Бурцев. Он, вероятно, понял, что Макаров и Овчинников хватили лишку, нарушив каноническое правило советской пропаганды. Нельзя упрекать в буржуазном перерождении сразу всех. Потому и поторопился реабилитировать жен en masse, уточнив, что потребительскими излишествами грешат только сотни из «имевшихся в наличии» 7–8 тысяч женщин[613].

На том же партактиве коллег по президиуму поддержал начальник Политуправления СВАГ И. М. Андреев. Он припугнул сваговцев иностранной разведкой, которая «интересуется не только секретными данными, но и изучением наших людей и не только нас с вами, но и наших жен…». Его прервал голос с места. Кто-то с иронией (? – стенограммы, к сожалению, не передают интонацию) уточнил: «Даже муж не знает о своей жене того, что они знают». Не уловив сарказма, Андреев подхватил: «Некоторые мужья не знают так о своих женах, как знает иностранная разведка. Они записывают, какой нрав у жены, какой цвет волос, характер, а потом описывается, чем она занимается за границей, ищут слабые места»[614].

Ранней весной 1947 года «женский вопрос» не попал в резолюцию, принятую партактивом. Однако ситуация изменилась после появления в мае 1947 года Закрытого письма ЦК ВКП(б) «О деле профессоров Клюевой и Роскина», открывшего борьбу с «низкопоклонством перед Западом». Вскоре было предпринято новое наступление на «идейно невыдержанных» женщин. Идеологом и адептом борьбы стал все тот же полковник Овчинников. 11 июня 1947 года состоялось скандальное собрание женского актива Штаба СВАГ – главным образом, неработающих женщин. Овчинников выступил с докладом «О задачах советских женщин в условиях жизни за границей». Доклад вышел, мягко говоря, неудачным – грубым, женоненавистническим и оскорбил тех, кто его слушал. 23 июня 1947 года обиженные женщины отправили анонимную жалобу министру Вооруженных сил СССР Н. А. Булганину. Жалобщицы объяснили, что они не подписались потому, что «правда здесь не в почете, но на душе наболело, и мы сообща решили написать… Будем жалеть, если оно к Вам не попадет почтой, тогда мы с кем-нибудь с попутным до Москвы переслать попытаемся»[615].

Авторы письма просили, чтобы министр «привел в порядок некоторых зарвавшихся партийных работников», напавших на «женщин с разного рода упреками и угрозами», назвавших их «и барахольщицами, и бездельницами, тунеядцами и поклонницами западной культуры». Жалобщицы обвинили Овчинникова в том, что тот не назвал ни одной фамилии, а примеры приводил, «которые могли исходить только от жен больших начальников, а никак не от простых смертных женщин». «Простые смертные женщины», обижались авторы письма, не могут «разъезжать по западным зонам и секторам», у них нет «персональных машин», а «трамваем далеко не уедешь». Да и «заказывать по две-три шубы» могут только те, кто получает много денег и имеет блат – «должностной и подхалимный»[616]. Жалоба, если и дошла до Булганина, то немедленно была спущена в Главное политическое управление Вооруженных сил СССР. Начальнику Политуправления СВАГ предложили проверить факты и доложить. Генерал Андреев встал на сторону Овчинникова[617]. На очередном партактиве (июль 1947 года) он бросился в наступление: «Если мы испортим здесь за границей наших жен, они будут у нас обывателями с испорченной душонкой. Да и нам самим будет хуже, если она привыкнет несколько платьев носить в день, да шляпу с перьями. Ничего хорошего в этом не будет»[618]. Начальство окончательно уверилось, что за женами нужно приглядывать. По-видимому, так думали и в Кремле.

За прегрешения жен старосваговцев расплачиваться пришлось новому пополнению военной администрации. Осенью 1947 года должно было произойти обновление офицерского состава военных комендатур СВАГ. Сначала офицерам, отправляемым на замену, обещали, что они смогут вызвать своих жен в Германию, как это происходило в первые два года существования военной администрации. Но обещание не было выполнено. Офицеры жаловались в письмах: «Мне стало известно, что разрешения на ввоз семей для всех без исключения пока приостановили. Я переживаю прямо до болезненного состояния»; «…когда мы приехали в Берлин и были на приеме у „больших начальников“, все наши ребята в один голос задали вопрос: Когда разрешите ввезти наши семьи?»[619] Некоторые были настроены решительно: «…сегодня напишу рапорт на имя коменданта о том, чтобы окончательно решили вопрос: или пусть разрешат привезти мне мою семью, или я решусь на все, здесь мне надоело быть монахом. Вся моя молодая жизнь пропала. Во время войны я жил отдельно от семьи и сейчас опять. В Германии я должен ловить на немках венерические болезни?»[620] Конфликт начальства с чужими женами был разрешен обычным для сталинского общества методом – жестким административным решением, не принимавшим во внимание интересы людей. Новые сотрудники СВАГ были отлучены от семей.

«Доламывать или чинить?»

Война не способствовала укреплению семей. Отец одного из авторов этой книги, узнав об измене жены с какой-то «тыловой крысой», в старую семью не вернулся, хотя с дочерью, родившейся еще до войны, общался и материально помогал – обходился без исполнительного листа. Снова женился только в 1948 году после романтического знакомства с будущей женой в Ленинграде. Дело житейское. Историки говорят о распаде в результате войны браков именно с «большой продолжительностью семейной жизни»[621]. Но отмечают также и «зыбкость сложившихся за время войны личных связей», и проблему «возвращения к нормальному существованию» и «налаживанию семейного быта»[622].

Сталин попытался остановить процесс распада «старых семей», который с полным основанием можно считать социальным явлением, важным, но неизученным. Один из героев романа Константина Симонова «Последнее лето» генерал Захаров, оказавшись в госпитале, задумался о будущем надорванных в войну семейных связей: «В последнее время, – рассуждал генерал, – по ряду признаков чувствуется, что Сталин уже начал думать, как будет после войны с теми, кто от старых семей оторвался, а новые на фронте завел. Война не только смертями, но и разлуками много семей надломила. Как после войны: доламывать или чинить? И по проекту закона о браке, который недавно напечатан в газетах, похоже, что там, наверху, настроение чинить, а не доламывать, не считаясь с личными желаниями».

«Закон о браке», упоминаемый Симоновым, – это, по всей видимости, указ Президиума Верховного Совета от 8 июля 1944 года, правда, в заголовок этого документа вынесены не разводы, а меры повышения рождаемости – помощь беременным женщинам и матерям, усиление охраны материнства и детства. Но в памяти поколения он остался именно как указ о разводах. Государство признавало теперь только зарегистрированный, законный брак, лишая всякой легитимности брак фактический, который до сих пор был относительно равноправной формой семейных отношений. Если раньше муж мог подать заявление о разводе и тут же, не уведомляя жену, получить нужный документ (что порождало множество недоразумений), то указ 1944 года максимально усложнил процедуру. Теперь разводиться можно было только через суд, при обязательном присутствии другого супруга, с объявлением в местной газете о расторжении брака, то есть при непременном публичном признании семейных проблем и неурядиц. Сначала заседал народный суд, выяснял мотивы, пытался примирить стороны, если не получалось, передавал дело в вышестоящий областной суд. Свобода от брачных оков стоила немало. Подача заявления – 100 рублей, госпошлина при выдаче свидетельства о разводе – от 500 до 2000 рублей[623]. Вот и задумаешься поневоле: а по карману ли тебе законное прощание с семьей? А если и по карману, что скажет партийная организация? Так личная моральная дилемма превращалась в дело государево!

В 1947 году еще можно было уговорить работника загса расписать тебя даже тогда, когда развод был еще не до конца оформлен. Одному из старших офицеров СВАГ подполковнику С. жена не давала развода. Он прошел первую инстанцию и подал документы в областной суд. Времени ждать не было – предстоял отъезд в Германию. Туда он хотел отправиться уже с новой спутницей жизни. В загсе удалось уговорить «работающую там девушку» зарегистрировать влюбленного подполковника «как холостого». С. утверждал, что обошлось без «подкупа». Просто показал справку из нарсуда и объявление из газеты, пообещав, что позднее доведет дело до конца в областном суде (там, мол, все равно разведут). Объяснил ситуацию: с женой много лет не живет, они давно «ненавидят друг друга». «Девушка» поверила, посочувствовала и расписала[624]. Такое везение выпадало далеко не всем. Тогда поступали проще: сообщали ложные сведения или от отчаяния даже решались на подлог (в удостоверении личности было указано, что женат, сделал подчистку и написал холост). За такую «проделку» виновный сваговец в 1946 году отделался десятью сутками ареста[625].

В нашем «маленьком СССР» вопрос о разводах, изменах и двоеженстве достаточно быстро оказался на повестке дня. Законные жены (в основном с большим стажем семейной жизни) бомбардировали СВАГ письмами, в которых требовали призвать мужей «к порядку, если они потеряли совесть», и вернуть в семью: «В браке 22 года… В 1946 году обещал забрать меня с собой. Я ждала целый год. 9 мая он явился ко мне с требованием развода. На все мои жалобы, слезы и просьбы, ответил, что ему до меня дела нет. Устраивай свою жизнь как хочешь». На слова сына, что он позорит себя своим поведением, ответил: «Я не один так поступаю, таких как я тысячи»[626].

Партийным работникам было дано задание выяснить, кто из их подопечных нарушил закон о браке[627]. Некоторые провинившиеся, пойманные за руку, каяться, однако, не собирались, считая, что это их личное дело. Летом 1948 года до замполита военной комендатуры района Пирна дошли слухи, что у капитана М. две жены. Он вызвал офицера и напрямую спросил: с первой ли женой живете в Германии, товарищ капитан? М. ответил, что с первой, да еще возмутился: с какой стати «каждый» интересуется его семьей, «почему я ни у кого не спрашиваю». Но времена были уже другие. На слово не поверили. Проверили и выяснили, что М. обманул замполита. Еще в 1946 году в Москве женился вторично, подозревали, что по подложным документам. Первой жене ничего не было известно о втором браке, она регулярно получала деньги от мужа, и даже отпуск он проводил с ней. М. вызвали на беседу. Обсуждать свою частную жизнь он отказался. Наказание последовало немедленно. Провинившегося отправили в СССР[628].

Брошенные жены вели себя по-разному. Одни писали письма и просили разыскать мужей, не имея никаких меркантильных соображений. Просто беспокоились, почему муж давно не пишет и куда-то пропал, а «неизвестность переносить очень тяжело»[629]. Другие, разобравшись в ситуации, искали инстанции, которые помогут вернуть мужа или хотя бы наказать его. Завидуя жизни в Германии, возмущались: «…устраивает свою жизнь прекрасно, занимает должность помощника коменданта, имеет комфортабельный коттедж, автомобиль и полный семейный уют»[630]. Обвиняли неверных мужей в разгульной жизни, просили принять меры. При расследовании порой выяснялось, что «фактическая жена» майора О. работает в той же комендатуре, они вместе с 1942 года. Ждут ребенка. Ведут скромный образ жизни. Характеризуются положительно. Майор ежемесячно высылает «на детей 900 рублей», постоянно отправляет посылки. Был даже согласен забрать детей к себе. Все равно жена на развод не соглашалась. И добилась своего: было дано указание «разобрать дело в партийном порядке»[631].

Привлекая партию в качестве семейного арбитра, жены строили свои обвинения на привычных советских клише – «чужой для нашей советской жизни»[632]: «Муж мой коммунист, офицер, политработник, как [он может] говорить о капиталистических пережитках? <…> Таким людям одно название „болтуны“, они для партии ценности не представляют, эти люди примазывавшиеся к партии попутчики. Мне кажется, что партия обязана вести с такими горе-коммунистами борьбу, гнать их из своих рядов»; «…как он может быть в партии и работать на политработе, как партия может доверить таким людям советское партийное слово»[633]. Жены понимали, что подобные обвинения обязательно привлекут внимание к провинившемуся и заставят крутиться партийный механизм. Тем более что часто они направляли письма в самые высокие инстанции – в ЦК ВКП(б) или самому генералиссимусу[634]. В ход шли и письма от детей «великому вождю», написанные взрослой рукой, знавшей, как и что нужно писать. При этом автор не забывал упомянуть, что, хотя положение семьи сложное, но «в эпоху сталинского счастливого детства» у детей, несмотря ни на что, «есть отец» – «наш дорогой Иосиф Виссарионович Сталин»[635]. Так партия прорывалась в семейные отношения. Жены совершенно добровольно наделяли ее ролью арбитра в делах, казалось бы, абсолютно личных. Грозить «изменщику» потерей партийного билета стало на долгие годы делом обыденным.

К жалобам жен в СВАГ относились с вниманием, выясняли обстоятельства, но, если они были в пользу мужа, «обвиняемому» скорее сочувствовали. Те, кто не успел официально развестись с «прошлыми» женами, мог отделаться выговором по партийной линии, от таких лишь требовали в срочном порядке урегулировать семейные дела, с пониманием выслушивали объяснения: жить с женой не могу, взаимоотношения «дошли до таких пределов, что мы ненавидели друг друга»[636]. По-настоящему суровы были к тем, кто не помогал оставленной семье, не платил алименты или вставал на путь откровенного обмана. Тем более что в декабре 1947 года Президиум Верховного Совета СССР потребовал усилить «борьбу с нарушениями законов о взыскании алиментов на содержание детей»[637].

Весь 1948 год военная прокуратура СВАГ занималась выявлением злостных неплательщиков. Например, выяснилось, что капитан Е., получив исполнительный лист, просто уничтожил его. Мало того, уговорил товарища по службе сообщить жене, что умер и алименты взыскать невозможно. Вся эта история тянулась более двух лет. Наконец, с помощью военного прокурора исполнительный лист был вручен капитану. И хотя «за злостное уклонение» провинившегося следовало привлечь к уголовной ответственности, учли, что «предание суду» лишит ребенка материальной помощи, поэтому наказали предприимчивого капитана лишь пятнадцатью сутками ареста с содержанием на гауптвахте[638]. Не всем так везло. В мае 1948 года военная прокуратура выявила другого злостного неплательщика – майора К. Результаты проверки были направлены в военный трибунал земли Бранденбург. Наказывать не стали, на первый раз припугнули и строго предупредили: «…если в дальнейшем он допустит задолженность, будет предан суду военного трибунала». Решение было объявлено всему офицерскому составу в назидание[639]. Не таким уж и ненужным было по тем временам вмешательство государства в семейные дела.

Что же касается партии, то ее воспитательным усилиям часто сопутствовали отменное ханжество и лицемерие. Функционеры понимали, что никто (в том числе и они) не застрахован от неурядиц в семейной жизни и дамоклов меч партийной морали может опуститься на любую голову. Но старались все же выполнить поставленную задачу. На партбюро и партсобраниях во всеуслышание обсуждали самые интимные подробности семейной жизни: измены, аборты, внебрачных детей, нехорошие болезни… Из писем-жалоб в обкомы, парткомы, начальству или лично товарищу Сталину эти подробности перекочевывали в партийные протоколы. Возмущались подобным подглядыванием за жизнью человека лишь редкие одиночки. Большинство пыталось соблюдать писаные или неписаные правила, а если попадали под удар – смирялись и терпели.

Опасные связи, или Секс как государственная измена

Проблему, которую решали и никак не могли решить, начиная с первых дней существования СВАГ, кратко по-военному сформулировал капитан Ч. из военной комендатуры Гарделеген: «И как это можно жить без женщин?»[640] По-видимому, это понимало и начальство. В первое время оно довольно снисходительно относилось к появлению во многих комендатурах репатрианток, разными путями попавших в Германию во время войны. Поначалу к подобным союзам относились более-менее терпимо. Но в 1946 году дошли руки и до репатрианток-сожительниц. Подошли гуманно. Всем офицерам, готовым жениться на своих неправильных женах, было предложено в спешном порядке оформить свидетельство о браке[641]. Остальных сожительниц уже без всякого гуманизма следовало «сдать под расписку» в лагерь для репатриированных.

Тем, кто был готов официально оформить отношения, следовало подать рапорт с просьбой «пропустить через рефильтрацию» жену – неработающую домохозяйку, объяснив, что они уже долгое время проживают вместе. Управление по репатриации отсылало рапорт коменданту лагеря для репатриированных. После получения справки проверочно-фильтрационной комиссии о благонадежности репатриантку ставили в лагере на учет (для отчетности), а затем «списывали» – «как вышедшую замуж»[642]. Бывшие репатриантки оказались женами второго сорта. Когда в 1947 году началось обновление личного состава комендатур, мужей этих женщин постарались первыми откомандировать во внутренние округа СССР[643].

Но гораздо хуже, чем жизнь с репатрианткой, была в глазах политработников опасность «сращивания» сваговцев с немками. В первые месяцы после начала оккупации сотрудники СВАГ, вступившие в отношения с немецкими женщинами, еще могли позволить себе вольные высказывания: «Это мое личное дело, это никому не мешает и напрасно в это дело вмешиваются»[644]. В то время сожительство с немками еще не приравнивалось к измене Родине, а проходило всего лишь по разряду «безобразий и самовольств»[645]. Досье на «сожителей» постоянно пополнялись новыми фактами. К примеру, старший лейтенант О. даже обещал жениться на своей немецкой подруге. Из местной типографии в Управление СВА принесли объявление о его помолвке. Вызванная на ковер немецкая невеста пришла с матерью и заявила: «Он хороший человек. Любовь всегда берет свое. Он нам говорил, что в Россию не поедет, а привезет оттуда к нам своего ребенка на воспитание. Уже заказаны обручальные золотые кольца». Старший лейтенант малодушно все отрицал[646].

Летом 1946 года за дело взялось только что созданное Политуправление СВАГ. Начались вызовы на партбюро, разборы персональных дел, посвященные борьбе с «бытовой распущенностью» и «компрометацией офицера Красной Армии»[647]. Оказывается, нельзя больше терпеть, «когда немецкие дети наших офицеров называют папами»[648], а советские офицеры вместо того, чтобы постигать премудрости марксистско-ленинской науки на занятиях, мечтают о встрече с любимой немецкой девушкой и по ночам строчат ей письма: «…прошу извинить меня за то, что я не пришел на вокзал. Я не мог придти, потому что не было свободного времени. У нас была лекция… Нелегко сидеть, смотреть на часы и думать, когда же кончится эта проклятая лекция. Моя дорогая, приходи ко мне в свободное время и расскажи, как прошла твоя поездка. Я жду тебя. Если меня не будет дома, то ты подожди у меня в комнате. Перо плохо пишет, да и пишу без словаря, может быть я сделал много ошибок…»[649]

Некоторые «аморалисты», вызванные в партбюро, рассказывая свои истории, старались подчеркнуть пролетарское происхождение немецких подруг: «…познакомился на пляже в июле 1945 г., 17 лет, дочь рабочего печника. Живет на окраине Берлина в хибарке. За время пребывания с ней я ей приобрел меховое пальто, туфли, платье, одним словом одел. По вопросу запрета сожительства с немками не был поставлен в известность, и со мной никто об этом не беседовал. Мне было только сказано, что находиться с ними в общественных местах запрещается. Только после совещания, проведенного генералом Труфановым (Н. И. Труфанов – в то время начальник Отдела комендантской службы федеральной земли Саксония. — Авт.) …мне стало известно, что сожительство с немками запрещено. Узнав об этом, я в конце мая отправил ее в Берлин». Подобное поведение было названо «утерей бдительности» и «бытовым разложением». Напрасно офицер надеялся, что рабочее происхождение его знакомой, ее социальная близость избавят от сурового партийного осуждения[650].

Любовь приводила и к трагическим последствиям. Застрелился замполит военной комендатуры. Расследование пришло к выводу, что причина самоубийства в том, что связь с немецкой семьей зашла слишком далеко и, понимая всю глубину своего «падения», офицер «не нашел мужества во всем сознаться»[651]. Капитан Ш. был выведен за штат и должен был «убыть в резерв», но отъезд откладывал. Так и не уехал, а был найден мертвым «у себя на квартире вместе с немкой». Самоубийство. Влюбленные оставили записки: «Это не метод, другим не советую, но что поделаешь, если не входят в чувства человека. Кому какое дело, если это не во вред моей Родине»; «Дорогие родители и брат! Не сердитесь на меня, что я готовлю вам сегодня боль и разочарование. Может быть вы сможете меня понять – для меня так лучше. Я очень люблю Костю. И так мы останемся вместе, поминайте меня с любовью…». Отношения влюбленных продолжались полтора года. Капитан ничего не скрывал, открыто жил с любимой женщиной и до поры до времени против них «никто ничего не предпринимал»[652]. Подобное «отсутствие реагирования» очень возмущало авторов доносов. Один из них докладывал в политотдел: «…лейтенант И., проживающий в Карлсхорсте <…> ведет себя недостойным для офицера Красной Армии образом. И. связался с немкой, которую привез с собой… Она сейчас проживает вместе с ним в одной квартире… Некоторые работники отдела и, в частности, начальник сектора кадров, знают о нетактичном поведении лейтенанта И., но никаких мер не принимают и тем самым потворствуют тому, чтобы указанные выше безобразия продолжались». (Помета на доносе: «Срочно расследовать, не разглашая источник»[653].) Потворствовали, видимо, многие, возможно разделяя точку зрения капитана Ф., который заявил замполиту, что «если бы он полюбил немецкую девушку, то женился бы на ней и добился бы принятия ее в русское подданство»[654].

Не видел ничего плохого в своих «политически позорных», запретных отношениях и обычный солдат из военной комендатуры, говоривший своей немецкой подруге: «Жаль, что только англичане могут жениться на немках, а русским не разрешают, я бы сейчас женился на тебе»[655]. И главный инженер крупнейшего завода, попросивший у консула разрешения официально жениться на немке. «До какой жизни дошел этот человек!» – возмущенно вопрошал на партактиве начальник управления, где работал проштрафившийся[656]. Хотя теоретически до февраля 1947 года жениться на иностранных гражданах было разрешено. Но не на немках же! Возможно, схожие ситуации, возникавшие после войны, ускорили принятие лаконичного и безапелляционного указа Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1947 года, запрещавшего жениться на иностранцах (весь текст запрета поместился в одной строчке). Сталин в этом случае не стал утруждать себя объяснениями. Нельзя и все!

Военная цензура вылавливала недопустимые на советский взгляд письма, а политорганы должны были разыскивать авторов и принимать меры: «…мой единственный, хороший Александр! Сегодня день твоего рождения, и все мои мысли сейчас только с тобой. Я умру, если мы скоро не увидимся. Было бы лучше, если бы я тебя никогда не знала. Возвращайся скорей или напиши мне и я приеду к тебе сама. Целую. Всегда твоя Лизелотте»[657]; «…дорогая Урсула, у меня есть друг, с которым я дружу 6 месяцев. Мы почти всегда вместе, поэтому у меня так мало времени. Я почти никогда не бываю дома. А если я дома, то и он со мной. Он не немец. Но по-немецки говорит очень хорошо, так что с ним можно беседовать так как с настоящим немцем. Кто он – я думаю ты догадываешься… Ты знаешь, что мы находимся в русской зоне и, кроме того, у нас здесь запрещено гулять с русскими. Русские офицеры получают наказание, потому что они все хотят иметь немецких женщин… Если бы ты его увидела, то ты тоже влюбилась бы в него. Он еще молод – 23 года… Если бы ты знала его характер, то тогда не отказалась бы от него. Он выглядит очень элегантно… Он не пьет и не курит, конечно, такие у них бывают на тысячу один. Звать его Петр. Имя, которое мне нравится… Дорис»[658]. Обычная переписка, без всяких идеологических нюансов. Показавшаяся тем не менее чрезвычайно опасной и требующей, по мнению партийных органов, «расследования и принятия мер». Простой смертный не смел вносить коррективы в «образ врага» и даже его женской половины. Учет и классификация врагов были исключительной прерогативой власти, и инакомыслие в этом вопросе было нетерпимо.

У союзников таких проблем не возникало. Они могли свободно жениться на немецких женщинах, что чрезвычайно раздражало советскую сторону. Подобное разрешение воспринимали как провокацию[659]. А союзники еще и посмеивались над вынужденным советским аскетизмом. Солдат из военной комендатуры Бельциг рассказывал товарищам: «…видел один американский журнал, в котором показаны жизнь и быт солдат. На одном снимке – американский солдат, который сидит на берегу реки с молодой немкой, тут же вино и закуска. На другом снимке показан солдат Советской армии, который сидит на противоположном берегу реки и удит рыбу»[660].

Жениться нельзя, а сожительствовать можно? Первоначальные правила игры предполагали: не попадайся. Если ведешь себя демонстративно и открыто или даже, упаси боже, добиваешься разрешения на брак с немкой – отвечай. Если втихую – действуй на свой страх и риск, пока не поймают. Такое поведение явно вызывало понимание даже у некоторых руководителей. «Бороться с половым влечением здоровых людей нелегко… – оправдывал «сожителей» генерал Колесниченко. – Трудно себе представить, чтобы молодой, здоровый человек, находящийся в обстановке постоянного соблазна (ибо немки сами навязываются нашим людям, предвидя материальную выгоду) смог удержаться 2–3 года неопороченным связью с немкой. От этого могут быть застрахованы только старики (и то не всегда) и импотенты». Колесниченко подчеркивал, что это «касается многих людей, наших хороших советских людей, которые во время войны на фронте и в тылу тоже не были целомудренными, но которые обеспечили нам победу, и сейчас переделывают Германию, но которых мы теряем, дискредитируем, портим им будущую жизнь… Нужно считаться с тем, что к людям, которые из Германии откомандировываются за сожительство с немками, у нас на Родине будет соответствующее отношение, как к людям с „запачканной биографией“»[661].

Генерал был прав. Удержать здоровых молодых людей от соблазнов было непросто, но и относиться к немецким приключениям сваговцев без партийной принципиальности Политуправление СВАГ не собиралось. Его сотрудникам категорически не нравилось, что «до сих пор (сентябрь 1947 года. – Авт.) имеют место случаи, когда некоторая часть военнослужащих продолжает сожительство с немецкими женщинами». Для объяснения этого пропагандистского провала находились подходящие доводы, да и примеры подбирались соответствующие. В основном, по утверждению политработников, так вели себя «отдельные военнослужащие», подозрительные по советским меркам, бывшие в плену или проживавшие продолжительное время на территории Германии во время войны. Таких брали «под особое наблюдение»[662]. Но тогда почему на партсобраниях, когда обсуждалась связь с «чуждым элементом», никак не удавалось «создать атмосферу нетерпимости». С критикой провинившихся товарищей выступали неохотно, «решения записывали не остро, а осторожно»[663]. На взгляд проверявших, это говорило о том, что многие чувствовали за собой те же провинности, но за грехи их не считали.

Политработники старались бороться с «немецкой заразой» изо всех сил. В 1948 году парткомиссиями к партийной ответственности «за связь и сожительство с чуждым элементом было привлечено 186 человек» (18% от общего количества рассмотренных дел). 73 человека за подобные деяния были исключены из партии. Но, по мнению секретаря парткомиссии при Политуправлении СВАГ Ф. А. Романова, несмотря «на жесткие решения» число подобных «преступлений» (в документе первоначально было написано слово «проступки», затем исправлено на «преступления». – Авт.) продолжало расти. Романов был возмущен: «…как правило, связь и сожительство с немецкими женщинами … не является неожиданностью, она в ряде случаев продолжается длительное время и почти у всех на глазах, тем не менее мы привлекаем к партийной ответственности коммуниста тогда, когда он уже почти врос в немецкую семью, когда он стоит на грани к измене Родине, а подчас в отдельных случаях и не знаем того, что офицер уже имеет от немецкой женщины детей»[664]. К концу существования СВАГ оценка сожительства от «безобразий» и «распущенности» сместилась в сторону политических обвинений. Дело дошло до убийственных формулировок: «…жил с немкой – врагом нашего народа»[665]. Хорошо хоть, что в качестве наказания использовали лишь партийные взыскания, в худшем случае провинившихся возвращали в СССР как не оправдавших доверия.

Помимо романтических отношений и постоянного сожительства, были и другие – случайные, мимолетные связи, порой приводившие к драматическим последствиям. В декабре 1945 года начальник канцелярии Штаба СВАГ майор Полегенько разослал по всем управлениям и отделам информацию, что при санитарной части (Кепеник Аллее, 83) открыт круглосуточный профилакторий венерических заболеваний. И просил довести это до сведения подчиненных[666]. В 1946 году «венкабинеты» были открыты при санчастях в провинциях и землях[667]. Но кто пойдет в профилакторий, когда связь с немецкими женщинами и заражение венерическими болезнями считается преступлением «перед Родиной и семьей», когда каждый подобный случай воспринимают как «факт, позорящий Советскую военную администрацию» и рассматривают как чрезвычайное происшествие. (Так и говорили – «позорное ЧП»[668].) О каждом больном следовало доносить по инстанциям и обязательно прилагать характеристику на провинившегося[669]. Неудивительно, что заболевшие предпринимали все возможное, чтобы не попасть в позорную графу. Болезнь скрывали, лечились самостоятельно, обращались за помощью к немецким врачам, хотя это было категорически запрещено. Только в одном Дрездене в январе 1946 года на приемах в немецких амбулаторных лечебных учреждениях и у частнопрактикующих врачей в среднем побывало пятьдесят – восемьдесят военнослужащих в день. Похожая ситуация была и в других городах Саксонии[670]. На июльском партактиве СВАГ в 1947 году начальник Политуправления СВАГ подвел политические итоги: «Венерические заболевания приносят колоссальный вред не только тем, кто заражается, но и нашему государству и нашему делу, ради которого мы здесь находимся[671]. Речь, таким образом, шла о проблеме не только медицинской, но в условиях оккупации и социально-политической.

Основной причиной распространения «дурных болезней» называли большое количеств тайных, не выявленных немецких проституток в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, «почти на 100% болевших венболезнями»[672]. Командование СВАГ еще в августе 1945 года потребовало от местных органов самоуправления начать решительную борьбу с проституцией. Публичные дома были закрыты. Местные органы власти должны были устроить жриц любви на работу «на производстве и в сельском хозяйстве», а тех, кто болен венерическими болезнями, привлечь к принудительному лечению[673]. Оставшись без работы, «сотрудницы» публичных домов вряд ли отказались от своего промысла. Некоторые сами «инициативно» искали клиентов и рассылали советским офицерам «рекламные» письма[674]. Работали и тайные притоны. По мнению начальника СВА федеральной земли Тюрингия генерал-полковника И. В. Болдина, в 1946 году «таких притонов в Веймаре и Эрфурте и в других городах имелось на учете большое количество»[675].

Командование постоянно предупреждало сваговцев об опасностях «неподобающих связей с немецкими женщинами», требовало вести разъяснительную работу (борьба с венерическими заболеваниями была даже включена в план командирской учебы), регулярно проводить профилактические «телесные осмотры» рядового состава, запрещало посещать увеселительные заведения, вылавливала офицеров «на улице с немками» или «на немецкой квартире», усиливало наблюдение за проживавшими в гостиницах офицерами. Каждый случай заражения полагалось расследовать, а заразившихся привлекать к строгой дисциплинарной ответственности[676]. Само заболевание считалось чуть ли не преступлением перед Родиной.

В конце 1947 года Главноначальствующий констатировал снижение венерической заболеваемости среди немецкого населения и личного состава СВАГ почти в три раза по сравнению с заболеваемостью 1946 года[677]. (В 1948 году, по мнению сваговских врачей, в зоне риска оставались единицы – наименее устойчивые, «вступающие в половую связь при самых примитивных условиях и обстоятельствах»[678].) Одновременно маршал Соколовский попытался цивилизовать отношение к венерическим больным. Во всяком случае, он потребовал уделить «большое внимание сохранению тайны посещения венерологических профилактических пунктов»[679]. Что, впрочем, никак не повлияло на обычную практику. Как и прежде, на партсобраниях публично ругали проштрафившихся «за половую распущенность» и «потерю политической бдительности, выразившуюся в случайной связи с неизвестной женщиной», наказывали по партийной линии и отправляли в Советский Союз[680]. Опасаясь получить клеймо на всю жизнь, граждане страны, где личные тайны постоянно становились достоянием здорового коллектива и бдительных парторгов, старались, если была такая возможность, решать свои интимные проблемы самостоятельно. Мало кому хотелось попасть под каток советской «медико-политической» профилактики.

«Чтобы не вырастали немцами»

После приезда жен в СВАГ начался настоящий беби-бум. В политотделы хлынули донесения: «…ни одна из женщин в культурно-массовой работе комендатуры участие не принимает, так как все они уже имеют грудных детей или скоро будут иметь»; «…80% жен офицерского состава имеют грудных и малых детей…»[681]. В январе 1947 года в родильном отделении штабного госпиталя СВАГ новорожденных приходилось укладывать по двое на одну «детскую койку», а роженицы «с наступившими частыми схватками лежали на проходе в коридоре», поскольку «предродовая комната» была занята[682]. Вполне понятно, что сваговцы предпочитали, чтобы их жены рожали в иных условиях. Искали подходящие немецкие клиники, хотя обращаться к немецким врачам, как упоминалось выше, было категорически запрещено. Но понятно, что заботливый отец семейства всегда выбирает для жены и будущего ребенка лучшее. Если была возможность, никто не задумывался о том, что это покушение на устои, идеологически вредно или запрещено. Главное сохранить подобный поступок (проступок!) втайне от начальства.

В Саксонии нарушителей поймали за руку. В сентябре 1947 года в Дрездене в клинике профессора-гинеколога Варнекросса была обнаружена книга записей пациентов. Наверное, донес кто-то из своих. Среди пациенток оказались жены сотрудников СВАГ – из комендатур, Управления СВА и даже оперативного сектора МГБ… Судя по откликам, немецкая клиника не была похожа на родильное отделение штабного госпиталя, где больные жаловались на грубость персонала, не хватало инструментов, а некоторые из имевшихся, по словам проверяющих, были ржавыми[683]. Да и акушеры-гинекологи, как с сожалением отмечал начальник отдела здравоохранения СВАГ, за время войны изрядно подзабыли «основные элементы обслуживания женщин во время беременности»[684].

А вот книга записей пациентов профессора Варнекросса за 1946 – начало 1947 года была переполнена советскими благодарностями: «Благодаря полученной мною в Вашей клинике… искусной… медпомощи, роды прошли быстро и легко, хотя сами по себе роды были трудные. У меня родился здоровый сын-карапуз»; «…вы вырвали меня из рук смерти»; «…исключительно при Вашей величайшей помощи… родила нормального, здорового сына… Когда наш сын станет взрослым, мы с гордостью расскажем ему у какого большого человека… на руках он родился»; «…спасена, страдания остались позади», «…вы спасли жизнь мне и моему ребенку, сделав такую сложную операцию», «…в клинике чувствовала себя как дома и уезжая, выношу самое приятное воспоминание о ней». Меры против поклонниц немецкой медицины были приняты незамедлительно. На общем собрании были зачитаны записи из «книги благодарностей», а проявление заботы о близком человеке было заклеймено как преклонение перед буржуазной культурой. Провинившиеся семьи были вызваны для беседы в политотдел, «книгу», как вещественное доказательство, передали «кому следует» – пугали госбезопасностью, которая, впрочем, тоже пользовалась услугами немецкого профессора[685].

Появление на свет новорожденных явно добавляло головной боли не только родителям, но и начальству. Например, приходилось ловить за руку родителей, стремящихся зарегистрировать детей «в немецких органах ЗАГСа», и срочно издавать приказ, объявлявший такие свидетельства о рождении недействительными[686]. С подобными нарушениями справиться было легко, другое дело, как обеспечить семьи детским бельем, одеждой, колясками? Все это в сваговской системе снабжения было дефицитом. Ясли в Карлсхорсте были открыты лишь в январе 1948 года. И мест в них не хватало[687]. С дошкольниками тоже были проблемы. Детсад в Карлсхорсте был местом не особо привлекательным – воспитатели не имели ни специальной подготовки, ни опыта работы, помещение тесное, спальни перегружены. Проверяющие отмечали, что «внешний вид детей и персонала не соответствовал требованиям». Например, «на занятиях по ритмике часть детей была в валенках, часть в ботинках, некоторые в свитерах, шерстяных рейтузах, а воспитатели в сапогах, резиновых ботах и без халатов». Никакой особой воспитательной работы не велось, отсутствовали положенные уголки творчества, да и развивающих игрушек не было, как и детских книг[688]. К тому же в провинциях и землях не везде можно было открыть подобные заведения – не хватало дошкольников для комплекта[689]. Чтобы выйти из положения, например, в военной комендатуре города Пирна оборудовали детскую площадку, где мамы по очереди рассказывали детям сказки, читали книги, организовывали игры[690].

2 октября 1945 года Главноначальствующий СВАГ распорядился открыть в Берлине две русские школы. Средняя школа № 1 для детей сотрудников центрального аппарата[691] в Карлсхорсте очень скоро оказалась перегружена. За несколько месяцев количество учеников выросло более чем в четыре раза[692]. К тому же мальчики и девочки учились вместе, что было против тогдашних правил. В июле 1946 года Главноначальствующий распорядился подобрать помещение для новой школы – мужской[693]. Помещение нашли в нескольких километрах от Карлсхорста, в районе Шёневайде (ул. Кеплер, 8). Место, по мнению сваговцев, было выбрано неудачно. Далеко. Туда даже трамваи не ходили. Но дело было не только в этом. Председатель Объединенного профсоюзного комитета СВАГ возмущался: «Как можно при всех возможностях в Карлсхорсте организовать советскую школу в Шёневайде рядом с образцовой немецкой школой? Здание, предназначенное для советской школы, совершенно не отремонтировано, во всем здании нет ни одной уборной, и это здание отличается от немецкой школы, как черное от белого… Будет ли политически правильно нахождение нашей советской школы рядом с немецкой? Не исключена возможность, что наши дети будут бить стекла в немецкой школе и устраивать войны с немецкими детьми»[694]. Хотя ремонт школы должны были закончить к концу августа, еще и в начале 1947 года мальчики продолжали учиться в старой школе. Наконец школу в Шёневайде открыли и пустили трамвай. Детей на учебу стали сопровождать их мамы – дежурные по трамваю.

Дети, пережившие войну и много повидавшие, отличались независимостью и предприимчивостью. Вынужденная самостоятельность и раннее взросление, отсутствие полноценной семьи долгих четыре года, привычка жить без отцовского надзора – все это не могло не отразиться на послевоенных подростках, приехавших к отцам из самых разных мест Советского Союза – из Ленинграда после блокады, с территорий, оккупированных немцами во время войны, из районов, где отгремели бои, из эвакуации… В ноябре 1946 года из интерната сбежали два ученика четвертого класса. Предварительно попрощались с друзьями, распили в соседнем пустом доме бутылку ликера, заявили, что «встречаются в последний раз», собираются в Россию. Германия им не нравится. Заводила решил пробираться к матери. Та разошлась с отцом, который в Германии жил уже с новой семьей и забрал к себе сына. Мальчику приходилось в основном обитать в интернате – он не очень ладил с мачехой. За время войны привык к полной свободе. Беспризорничал, разъезжал по разным городам СССР и даже побывал на Дальнем Востоке. Товарищ сбежал за компанию. Ребят нашли только через шесть дней[695].

Многие в войну не учились и теперь, вновь попав в школу, ощущали себя переростками, не хотели заниматься и подчиняться правилам. Бросали учебу, бездельничали[696], вечерами «ломали в парке деревья, сбивали электрические лампочки, срывали плакаты и портреты, сидели до ночи в бильярдной…»[697]. Много хлопот доставляла учителям и родителям понятная тяга послевоенных детей к оружию. Оно было везде – на улице, дома, у друзей… Иногда можно было услышать автоматные очереди даже в школе[698]. Руководство мужской школы № 3 обратилось в политотдел Штаба СВАГ с просьбой как-то воздействовать на родителей, чьи дети постоянно баловались с оружием. К примеру, четвероклассник Б. собрал группу ребят и вместе с ними выслеживал немецких полицейских, которых считал шпионами. Утверждал, что якобы видел, как один из них переодевался в советскую форму. Чтобы все выглядело по-взрослому, нужно было достать оружие. Б. стал уговаривать товарищей стащить его у отцов[699].

Те, кто пережил войну более-менее благополучно и хотел учиться, никак не могли принять новую школьную реальность. Таким старшеклассникам, особенно девочкам, не хватало в сваговских школах порядка, не нравились учителя. В январе 1947 года ученицы жаловались своим подругам: «…в школе беспорядок, недисциплинированность. Да и чего ждать от малышей и остальных, если комсомольцы девятых-десятых классов ведут себя отвратительно. В школе творится черт знает что. Дежурных в коридорах, в столовой и комсомольской комнате нет. Тебе станет ясно положение в школе, если я скажу, что четыре дня искала комсорга школы, чтобы встать на учет. Столовая находится в смежной комнате с общими уборными. Почти все педагоги слабые – ничего не знают. Их поведение не блещет»[700].

Найти подходящих учителей для русских школ в послевоенной Германии было непросто, даже преподавателей немецкого: «…преподает немка… Больше половины класса имеют пятерки по немецкому, но никто ничего не знает»; «…учителя у нас по некоторым предметам плохие, особенно по немецкому. Я в Германии, но немецкого языка не выучу. Учительница в контрольном диктанте пропускает ошибки»[701]. Видимо, это беспокоило и родителей. Кое-кто даже попытался записать своего ребенка в немецкую школу. Инициатива была задавлена на корню, заботливый отец был вызван на парткомиссию и получил выговор с занесением в учетную карточку за потерю партийной бдительности[702].

Сваговскому руководству заботами о воспитании детей заниматься было некогда, находились дела поважнее. Открыли для вас школы. Учитесь и радуйтесь мирной жизни. Но вскоре выяснилось, что радости были какими-то неправильными, не советскими. Некоторые подростки, особенно дети начальников, росли избалованными, их поведение напоминало стиль жизни московской номенклатурной золотой молодежи. На партийном активе СВАГ в августе 1946 года директор школы № 1 Афиногенова назвала основную беду «детишек». «…в Германии они разбаловались и пресытились всем, а папы и мамы, исходя из самого доброго порыва, помогают этому. Конечно, детишки в войну жили плохо. Некоторые родители детей не видели по 4–5 лет и по-родительски хочется сделать для ребенка все хорошо. Но родители в своей любви настолько увлекаются… дают без разбора и велосипед, и машину, и все, что угодно. Дети не имеют никакого ограничения, и о [персональной] машине папаши, которую папаша заработал своим горбом, изволят называть: „Моя машина. Наша машина“», – возмущалась Афиногенова. И просила, чтобы школьники в школу «топали своими ножками, а где и на трамвайчике. Наши дети должны воспитываться в духе любви к труду, а не барчуками»[703].

Директор была возмущена, что дети, когда их приводили записываться в школу, вели себя неподобающе, чересчур вольно. Подросток мог назвать преподавателя «учителькой»[704], а мать в ответ на справедливое замечание, посмеиваясь, успокаивала дочек: «Должны понимать – учителя народ нервный». Рассказ директора школы вместо возмущения вызвал лишь понимающий смех в зале. Развеселившихся «срезал» начальник Управления пропаганды СВАГ С. И. Тюльпанов. Жалобы директора школы он перевел в опасную для самих родителей плоскость: «…директор школы мог бы прямо сказать, что это и есть влияние на наших детей капиталистической среды, которую отцы или не видят, или не хотят видеть, или потворствуют и сами начинают попадать под влияние капиталистических врагов. И такие есть». Начальник управления пропаганды высказался на понятном сваговцам политическом языке. Он назвал подростковое высокомерие «элементом буржуазного влияния» и «перерождения». После таких обвинений родителям было уже не до смеха[705].

С тех пор стало хорошим тоном обсуждать воспитание детей на партийных собраниях. Выступающие были единодушны: «Если мы в настоящее время не возьмемся серьезно за воспитание наших детей, то они могут превратиться в бездельников и лентяев. Ни в коем случае не должны наши дети ощущать видимый блеск и внешнюю скорлупу быта в Германии. Необходимо внедрять трудовой процесс и трудовые навыки… и воспитывать их в правильном социалистическом духе»[706]. Судя по всему, беспокойство политработников и некоторых родителей, что дети могут вырасти барчуками, имели под собой основания. Это стало очевидно, когда летом 1947 года школьников отправили в пионерский лагерь на остров Рюген. Как докладывал инструктор Политуправления СВАГ, в первые же дни выяснилось, что «дети в большинстве своем за время пребывания в Германии почти отвыкли трудиться». Они приехали в лагерь из-под крылышек мамаш, и в первые дни некоторые из них повели себя «как истинные барчуки». Так, шестнадцатилетний бонвиван заявил медсестре: «А зачем я буду заправлять кровать, когда здесь есть вы и немки», а кто-то предложил заплатить за уборку постели, деньги имелись. Другой, проснувшись, кричал: «Фрау, одеть мне ботинки!» Дома ботинки ему надевала и снимала немка. Девочки не умели заплетать косы – дома это тоже делали немки.

Воспитателям пришлось объяснять барчукам, каким должен быть настоящий пионер и советский школьник. Инструктор Политуправления утверждал, что к концу смены удалось «сломить ненужные для советского ребенка проявления элементов барства», дети привыкли к режиму и дисциплине, везде ходили строем, на все спрашивали разрешение… А старшие отряды девочек даже (курсив наш. – Авт.) отказались от уборщиц-немок и сами приводили комнаты в порядок. Инструктор считал, что помогли беседы и доклады, воспитывавшие любовь и преданность Родине, делу партии Ленина – Сталина, а также коллективные читки правильных книг, художественная самодеятельность, пионерские костры, обсуждение советских кинофильмов («Дети капитана Гранта», «Веселые ребята», «Адмирал Нахимов»). Как педагогическое благо политработник превозносил строгую дисциплину – военные занятия и игры, караульную службу на территории лагеря. Однако, судя по всему, главным итогом лагерной жизни стало все-таки то, что «в среднем каждый ребенок в весе прибавил 1 кг 300 г.». И в послевоенные годы это действительно было большим достижением[707].

Когда на одном из партийных собраний директор школы начала рассказывать, какие исключительные дети учатся в школе, ее поправили: «…таких детей меньшинство, [хотя] в большинстве дети хорошие, но они в своем досуге предоставлены сами себе». Нет детских книг, кинокартин, дома пионеров. Дети каждый день ходят в кино, смотрят немецкие идеологически вредные фильмы, полдня бегают по улице, много шалят, «некоторые пьют и курят, да и к немцам относятся нехорошо»[708]. Но партийные руководители больше всего беспокоились о том, чтобы советские дети «не вырастали немцами». В Советский Союз нужно было «привести нормальных детей, а не с искалеченным сознанием»[709].

К концу 1947 года борьба с «онемечиванием» детей превратилась у политработников в навязчивую идею. Нельзя было отставать от развернувшейся в СССР борьбы с «низкопоклонниками» и космополитами. Именно тогда цензура начала энергично снабжать политотделы «немецким» компроматом. Материалы перлюстрации писем оперативно доводили до партийных организаций – для «недопущения в дальнейшем общения советских детей с немцами»[710]. Жена офицера В. из военной комендатуры Грааль-Мюритц в письме родным похвасталась, что ее сын хорошо говорит по-немецки. Гордых своим ребенком родителей тут же объявили плохими воспитателями, поскольку их сын язык усвоил не в советской школе, а чуть ли не на улице, в живом общении с немецкими сверстниками. На этот педагогический провал недостаточно бдительным родителям было публично указано на собрании семей[711].

Таких «крамольных» случаев было немало: «Вовка играет с сыном нашей хозяйки, ему 9 лет, но они друг друга понимают, один говорит по-русски, а другой по-немецки, а игры у них на целый день хватает»; «Жоржика Светлана взяла из детского сада, где он за месяц ужасно разболтался. Сейчас к нему ходит интеллигентная молодая девушка – немка, сухая и холодная. Жоржик подтянулся в смысле манер»; «Томуська очень любит детей. С немчурятами так играет хорошо. По-немецки шпрехает вовсю»; «Алик целые дни бегает, играет с немчурой. Уже хорошо разговаривает по-немецки. Через год собирается в школу». Тщательной цензуре подвергали и письма старшеклассников на родину. Ловили за руку тех, кто не видел ничего зазорного в общении с немецкими детьми: «Здесь нет ни одной русской девочки моих лет и приходится ходить в кино, на бассейн (так в документе. – Авт.) с немецкими девушками, а у Стасика есть товарищи-немцы, так что когда пойдем на бассейн, нас собирается человек 15–18»; «Тамарка ездила на пароходе с немецкими девчонками в Берлин, ей не скучно, у нее много подруг, она хорошо говорит по-немецки»[712].

Времена неорганизованных совместных походов с немецкими подростками в бассейн или кино безвозвратно уходили в прошлое. Еще осенью 1947 года, когда не разрешили привозить с собой в Германию жен и детей, политотдел Штаба СВАГ стал готовиться к удалению школьников из Восточной Германии – собирать сведения о количестве учащихся, подлежащих переводу в школы СССР[713]. Дело в том, что правительство распорядилось после окончания учебного года в 1948 году закрыть все школы и вывезти школьников на Родину[714]. Те, у кого не было родственников в СССР, должны были жить в интернатах. Можно себе представить реакцию хорошей матери на такое предложение. Складывается впечатление, что руководство хотело выдавить матерей из Германии. Вполне понятно, что решение было встречено родителями в штыки: «…я своего сына не буду отправлять ни в интернат, ни к родным, он останется со мной здесь»; «…своих детей отправлять никуда не будем, а если отправлять так только вместе с мужем»; «…хоть и есть у меня родные, но я свою дочь отправлять не буду, она будет жить со мной до тех пор, пока меня не откомандируют». Кое-кто даже был готов пойти на крайности: «Я своего ребенка не буду отправлять. И если здесь не будет школы, то отдам в немецкую…»[715] Вероятно, недовольство было всеобщим. Решение касалось всех – от простого сотрудника до начальства. Возможно, потому выезд детей в СССР притормозили. Лишь в мае 1949 года появился приказ Главноначальствующего СВАГ о закрытии русских школ и отправке с 10 мая по 15 августа всех школьников, проживающих в Германии, в СССР[716]. Вполне понятно, что вместе с ними отправились домой и их матери. «Семейная» история СВАГ подошла к завершению. Государство по обыкновению вмешалось в частную жизнь и распорядилось ею по своему усмотрению. Грубо и безапелляционно.

ЧАСТЬ 7. МЕТАМОРФОЗЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ

Жилище как трофей, или Железный занавес в квартирном вопросе

После привычной советской тесноты сваговцы, оказавшись в Германии, испытали легкое потрясение: в СССР «редко встретишь хорошую квартиру, а здесь сколько угодно, на каждом шагу»[717]. Бесспорно, это было преувеличением. В советской зоне оккупации в 1945 году было полностью разрушено и не поддавалось восстановлению около 14% жилищного фонда. И это не считая частично разрушенных и получивших легкие разрушения домов и квартир[718]. Переводчица Управления Политсоветника рассказывала, как жила ее портниха в Берлине. Разрушенный взрывом пролом в стене был завешен простым домашним одеялом. И это через два года после окончания войны.

Однако у некоторых победителей все-таки появилась возможность не только увидеть хорошее жилье, но и пожить с немыслимым по советским меркам «антисоветским» комфортом: в отдельной комнате или отдельной квартире, с хорошей мебелью, водопроводом, канализацией. Немногие явочным порядком (часто не по чину) присвоили себе несоветское право купаться в роскоши. Жена офицера хвасталась: «Занимаем с мужем 5–6 комнат, поехать жить в Россию я бы никогда не хотела»[719]. В полном восторге пребывала и супруга военного коменданта из провинции Мекленбург: «Эта жизнь мне кажется сказкой… Леня мой работает комендантом города, занимаем дом в 2 этажа, шикарная обстановка, мебель мягкая, есть пианино и разные красивые зеркала, ковры на стенах и на полу, люстры, в общем, живу как в раю»[720].

Подобная райская жизнь в немецких домах и квартирах, строго говоря, была доступна только начальству и самым оборотистым и пробивным. И она явно противоречила политике высшего советского руководства. Судя по заявлению заместителя Главноначальствующего СВАГ, в советской зоне оккупации существовало формальное ограничение на «индивидуальное расквартирование», и советское командование «не имело намерения изменять это»[721]. Но организационный хаос первых месяцев и слабый контроль за действиями военных администраций в провинциях и федеральных землях привели к тому, что определенная часть сваговцев к осени 1945 года расположилась именно там, где действовало ограничение, – в частных немецких домах и квартирах, уцелевших от войны и достаточно благоустроенных.

Универсального алгоритма расквартирования военнослужащих в землях и провинциях СЗО не было и быть не могло. В сильно разрушенном Берлине Штаб СВАГ разместили в тихом Карлсхорсте, районе берлинского административного округа Лихтенберг. Здесь же возник и военный городок. В Дрездене, где жилой фонд сильно пострадал от авианалетов союзников, Управление СВА федеральной земли Саксония пришлось расположить в королевском дворце. Там же на глазах у начальства проживала часть сотрудников[722], остальные поселились компактно в пригороде. В Шверине в октябре 1945 года начальник УСВА генерал-майор М. А. Скосырев специальным приказом закрепил за сотрудниками жилье, занятое ими явочным порядком. И хотя в приказе Скосырева речь шла (по советскому стандарту) о комнатах[723], сваговцы фактически разместились в отдельных квартирах. Служебные и жилые помещения военной администрации расположились в тридцати трех домах на двенадцати улицах города. Начальство выбрало улицу Юнгфернштиг. Здесь в доме № 1 в особняке площадью 460 кв. м жил сам генерал Скосырев, в доме № 3 – начальники военного и экономического секторов, занимавшие по три комнаты (по 66,7 кв. м), в доме № 4 в четырех комнатах (97,2 кв. м) поселился заместитель начальника УСВА, в доме № 5 – начальник политотдела (4 комнаты – 110 кв. м), там же проживали начальник канцелярии управления (41 кв. м) и старший переводчик (30 кв. м). Всего в пяти домах на Юнгфернштиг было расквартировано восемь человек. Один дом держали в резерве, видимо, для высоких гостей[724]. Высокопоставленные сваговцы, как нетрудно догадаться, предпочитали просторные хорошие немецкие квартиры или целые дома с полагающейся обстановкой. Выбор квартиры напрямую зависел от чина, должностного положения, предприимчивости и расторопности. Статус победителя требовал соответственного антуража.

Вопрос о ползучей бытовой «контрреволюции», проникающей в сознание советских людей через мягкие немецкие простыни и удобную мебель, в это время еще не был внесен в повестку дня, хотя советские нормы и правила категорически исключали подобную квартирную анархию. Поначалу только некоторые правоверные политработники сигнализировали о нависшей над «советскостью» угрозе. Они тревожились о бесконтрольных бытовых контактах сваговцев с немцами[725]. Но их особо не слушали. Сваговцы занимались обустройством своей жизни в Германии, вызывали семьи и искали жилье. Жизнь заставляла выбирать частные квартиры не только (и не столько) из-за неожиданно пробудившейся в людях тяги к роскоши. Многие цивильные работники приезжали в Германию, не имея даже сменного белья и постельных принадлежностей[726]. Поселившись у немцев, можно было об этом не заботиться. Не особенно комфортно чувствовали себя жильцы офицерских общежитий. Их жалобы на «бытовое неустройство имели массовый характер»[727]. В первые два года оккупации сваговцы достаточно свободно «перетекали» в обустроенные и обжитые немецкие квартиры. Проверки выявляли нарушителей[728]. Затем все затихало до новой ревизии.

Ситуация резко изменилась в 1947 году. 4 июля на партактиве СВАГ начальник Политуправления СВАГ генерал-майор И. М. Андреев потребовал как можно быстрее «сгруппировать» людей «в одном месте, как это сделано у нас в Карлсхорсте». Впрочем, и в Карлсхорсте в это время многие сотрудники продолжали жить вне военного городка[729]. Андреев с возмущением описывал, как низко пали те, кто поселился в одной квартире с немцами: «…они спят на немецкой кровати, едят его вилкой и ложкой, пользуются всем немецким и попадают в зависимость к немцу»[730]. Сваговским «индивидуалистам» припомнили все: как они снабжали немцев продуктами, обедали вместе с ними, играли в карты и фотографировались в обнимку[731].

8 июля 1947 года появилось распоряжение заместителя Главноначальствующего СВАГ генерал-лейтенанта М. И. Дратвина. Было приказано все комендатуры, воинские части и учреждения СВАГ расположить в военных городках или в изолированных районах. Туда же в кратчайший срок следовало переселить всех, кто жил у немцев. Бессемейные и холостяки должны были переехать в общежития «по типу гостиниц»[732]. Требования изоляции от немцев, и раньше звучавшие в распоряжениях начальства, теперь стали политическим императивом. Попытка уклониться от переселения в «советскую колонию» превратилась в серьезный (политический!) проступок. Началось последовательное наступление на личное пространство советских людей, работавших в Германии, его сужение и ограничение.

Дело это оказалось технически не простым и не одномоментным. Коммунизация сваговского быта и создание изолированных от немцев пространств не только встречали достаточно серьезное, скрытое и изворотливое противодействие сотрудников военной администрации. Одновременно выяснилось, что квартиры не готовы, ремонт задерживается; общежития не обустроены и не оснащены всем необходимым. Хотя об этом начали говорить еще год назад, повторявшиеся распоряжения о немедленном переезде в отселенные дома перекрывались оправданиями сваговских бюрократов: ничего не успели отремонтировать и оборудовать[733].

Дефицит «правильных» квартир привел в действие проверенный механизм – советскую распределительную систему. На жилплощадь стали выдавать ордера, появились очереди. Но строгой очередности не было. В первую очередь квартиры получали те, кто проявил бóльшую настойчивость или смог заручиться благосклонными резолюциями старших начальников. Переход от инициативного (и бесконтрольного!) «самообеспечения» жильем, возникшего еще в первые месяцы СВАГ, к советской распределительной практике привел к тому, что квартирный вопрос сваговцы пытались решать обычным для советских людей способом, используя связи и служебное положение[734]. Заговорили о «сынках и пасынках»[735]. Ничего не добившись от руководства, сотрудники устраивались, как и прежде, на частных квартирах, а начальство продолжало сетовать на «разбросанность квартир офицерского состава» и пересчитывать по пальцам отрицательные стороны такого проживания.

Однако холодная война превратила требования о создании советских колоний в категорический императив. Дело стронулось с мертвой точки и пошло достаточно быстро. Часто без оглядки на негативную реакцию немцев. Иногда отселение с территорий, отведенных под колонии, проводилось с грубыми нарушениями. Могли, например, отселить гораздо больше местных жителей, чем было необходимо. Участились случаи, когда военнослужащие и гражданские сотрудники самовольно изгоняли местных жителей, оставляли у себя принадлежавшую им мебель, хотя командование категорически это запрещало. Но спусковой механизм «самовольничания» уже сработал. И советский человек, зная, как трудно что-либо выбить из хозяйственников, уповал только на самообеспечение. Он добывал для своей новой квартиры все, что только было можно (и нельзя!)[736], не оглядываясь на задачи большой немецкой политики Сталина и на возмущение немцев.

Если в 1945 году выселение воспринималось немцами стоически, как вполне ожидаемое последствие поражения, а в 1946 году формирование изолированных районов велось сваговским начальством медленно, с учетом возможных политических последствий – на носу были муниципальные выборы, то в 1947 году все изменилось. Ударную кампанию по созданию в чрезвычайно сжатые сроки изолированных районов немецкое население восприняло как неоправданный произвол. Новые выселения спровоцировали рост враждебного отношения к русским, начались «нежелаемые» (так в документе. – Авт.) разговоры среди «немцев-отселенцев», множились «различные провокационные слухи», в немецкие самоуправления потоком пошли жалобы[737]. Начальник политотдела СВА земли Саксония М. И. Зяблов, информируя о предварительных итогах работы «по организации советской колонии», признал, что в Дрездене «в ряде случаев немцев выселяли „куда угодно“, не обеспечив их жилой площадью, хотя такой площади вполне достаточно». В ответ оскорбленные немцы, оставляя квартиры, производили «вредительские разрушения», приводили жилье в негодное состояние – снимали электропроводку, увозили печи, выставляли стекла из окон, вывозя все «вплоть до дверной ручки»[738]. Руководство СВАГ вынуждено было констатировать, что «неорганизованность и самовольничанье отдельных лиц и организаций» при переезде в отселенные районы подрывало авторитет советских оккупационных властей в Германии и местных органов самоуправления[739]. Так бездумная практика решения частных политических задач дискредитировала большую политику Сталина в Германии гораздо эффективнее, чем вся западная пропаганда вместе взятая.

Места изолированного пребывания советских людей в Германии называли по-разному: «специальные кварталы вроде военных городков», «отселенные районы для советских граждан», «специально освобожденные от немецкого населения районы», «район сплошного выселения», «обособленные городки», «квартиры сплошного выселения», «зона сплошного выселения», «отселенные от местного населения дома», «советские городки-колонии». В партийных документах чаще всего встречается «советская колония». Этому термину придавали в первую очередь политический смысл: не забывайте, вы часть СССР, живущая по законам и правилам советского общества в чуждом и враждебном окружении. Сваговцам в силу специфики их деятельности подобные ограничения представлялись неуместной перестраховкой, с которой оставалось только возмущенно смириться.

После переселения сотрудники СВАГ не получили ничего похожего на райские уголки немецкого уютного быта, к которым привыкли. Новоселы, особенно те, кто прибыл на замену, оказались без элементарных удобств. Не было предметов хозяйственного обихода, постельных принадлежностей, мебели, приходилось порой спать на полу[740]. У тех, кто уже давно жил в нормальных условиях, подобное отселение тем более не могло не вызвать недовольства. Критические высказывания единиц, за которыми стояли настроения осторожного сваговского большинства, тщательно собирали и докладывали начальнику Политуправления СВАГ: «Что это за порядки? Воевал, воевал, и вдруг мне дают одну комнату. Неужели в Германии квартир нет?»[741]; «…я не молодой человек и хочу жить по-человечески. Лучше жить в блиндаже, чем в общежитии комендатуры»; «…лучше я пойду на гауптвахту, чем в эту в квартиру»[742]; «…приехал из СССР в ноябре 1947 г., инженер по промышленности. Нам дали квартиру, в ней ничего нет. 38 раз ходил в административно-хозяйственный отдел, просил мебель, стул, стол, кровать, все обещают, но не дают»; «…мне выдали ордер на квартиру. Мебель не дают, говорят, могу найти сам у немцев, но на это денег у меня нет»[743], «…на прежней квартире было лучше, там я пользовалась у немцев всем необходимым, а теперь мне придется каждую мелочь, даже мебель покупать, а на что мне это нужно, если я все это оставлю при выезде в СССР». Лейтмотив высказываний – победители не должны жить хуже побежденных: «Переселение приведет к тому, что советские люди будут жить хуже немцев, нет мебели, постельных принадлежностей, не оборудованы комнаты, а в квартирах немцев есть все удобства»; «…почему мы – победители – не можем иметь условия для жизни лучше, чем побежденные»[744].

Кое-кто, действительно единицы, категорически отказывался переселяться. Другие тянули, сколько могли, откладывая переезд под любыми предлогами. Отбивались, писали докладные записки начальству. Некоторые, переехав, продолжали поддерживать связь с прежними хозяевами и хранили у них свои вещи[745]. Бывали случаи, когда выделенную комнату занимали для виду, а жить продолжали у немцев. Мало того, успевали завести там семью и ребенка[746]. На партсобраниях взялись за тех, кто бойкотировал переселение в советские колонии. Тем, кто «сжился с буржуазной роскошью на частных немецких виллах и в связи с этим всячески уклоняется от переселения», в очередной раз пригрозили[747]. Практически до конца существования СВАГ время от времени становилось известно, что не все советские граждане переселились в военные городки[748]. Политработники по-прежнему говорили о «нездоровых настроениях»[749]; продолжался «отлов» тех, кто предпочитал жить подальше от начальственных глаз и находил новые способы ухода от надзора. Но это были уже арьергардные бои одиночек за свое личное пространство. В целом задача создания советских резерваций в Германии к 1949 году была решена.

Сталинский человек, оказавшись в Германии, устремился к приватности, а боевые офицеры, прошедшие войну и дошедшие до Берлина, искренне не понимали, как можно отнимать у них то, что принадлежало им по праву победителей. Зная из писем о трудной жизни на Родине, об отсутствии полноценных удобств и невообразимой тесноте, те, кому на какое-то время удавалось избавиться от коммунального бытия, наслаждались своим недолгим «буржуазным» счастьем, держались за него, защищали свое личное пространство и обретенный комфорт, находя лазейки и пути обхода начальственных запретов. На Родине им еще долго придется терпеть и ждать своих «Новых Черемушек». Нашим родителям в отдельные квартиры удалось переселиться только в середине 1960-х.

Как накормить сваговца?

Тем, кого направляли на работу в Советскую военную администрацию, обещали, что питание они «будут иметь хорошее»[750]. А что могло быть важнее, чем накормить себя, жену и детей после голодных военных лет. Родная тетушка одного из авторов приехала в 1946 году к отцу, майору медицинской службы, служившему врачом в Германии, чтобы подлечиться после перенесенного во время войны туберкулеза. Эту болезнь и сегодня относят к разряду опасных, что говорить о тех временах. Родители очень надеялись, что пятнадцатилетнюю московскую школьницу удастся подкормить и поставить на ноги в Германии, где снабжение, как они полагали, будет значительно лучше, чем в Москве. Вернувшись домой, тетушка очень расстраивалась – никаких красивых вещей привезти не удалось. Все ушло на усиленное питание. Положенных пайковых жиров не хватало. Деньги семья тратила на сливочное масло, стоившее в то время на черном рынке от 800 до 1000 марок за килограмм[751], и сало, цена на которое была еще выше[752]. Эти продукты считались в те времена панацеей при восстановлении после тяжелой болезни. Не у всех сваговцев обстоятельства складывались подобным образом. Но всех объединяло одно – приобретение нормированных, положенных, а тем более неположенных продуктов и вещей требовало, как и на Родине, серьезных усилий, превращалось в неотъемлемую часть немецкого бытия сталинского человека, занимало помыслы, толкало на недозволенные действия.

Как объяснял коммунистам начальник Политотдела Штаба СВАГ полковник К. В. Овчинников: «…мы советские люди, работающие в СВАГ, обеспечены всем – норма питания… у нас хорошая»[753]. Норма – нормой, а как добыть эти положенные граммы в послевоенной Германии? Набор отпускаемых нормированных продуктов многих сотрудников совершенно не устраивал. «Много отпускают крупы, овощей, хлеба и картофеля. Нужно установить так отпуск продуктов, чтобы я брал то, что мне нужно из имеющегося ассортимента и платил бы за то, что взял. Тогда будет правильно», – сетовал офицер военной комендатуры капитан Томахин[754]. Проблема капитана Томахина, как и остальных семейных сваговцев, была в том, что оплачивать пайки для членов семей приходилось авансом, то есть постоянно оказываться в ситуации «бери, что дают».

Среди документов СВАГ мы нашли данные о нормах продовольственного пайка «британской армии за границей»[755] (1946). При сравнении выяснилось, что в советском наборе было в два раза больше хлеба и картошки, чем в английском, в несколько раз больше крупы и макаронных изделий. Сваговцы должны были получать пять чайных ложек сахара в день и 1 грамм заварки – в отличие от английского любителя чая, которому было положено 14 грамм и в два раза больше сахара. А еще несколько ложек варенья и немного бисквита. Несмотря на то что без чая трудно представить себе англичанина, в его рационе за границей доминировало калорийное какао – его выделяли в два раза больше, чем чайной заварки. В советском пайке какао отсутствовало. И конечно, англичане не упоминали квашеную капусту, в то время как в рационе сваговца она доминировала и была важнейшим источником витаминов. Сотрудники СВАГ должны были получать свежей и квашеной капусты более 5 кг в месяц (по весу это больше мяса и почти столько же, сколько круп и макарон). Причем, как выяснилось, «немецкий характер засола» явно отличался от привычного[756] и сваговцам, возможно, не нравился. А может быть, дело было не только в рецептуре, но и в низком качестве. Например, были забракованы почти 11 тонн квашеной капусты, поставленной СВАГ фирмой «Якоби» из Любенау. Капуста оказалась «мочалистой с резким кислым запахом и вкусом», мутным рассолом. Иногда и сам рассол отсутствовал – протекали старые и грязные бочки[757].

Сразу оговоримся, борьба за качество продуктов для представителей оккупационной власти, борьба «за кондиции» с немецкими фирмами велась на протяжении всех четырех лет существования СВАГ. Правда, без особого успеха. И в этом в первую очередь были виноваты сваговские снабженцы. Отношения немецких фирм со СВАГ строились на основе двусторонних договоров, но оказалось, что снабженцы заключать их не умели, свои выгоды игнорировали, забывая даже о контрольных механизмах, шли на поводу у фирм. Весной 1947 года комиссия Политуправления СВАГ проверила договоры с немецкими предпринимателями на переработку продуктов и, сочтя их, мягко говоря, «неквалифицированными», рекомендовала перезаключить. В большинстве документов не было даже даты вступления в силу и срока действия, не упоминались такие важные параметры, как рецептура, сортность, кондиции. Снабженцы не проверяли качество, не требовали сертификаты, не предъявляли рекламаций… Договоры ни к чему не обязывали поставщиков, что позволяло немецким предпринимателям, по мнению проверявших, «присваивать продукты в больших количествах» и поставлять некачественные товары[758].

Военная администрация, как и положено любому советскому учреждению, должна была обеспечить свой руководящий состав привилегированным питанием. Сваговские начальники уверенно ждали положенных льгот. Уже в августе 1945 года стали составлять списки должностей на получение литерных пайков[759]. В Берлине такие пайки отоваривали в специальной литерной секции «Гастронома № 1», превращенной летом 1946 года в полноценный магазин[760]. На 1947 год советское правительство выделило СВАГ «всего 496,5 пайка». Они предназначались для 1147 счастливчиков. Слово «всего», произнесенное начальником Управления торговли и снабжения СВАГ И. Т. Дрофой, понятно: только треть пайков доставалась непосредственно руководству СВАГ, остальные были определены для советских акционерных обществ и других организаций. Начальники управлений должны были выдавать литерные пайки «наиболее ценным ответственным работникам». Кому-то достался полный паек, кому-то – половина[761]. Поделив пайки, Дрофа с гордостью доложил начальству: «…дополнительных продовольственных ресурсов не потребуется»[762]. И ошибся. Тут же посыпались многочисленные просьбы. Перечень должностей уточнили. И… еще раз уточнили. Добавили уполномоченного Госплана СССР, начальника отдела МГБ, прокуроров УСВА, начальников секретариатов Главноначальствующего, руководителей Объединенного профсоюзного комитета… Просьб было так много, что Управление торговли и снабжения запросило разрешение больше никаких ходатайств к рассмотрению не принимать[763]. Понятно, что это не остановило жаждущих особого снабжения – и в 1948-м, и в 1949 году просьбы о выделении литерных пайков или повышении их статуса продолжали поступать.

Пока начальство пробивало себе и своим самым нужным работникам литерные пайки, рядовые сваговцы толкались в очередях за положенным им продовольствием. В магазины продукты завозили неравномерно, и не было уверенности, что удастся полностью отоварить продовольственные карточки. Майор Столяров из Рандовской комендатуры был не одинок, упрекая начальство: «…деньги на питание семьи высчитывают, а продуктов полностью не дают. Даже детей не могут удовлетворить всем, чем требуется»[764]. Мяса, молока и овощей часто на всех не хватало, что вызывало нездоровый ажиотаж и недовольство. Жены сотрудников ежедневно тратили несколько часов, чтобы получить продукты[765]. Сваговцы жаловались: «Вот уже лето проходит, а мы еще не видели овощей и зелени, в то время как немцы регулярно через свои магазины получают капусту, морковь, огурцы и др. Были бы мы в СССР, то хоть раз в неделю купили бы молока, овощей, а здесь все запрещено (покупать на немецких рынках. – Авт.), а организованно не снабжают»; «…я, наверно, скоро буду болеть цингой, потому что проходит лето, я еще не видел ни грамма ни овощей, ни зелени»[766].

Комиссия Политического управления СВАГ, дотошно проверявшая в марте 1947 года торгово-бытовые предприятия, отметила, что завоз товаров в провинции и земли в большинстве случаев проходил с большими перебоями. Мясо, рыбопродукты, яйца поступали нерегулярно. С манной крупой были постоянные перебои. В марте она так и не появилась на прилавках, «несмотря на большое количество детей, стоящих на снабжении». Подсобное хозяйство СВАГ, по мнению комиссии, превратилось в «источник хищения и разбазаривания». Запущено, грязь, низкие удои, бидоны ржавые, санитарные книжки отсутствуют, куры «больны и низкой упитанности», учет и отчетность в неудовлетворительном состоянии. Скот «почти весь болен туберкулезом, бруцеллезом и чесоткой» и доведен до истощения. В Берлине в марте 1947 года сотруднице Штаба СВАГ было выдано из магазина такое мясо, что домработница-немка отказалась его готовить, докладывала комиссия начальнику Политуправления СВАГ[767].

Проверяющие остались недовольны и состоянием продовольственных магазинов. Их помещения даже в Берлине «не обеспечивали культурной торговли». Из-за того, что «отпуск продуктов производился в крошечных магазинчиках», очередь вываливалась на улицу[768]. Разгонять очереди, как делали еще до войны в Москве[769], было невозможно. Все это происходило на глазах у немцев и союзников. Очереди и так привлекали внимание. Коммунисты на партсобраниях рассказывали, как американцы фотографировали длинную очередь, «стоявшую у магазина на улице Тресков аллее»[770]. Толкотня представителей оккупационной власти за продуктами не прибавляла этой власти авторитета. Очереди были шумными и беспокойными, с ссорами, публичными оскорблениями, с показыванием «фиги»[771] и даже драками на глазах у немцев. Здесь, не обинуясь, резали правду-матку и можно было «слышать все, что угодно»[772]. Или неугодно. Парторг Управления торговли и снабжения СВАГ А. Карагодин вполне серьезно предложил Политуправлению СВАГ посылать своих соглядатаев в магазины, этаких партийных дружинников. Они должны были «посмотреть на поведение жен, послушать их разговоры и наиболее распущенных тут же призвать к порядку». Пусть, мол, другие увидят, что «безнаказанно болтать и дискредитировать Советский Союз нельзя»[773]. С другой стороны, простояв в очереди три-четыре часа, трудно удержаться от резких суждений.

Мечта советского человека стать одним из тех, кого «кормят» наособицу, получила своеобразное развитие в «маленьком СССР». Человек оказался на работе в ведомстве, аналогов которому не знала советская бюрократическая система. Выполняя важные для страны задачи, он полагал, что такое исключительное положение дает право на особое «кормление». На деле все было не совсем так. Рядовые сотрудники как представители оккупационной власти, бесспорно, имели возможность в первую очередь получать качественные продукты питания в полном объеме, но им приходилось постоянно бороться за свои потребительские права, используя методы и способы, сформированные в условиях советского тотального дефицита. Стоять днями в очередях, заниматься самоснабжением, отбиваться на партийных собраниях от обвинений в «притуплении политической бдительности» из-за походов на «черный» рынок, постоянно жаловаться начальству на перебои с продуктами и требовать, чтобы «качество было получше». Рядовые сотрудники СВАГ (тоже по советскому обыкновению) винили в снабженческих проблемах свое начальство, тех, чьи потребительские продовольственные привилегии были у всех на виду. Сваговцы не добирались в критике до слишком высоких этажей и не углублялись в действительные причины. Объяснения и жалобы были слишком просты, хотя и справедливы: «Продовольствие дают нам низкого качества, а сигаретами могут потравить, ибо от них кашляет не только тот, кто курит, но и тот, кто находится рядом с курящим. Отдел торгово-бытовых предприятий служит только для начальников. Начальство все загребает себе, а нам дают то, что им не нужно. Поэтому и заботы у них о нас нет»[774].

Вещи: необходимость и мечта

Оккупационная власть внешне должна была выглядеть достойно. В конце концов, это вопрос политический. Негоже советским офицерам ходить в заношенных гимнастерках на фоне щегольски одетых союзников. Совнарком с самого начала обязал начальника тыла Красной армии обеспечить личный состав военной администрации двойным комплектом обмундирования улучшенного качества, а руководящий состав, кроме того, штатской одеждой[775]. Гражданским сотрудникам также полагались «верхняя одежда и обувь повышенного качества»[776]. В начале августа 1945 года представители СВАГ вылетели в столицу для получения экипировки. Получили, видимо, не всё. В некоторых отделах материал на пальто и костюмы выдали из расчета 70–80% к наличному составу[777]. В ноябре выяснилось, что немецкие фирмы, которым доверили «шитье костюмов из шерстяного материала», полученного в Москве, испортили все готовые изделия. Руководство Военторга обвинили в том, что «вместо отказа принимать брак» оно «прикрыло вредительские действия немцев и вызвало массовое недовольство сотрудников»[778]. Нужно было срочно искать выход. Использовали местные возможности. В конце августа 1945 года военным комендантам городов Цвиккау, Хемниц и Лейпциг было приказано помочь представителю Штаба СВАГ отобрать и закупить необходимый материал[779]. В крайнем случае (и уже самостоятельно) можно было поискать что-то подходящее на рынке, хотя посещать их советским гражданам было категорически запрещено, с чем, впрочем, считаться соглашались далеко не все. Правда, на рынках было не только «запретно», но и очень дорого. Переводчица, например, могла купить на всю свою зарплату в марках лишь отрез на платье и поношенные ботинки.

В Берлине, на главной барахолке Германии, высокий уровень цен во многом определяли американцы. В воспоминаниях Г. А. Литвина, служившего после войны в СЗО, сохранилась яркая зарисовка (сентябрь 1945 года): «У Бранденбургских ворот путь нам преградила непроходимая толкучка. От главной улицы Берлина – Унтер-ден-Линден – до подножия обгоревшего здания рейхстага бурлила многотысячная толпа немецких, английских и американских спекулянтов, покупателей и зевак. Так называемая „рейхстаговка“ (толкучка) решала многие проблемы своих клиентов. Американские офицеры и солдаты в коротких курточках, подкатывая к базару на „виллисах“, деловито вытаскивали из кузовов блоки сигарет, исчезали в толкучке и выныривали из нее с тяжелой поклажей – антикварными вазами, дорогими сервизами, картинами. Офицерам, как правило, помогали экстравагантные дамы. Груженные добычей машины уходили по Шарлоттенбургштрассе в западную часть города»[780].

В Берлине сваговцев промтоварами официально обеспечивал Военторг. Но дело было поставлено «крайне неудовлетворительно». Нормы снабжения не были установлены, да и само снабжение «происходило от случая к случаю». Практика «разовых разрешений» на выдачу товаров – ордеров или специальных записок снабженцев – создавала возможность злоупотреблений и блата. Скоро стало понятно, что магазины Военторга в Берлине «с возложенными на них функциями не справлялись», а в провинциях и землях магазинов «закрытого типа для снабжения советских работников» просто не было[781]. Тогда на базе Военторга в январе 1946 года было создано Управление торгово-бытовых предприятий СВАГ с отделами в провинциях и землях[782]. Именно оно должно было все взять под контроль, наладить правильное снабжение, ввести лимитные книжки, зафиксировать нормы выдачи промтоваров и резко сузить сферу действия бесконтрольных индивидуальных ордеров.

В конце 1946 года руководство (совместно с Управлением снабжения и торговли СВАГ) решило напоследок немного побаловать сотрудников центрального аппарата. Основной товарный поток направили в обход магазинов – напрямую в управления и отделы. Началась большая распродажа товарных запасов по ордерам прямо на рабочих местах. Она приняла такие масштабы, что торговля в берлинских магазинах для советских граждан почти прекратилась. Торговать стало нечем[783]. Всего Управление торговли и снабжения СВАГ в феврале – марте 1946 года отпустило по ордерам управлениям, отделам и воинским частям Штаба СВАГ более 80 тысяч метров шерсти для костюмов и пальто, более 12 000 мужских сорочек, около 5 тысяч пар дамской и мужской обуви и многое другое[784]. За то же время дополнительно организациям и отдельным лицам было выдало несколько десятков нарядов на различные товары. Кое-что явно предназначалось начальству: мех на манто под котик, черно-бурые лисицы, ружья, ковры, бархат, тюль…[785] Все дефицитное и трудно доставаемое. «Большая распродажа» по ордерам, по понятным причинам, не нашла никакого отражения в официальных историях СВАГ.

Снабженческая самодеятельность пошла на убыль только после того, как летом 1946 года были установлены единые правила продажи промтоваров для сваговцев и введены лимитные книжки. Но ордера все-таки оставили! Правда, теперь они имели якобы исключительно премиальный характер. Их должны были распределять начальники «среди лучшей части личного состава». По ордерам можно было купить дефицитные товары – аккордеоны, фотоаппараты, патефоны, часы, велосипеды, швейные машинки, охотничьи ружья… А снабженцам было категорически запрещено выдавать разовые ордера[786].

Формально нормы промтоварного снабжения сотрудников СВАГ в каких-то «номинациях» даже опережали нормы, установленные для партийных работников местных парторганизаций в СССР[787]. Однако все упиралось в качество. Из Карлсхорста, управлений СВА провинций и земель и военных комендатур поступали бесконечные жалобы. Получалось, как выразился один из жалобщиков, «неудовольствие»: «…товарищи не могут даже себя прилично одеть. В магазине, где люди прикреплены, по лимитным книжкам материал очень плохой»[788]. Вместо шерстяных тканей покупателей ждали изделия из какого-то деревянного волокна «типа шерсть»[789], взамен необходимых вещей выдавали то, что было в наличии на фирмах или базах. Это могли быть и «спортивные короткие брюки (национальные, немецкие)», и чулки-гамаши[790]. Офицерам вместо «двух пар нательного белья» могли выдать дамские трусы, а в тех редких случаях, когда в магазины поступал хороший материал, его можно было получить только по «специальной записке начальника отдела торговли»[791]. Опять по записке! До комендатур иногда даже товары первой необходимости не доходили[792]. Что уж говорить о дефиците, который, по мнению тех, кто жаловался в зональную газету «Советское слово», оседал «в руках узкого круга лиц»[793].

Советские снабженческие службы в Германии действовали по давно наработанным схемам, правилам и обычаям, которые могли породить дефицит даже того, что было в достатке. Снабженцы оправдывались: потребительские товары, производившиеся в советской зоне оккупации Германии, «направлялись в первую очередь на вывоз по репарациям и интендантству Группы [советских оккупационных войск]», а выделяемые для СВАГ фонды были незначительны[794]. Непонятно только, зачем было «отгружать» термосы, радиоприемники, аккордеоны, пишущие и швейные машинки из Тюрингии в Берлин, а затем везти их обратно в Тюрингию. Или отправлять качественный товар в Карлсхорст, а «остатки, часто некачественные», распределять по провинциям[795]. Почему не прекращалась запрещенная начальством торговля по разовым ордерам? Даже сами сотрудники отдела торгово-бытовых предприятий на партсобрании возмущались непорядками с ордерами. Их выписывал кто угодно: «Сергеев пишет, Морозов пишет и Лавкер[796], которому не разрешено, тоже пишет», да и продавцы действуют по принципу «кому хочу – тому продам»[797].

Детально на вопрос, куда уходили хорошие товары, ответила в марте 1947 года представительная комиссия, проверявшая работу Управления торгово-бытовых предприятий СВАГ: «Несмотря на запрещение отпуска различных товаров по ордерам и запискам частным лицам, их выдача продолжает широко практиковаться». Одних только сигарет в январе было «выдано полмиллиона, но ввиду отсутствия всякого учета, неизвестно кому». Бесцеремонно обращались снабженцы и с товарами спецназначения – «спецдрапом» и «спецшерстью». В принципе этот эксклюзив был предназначен для тех, кто соприкасался с Союзным Контрольным советом и должен был выглядеть лучше всех. Однако попал он в руки сотрудников отдела торгово-бытовых предприятий, причем «спецдрап и спецшерсть» получили не только они, но и «все завмаги, зав. столовыми и продавцы», явно не занимавшие дипломатических должностей. Комиссия пришла к выводу, что «созданная система бесконтрольной выдачи ордеров» и «анонимных записок» привела к «разбазариванию специальных фондов товаров, самоснабжению и снабжению друзей, знакомых и „нужных людей“»[798].

Чтобы навести порядок в снабжении, Главноначальствующему СВАГ пришлось в мае 1947 года издать соответствующий приказ[799]. В нем говорилось про очереди, грубость продавцов, низкое качество товаров и их скачкообразное поступление, «неотоваривание» лимитных карточек, бесконечные жалобы и нарекания на работу снабженцев, злоупотребления и хищения[800]. Главноначальствующий СВАГ возмущался: «Как могло случиться, что наши комендатуры, части и учреждения, осуществляя оккупационный режим и являясь, по существу, хозяевами положения, дошли до такого состояния?» Соколовский потребовал «навести полный порядок», «резко улучшить», «устранить все недочеты», «изжить формально-бюрократический стиль», то есть использовал весь набор стандартных советских увещеваний, которые, увы, мало на что влияли. Все конкретные распоряжения, прозвучавшие в приказе, уже отдавались не раз и не помогали.

Прилично одеться и обуться, оставаясь только в рамках централизованного легального снабжения, было, как мы видим, весьма затруднительно. И в 1945 году, и позднее сваговцы прекрасно понимали – уповать на это было бы наивно. Да и не хватало не только одежды и обуви. В аскетический, ущербный от постоянного дефицита советский быт можно было добавлять и добавлять много нужных и полезных мелочей. Призывы сознательно ограничить себя «кое в чем»[801] сваговцы пропускали мимо ушей. Эти призывы к аскетизму слишком часто исходили от тех, перед кем проблема дефицита вообще не стояла. К тому же все знали: «…рано ли, поздно ли, нужно будет уезжать в СССР». И хотелось «взять с собой те необходимые вещи, которые нужны в быту. Большинство нас пришло с войсками и у многих дома нет даже мебели»[802]. Сваговцы старались, как правило, не переступать границы легального, но без полулегального самоснабжения они обойтись не могли. Такой «серой» деятельностью занимались в большей или меньшей степени практически все, в том числе и партийные работники, а всех наказать было невозможно. Данное утверждение ни в коей мере нельзя считать оправданием тонувших в дефиците вороватых хозяйственников, которым немцы носили «пакеты» с вещами прямо на квартиру[803], а тем более тех, кто запутался в своих подсудных махинациях.

Заместитель начальника Управления СВА земли Тюрингия по политическим вопросам Г. Т. Захаров докладывал секретарю ЦК ВКП(б) М. А. Суслову, что «снабжение поставлено было очень плохо. Самых простых вещей для домашнего хозяйства приобрести в торговой сети было невозможно». Работники вынуждены были обращаться к немцам, которые соглашались уступать свои вещи только за продовольствие и сигареты. В результате почти все сотрудники занимались таким обменом. Это настолько разжигало обменные страсти, что «сбило с правильного пути не один десяток в прошлом хороших людей»[804]. Переводчица из аппарата Политсоветника, поменяв ненужный ей табак на 2 кг мяса, отправилась с ним к немецкой портнихе, чтобы сшить себе платье. Будучи человеком чрезвычайно законопослушным, даже она не видела в своих действиях ничего плохого и не считала, что сбилась с правильного пути – так поступали все[805].

Барахольство как дилемма

В словаре русского языка С. И. Ожегова слово «барахло» означает старье, старые негодные вещи, а также (пренебрежительно) вещи вообще[806]. Ни «барахольщика», ни «барахольства» там нет. Но в сваговской реальности этот разговорный неологизм превратился в бюрократический концепт, зазвучал на партийных собраниях, проник в официальные документы и даже в приказы Главноначальствующего[807]. Видимо, эта лексема оказалась подходящим определением для потребительской практики, расцветшей в силу обстоятельств либо личных склонностей конкретных людей. Понимали «барахольство» широко и исключительно негативно, употребляли это слово наряду с незаконным обогащением, крохоборством, стяжательством и самоснабжением. Об оттенках или градациях чаще всего не думали, каждый подбирал подходящие слова для описания явлений, по его мнению, несовместимых с «советскостью». Правда, когда нужно было оценить масштабы происходящего, к детализации все-таки прибегали. Так появился мем «большое самоснабжение»[808], относящийся к столь же «большим начальникам». Они тоже не были застрахованы от разоблачений, что явно поддерживалось общественным мнением, хотя мало кто знал подробности.

Верили подобному негативу без колебаний, тем более что на партийных собраниях коммунистам все равно ничего толком не объясняли, изъяснялись намеками – ведь речь шла о Руководстве с большой буквы. Да и на партийных активах о таких случаях говорили лишь мельком. В апреле 1947 года секретарь партийной комиссии при Политуправлении СВАГ Ф. А. Романов сообщил партийным активистам, что из партии исключен за «большое самоснабжение» начальник УСВА провинции Мекленбург генерал-майор Скосырев. Были названы и другие имена[809]. В том же году на июльском партактиве СВАГ к этой теме вернулся начальник Политуправления И. М. Андреев: «У нас были такие случаи, когда наши работники настолько распоясывались, что даже крупных начальников пришлось исключать из партии»[810]. Впрочем, особого желания раздувать скандальные разоблачения ни у кого не было. Другое дело, когда наверху начинали какую-либо кампанию по закручиванию гаек – тогда приходилось соответствовать и выкладывать негатив на всеобщее обозрение.

Кое-кто пытался ловить рыбку в мутной воде очередной кампании борьбы с барахольством. Действия одного из таких «истинных борцов» подробно описал начальник Управления СВА федеральной земли Тюрингия И. С. Колесниченко. В августе 1946 года к нему явился некто Д., парторг одного из отделов Штаба СВАГ, для выполнения «особого задания» – по его словам, проверить (естественно, без шума), не «барахлят» ли сотрудники… и если таковые найдутся, то «призвать их к порядку». Через месяц к Колесниченко неожиданно обратился прокурор УСВА. Он счел своим партийным долгом «откровенно заявить об атмосфере лицемерия и интриг, которые плетутся у нас тов. Д., который наверное хочет сделать какую-то сенсацию, создать громкое дело, а в Берлине ему кое-кто верит». В комендатурах товарищ Д., как доложил прокурор, в основном «выискивал материалы» на самое высокое начальство, ставя вопрос ребром: «Что вы мне о мелочах рассказываете, меня они не интересуют. Вы скажите, приезжал ли генерал Колесниченко, генерал Карпелюк[811] <…> что и сколько брали, есть ли их записки на выдачу товаров, дайте их мне». Запугивая работников комендатур и Управления СВА, Д. хвастался, что «он 16 лет работал в ЧК-ОГПУ», что он парторг ЦК ВКП(б) в СВАГ, что он даже генерал. Колесниченко пожаловался заместителю Главноначальствующего СВАГ И. Серову. Вызванный на ковер Д. все отрицал. Дело замяли. Показательно, что в 1946 году Колесниченко не стал жаловаться в ЦК ВКП(б), как ему советовали коллеги, объяснив это тем, что Д. «получал соответствующий инструктаж и его должен был выполнять, поэтому не может полностью отвечать за свои глупости, которые он творил» (вероятно, это намек на то, что в это время в Москве было заведено дело на генералов ГСОВГ. – Авт.).

Однако товарищ Д. в 1947 году попытался снова «копать» под начальника УСВА земли Тюрингия. Колесниченко пришлось писать докладную записку и объяснять маршалу Соколовскому, что за человек этот Д. – «кляузник, клеветник и нечестный коммунист». «Разоблачителя», сославшись на слова одного из работников прокуратуры, он назвал «героем 1937 года». Иван Сазонович считал, что «в излишествах» его «никто не подозревал еще и не сможет заподозрить», он ведет «скромную жизнь не из-за ограниченных своих потребностей (хотя и это имеет место), но ради своих детей», которых не хочет «приучать к барству». И счел нужным добавить, что он «все время со своей семьей питается в столовой офицерского состава и обходится без домработниц», «работа – главное», а его личная жизнь – «на виду у всех»[812]. В словах генерала Колесниченко присутствовал явный протест против распространявшихся в советском оккупационном сообществе барских привычек.

Ведь «барахольство» обозначало не только действия по добыванию вещей, но и отношение к этим усилиям как насущной жизненной необходимости. Поэтому и прочесывали некоторые сотрудники СВАГ «черные» рынки в поисках как необходимых, так и экзотических вещей: «Вчера барахольничал. Накупил перчаток, носков по несколько пар, много шляп и фуражек разных цветов – костюмы будут, раз есть чем накрыть голову. Радиоприемник не удалось приобрести. Теперь остается достать пишущую машинку и покрышки для велосипеда. За 250 марок купил Rasier Apparat (бритвенный электроприбор), дешево достал две пары женских туфель (за 100 и 200) – пошлю маме. Недорого отдал за женские платьица. Зато с пальто меня надули. Утром, когда я к нему присмотрелся внимательно, оно оказалось все дырявое, так, что даже брюк из него не сделаешь… Пишущую машинку приобрел – элегантную такую… Она маленькая, в футлярчике, так что вместилась в один из моих чемоданов. Теперь у меня семь чемоданов, восьмой – маленький и две шинели, и велосипед, и радиоприемник и столько мороки и забот впереди»[813]. В приведенной дневниковой записи В. Гельфанда отчетливо видно некоторое смущение сталинского человека чрезмерностью своего барахольства, как и неведомое ранее удовольствие от обладания вещами, возможностью поделиться ими с близкими и ни с чем несравнимый потребительский энтузиазм.

Понятно, что стартовые возможности у всех были разные. Одни шиковали, другие пытались лишь приобрести необходимое. Кто-то упорно искал в магазинах мыло[814], другие увлекались поисками «панбархата», сводящего «их с ума»[815], или добывали тот же бархат, но уже «для обивки собственной машины»[816]. «Маленький СССР», как и его большой собрат, расслаивался на потребительские «классы», только здесь, в мире новых возможностей, процесс этот протекал невероятно быстро. Понятно, что те, кто имел доступ без ограничений (не всегда начальники), и люди обычные – стояли на разных полюсах барахольства. В принципе таких разделяющих моментов можно назвать и больше. Недавно прибывшие на службу в СВАГ были обижены на тех, кто давно служил в Германии, успел наладить связи и приодеться. В одной из комендатур на женском собрании произошла размолвка между семьями – давно живущими в Германии и приехавшими на замену. Конфликт возник из-за того, что «одни» много имеют и не переживают трудностей, а «другие» – еще не устроились и «не имеют поддержки»[817]. Тот, кто с трудом добывал необходимые вещи, осуждал тех, кто имел связи, был расторопнее, удачливее, мог, к примеру, использовать служебное положение и колесить на машине по советской зоне оккупации «с целью приобретения разного барахла»[818], гонялся «за сюрвизами» (так в документе. – Авт.)[819] или заказывал «по несколько костюмов и платьев одновременно»[820].

У некоторых руководителей даже рождались новые (а по большому счету старые, мещанские) представления о шикарной, а не просто «зажиточной и культурной» жизни: кто-то заказывал праздничный сервиз с портретами своей семьи[821], кто-то оборудовал «в подвале своей виллы» «винный погребок» – этакий «кабачок в баварском стиле»[822] или обнаруживал тонкие нюансы в предпочтениях: «столовая под светлый орех», «кабинет под орех», а спальня «Элеонора»[823]. Кому-то нравилось отдыхать в «храме воздуха» – особом месте для банкетов руководящего состава в одной из провинций[824]. Подобный «храм воздуха» перед войной был очень популярен в Кисловодске. Хотелось жить красиво. Постепенно обвинения начальства в барахольстве окрасились «союзническим влиянием» – ты не только живешь как барин, потакая своим барским привычкам, но еще и делаешь это с американским размахом[825].

Впервые со времен нэпа «буржуазное влияние» напрямую обрушилось на людей всей силой своих соблазнов. Наверху прекрасно понимали, с чем столкнутся в Германии сваговцы, приехавшие из страны дефицита. Заместитель председателя Совета министров СССР А. И. Микоян напутствовал отбывающих в Германию: «…не барахлить, не размениваться на мелкие вещи, сохранить лицо советского человека»[826]. А заместитель командующего Северо-Кавказского военного округа генерал А. И. Запорожец и вовсе заявил: «Вы едете заменять людей разложившихся и обуржуазившихся, приедете туда, возьмите их в руки»[827]. Высшее начальство, кажется, не очень верило в имманентную советскую сознательность. Ему было ясно, к чему может привести столкновение сталинского человека с капиталистической реальностью.

В августе 1946 года начальник Управления пропаганды СВАГ С. Тюльпанов вопрошал на партактиве: «…посмотрите на очень многих, разве этот стимул стяжательства, стремление к накоплению, к личной собственности, хотя бы для своей семьи, не получил дополнительного стимула за границей, в капиталистической стране?»[828] Ничего нового Тюльпанов вроде бы и не сказал. Важно другое – в своем выступлении он поставил «стяжательство, стремление к накоплению» и «стремление к личной собственности, хотя бы для своей семьи» на одну доску. Полковник даже не попытался объяснить своим слушателям, как в таком случае быть с официальным разрешением вывозить и отправлять в СССР довольно большое количество этой самой «личной собственности»? Где грань между дозволенным стремлением обзавестись вещами и недозволенным барахольством? Как ее измерять? Количественно? Качественно? Одно или два пальто – норма, три или четыре – достойное порицания барахольство и самоснабжение?

В широте и неопределенности формулировок «барахольства» для сваговцев таилась потенциальная опасность. Грань между незаконным, неразрешенным или просто предосудительным по моральным советским нормам была чересчур зыбкой. То ли ты получил второй «незаконный» ковер, то ли попытался вывезти всю Германию. Никто не был застрахован от обвинений. Ни рядовой сотрудник, вынужденный оправдываться и просить справку, что «двух комплектов шкурок на пальто он не получил», и считает заявление о том, что он приехал в Германию, чтобы «подлататься», необоснованным»[829]. Ни военный комендант, купивший пианино и продавший его коллеге по той же цене, и тотчас вызванный по доносу на беседу к партийному следователю[830]. Даже тогда, когда человек уже не служил в СВАГ и вернулся домой, его могло догнать письмо, отправленное недоброжелателем в газету «Правда», что он незаконно приобрел в Германии «легковую автомашину, пианино, аккордеон, трюмо, ковры, диван, комод и ряд других вещей». Политуправлению СВАГ приходилось выяснять, вывез или не вывез, законно или нет[831]. Заметим попутно, что вывоз из Германии автомашин, приобретенных сотрудниками в личную собственность, был делом совершенно законным. Под это выделяли платформы, за транспортировку брали оплату и выдавали специальные разрешения на вывоз[832]. Но за склонность к обогащению приходилось оправдываться, доказывать, что ты всегда вел правильную советскую жизнь, имел благодарности, награжден орденами и медалями, во время войны потерял не только родных, но и все имущество, а «в Союзе ни обстановки, ни квартиры»[833].

Грань между «правильным» потребительским поведением и потреблением осуждаемым оставалась зыбкой и не проясненной, открывая обширное пространство для произвольных толкований и обвинений. Осенью 1947 года коммунист В. Дмитриев[834] обратился в редакцию газеты «Советское слово». В письме он рассказал, что на партийном собрании призвал товарищей по партии «ревностно оберегать честь и достоинство советского гражданина» и в назидание припомнил «прошлые примеры»: подполковник Б., «в недалеком прошлом <…> идейный руководитель и наставник… повез с собой тонну барахла, да и все купе один занял своими чемоданами. И вот он очень удивился, когда увидел, что один наш товарищ едет в отпуск почти совсем пустой. Он заявил: „Разве вы из СВА?! Не может быть! Как это так: работать в СВА и в отпуск ехать пустому?!“». Под огонь критики попал и полковник В., который, по словам Дмитриева, с пеной у рта призывал: «Упаси боже, не ходите в немецкие кино и театры, а то разлагающаяся буржуазная культура плохо повлияет на вас». Когда же сам уезжал, набрал барахла целый вагон. У него было упаковок больше двадцати ящиков, в том числе и рояль, и пианино. Дмитриев убеждал товарищей по партии, что борьбу с барахольством и «барахольскими настроениями» нужно вести всем. Но начальство его почему-то не поддержало.

Искренний коммунист в письме пожаловался, что после его выступления начальник политотдела «в течение получаса распространялся о правах начальства, о социалистическом принципе распределения, о том, что можно в советских магазинах покупать все, что угодно <…> о повышении материального благосостояния трудящихся», а в конце заявил, что «каждый, по возможности, может здесь как можно больше приобретать вещей». И даже нашел подходящее «оправдание»: тогда «там, в СССР, наши люди уже не будут нуждаться в этих вещах», остальным достанется больше. Дмитриев сделал вывод: «…большинство коммунистов так и поняло выступление начальника политотдела: барахолить можно!»[835] Партработнику пришлось оправдываться и объяснять: Дмитриев даже законную покупку в советских магазинах объявил барахольством, потому ему и разъяснили, что «считать барахольством и что нельзя [считать]»[836]. Но объяснение вышло невнятным. Полковник явно запутался в собственных силлогизмах.

Столкнулись два взгляда на ситуацию: коммунистический, идеологически правильный (как должно было быть по советским меркам), и практический (как действовать в новых условиях и как определить границы дозволенного). Разрешить эту дилемму начальству так и не удалось. Безоговорочно признать, что погоня за вещами – антисоветское зло, как требовали нормы советской морали, и, следовательно, начать по-настоящему бороться с ним, значило лишить не только всех сваговцев, но и себя возможности «подлататься». Оставить все как есть – вызвать нарекания Главпура и тех, кто повыше. Поэтому боролись точечно, стараясь держать процесс критики и разоблачений в разумных пределах. На партактиве СВАГ секретарь партийной комиссии полковник Романов рассказал, что руководство «Союзэкспортфильм» в Германии совершенно «бесцеремонно относилось к советским деньгам, распоряжалось ими как своими личными. Только на свои квартиры эти 15 человек израсходовали около 300 тыс. марок; покупали сервизы, ковры». И в сердцах добавил: «Леший с ними, пусть обставляют свои квартиры, но почему за государственные деньги?»[837] То есть «барахолить» за свой счет все-таки считалось допустимым. А вот за государственный – лучше поостеречься.

Водораздел в вопросе о барахольстве проходил не только между индивидуалистами и «буквалистами», то есть радикальными приверженцами коллективного социалистического сознания, которых, судя по всему, было не так уж много. Водораздел проходил и через семьи. Мужья стали обвинять жен в том, что они заразились «приобретением барахла»[838], а те, в свою очередь, жаловались на мужей: «…чего я только не испытала за 4 года войны, живя с ребятами в самых трудных условиях нужды: недоедания, полуодетые, но была жизнь радостнее успехами борьбы нашего народа за правду! …живя здесь 2,5 года нет ни одного дня, чтоб я прожила их спокойно… Его точка зрения, лучше отдать последнее, чем приобрести необходимое, возможное из домашнего семейного обихода, чтобы не нуждаться и прилично одеться. Поэтому за каждую купленную вещь, я получаю скандал, оскорбления как человек с буржуазными наклонностями к собственности, и никакие убеждения, что у меня семья, что есть законные возможности покупать, его не интересуют… Когда едут люди отсюда домой, то, как правило, везут с собой 1–2 тонны, а то и больше груза. Я же, собираясь домой, прошу мужа заказать полдюжины стульев, и то он слышать не хочет, уж не говоря о том, чтобы он принес в дом хотя бы какую-либо безделушку (считаю это его беспечностью)»[839].

Сталкивалась этика приспособления – умение выжить и получить положенное и этика утопической, но честной, искренней веры в коммунизм, с ее преобладанием общественного над личным. В повседневной жизни (не на собраниях) первая чаще побеждала. Каждый разрабатывал свою стратегию существования – речь шла о допустимом или недопустимом (опасном или безопасном!) уровне использования легальных и нелегальных – серых или черных – каналов потребления. Умение жить, умение организовать для себя и своей семьи «самоснабжение» способами законными и не очень – для некоторых продвинутых потребителей уже становилось мерилом жизненного успеха. Индивидуализм – повседневный, противоречащий социалистическим нормам – ярчайшим образом проявлялся в сфере снабжения, распределения и потребления, когда от высоких материй и высокопарных слов переходили к чему-то реальному – еде, одежде, жилью. И престижу. Советский потребительский идеал, спустившись на землю, начинал жить своей жизнью, совсем по другим регламентам, которые плохо поддавались контролю и исправлению.

Вещевая «экспансия» в СССР

В период оккупации Германии сталинский человек был впервые перенесен в условия западной, по-иному организованной, хотя и деформированной войной и оккупацией жизни. Если в 1930-е годы в советском городе лидерами потребления были номенклатурная элита, избранные представители научной и художественной интеллигенции, советская «рабочая аристократия» (ударники и стахановцы), то пребывание в Германии несколько раздвинуло эти рамки. Во второй половине 1940-х годов среди лидеров потребления оказались и другие менее обеспеченные и более многочисленные группы, в том числе (и до известной степени) и рядовые сваговцы. Именно они (вместе с офицерским составом Группы советских войск в Германии) попали на передовую начинавшейся (едва начавшейся?!) в те годы «массовизации» престижного потребления.

Каналы трансляции и «экспорта» предметов потребления в СССР, а вместе с ними и потребительских практик были разнообразными и представительными. М. И. Семиряга, ссылаясь на известного «трофейщика» генерал-лейтенанта Ф. И. Вахитова, приводит в своей книге сведения о потоке потребительских трофейных товаров, поступивших в СССР после войны. Историк, в частности, сообщает: «Лишь из одной Германии трофейные войска… отправили на родину 60 149 роялей, пианино, фисгармоний, 458 612 радиоприемников, 188 071 ковер, 941 605 предметов мебели, 264 441 настенных и настольных часов, 588 вагонов посуды, преимущественно фарфоровой. Было также отправлено 3 338 348 пар гражданской обуви, 1 203 169 пальто, 2 546 919 платьев, 4 618 631 штуку белья, 1 052 503 головных уборов, 154 вагона мехов, тканей и шерсти, а также 24 вагона музыкальных инструментов»[840]. Мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть приведенные цифры, поскольку в книге Семиряги отсутствует ссылка на источник. Но его данные о трофейном вещевом потоке подхватили журналисты и блогеры, что, как это часто бывает, придало приведенным выше цифрам некую информационную легитимность, но отнюдь не подтвердило их достоверность. Тем не менее совсем игнорировать сведения М. И. Семиряги мы сочли неправильным. В любом случае, если нельзя пока проверить точность цифр, то номенклатура вывезенных товаров совпадает с той, что поступала в СССР по другим известным нам каналам, как государственным, так и частным.

Е. Д. Твердюкова ввела в научный оборот докладную записку Генерального прокурора СССР К. П. Горшенина о расследовании прокуратурой фактов незаконного приобретения ширпотреба и предметов роскоши работниками некоторых наркоматов, находившимися в служебных командировках по демонтажу оборудования на предприятиях Советской зоны оккупации. К примеру, только у работников Наркомата цветных металлов изъятое трофейное имущество было оценено суммой в 620 тысяч рублей по твердым ценам. Вообще факты злоупотребления трофейным имуществом в СССР были, по оценке Твердюковой, многочисленны. Еще более важен вывод автора о сложившейся во время и после войны номенклатурной системе, в рамках которой «создавалась собственная шкала ценностей, использование доступных материальных ресурсов было распространено повсеместно и считалось абсолютно нормальным»[841].

Первый частный и совершенно легальный потребительский поток из Германии пересек границы СССР вместе с демобилизованными военнослужащими. Это были так называемые трофейные подарки, о которых в мае 1945 года распорядился лично Сталин. «Каждому увольняемому бойцу продать по дешевой цене трофейные товары и дать жалование за столько лет, сколько он прослужил в армии, – об этом генералиссимус заявил 22 мая 1945 года на совещании по вопросам демобилизации Красной армии. – При демобилизации не отпускать бойцов и офицеров с пустыми руками – раздавать радиоприемники, велосипеды и др. вещи и, кроме того, организовать через хозяйственный аппарат полка продажу различных товаров»[842]. Говорить о конкретных цифрах в данном случае вряд ли возможно. Как и неуместно оправдываться, что трофейных подарков и вещей было «не так уж много»[843]. Советские военнослужащие считали, что они имеют полное право на свою долю военных трофеев. Каждый из них мог предъявить побежденной Германии свой личный счет, в том числе (и совсем не в первую очередь) счет материальный. Так к этому относились и Сталин, и Жуков, и рядовой боец, и (в то время) союзники по антигитлеровской коалиции.

В СВАГ старались не только обеспечить через комендатуры «своих» отъезжающих вещевыми подарками, но и помогали демобилизованным из Группы войск. В Тюрингии, меньше пострадавшей от войны, комендантам и начальникам округов было разрешено бесплатно выдавать «из трофейного имущества в качестве подарков увольняемым по демобилизации красноармейцам и сержантам, хорошо исполнявшим службу», велосипеды, радиоприемники, часы, музыкальные инструменты, бритвенные приборы и многое другое. Кроме того, было приказано через «хозяйственные аппараты воинских соединений и частей» наладить «продажу за наличный расчет увольняемым военнослужащим трофейных товаров и предметов широкого потребления»[844]. В октябре 1945 года в федеральной земле Тюрингия подарки для демобилизованных «были организованы во всех комендатурах», вручали их «в торжественной форме». В числе подарков были мануфактура, белье, отрезы сукна, джемперы, обувь, ружья, радиоприемники… Все это интерпретировалось политработниками как сталинская забота о воинах Красной армии[845]. Понятно, что такая ситуация была не везде. Кому-то не повезло. Из некоторых комендатур поступали сообщения: «демобилизованных обеспечивать нечем», «подарочного фонда нет»[846].

Другой легальный вещевой поток отправлялся в СССР в разрешенных посылках. В 1944 году, когда военные действия были перенесены за пределы Советского Союза, в качестве поощрения за хорошее несение службы всему личному составу (от солдат до генералов) было разрешено отправлять на Родину посылки, правда с оговоркой – «не более одного раза в месяц»[847]. После формирования ГСОВГ и СВАГ это право было распространено на их личный состав. Посылочная привилегия была закреплена и за гражданскими работниками[848].

Речь в данном случае идет о сотнях тысяч человек. В Германии до осени 1946 года Группа советских оккупационных войск насчитывала 456 тысяч военнослужащих[849]. Более 50 тысяч офицеров, сержантов, рядовых и вольнонаемных сотрудников служили и работали в то время в СВАГ[850]. Затем численность войск, да и численность СВАГ были сокращены, но шла постоянная ротация личного состава, умножавшая число носителей нового потребления. Все они сохраняли тесные связи с Родиной и семьями, все хотели помочь своим родным и близким пережить послевоенные трудности. Именно через этих людей в течение нескольких послевоенных лет в СССР перетекали не только предметы потребления, но и новые потребительские привычки.

Посылки в СВАГ отправлялись через военно-почтовые станции. Для этого выдавали специальные «разрешительные» справки. В марте 1946 года начальник военно-почтовой станции № 3936 капитан Валунский пожаловался в Политотдел Штаба СВАГ: проверкой вложений никто не занимается[851]. Тогда решили выделить ответственных за посылки и даже стали собирать образцы их подписей. Опасались подделок[852]. В 1947 году попытались ввести новые строгости. Установили ежемесячный лимит на выдачу разрешений, справки-разрешения приравняли к документам строгой отчетности. Ответственные сотрудники должны были докладывать «о найденных запрещенных и незаконно приобретенных вещах, обнаруженных в посылках»[853]. Командование постоянно подчеркивало, что разрешение на посылку нужно заслужить хорошей работой, посылки – привилегия лучших работников! Сваговцы явно не разделяли эту точку зрения.

Эскалация контроля над отправкой посылок приводила к новым ответам снизу. В конце концов, рядовые сваговцы справедливо полагали, что у них есть полное право отправить родным и близким честно купленные, обмененные или полученные в виде премии вещи. Посылочная активность зависела от способности к добыванию, связей и возможностей сотрудников[854], сплоченности коллектива или, другими словами, от круговой поруки. Да и проверки, выявлявшие нарушения, не велись постоянно, а лишь время от времени, скорее как реакция на очередной сигнал. Но даже эти выборочные проверки свидетельствовали о коллективном противодействии: образцы подписей ответственных лиц не торопились сдавать на военно-почтовые станции, справки-разрешения подписывали «неответственные лица», посылки продолжали отсылать индивидуально, вложение порой не проверялось, даты не проставлялись. Часто справки выдавали по знакомству или нужным людям, их передавали друг другу, в списки на отправку посылок включали весь личный состав и даже тех, кто находился в это время в отпуске. Разрешения выдавались «по очередности» или по требованию тех, у кого в данный момент имелись в наличии вещи, а не по регламенту. Некоторым удавалось успешно превышать нормы и отправлять по 3–4 посылки ежемесячно[855].

Посылали в СССР отрезы, чулки, носки, лисьи воротники, туфли, дамские костюмы, платье, белье… И конечно, запрещенное: кожу, деньги, военное обмундирование, лекарства… Кое-что удавалось отловить. Иногда о пересылке запрещенных предметов становилось известно из перлюстрации писем сотрудников: «Дорогая жена, посылаю тебе посылку: сапоги и летнее обмундирование», «…послал посылку с лекарствами», «…в посылке должно быть одеяло, кожанка, в одном кармане 155 рублей», «…выслал вам посылку. Она состоит из следующих вещей: тетради, конверты, два куска кожи, кусок материала, 350 рублей денег», «…послал в посылке две пары белья, свитер, 250 рублей денег, килограмм сахару», «выслал я еще одну посылку с продуктами и медикаментами», «Ваня, отправил посылку на имя мамаши, зайди и возьми в этой посылке кожу (простую) на сапоги, военный костюм для Евгения и что еще тебе надо»[856]. Сваговцы считали посылки чрезвычайно важной личной миссией: они были добытчиками для родных и близких. О положении в СССР работающие в Германии советские граждане были неплохо осведомлены, получая письма с Родины. Иногда выполнить просьбы было совсем непросто: «Многие у нас в России не знают, что такое Германия. Которые считают – Германия золотое дно и пишут в своих письмах: купите то-то, вышли то-то». Дальше следовали жалобы на высокие немецкие цены[857].

Вещи шли в Советский Союз не только в посылках, но и в багаже сотрудников оккупационных войск и Советской военной администрации, отправлявшихся на родину. Прием багажа, отправляемого «большой скоростью», был ограничен 50 кг на билет. Однако, получив разрешение в Транспортном управлении СВАГ, можно было взять еще и дополнительный багаж – не более 100 кг на взрослого человека[858]. Малой скоростью сваговцы могли отправлять домашние вещи и имущество. Для этого необходимо было иметь оправдательные документы – счета от воинских частей, немецких комиссионных магазинов или частных лиц, заверенные бургомистром и комендантом города. Прием «домашних вещей и имущества малой скоростью» велено было производить на Силезском вокзале в Берлине три раза в неделю: по понедельникам, средам и субботам с 10 до 16 часов[859].

Группа контроля СВАГ в октябре 1948 года проверила, как обслуживают офицеров, отправлявшихся в Советский Союз с Силезского вокзала. По информации начальника Группы Н. А. Панова, «поезд подается на вокзал для посадки, как правило, за 30 минут». Посадка сопровождается сутолокой, давкой, криком и шумом. «Особенно плохо обстоит дело с приемом багажа большой скорости. Здесь существует явный произвол. При приемке… багаж проверяется на габарит, вес и тряску». Пассажира-офицера заставляли переупаковывать вещи «при малейшем несоблюдении выдуманного „габарита“» (120 × 80 см, вес 75 кг[860]) и еле слышимой «тряске в багаже». Но «самым неприглядным в этой истории», по мнению Панова, было то, что помещение, где принимали от советских граждан багаж «большой скорости», находилось рядом с немецкой багажной кассой, и вся процедура переупаковывания происходила «на глазах у немцев и на смех им». Оформление багажа требовало много времени – минимум три-пять часов. Все это, утверждал Панов, не только вызывало недовольство отъезжающих, но даже создавало «все условия для провокационной и шпионской деятельности врагов». Подъезды к вокзалу со всех сторон были огорожены. Автомашины с вещами к камере хранения не пропускали. Сотни отъезжающих на своем горбу таскали багаж на оформление. Панов попытался выяснить у начальника вокзала и военного коменданта станции, к чему эти ограждения. Оказалось, лишь для того, «чтобы устранить шум сигналов автомашин» и «дать спокойствие» семьям советских работников вокзала, проживавшим в служебных помещениях[861].

Нельзя забывать, что товары широкого потребления шли в СССР и в виде репараций. В общем объеме репараций это была, бесспорно, совсем незначительная часть, но и она внесла свой посильный вклад в вещевой поток, шедший из Германии в СССР. Номенклатура товарных поставок в счет репараций из текущего производства включала: велосипеды, автомашины, искусственный шелк, трикотаж, чулки, мебель, бутылки для шампанского, эмалированную посуду, радиоприемники и даже… фетровые головные уборы. Их в 1947 году отправили в СССР около 300 тысяч штук, выполнив план на 120,6%. В 1948 году предполагалось отправить еще 200 тысяч[862].

Уезжая в отпуск, демобилизуясь или отправляясь на другое место службы, как офицеры, так и вольнонаемные увозили не только домашнее имущество и вещи, но и потребительские привычки. Так вместе с вещами в СССР «перетекали» и новые стандарты потребления. По свидетельству М. Ю. Германа, «дорогих трофейных (немецких, главным образом) приемников было множество – привезенных, купленных, выменянных. В полированных деревянных, эбонитовых или пластмассовых футлярах, монументально-значительные, торжественные и грозные, как сам тысячелетний рейх, они украшали „приличные“ квартиры, наполняли их гулкими голосами достатка…». В массовое сознание, считает М. Герман, «входило тем временем нечто новое, своего рода невнятная „квазиевропеизация“. Речь о феномене, даже, если угодно, своего рода „субкультуре“ репараций… В страну хлынул сумасшедший, избыточный поток предметов западной, в основном, естественно, немецкой цивилизации. Мебель, одежда, автомобили, мотоциклы, велосипеды, ковры, сервизы, хрусталь, бронза, люстры, радиолы и пластинки, паркеровские ручки и фарфоровые пастушки (от старого Мейсена и драгоценных датских фигурок до бюргерского кича), бижутерия, фотоаппараты, часы, игрушки и тысячи других обольстительных мелочей. Они привозились, дарились, менялись, продавались, вкрадчиво заполняли витрины, украшали дома богатых и тревожили мечтания бедных, исподволь формируя новый общественный вкус»[863].

А. Л. Усанова, изучавшая историю жилого интерьера, пришла к выводу, что «поток трофейных подарков, хлынувших в города в послевоенное время, явился важным компонентом в формировании эстетических предпочтений, особенно у провинциального населения»[864]. А начиналось все это в «маленьком СССР» и ГСОВГ. После службы в Германии энтузиасты консюмеризма рассыпались по всей стране. Это не решало, по крайней мере для абсолютного большинства населения, послевоенных снабженческих проблем, но добавляло новые штрихи в разнородную картину обеспечения советского населения новыми предметами быта, одеждой и обувью. Шла своего рода филиация вещей, возможно, именно тогда были сделаны если не первые, то более уверенные шаги на пути превращения вещи в символ, а сталинского человека – в начинающего «вещиста». Подобные заимствования жизненных образцов плохо поддаются историческому описанию. Но история повседневного существования обитателя СВАГ представляется нам прецедентной практикой продвинутой группы советских потребителей, которые способствовали созданию стиля жизни неканонического позднего сталинизма. Поместив сталинского человека в необычные для него условия оккупированной Германии, история поставила уникальный социальный эксперимент, который не только раскрыл необычные грани советской повседневности, но и обнаружил способность закостенелых советских потребительских практик к существенным трансформациям.

СТАЛИНСКИЙ ЧЕЛОВЕК НА РАНДЕВУ С ЕВРОПОЙ. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Сваговцы были советскими людьми. Они пришли в Германию со своим весьма странным пониманием демократии и классового подхода, с твердой привычкой к безальтернативным выборам и решениям, с советской шкалой прогрессивного и реакционного, с наивным ожиданием от немцев, хотя бы от рабочих, «сознательности» во всем, что касалось выполнения приказов оккупационной власти. Мысли новообращенных «оккупантов» были заполнены идеями обострения классовой борьбы и противодействия «враждебным проявлениям». При столкновениях с немецким миром в памяти сваговцев оживали родные и знакомые с детства картины: строгие уполномоченные из райкома, накачки и вызовы на ковер, угрозы за саботаж хлебозаготовок, подозрительность к чужим, социалистическое «давай-давай», неудержимое желание что-нибудь немедленно перевыполнить и обязательно любой ценой… Жизненный опыт сталинского человека, его непоколебимая «советскость» были тем основным и глубинным, с чем он вошел в Германию и от чего ему до самого конца существования СВАГ не давали избавиться.

Пытаясь управлять немецкой жизнью, выполняя в меру собственного разумения вышестоящие указания, многие сваговцы, обремененные советским опытом, путались, ошибались и недоумевали, сталкиваясь с чуждой, враждебной, пусть и поверженной Германией. Иногда, особенно в начале оккупации, просто не знали, как правильно поступить, импровизировали, с трудом выходя за рамки своих советских (пред)убеждений и управленческих привычек. А чаще оставались в этих рамках, пытаясь адаптировать Германию к родным и близким советским смыслам и образу действий. Нередко попадали впросак. Неадекватный реальной Германии советский политический язык не только искажал восприятие, но и был способен свести на нет благие намерения сваговских чиновников и даже предписания сталинской большой политики. В политическом подсознании сваговцев, если можно так выразиться, советский пример присутствовал (или должен был присутствовать) как эталон, прикладывая который к Германии следовало оценивать все ее «несовершенства» и всю ее несоциалистическую «отсталость».

«Маленький СССР» отличался от своего большого прародителя невероятно высокой концентрацией сознательных по советским меркам людей – коммунистов и комсомольцев. За членство в партии коммунисту приходилось платить сужением пространства личной свободы. Но после войны члены партии, и не только они, попытались стихийно раздвинуть эти границы. Возник конфликт между идеологическими предписаниями и повседневной жизнью. Анализ низовых документов СВАГ показал, что партийно-государственный идеологический посыл искажался, трансформировался, растворялся или весьма своеобразно усваивался населением «маленького СССР», явно склонным к ускользанию от принудительного дисциплинирования и промывания мозгов. Масштабные и целенаправленные идеологические действия без постоянного и жесткого давления (и подавления!) эффективно работать не могли и не работали. В чем действительно преуспела власть, так это в насаждении и закреплении на долгие годы внешнего конформизма, который выводил на поверхность лишь приемлемые для режима образцы речевого поведения, но скрывал истинные воззрения и мотивы человека. Умение говорить на партийном языке заметно опережало в СВАГ умение вести себя по-партийному.

В глазах власть предержащих этот внешний конформизм представал в образе смирения и покорности – базовых ценностей сталинизма. Эти ценности оставались опорой власти даже тогда, когда государство затрагивало личные материальные интересы и залезало в неглубокий карман сталинского человека, предварительно идеологически его обезоружив. Сваговцы ежегодно и достаточно успешно сдавали тест на лояльность, к примеру, в ходе принудительно-добровольной подписки на государственные займы. Несмотря на постоянно тлеющее раздражение бесцеремонностью власти, принудительная добровольность, навязанный коллективизм, искренняя в то время вера многих в будущий коммунизм, приперченные страхом репрессий, долгое время удерживали сталинского человека в рамках, достаточных для стабильности системы. Стремление уклониться от неудобных требований начальства само по себе не подрывало основ сталинской системы. Сваговец крайне редко выказывал свое недовольство, причем не режимом вообще, а его конкретными приземленными практиками, запретами, которые он пытался молчаливо обойти, не считая свои действия покушением на устои.

При доминирующей «советскости» оккупационного сообщества сваговцы пережили процесс спонтанной деидеологизации и эмоционального спада низовой партийной жизни. Этот процесс был усилен и приобрел более выраженные формы из-за переключения интереса коммунистов СВАГ на внешний чуждый и полный соблазнов капиталистический мир, на освоение реальности, противостоявшей тому, к чему людей приучала советская жизнь. Многие укорененные в сознании социально-психологические шаблоны подверглись неожиданным деформациям. Необычные трансформации претерпел, в частности, культ бдительности – одна из самых важных и востребованных мировоззренческих парадигм сталинского государства. Именно призывы к бдительности поддерживали в 1930-е годы параноидальное состояние советского «бытия начеку», вели к новым разоблачениям, побуждали к новым подвигам по поиску врага. Для архаичного мышления (неграмотный или полуграмотный рабочий или крестьянин 1920–1930-х годов) бдительность, пусть и новое слово, но отразившее вековое настороженное восприятие чужого. Другое дело сваговец, человек послевоенный, много повидавший, приоткрытый в силу жизненных обстоятельств миру. Его не удалось целиком и полностью заразить психозом бдительности, к чему стремилась сталинская верхушка и в чем она, бесспорно, преуспела в городской интеллигентской среде. Желающие бдить, конечно, нашлись. Но их попытки разыграть эту карту наталкивались на осторожное противодействие людей здравомыслящих. Враги для большинства сваговцев вообще находились где-то там – в законспирированном шпионском подполье, вдалеке за демаркационной линией Советской оккупационной зоны, или еще дальше – среди московских путаников – писателей, композиторов, ученых. Иногда сотрудников военной администрации призывали к бдительности, под расписку знакомя с пугающими приказами о приговорах военных трибуналов. Но большинство так и не научилось находить врагов рядом с собой. Иначе чем объяснить постоянные жалобы парторгов и политработников на упадок бдительности и столь же постоянные сетования активных коммунистов, что мы де «потеряли человека», потому что вовремя на него не донесли. Видимо, по мнению рядовых сотрудников СВАГ (и не только рядовых), подобным надлежало заниматься «кому следует». Это было новое явление. Именно оно намекало на то, какими путями пойдет послесталинское общество, когда на смену публичной парадигме бдительности придет парадигма «доверия людям» – важнейшая тема оттепельной советской культуры, а отчасти и партийной пропаганды.

Контроль над сталинским человеком, как и в большом СССР, несмотря на все усилия политработников, начальников и особо бдительных сослуживцев, неизбежно оставлял дыры и прорехи в системе, через которые люди ускользали от «ока государева», укрываясь в тени своего обыденного существования. Они прибегали к разнообразным стратегиям ухода из кодированного коммунистического мира в некую параллельную повседневность. Важным и чрезвычайно полезным для нашей работы стало одно из ключевых открытий последних лет в исторической социологии и социальной истории сталинизма – обнаружение в советском социуме 1930–1940-х годов своего рода «серых зон» и относительно свободных пространств[865], куда сталинизм с его партийно-государственной навязчивостью пробивался с боем, но так и не пробился. Можно не приходить на работу, когда приказано (необходимо отправить посылку, сходить к врачу, в магазине выбросили настоящий драп, а за ним очередь), можно месяцами не платить партийные взносы и прогуливать занятия по марксизму-ленинизму, не читать советских газет и не знать контрольных цифр пятилетнего плана, можно отправиться в западную зону за покупками или на черный рынок, хотя это запрещено, посидеть в немецком ресторане (даже держать там специальный, «запрещенный» столик для офицеров), можно, пока не попадешься, встречаться немками и даже влюбляться в них. Можно, если получится, отправить семье не одну посылку, а несколько, а в саму посылку положить всякие запрещенные вещи – лекарства, советские деньги, военное обмундирование… Или до поры до времени не докладывать начальству о прегрешениях коллеги, если и он, и ты сам – люди хорошие и надежные, связанные если не фронтовой дружбой, то хотя бы круговой порукой. Во всех подобных действиях не было ничего враждебного сталинскому режиму, это были обычные практики выживания, которые мало кто готов был осуждать.

Затаившиеся практики уклоняющегося поведения мы обнаружили не только там, где их появления следовало однозначно ожидать – в частной жизни и повседневном бытии. Они пропитывали все социальное пространство СВАГ, раскрывали себя в управленческих и служебных действиях. Подобные практики существовали под гнетом лишь на первый взгляд тотального контроля. Они не выпячивали себя, маскировались и мимикрировали. Не случайно концепт «невыполнение» был одним из самых ходовых в сваговском бюрократическом обиходе. Мы видели, как в ответ на появление некоторых невыполнимых или трудно выполнимых приказов и распоряжений, тем более требований, задевавших личные или групповые интересы сваговцев (выселение в военные городки, запрет на общение с немцами и особенно с немками, удаление и отправка в СССР полезных сотрудников из числа репатриантов, требование срочно выявить космополитов и т. д.), в оккупационном сообществе тут же возникали разнообразные способы уклонения от этих невыполнимых требований или навязанных ограничений, а то и защитная бюрократическая реакция, которую немцы называли «русской бумажной войной».

В советском оккупационном сообществе мы не обнаружили гипотетической тотальности. Зато увидели систему, полную дыр и прорех. Но как же тогда эта система в принципе могла работать? Политику Советской военной администрации в Германии в первые годы существования этого учреждения немецкий исследователь Ян Фойтцик определил изысканно, но в русском переводе несколько туманно – «административная экс-пост-рационализация организационной и кадровой неразберихи», которая, по его мнению, соответствовала некой «дикой фазе» советского оккупационного управления 1945–1946 годов[866]. Попытаемся расшифровать эту загадочную фразу. Скорее всего, Ян Фойтцик имеет в виду импровизации первых двух лет существования СВАГ, когда практические организационные мероприятия предшествовали их оформлению в приказном порядке, когда управленческие практики рождались на ходу, оценивались и отбрасывались, поощрялись или осуждались руководством СВАГ. Однако в неразберихе первых лет была своя логика, логика проб и ошибок, и свои приемы, позволявшие системе быть, несмотря ни на что, работоспособной. Сам же Ян Фойтцик отметил характерный для СВАГ и не совсем понятный ему «негласный, как правило, недокументированный „импровизационный прагматизм“»[867]. Именно этот прагматизм позволял компенсировать идеологические нагрузки и запреты и (добавим от себя) преодолевать любые форс-мажорные обстоятельства.

Действительно, одна из особенностей сваговского управленческого процесса – постоянные импровизации. Или, проще говоря, разного рода нарушения установленного приказами и инструкциями порядка (когда такие приказы и инструкции вообще имелись в наличии), допускаемые при решении поставленных задач: работа не по регламенту, использование обходных маневров, даже если они противоречат основным постулатам и нормам советской системы, но отвечают жизненно важным, пусть и сиюминутным управленческим задачам. Впору говорить о целой культуре целесообразных нарушений, которая позволяла сохранять работоспособность постоянно тормозивших бюрократических механизмов с помощью эффективных в ряде случаев отступлений от требований, норм и правил, созданных самой системой. Эти целесообразные нарушения были буфером, смягчавшим жесткость требований режима и, возможно, придававшим ему тем самым устойчивость. К примеру, сваговцы постоянно испытывали стресс гипертрофированной секретности. Если бы они выполняли все доходившие до абсурда требования «секретчиков», переваривая тонны секретных бумаг (тонны – это не преувеличение, а норма), то вся управленческая деятельность перешла бы на холостой ход или просто остановилась, а возможно, пошла по стихийно проложенному практикой руслу в обход засекреченных указаний.

В первые два года существования СВАГ над оккупационным сообществом витал послевоенный «дух свободы», общий для всей страны. Некоторые авторы даже говорят о мини-оттепели, которую пережила, в частности, художественная среда в 1945–1946 годах[868]. Это явление, почти эфемерное по своей природе, было воспринято режимом в контексте начавшейся холодной войны, особенно остро ощущавшейся на границах «несвободного мира» – в Восточной Германии. Сталин оценил эти слабые признаки психологического раскрепощения как идеологическую «разболтанность», предпосылку «буржуазного перерождения», отсутствие патриотизма и тому подобные неприятные для власти «враждебные проявления». Одновременно с ожесточением преследований за антисоветскую агитацию и пропаганду в СВАГ началось профилактическое «осаживание» тех, кто был очень далек от того, чтобы стать оппонентом режима, но продемонстрировал к этому хотя бы малую предрасположенность. Как только наружу стали выбиваться робкие протуберанцы вредных настроений и недовольств, последовала череда идеологических кампаний и ужесточились репрессии. В «маленький СССР» стали целенаправленно закачивать страх.

Этот страх оказывал на сваговцев парализующее действие, что сказалось на эффективности работы. Люди, в свое время попавшие в СВАГ, какое-то время чувствовали свою исключительность. Они знали, что им доверили действительно важное государственное дело и наделили большой властью. Все сотрудники военной администрации были уверены, что имеют право на особое отношение государства. Но через два года после войны к ощущению исключительности добавилась боязнь изгойства. Сваговцев втянули в непонятную для них борьбу с космополитизмом и заставили избавляться от низкопоклонства перед Западом. Тысячи сотрудников, работавших в Германии, стали опасаться, что после ротации кадров и возвращения на Родину они окажутся «сомнительными людьми». Эта «сомнительность» вполне вписывалась в контекст эпохи и соответствовала ретроградной идеологической динамике позднего сталинизма. Сам факт пребывания за границей со времен Большого террора считался черной меткой. А где еще, как не в оккупированной Германии, могли советские люди вдоволь наглотаться вражеской «буржуазности». Некоторые сотрудники СВАГ искренне полагали, что только демонстративная идеологическая кристальность создаст вокруг них зону безопасности. Надо только упорнее заниматься «повышением своей политической подготовки» и не болтать лишнего. Однако большинство сваговцев в то время уже следовало другим моделям поведения. Они научились ускользать из сферы контроля в «серые зоны» и культивировали в себе конформизм. «Советскость» для некоторых из них уже была не идейной броней, а скорее маскировочной сеткой. Во многих отношениях конформизм был более полезен для самосохранения, чем даже искренний оголтелый сталинизм или служебное рвение.

К концу существования советской военной администрации, а именно в 1948–1949 годах, высшее советское руководство начало возвращение к своему пониманию нормальности, стабильности, устойчивости и работоспособности государства. Оно занялось переформатированием механизмов насилия или угрозы насилием, которые только и могли сделать работоспособной систему, призванную прийти на смену «прагматическим импровизациям». В СВАГ активизировалась машина устрашения, сознательно возрождавшая страх и формировавшая адекватную с точки зрения режима дисциплинирующую среду, создающая убедительную угрозу карьере и жизни в случае неправильного служебного поведения, обмолвок, оговорок и идеологических бестактностей. И все-таки кампании конца 1940-х годов, которые, конечно же, добрались и до СВАГ, прошли в «маленьком СССР» совсем не так, как в среде столичной интеллигенции. Поначалу они выглядели скорее имитациями, чем идеологическим и антисемитским умопомрачением и тем более гражданскими казнями. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы верифицировать «веру в вождя» и «веру в коммунизм», дисциплинировать сознание сваговской интеллигенции и аппарата, подкрепив все это неизбежным принуждением в его мягких, жестких и репрессивных формах. И только благодаря этой угрожающей жесткости и страху перед наказаниями удалось, в частности, установить приемлемый для высшего руководства уровень партийной дисциплины. Об этом косвенно свидетельствует двукратное уменьшение числа партийных нарушений в СВАГ в 1949 году по сравнению с предыдущим годом[869]. Новый «воспитательный курс» сделал сваговцев более послушными, исполнительными и… робкими, но зато связал руки, ограничил инициативу и лишил готовности к «целесообразным нарушениям».

Дополнительным фактором тоталитаризации советского оккупационного сообщества стало вымывание из учреждений и организаций СВАГ фронтовиков. Сотрудник СВАГ образца 1945–1946 годов жил в условиях, когда контролирующий глаз начальства не всегда замечал опасные детали. Правила поведения и запреты еще не были многократно повторены в грозных приказах, а наказания – не отредактированы применительно к новым реалиям. Чтобы запустить контрольные и репрессивные механизмы, требовалось время. В этот зазор между советским регламентом и послевоенной неопределенностью сваговец вторгался раз за разом, используя открывавшиеся возможности. Старосваговцы – квалифицированное кадровое ядро СВАГ, пережившее волну откомандирований и чисток, – научились работать и существовать под нараставшим давлением запретов и ограничений. Они стали профессионалами не только в своей служебной деятельности, но и в умении выживать и при любых обстоятельствах соответствовать требованиям службы. Прибывавшие на замену «неподходящим» новички, не знавшие послевоенной сваговской вольницы, попытались следовать по стопам ветеранов, но не сумели справиться с ситуацией, адаптироваться к новой системе суровых ограничений и неожиданным бытовым неурядицам. Они прибывали на новое место службы без семей, сталкивались с неналаженным бытом, но главное – их никто не готовил к специфической работе «по оккупации». В советском оккупационном сообществе продолжал действовать жестокий механизм кадровых проб и ошибок, поломавший жизнь немалому числу новых сваговцев.

Закрытие СВАГ произошло во многом неожиданно для рядовых сотрудников. До заката позднего сталинизма оставалось еще несколько лет. Их надо было прожить и пережить. Парадокс ситуации состоял в том, что, обретя свою зрелую форму, поздний сталинизм оказался доведением до абсурда всей сталинской государственной модели. Ей больше некуда было развиваться. Сваговские энтузиасты оставались в разочарованном меньшинстве, приспособленцы делали карьеру, молчаливое большинство выжидало. Впереди был тупик насилия, уже не освященного «коммунистической правдой». Об этом ярко свидетельствовало перерождение «мягкой» борьбы с космополитизмом в дело «врачей-вредителей». С этой точки зрения хрущевская «санация», какими бы причинами она ни вызывалась, была неизбежным (во всяком случае, ожидаемым, возможным) последствием деградации позднего сталинизма. А закрепившиеся в сознании (и подсознании) советских людей и легко воспроизводимые приемы сохранения личной автономии, помноженные на опыт идеологического нигилизма, способны были обеспечить советскому режиму, как и существовавшей в этом режиме конформистской личности, еще достаточно долгую и довольно спокойную жизнь.

Примечания

1

См., например: Филипповых Д. Н. Советская военная администрация в Германии: военно-политический аспект деятельности (1945–1949 гг.). М., 1995; Семиряга М. И. Как мы управляли Германией. М.: РОССПЭН, 1995; Naimark N. The Russians in Germany. A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949. Harvard University Press, 1997; Foitzik J. Sowjetiche Militäradministration in Deutschland (SMAD) 1945–1949. Struktur und Funktion // Quellen und Darstellungen zur Zeitgeschichte. Hg. vom Institut für Zeitgeschichte. Bd. 44. Akademie Verlag, 1999. Bd. 44; Фонды Советской военной администрации в Германии в Государственном архиве Российской Федерации: в 2 ч. М.: Новый хронограф, 2004; Советская военная администрация в Германии. 1945–1949: Справочник / Отв. ред. Я. Фойтцик, А. В. Доронин, Т. В. Царевская-Дякина; при участии: Х. Кюнцель, Д. Н. Нохотович. М.: РОССПЭН, 2009 и др.

2

Scherstjanoi E. Besatzungsherrschaft als soziale Praxis. Quellen fuer sozial- und kulturgeschichtliche Zugaenge im SMAD-Bestand / Hrsg. D. Brunner, E. Scherstjanoi // Moskaus Spuren in Ostdeutschland. 1945–1949. Aktenerschliessung und Forschungsplaene/Zeitgeschichte im Gespraech. 2015. Bd. 22. S. 100.

3

Сомов В. А. Советский человек как социокультурный тип в современном научном дискурсе // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 6–3. С. 118.

4

Фитцпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история советской России в 30-е годы: город. М.: РОССПЭН, 2001.

5

Козлова Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Европа, 2006. С. 14.

6

См., например: Бражникова Я. Г., Росляков А. Б., Логинов А. В. «Советский человек» по ту сторону «тоталитаризма». О конференции памяти Н. Н. Козловой (30 марта 2016 г.) // Вестник РГГУ. Серия «Философия. Социология. Искусствоведение». 2016. № 3. С. 149–152; Казанков А. И., Лейбович О. Л. Понять повседневность: эвристический потенциал концепции в исследованиях советской эпохи // Вестник Пермского университета. История. 2017. Вып. 3 (38). С. 82–88.

7

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 31. Л. 362 об.

8

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 35. Л. 67–69, 73–74.

9

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 91. Л. 8.

10

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 22. Л. 81.

11

Там же. Д. 20. Л. 159.

12

«To look at late stalinism not as period of time, but as a phenomenon in its own right»: Late Stalinist Russia. Society Between Reconstruction and Reinvention / Ed. by J. Fürst. Routledge. London; N. Y., 2006. P. 16.

13

Содержательное рассмотрение этой проблемы см.: Dale R. Divided We Stand: Cities, Social Unity and Post-War Reconstruction in Soviet Russia, 1945–1953 // Contemporary European History. Cambridge University Press, 2015. Vol. 24, 4. P. 493–516. См. также: Fitzpatrick Sh. Postwar Soviet Society: The Return to Normalcy, 1945–1953 // The Impact of World War II on the Soviet Union. Totowa, NJ: Rowman & Allanheld, 1985.

14

Filtzer D. Soviet Workers and Late Stalinism: Labour and the Restoration of the Stalinist System After World War II. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

15

Dale R. Divided We Stand. P. 494.

16

Из выступления начальника политотдела Управления советской военной администрации федеральной земли Тюрингия полковника А. Я. Кудри на партийном активе СВАГ, 4–5 июня 1947 г.: ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 66.

17

Советская военная администрация в Германии. 1945–1949: Справочник. С. 969–971.

18

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 1.

19

Начальником СВА провинции Бранденбург стал маршал бронетанковых войск С. И. Богданов, провинции Мекленбург и Западная Померания – генерал-полковник И. И. Федюнинский, провинции Саксония-Анхальт – генерал полковник В. И. Кузнецов, федеральной земли Саксония – генерал-полковник М. Е. Катуков, федеральной земли Тюрингия – генерал-полковник В. И. Чуйков. См.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 9–10.

20

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 96.

21

Заместителем начальника СВА по гражданской администрации провинции Мекленбург (начальником УСВА) был назначен М. А. Скосырев, провинции Бранденбург – В. М. Шаров, провинции Саксония-Анхальт – генерал-майор А. Г. Котиков, федеральной земли Тюрингия – генерал-майор И. С. Колесниченко, федеральной земли Саксония – Д. Г. Дубровский. См.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 9–10.

22

По состоянию на 1 июля 1945 г.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 48. Д. 1а. Л. 21.

23

По состоянию на 1 января 1946 г.: Там же. Л. 23.

24

Около 15 тысяч человек в конце 1946 г.: Там же. Л. 25.

25

В ноябре 1946 г. на списочном учете в СВАГ состояло 7653 представителя советских министерств и ведомств в Германии: Там же. Л. 29.

26

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 66.

27

Цит. по: Тимофеева Н. П. Война и послевоенное пребывание за границей как катализатор личного самоопределения офицеров Советской военной администрации в Германии, 1945–1949 гг. // Человек и личность в истории России, конец XIX – ХХ век: Материалы международного коллоквиума (Санкт-Петербург, 7–10 июня 2010 года). СПб.: Нестор-История, 2013. С. 351.

28

Ziemke E. F. The U. S. Army in The Occupation of Germany. 1944–1946. Washington, DC, 1990 (First Printed 1975).

29

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 48. Д. 1а. Л. 16. На 1 сентября 1945 г. в Советской военной администрации служило около 43 тысяч человек: генералов и офицеров – 7421, сержантов – 8110, солдат – 25 352, вольнонаемных – 2184: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 48. Д. 1а. Л. 22.

30

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 82. Л. 3.

31

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 674. Л. 92.

32

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 49. Д. 9. Л. 1.

33

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 19. Л. 12.

34

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 1. Л. 39–40.

35

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 50. Д. 1. Л. 176.

36

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 11. Л. 348.

37

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 92. Л. 536.

38

Например, директора предприятий, главных управлений министерств получали от 2000 до 3500 рублей. Первые секретари обкомов в начале 1946 г. получали от 1400 до 2000 рублей. См.: ЦК ВКП(б) и региональные партийные комитеты. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2004. С. 144.

39

Статистическая таблица ЦСУ СССР «Среднемесячная денежная заработная плата рабочих и служащих по отраслям народного хозяйства СССР в 1940, 1945, 1950–1955 гг.». 1956 г. // Советская жизнь. 1945–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2003. http://istmat.info/node/18454 (дата обращения 10.09.2020).

40

Подробнее см.: Козлов В. А., Козлова М. Е. Зарплатные парадоксы Советской военной администрации в Германии (1945–1949) // История. Ostkraft. Научное обозрение. М., 2018. № 5. С. 150–153.

41

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 122.

42

Мудров С. Н. Советская пропаганда на территории Восточной Германии в 1945–1948 гг.: оценка эффективности // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия «История. Политология». 2010. № 1 (72). С. 76.

43

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 1. Д. 6. Л. 115.

44

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 77. Л. 19.

45

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 19. Л. 11–24.

46

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 7. Л. 28.

47

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 76. Л. 100.

48

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 57. Л. 170.

49

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 43. Л. 5.

50

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 40–41.

51

Там же. Л. 35–36.

52

См.: ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 155–157.

53

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 36. Л. 3–4.

54

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 78–79.

55

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 2. Д. 1. Л. 19.

56

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 23. Л. 47.

57

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 17. Л. 225.

58

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 78–79.

59

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 246.

60

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 15. Д. 1. Л. 41; Оп. 39. Д. 1. Л. 83; Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 2. Л. 106–107; Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 2. Л. 98.

61

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 23. Л. 46.

62

Там же. Л. 45–48.

63

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 2. Д. 10. Л. 102.

64

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 28. Л. 77–79.

65

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 674. Л. 103.

66

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 12. Л. 1–2.

67

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 31. Л. 3.

68

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 8. Л. 254.

69

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 41. Д. 4. Л. 70.

70

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 6. Л. 88.

71

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 38. Д. 38. Л. 119.

72

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 252. Л. 119.

73

Гельфанд В. Дневник 1941–1946 гг. М.: РОССПЭН, 2016. http://militera.lib.ru/db/gelfand_vn/06.html (дата обращения 07.11.2020).

74

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 30. Д. 56. Л. 294.

75

ГА РФ. Ф. Р-7375. Оп. 3. Д. 79. Л. 75.

76

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 101–103.

77

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 110. Л. 43.

78

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 52. Л. 208.

79

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 3. Л. 9–10.

80

Биография Эммануила Казакевича. https://md-eksperiment.org/post/20170412-biografiya-emmanuila-kazakevicha (дата обращения 10.09.2020).

81

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 7. Л. 58.

82

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 12. Л. 175.

83

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 32. Л. 312–313.

84

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 20. Д. 17. Л. 283.

85

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 29. Л. 60–61.

86

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 14. Л. 20.

87

Там же. Д. 18. Л. 66–67.

88

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 31. Л. 154–155.

89

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 18. Л. 66–67.

90

Сам приказ обнаружить не удалось. Есть только ссылка на него и пересказ содержания в приказах Управлений СВА: ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 29. Л. 421–423; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 15. Л. 6–7.

91

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 12. Л. 7 – 8 об.; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 22. Л. 104–106; Ф. Р-7317. Оп. 30. Д. 12. Л. 152; Ф. Р-7317. Оп. 49. Д. 72. Л. 10.

92

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 13. Л. 126–129.

93

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 29. Л. 136–138.

94

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 120, 121.

95

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 758. Л. 164, 165, 169.

96

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 63. Д. 11. Л. 468–478; Д. 12. Л. 3–25, 61–77, 78–150, 151–164, 249–269, 270–295, 345–357, 358–361, 365–388, 389–414.

97

Здесь и далее анализ причин увольнения неподходящих сотрудников основан на данных анкеты, специально разработанной авторами и использованной для обработки «аттестационной составляющей» приказов Главноначальствующего СВАГ. Подробнее см.: Козлов В. А., Козлова М. Е. Операционные коды советской кадровой политики эпохи позднего сталинизма. (По материалам Советской военной администрации в Германии, 1945–1949) // Русский сборник. Исследования по истории России. М., 2017. Т. XXI. С. 368–430.

98

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 41. Л. 202.

99

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 283–284.

100

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 63. Д. 43. Л. 114.

101

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 62. Л. 63.

102

Подсчитано по: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 63. Д. 2–9.

103

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 86–87.

104

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 758. Л. 171.

105

Советская военная администрация в Германии. 1945–1949: Справочник. С. 146.

106

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 19. Л. 73.

107

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 77. Л. 21, 22.

108

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 62.

109

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 140а. Л. 7.

110

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 67. Л. 118.

111

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 52. Л. 248–249.

112

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 63.

113

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 27. Л. 271.

114

«Сохрани мои письма…» // Сборник писем евреев периода Великой Отечественной войны / Сост. И. А. Альтман, Л. А. Терушкин. М.: Центр и Фонд «Холокост», 2007. https://netzulim.org/R/OrgR/Library/SohraniPisma/Sohrani_moi_pisma.docx (дата обращения 12.09.2020).

115

Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). М.: Терра, 1995. С. 246–247.

116

Цит. по: Ржешевский О. А. Берлинская операция 1945. Дискуссия продолжается // Мир истории. 2002. № 4. https://library.by/portalus/modules/history/referat_readme.php?archive=&id=1096317329&start_from=&subaction=showfull&ucat=1 (дата обращения 12.09.2020).

117

Директива № 11072 Ставки Верховного Главнокомандования командующим войсками и членам Военных советов 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов от 20 апреля 1945. Битва за Берлин (Красная Армия в поверженной Германии). Док. № 153.

118

СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945–1949. М.: РОССПЭН, 2006. С. 98.

119

Там же. С. 99. Более подробно об истории борьбы маршала Жукова за строгий оккупационный порядок см.: Козлов В. А., Козлова М. Е. «Бесчинства» как управленческий концепт. К пониманию военно-бюрократической культуры советского оккупационного режима в Германии (1945–1949 гг.) // Русский сборник. Исследования по истории России. М., 2013. Т. XIV. С. 414–472.

120

СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945–1949. С. 99.

121

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 33.

122

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 49. Л. 28.

123

СВАГ и немецкие органы самоуправления. 1945–1949. С. 99.

124

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 12. Л. 116–117.

125

ГА РФ. Ф. Р-10134. Оп. 12. Д. 2. Л. 12.

126

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 128–129.

127

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 196; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 68. Л. 8.

128

Гельфанд В. Дневник 1941–1946 гг. М.: РОССПЭН, 2016. http://militera.lib.ru/db/gelfand_vn/05.html (дата обращения 12.09.2020).

129

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 57.

130

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 122.

131

Там же. Л. 127–130.

132

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 77. Л. 12, 33, 43, 46, 62.

133

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 193, 209, 211.

134

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 84. Л. 97.

135

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 5. Л. 24–26.

136

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 60.

137

ГА РФ. Ф. Р-7399. Оп. 1. Д. 3. Л. 161.

138

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 5. Л. 81.

139

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 128.

140

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 55.

141

Там же. Л. 71.

142

Приказ от 9 сентября 1945 г. Военного совета ГСОВГ № 00138. Текст приказа, как и аналогичного приказа № 0020 от 11 сентября 1945 г. по СВАГ, не сохранился. Оба документа были изъяты и уничтожены сразу после отмены. Однако их содержание передают изданные во исполнение этих приказов директивно-распорядительные материалы УСВА федеральных земель и провинций. См.: Козлов В. А., Козлова М. Е. «Бесчинства» как управленческий концепт. К пониманию военно-бюрократической культуры советского оккупационного режима в Германии. С. 453–455.

143

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 26. Л. 60–61.

144

Деятельность советских военных комендатур по ликвидации последствий войны и организации мирной жизни в Советской зоне оккупации Германии. 1945–1949: Сб. документов. М.: РОССПЭН, 2005. С. 457–458.

145

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 62. Л. 54.

146

Там же. Д. 63. Л. 8 об.

147

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 56. Л. 16.

148

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 198. Л. 208.

149

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 58. Л. 196.

150

Колосс Леонид Лукич // Подвиг народа. 1941–1945. http://www.podvignaroda.ru/?#id=16114700&tab=navDetailDocument (дата обращения 10.11.2020).

151

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 80.

152

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 80.

153

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 48. Л. 178.

154

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 186. Л. 83.

155

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 9. Л. 39.

156

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 68. Л. 156–157.

157

ГА РФ. Ф. Р-10134. Оп. 12. Д. 1. Л. 8.

158

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 56. Л. 51.

159

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 491. Л. 116–117. Цит. по: http://rgaspi.info/k-75-letiyu-pobedy/tematicheskie-podborki/berlin/ (дата обращения 12.09.2020). См. также: Деятельность советских военных комендатур по ликвидации последствий войны и организации мирной жизни в Советской зоне оккупации Германии. С. 299–304.

160

Цит. по: Ржешевский О. А. Указ соч.

161

ГА РФ. Ф. Р-10134. Оп. 1. Д. 3. Л. 99.

162

ГА РФ. Ф. Р-10134. Оп. 2. Д. 8. Л. 68.

163

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 123.

164

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 57. Л. 49.

165

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 7. Л. 145–150.

166

См.: приказ Главноначальствующего СВАГ – Главнокомандующего ГСОВГ № 96 от 13 октября 1945 г.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 366–369.

167

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 41. Л. 212–213.

168

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 77.

169

Там же. Л. 68 об.

170

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 73.

171

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 56. Л. 45.

172

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 186. Л. 7.

173

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 159. Л. 69.

174

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 198. Л. 71.

175

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 74.

176

Там же. Л. 78.

177

Там же. Д. 198. Л. 131.

178

Там же. Д. 181. Л. 79.

179

Там же. Д. 193. Л. 217.

180

Фойтцик Я. Военная прокуратура и Военный трибунал СВАГ // Советская военная администрация в Германии. 1945–1949: Справочник. С. 758–759; Кодинцев А. Я., Шкаревский Д. Н., Яноши В. В. Органы специальной юстиции СССР в 1930–1950-е гг. Сургут, 2016. С. 149, 159.

181

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 4. Д. 83. Л. 179–181.

182

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 212. Л. 48–50.

183

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 207. Л. 186.

184

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 212. Л. 73.

185

Там же. Л. 156.

186

Клинова М. А. «Долг», жертва и экономия: послевоенная риторика власти как инструмент формирования экономических стратегий населения // Вестник ВГУ. Серия «История. Политология. Социология». 2019. № 2. С. 61.

187

«Постановление правительства застало нас врасплох…»: Мероприятия по экономии хлеба в партийных сводках 1946 г. / Публ. К. А. Болдовского // Новейшая история России. 2013. № 2 (7). С. 265–282.

188

Зима В. Ф. Голод, медицина, власть: 1946–1947 годов // Отечественная история. 2008. № 1. С. 119–120.

189

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 319.

190

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 19. Л. 140.

191

Там же. Д. 5. Л. 232.

192

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 320.

193

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 30. Л. 52.

194

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 19. Л. 138–139.

195

Там же. Л. 140.

196

Там же. Д. 21. Л. 23.

197

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 49. Л. 435.

198

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 156.

199

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 155.

200

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 190.

201

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 59. Л. 14.

202

Там же. Д. 63. Л. 55.

203

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 45. Л. 98.

204

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 41. Л. 214.

205

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 5. Л. 62.

206

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 27. Л. 72; Д. 198. Л. 42.

207

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 8. Л. 211.

208

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 26. Л. 109–110.

209

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 5. Л. 82.

210

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 48. Л. 19.

211

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 14.

212

Там же. Д. 78. Л. 33.

213

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 52. Л. 115.

214

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 11.

215

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 49. Л. 43.

216

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 7. Л. 48.

217

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 61. Л. 36–37.

218

Там же. Д. 186. Л. 82.

219

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 159. Л. 68.

220

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 64. Л. 102.

221

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 69 об.

222

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 15. Л. 12.

223

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 57. Л. 12.

224

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 181. Л. 19.

225

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 64. Л. 102–103.

226

ГА РФ. Ф. Р-5404. Оп. 1. Д. 62. Л. 28.

227

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 118. Л. 95 – 95 об.

228

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 59. Л. 15.

229

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 26. Л. 193.

230

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 19. Л. 38.

231

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 56. Л. 7.

232

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 23.

233

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 49–53.

234

Там же. Л. 74.

235

Там же. Д. 34. Л. 11, 13.

236

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 147. Л. 4–9.

237

Там же. Д. 146. Л. 19.

238

Там же. Д. 24. Л. 120.

239

Там же. Д. 25. Л. 21.

240

Там же. Л. 24.

241

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 97. Л. 38.

242

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 27. Л. 260.

243

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 41. Л. 239.

244

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 38.

245

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 67.

246

Там же. Д. 53. Л. 62.

247

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 56. Л. 13.

248

Колесниченко И. С. Битва после войны. М., 1987. С. 113.

249

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 26. Л. 218.

250

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 26. Л. 261, 224.

251

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 67. Л. 21.

252

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 53.

253

Там же. Л. 259.

254

Там же. Д. 20. Л. 27.

255

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 212. Л. 49.

256

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 74.

257

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 53.

258

Зиновьев А. А. Русская судьба. Исповедь отщепенца. М.: Центрполиграф, 1999. С. 123.

259

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 14. Л. 89–90.

260

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 1. Л. 2; Д. 19. Л. 16–17.

261

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 1. Л. 10.

262

Приказ Главноначальствующего СВАГ – Главнокомандующего ГСОВГ № 035 от 29 августа 1945 г. «О наведении порядка в руководстве промышленностью и торговлей в Советской зоне оккупации»: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 7. Л. 98–103.

263

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 21. Л. 55.

264

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 19. Л. 17.

265

Там же. Л. 18.

266

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 198. Л. 204–205.

267

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 49. Л. 371.

268

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 41. Л. 30.

269

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 150.

270

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 212. Л. 158.

271

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 241. Л. 264.

272

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 15. Л. 168–176.

273

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 241. Л. 265.

274

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 101.

275

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 97.

276

Там же. Д. 15. Л. 5.

277

Там же. Л. 55.

278

Там же. Л. 96.

279

Там же. Л. 85.

280

Там же. Л. 60.

281

Там же. Л. 48.

282

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 34. Л. 17, 19.

283

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 246. Л. 141.

284

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 21.

285

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 25. Л. 25.

286

Фатьянов А. А., Корсун Р. В., Баев М. О. Институт государственной тайны как атрибут реализации властных полномочий // Вестник ВИ МВД России. 2007. № 1. https://cyberleninka.ru/article/n/institut-gosudarstvennoy-tayny-kak-atribut-realizatsii-vlastnyh-polnomochiy (дата обращения 18.09.2020).

287

Парамонов В. Н. Секретность в советском обществе 1920–1940-х гг. // Вестник Самарского государственного университета. 2012. № 2/2 (93). С. 131.

288

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 86. Л. 51.

289

См.: Примерный ведомственный перечень документов, составляющих государственную и военную тайну, составленный в 1948 г. в Управлениях СВА земель: ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 60. Л. 49–70; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 22. Л. 124–138.

290

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 5. Л. 45–47.

291

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 12. Л. 20.

292

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 86. Л. 51; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 27. Л. 76–85.

293

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 11. Л. 82–86.

294

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 13. Л. 360; Д. 138. Л. 181; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 83. Л. 409; Д. 66. Л. 625.

295

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 54. Л. 6–7.

296

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 31. Л. 154–158.

297

Там же. Л. 32–33.

298

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 12. Л. 42.

299

Речь идет о Е. Г. Плимаке (из личных воспоминаний Марины Козловой).

300

Плимак Е. Г. Записки ветерана. На войне и после войны. М.: Весь мир, 2005. С. 69–73.

301

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 1. Л. 37.

302

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 32. Л. 104; Д. 29. Л. 284.

303

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 27. Л. 256.

304

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 31. Л. 75; Оп. 39. Д. 15. Л. 124–125.

305

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 28. Л. 71–72.

306

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 11. Л. 19.

307

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 43. Л. 201–202.

308

Там же.

309

Речь идет о приказе Главноначальствующего СВАГ – Главнокомандующего ГСОВГ № 0010 от 19 февраля 1947 г. В доступных делах фондов СВАГ этот документ отсутствует. Однако выпущенное «в соответствии» с ним и разрешенное для изучения приказание начальника УСВА провинции Саксония от 4 марта 1947 г. вполне можно считать «конспектом» приказа маршала Соколовского: ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 16. Л. 33–34.

310

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 28. Л. 157–160; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 18. Л. 57–60, 145–150; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 32. Л. 78–79, 201.

311

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 28. Л. 157.

312

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 16. Л. 98.

313

Там же. Л. 177–178.

314

В. С. Семенов – в 1947 г. Политический советник СВАГ.

315

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 101.

316

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 105. Л. 406–409.

317

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 80. Л. 16–17.

318

Там же.

319

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 42. Л. 33–40.

320

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 22. Л. 44–45.

321

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 30. Л. 153–154; Ф. Р-7317. Оп. 42. Д. 5. Л. 14–16.

322

Сорокин А., Лукашин А. «Инспектор тов. Петушков при уходе с работы оставил открытый сейф…» О том, как небрежно хранили секретные документы в период «позднего Сталина» // Родина. 2016. № 5. С. 124–129.

323

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 24. Л. 156–161; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 32. Л. 23–27; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 43. Л. 64.

324

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 45. Л. 25.

325

Там же. Л. 7.

326

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 32. Л. 23; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 43. Л. 64; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 39. Л. 106, 183.

327

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 37. Л. 192–193.

328

Там же. Л. 271.

329

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 23. Л. 86–87.

330

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 26. Л. 64–65.

331

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 40. Л. 355.

332

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 39. Л. 37.

333

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 135. Л. 44–46.

334

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 35. Л. 93–95.

335

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 269. Л. 298–299.

336

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 39. Л. 37.

337

Подсчитано по: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 3. Л. 4.

338

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 40. Д. 64. Л. 72, 135–136.

339

Лейбович О. Л. Исповеди, проповеди и разоблачения на партийных собраниях 1936–1938 гг. // Вестник Пермского университета. История. 2015. Вып. 3 (30). С. 165.

340

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 39. Л. 534.

341

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 57.

342

Там же. Л. 21.

343

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 54. Л. 46.

344

Там же. Д. 84. Л. 19.

345

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 137; Д. 21. Л. 58, 60, 88, 89; Д. 38. Л. 156 и др.

346

Там же. Д. 36. Л. 2.

347

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 138.

348

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 57. Л. 215.

349

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 117.

350

Там же. Д. 133. Л. 11.

351

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 89.

352

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 95. Л. 44.

353

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 107.

354

Там же. Л. 109.

355

Там же. Л. 112.

356

Подробнее о корыстном доносительстве см.: Козлов В. А. Феномен доноса // Свободная мысль. 1998. № 4. С. 104–105.

357

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 245–253.

358

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 106–107.

359

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 46. Л. 77.

360

Там же. Л. 38, 77.

361

Подробнее см.: Козлов В. А. Введение. Что такое крамола? // Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953–1982 гг. М.: Материк, 2005. С. 7.

362

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 138, 154; Д. 21. Л. 60, 87, 89.

363

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 25.

364

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 14. Д. 6. Л. 74.

365

О феномене «неявного знания» см.: Боголюбова С. Н. Повседневность: феномен неявного знания. Автореф. дис. … канд. филос. наук. Ростов-на-Дону, 2009.

366

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 24–25.

367

Натфулин Геннадий Иванович // Бессмертный барак: Единая база данных жертв репрессий в СССР. https://bessmertnybarak.ru/books/person/626653 (дата обращения 04.03.2021).

368

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 126.

369

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 95. Л. 6.

370

Владимир Николаевич Егоров // Подвиг народа. 1941–1945. http://podvignaroda.ru (дата обращения 04.03.2021).

371

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 95. Л. 7, 8, 10.

372

Там же. Л. 10.

373

ГА РФ. Ф. Р-9433. Оп. 2. Д. 8. Л. 72.

374

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 147.

375

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 26. Л. 177.

376

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 125–126.

377

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 34. Л. 12, 14, 20, 25.

378

Ригель К.-Г. Ритуалы исповеди в сообществах виртуозов. Интерпретация сталинской критики и самокритики с точки зрения социологии религии Макса Вебера // Журнал социологии и социальной антропологии. 2002. Т. V. № 3. С. 121.

379

Тихомиров А. А. «Режим принудительного доверия» в Советской России, 1917–1941 гг. // Неприкосновенный запас. 2013. № 6 (92). https://magazines.gorky.media/nz/2013/6/rezhim-prinuditelnogo-doveriya-v-sovetskoj-rossii-1917-1941-gody.html (дата обращения 21.09.2020).

380

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 829. Л. 84–85. Фонд Александра Н. Яковлева. https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/56240 (дата обращения 21.09.2020). Об истории фильма «Партийный билет» подробно см.: Туровская М. Фильмы и люди // Киноведческие записки. 2002. № 57. С. 251–259.

381

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 41. Л. 43.

382

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 172. Л. 5.

383

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 45. Л. 118.

384

Там же. Л. 116–117.

385

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 51. Л. 96; Д. 53. Л. 93; Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 44. Л. 1, 116; Д. 40. Л. 3.

386

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 41. Л. 44.

387

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 172. Л. 5–6.

388

Там же. Д. 82. Л. 48.

389

Там же. Л. 47–48.

390

Там же. Д. 85. Л. 28–29.

391

Там же. Д. 134. Л. 4.

392

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 107. Л. 57–58.

393

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 40. Л. 3–4.

394

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 172. Л. 5.

395

Там же. Д. 171. Л. 55.

396

Там же. Д. 125. Л. 15–16.

397

Там же. Д. 41. Л. 33; Д. 54. Л. 30–31.

398

Там же. Д. 171. Л. 55.

399

Там же. Д. 85. Л. 27–28.

400

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 85. Л. 27.

401

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 56. Л. 43.

402

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 51. Л. 2.

403

Там же. Д. 200. Л. 50.

404

Там же. Д. 83. Л. 6.

405

Там же. Л. 11.

406

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 53. Л. 94; Д. 54. Л. 57 и др.

407

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК (1898–1988): в 16 т. М., 1983–1990. Т. 7: 1938–1945. С. 96.

408

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 128. Л. 2; Д. 149. Л. 33.

409

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 5. Л. 149.

410

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 108. Л. 24; Д. 85. Л. 31.

411

Там же. Д. 83. Л. 7; Д. 84. Л. 28; Д. 108. Л. 25; Д. 126. Л. 38 и др.

412

Там же. Д. 108. Л. 23–25.

413

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 133. Л. 190.

414

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 124. Л. 19–20.

415

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 8. Л. 246–247.

416

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 44. Л. 27.

417

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 63. Л. 38.

418

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 57. Л. 72.

419

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 1. Л. 73–74.

420

Там же. Л. 76.

421

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 24. Л. 15–22; Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 23.

422

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 11. Д. 1. Л. 19.

423

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 2. Л. 88, 97; Д. 9. Л. 251.

424

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 122. Л. 3; Д. 166. Л. 78.

425

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 41. Л. 346.

426

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 5. Л. 161.

427

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 49. Л. 192.

428

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 114.

429

Там же. Л. 89.

430

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 59. Л. 199.

431

Там же. Л. 272.

432

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 1. Л. 73.

433

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 50. Л. 22–23.

434

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 71. Л. 107.

435

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 59. Л. 177.

436

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 46. Л. 32.

437

Там же. Д. 5. Л. 15.

438

Там же. Д. 14. Л. 87.

439

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 35. Л. 52.

440

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 16. Л. 231.

441

Там же. Д. 14. Л. 191.

442

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 62.

443

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 46. Л. 215.

444

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 92. Л. 259; Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 17. Л. 187; Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 26. Л. 67; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 57. Л. 380; Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 18.

445

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 54. Л. 45.

446

Там же. Д. 5. Л. 90.

447

Там же. Д. 37. Л. 13; Д. 39. Л. 70; Д. 75. Л. 22–23; Д. 125. Л. 20; Д. 166. Л. 78–79; Д. 197. Л. 27; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 69. Л. 124; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 57. Л. 425 и др.

448

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 154. Л. 74.

449

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 47. Л. 388.

450

Там же. Д. 37. Л. 237.

451

Там же. Д. 51. Л. 267.

452

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 133. Л. 193.

453

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 51.

454

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. С. 51.

455

Там же. С. 108.

456

Абрамов Ф. А. Пути – перепутья. М.: Современник, 1973. Гл. 6. https://ekniga.org/reader/143435/ (дата обращения 22.09.2020).

457

См.: Козлов В. А., Козлова М. Е. Научное индексирование записей Электронного архива фондов Советской военной администрации в Германии (СВАГ), хранящихся в ГА РФ: критерии отбора документов, принципы и процедуры индексирования // Электронный архив Советской военной администрации в Германии. 1945–1949. О проекте – тезаурус СВАГ – принципы и процедуры предметно-тематического индексирования. http://svag.garf.su/ (дата обращения 04.03.2021).

458

Подробнее см.: Козлов В. А., Козлова М. Е. Поздний сталинизм как идеологическая практика. Партийная жизнь советских коммунистов в оккупированной Германии. 1945–1949 гг. // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник 2018 [14]. М.: Модест Колеров, 2018.

459

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–142.

460

Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография. Второе издание, исправленное и дополненное. Л., 1947.

461

И. В. Сталин сам о себе. Редакционная правка собственной биографии / Публ. В. А. Белянова // Известия ЦК КПСС. 1990. № 9. С. 115–128.

462

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 44. Л. 93.

463

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 138–139.

464

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 43.

465

Там же. Л. 44.

466

Там же. Л. 38.

467

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 4. Д. 112. Л. 237.

468

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 56. Л. 14–16.

469

Там же. Д. 60. Л. 31.

470

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 2. Д. 9. Л. 125–126.

471

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 22. Л. 72–77.

472

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 69. Л. 281–282; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 65. Л. 194–196; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 54. Л. 77–78.

473

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 21. Л. 3.

474

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 19. Л. 2.

475

Там же. Д. 25. Л. 2.

476

Там же. Д. 34. Л. 129–130.

477

Там же. Д. 19. Л. 22.

478

Там же. Л. 82.

479

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 201. Л. 47.

480

Текст постановления Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» с изъятиями был опубликован в газете «Правда» 21 августа 1946 г. См. также проект постановления с правкой И. В. Сталина: Фонд Александра Н. Яковлева. https://alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/69295 (дата обращения 23.09.2020).

481

Речь идет о постановлении ЦК ВКП(б) «О росте партии и о мерах по усилению партийно-организационной и партийно-политической работы со вновь вступившими в ВКП(б)» от 26 июля 1946 г.: КПСС в резолюциях… М., 1985. Т. 8: 1946–1955. С. 24–30.

482

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 77–79.

483

Там же. Л. 80.

484

См. подробнее: Кременцов Н. Л. Советская наука на пороге холодной войны: «Дело КР» // In memoriam. Ист. сб. памяти Ф. Ф. Перченка. М.; СПб., 1995. С. 272–291.

485

Есаков В. Д., Левина Е. С. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М.: Институт российской истории РАН, 2001.

486

Партактив 4–5 июля 1947 г. был посвящен недостаткам партийно-политической работы в органах СВАГ и мерах по ее улучшению: ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 1–128.

487

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 66. Л. 366.

488

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 51–54.

489

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 53.

490

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 13. Л. 60.

491

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 137–149.

492

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 147–148.

493

Там же. Д. 131. Л. 105–121.

494

Там же. Л. 112.

495

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 97.

496

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 16. Л. 232.

497

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 115.

498

Там же. Д. 78. Л. 1–2.

499

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 17. Л. 53.

500

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 97. Л. 18.

501

Из личных воспоминаний Е. Г. Плимака.

502

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 37. Л. 157.

503

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 16. Л. 228.

504

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 131. Л. 227.

505

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 117. Л. 5–6.

506

Там же. Д. 24. Л. 50.

507

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 35. Л. 392.

508

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 126. Л. 29.

509

Бессмертный Ю. Л. Что за казус? // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. 1997. С. 8. http://www.orbis-medievalis.ru/library/bessm-cas.pdf (дата обращения 23.09.2020).

510

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 46. Л. 230.

511

Вероятно, речь идет о комиссии ЦК ВКП(б) по выездам за границу.

512

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 35. Л. 40.

513

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 34. Л. 10–63.

514

Подробно о гонениях на А. Л. Дымшица во время его службы в СВАГ см.: Огрызко В. Держусь на одной идеологии. Драматическая судьба советского критика Александра Дымшица как отражение литературных борений самого кровавого века. М.: Литературная Россия, 2017. Однако авторов, писавших о нападках на Дымшица, совершенно не интересовал его ярый гонитель. А для нашего исследования важны как раз личность, поступки и мотивации майора, а затем подполковника Кривопалова.

515

ГА РФ. Ф. Р-5407. Оп. 1. Д. 35. Л. 37.

516

Там же. Л. 34.

517

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 35. Л. 31–47; Д. 34. Л. 73–87.

518

Там же. Л. 46.

519

Там же. Л. 41–44.

520

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 35. Л. 39.

521

Там же. Д. 34. Л. 76.

522

Там же. Л. 129–136.

523

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 46. Л. 233.

524

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 37. Л. 7–8.

525

Сталин и космополитизм. 1945–1953. Документы Агитпропа ЦК. М.: Материк, 2005. С. 232–241.

526

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 36. Л. 1–13.

527

Фильм «Суд чести» по сценарию А. Штейна был снят А. Роомом в 1948 году. В киноленте коллеги осуждают за идейную незрелость двух советских ученых-биохимиков, открывших лекарство против боли. Один из них вывез записи об открытии в США и отдал их американцам, а те оказались совсем даже не учеными, а бизнесменами и разведчиками. Биохимики были осуждены судом чести за низкопоклонство, космополитизм и антипатриотизм.

528

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 758. Л. 167–168.

529

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 97. Л. 26.

530

Там же. Д. 36. Л. 4.

531

Там же. Д. 36. Л. 5–8.

532

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 46. Л. 234.

533

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 52.

534

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 24. Л. 83.

535

Зубкова Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 1999. С. 79.

536

Там же. С. 78–79.

537

Попов В. П. Экономическая политика советского государства. 1946–1953 гг. М.; Тамбов: Издательство ТГТУ, 2000. С. 109. Такой же точки зрения придерживается и специалист по истории государственного кредитования В. В. Страхов: Страхов В. В. Внутренние государственные займы в СССР конца 1920-х – 1930-е годы // Вестник Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина. 2008. № 2 (19). С. 59–79.

538

Попов В. П. Указ. соч. С. 84–85.

539

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 48. Л. 50.

540

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 297.

541

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 48. Л. 50.

542

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 55. Л. 324.

543

Там же. Д. 54. Л. 243–244; Д. 55. Л. 324.

544

Там же. Д. 54. Л. 244; Д. 55. Л. 320.

545

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 80.

546

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 55. Л. 324, 325.

547

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 80, 81.

548

Там же. Л. 84.

549

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 55. Л. 323.

550

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 77. Л. 141.

551

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 6. Л. 162.

552

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 54. Л. 240; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 84.

553

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 49. Л. 200.

554

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 81.

555

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 11. Л. 64.

556

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 68. Л. 252.

557

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 153.

558

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 63. Д. 13. Л. 447.

559

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 38. Д. 51. Л. 55.

560

Интересные наблюдения за эволюцией концепта «забота» в советской идеологии см.: Богданова Е. А. Советский опыт регулирования правовых отношений, или «В ожидании заботы» // Журнал социологии и социальной антропологии. 2006. Т. IX. № 1 (34). С. 81–82.

561

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 53. Л. 219.

562

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 77. Л. 164.

563

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 34. Л. 89.

564

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 66. Л. 203.

565

Там же. Д. 75. Л. 182.

566

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 14.

567

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 73. Л. 252.

568

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 289–290.

569

Советская жизнь. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 2003. С. 539–544.

570

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 85. Л. 67, 40.

571

Там же. Л. 79.

572

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 31. Л. 24–27.

573

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 80. Л. 250; Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 290.

574

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 80. Л. 250.

575

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 289.

576

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 85. Л. 54.

577

Там же. Л. 41.

578

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 290.

579

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 34. Л. 89.

580

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 38. Л. 286.

581

Там же. Л. 291.

582

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 85. Л. 46.

583

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 74. Л. 14–17.

584

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 52. Л. 40.

585

Там же. Л. 18–19.

586

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 56. Л. 45; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 54. Л. 333–335.

587

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 52. Л. 11.

588

Там же. Л. 10.

589

Постановление СНК СССР № 2311-595 от 10 сентября 1945 г.: ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 45. Л. 41.

590

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 60. Л. 196.

591

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 26. Л. 72–73; Оп. 50. Д. 10. Л. 268.

592

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 15. Л. 147; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 131. Л. 437; Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 46. Л. 268.

593

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 4. Л. 19.

594

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 49. Д. 53. Л. 395–396.

595

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 14. Д. 6. Л. 86.

596

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 23.

597

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 142.

598

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 14. Д. 6. Л. 87.

599

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 55. Л. 405; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 71. Л. 252, 253.

600

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 71. Л. 253.

601

На 1 января 1947 г. женщин среди партийцев в СВАГ насчитывалось около двух тысяч человек: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 13. Л. 58.

602

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 82. Л. 19, 20.

603

Там же. Л. 21.

604

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 72. Л. 90.

605

Там же. Д. 77. Л. 130.

606

Тимофеева Т. Повседневная жизнь в Берлине в 1943–1948 гг.: опыт исследования // Послевоенная история Германии: российско-немецкий опыт и перспективы. Материалы конференции российских и немецких историков (Москва, 28–30 октября 2005 г.): Сб. статей / Под ред. Б. Бонвеча, А. Ю. Ватлина. М.: Директ Медиа Паблишинг, 2007. С. 346.

607

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 82. Л. 9–10.

608

Там же. Д. 57. Л. 65; Д. 82. Л. 10.

609

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 56. Л. 7.

610

Там же. Д. 14. Л. 23–25.

611

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 73.

612

Там же. Л. 96.

613

Там же. Л. 100.

614

Там же. Л. 118.

615

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 143.

616

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 142–143.

617

Там же. Л. 141.

618

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 21–22.

619

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 22. Л. 80, 82, 83.

620

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 52. Л. 210.

621

Телишев В. Ф., Сакаев В. Т. Государственная политика в области брачно-семейных отношений в СССР в годы Великой Отечественной войны // Ученые записки Казанского государственного университета. 2008. Т. 150. Кн. 1. С. 173.

622

Кринко Е. Ф., Тажидинова И. Г., Хлынина Т. П. Повседневный мир советского человека. 1920–1940-х гг.: Жизнь в условиях социальных трансформаций. Ростов-на-Дону: ЮНЦ РАН, 2011. С. 254.

623

Кринко Е. Ф., Тажидинова И. Г., Хлынина Т. П. Повседневный мир советского человека. 1920–1940-х гг. С. 254.

624

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 26. Л. 194–196.

625

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 14. Л. 129–130.

626

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 255–256.

627

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 77. Л. 65; Д. 75. Л. 109.

628

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 86. Л. 455–456.

629

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 26. Л. 109–110, 149–150, 187–188.

630

Там же. Д. 29. Л. 64 об.

631

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 66. Л. 120.

632

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 268.

633

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 26. Л. 130–131, 183 об.

634

Там же. Д. 27. Л. 131–140.

635

Там же. Л. 52 об.

636

Там же. Д. 26. Л. 194–196.

637

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 91. Л. 230; Оп. 8. Д. 94. Л. 33.

638

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 31. Л. 281–282.

639

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 37. Л. 122.

640

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 22. Л. 147.

641

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 12. Л. 43–44.

642

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 20. Д. 17. Л. 367–368.

643

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 61.

644

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 62. Л. 141.

645

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 62. Л. 32.

646

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 64. Л. 192.

647

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 30. Л. 165.

648

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 53. Л. 107.

649

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 191.

650

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 74. Л. 3–5.

651

Там же. Д. 53. Л. 107.

652

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 53. Л. 102–104.

653

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 6. Л. 204.

654

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 36. Л. 426.

655

Там же. Д. 21. Л. 196.

656

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 100–101.

657

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 29. Л. 87.

658

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 56. Л. 14.

659

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 124 в. Л. 10.

660

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 51. Л. 477.

661

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 27. Л. 272–273.

662

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 196.

663

Там же. Д. 46. Л. 132.

664

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 27. Л. 3, 5.

665

Там же. Д. 85. Л. 22.

666

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 37. Д. 4. Л. 30.

667

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 15. Л. 65.

668

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 37. Л. 26.

669

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 5. Л. 260–262.

670

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 14. Л. 23.

671

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 11.

672

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 18. Л. 68–69.

673

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 77; Ф. Р-7184. Оп. 2. Д. 1. Л. 8.

674

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 56. Л. 13.

675

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 19. Л. 38.

676

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 9. Д. 9. Л. 71–72; Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 2. Л. 90; Оп. 1. Д. 32. Л. 139; Д. 33. Л. 328; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 14. Л. 70–72; Д. 15. Л. 276–277; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 18. Л. 304–306; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 16. Л. 356–357 и др.

677

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 55. Л. 111.

678

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 258. Л. 6.

679

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 55. Л. 113.

680

Там же. Д. 133. Л. 149–150.

681

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 74. Л. 81, 87.

682

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 105. Л. 83, 359.

683

Там же. Д. 105. Л. 84.

684

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 57. Д. 50. Л. 228.

685

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 67. Л. 64–75.

686

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 45. Л. 71–72.

687

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 57. Д. 53. Л. 1.

688

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 13. Л. 51–56.

689

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 65. Л. 92; Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 59. Л. 11.

690

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 72. Л. 91.

691

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 1. Л. 321–322.

692

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 42.

693

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 6. Л. 255.

694

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 100.

695

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 49. Л. 459–460.

696

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 162.

697

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 2. Д. 8. Л. 21–22.

698

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 23.

699

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 25. Л. 9–10.

700

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 28. Л. 50, 53.

701

Там же. Л. 52, 54.

702

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 27. Л. 119.

703

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 42.

704

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 43.

705

Там же. Л. 79.

706

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 53. Л. 29.

707

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 22. Л. 115–127.

708

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 82. Л. 32.

709

Там же. Д. 167. Л. 82.

710

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 30. Л. 73.

711

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 54. Л. 121.

712

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 30. Л. 63–73.

713

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 24. Л. 60.

714

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 31. Л. 137.

715

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 133. Л. 103; Оп. 10. Д. 38. Л. 157.

716

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 91. Л. 179–182.

717

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 17. Л. 81.

718

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 4. Д. 102. Л. 62.

719

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 59. Л. 16.

720

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 48. Л. 74.

721

ГА РФ. Ф. Р-10134. Оп. 1. Д. 1. Л. 37.

722

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 13. Л. 8.

723

Это была наиболее распространенная «мера» при получении жилья. См.: Жилищное строительство в СССР (научные основы, современное состояние и ближайшие задачи) / Под общ. ред. Б. Р. Рубаненко. М., 1976. С. 12.

724

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 2. Д. 1. Л. 61–67.

725

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 62. Л. 64.

726

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 23. Л. 5.

727

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 29. Л. 59.

728

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 7. Л. 84, 86; Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 30. Л. 91; Д. 8. Л. 238–244; Оп. 10. Д. 20. Л. 73 и др.

729

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 12. Л. 87, 88, 114.

730

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 15.

731

Там же. Л. 90.

732

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 42. Л. 46–48.

733

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 299. Л. 242; Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 122–124; Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 106. Л. 147–150; Д. 42. Л. 85–86.

734

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 12. Л. 212, 218.

735

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 170. Л. 57.

736

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 12. Л. 216–217; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 29. Л. 148, 304; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 25. Л. 140 и др.

737

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 12. Л. 216; Оп. 7. Д. 42. Л. 85–86 и др.

738

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 66. Л. 358–359; Оп. 10. Д. 21. Л. 179; Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 123.

739

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 42. Л. 210–211; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 25. Л. 140.

740

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 177–179; Оп. 45. Д. 12. Л. 217; Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 123 и др.

741

Там же. Л. 183.

742

Там же. Л. 86.

743

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 36. Л. 182.

744

Там же. Д. 21. Л. 180.

745

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 84. Л. 38.

746

Там же. Д. 57. Л. 157–161.

747

Там же. Л. 123.

748

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 26. Л. 47.

749

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 51. Л. 495.

750

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 49. Л. 436.

751

1 марка равнялась 50 копейкам.

752

См. подробнее: Козлов В. А., Козлова М. Е. Советские потребительские практики в «маленьком СССР». 1945–1949 // Русский сборник. Исследования по истории России. М.: Модест Колеров, 2020. Вып. XXVII. С. 332–333.

753

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 96.

754

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 50. Л. 20.

755

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 20. Д. 64. Л. 219.

756

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 15. Л. 13.

757

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 114. Л. 65.

758

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 15. Л. 11–14.

759

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 12. Д. 45. Л. 25; Оп. 49. Д. 6. Л. 21.

760

ГА РФ. Ф. Р-9436. Оп. 2. Д. 4. Л. 23.

761

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 16. Л. 16.

762

Там же. Л. 16–17.

763

Там же. Л. 24–25.

764

ГА РФ. Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 49. Л. 333.

765

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 9. Л. 30.

766

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 74. Л. 18.

767

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 15. Л. 6–9.

768

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 9. Л. 11.

769

Осокина Е. Прощальная ода советской очереди // Неприкосновенный запас. 2005. № 5 (43). http://magazines.russ.ru/nz/2005/43/oso10.html (дата обращения 13.10.2020).

770

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 9. Л. 30.

771

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 57. Л. 7.

772

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 9. Л. 40.

773

Там же. Л. 31.

774

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 52. Л. 44.

775

Советская военная администрация в Германии. 1945–1949: Справочник. С. 971.

776

Распоряжение СНК № 10548рс от 8 июля 1945 г.: ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 47а. Д. 5093. Л. 2–3.

777

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 51. Д. 20. Л. 208.

778

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 5. Л. 14.

779

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 2. Д. 3. Л. 197.

780

Литвин Г. А. На развалинах третьего рейха, или Маятник войны. Размышления очевидца. М.: Вперед, 1998. https://www.rulit.me/books/na-razvalinah-tretego-rejha-ili-mayatnik-vojny-read-31585-1.html (дата обращения 12.10.2020).

781

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 29. Д. 218. Л. 85–86.

782

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 22. Л. 79–90.

783

Там же. Д. 102. Л. 64.

784

Там же. Л. 118.

785

Там же. Л. 119.

786

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 26. Л. 62–63.

787

См. подробнее: Козлов В. А., Козлова М. Е. Советские потребительские практики в «маленьком СССР». 1945–1949. С. 351–352.

788

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 17. Л. 7.

789

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 47.

790

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 114. Л. 73.

791

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 50. Л. 115.

792

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 68. Л. 159.

793

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 111.

794

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 44. Д. 4. Л. 16.

795

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 114. Л. 73.

796

Сергеев – начальник Отдела торгово-бытовых предприятий УСВА федеральной земли Саксония; Морозов – начальник автомобильного отдела, Лавкер – начальник производственных мастерских.

797

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 66.

798

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 15. Л. 80–82.

799

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 46. Л. 64–72.

800

Только за 6 месяцев 1947 г., по данным военного прокурора СВАГ Н. Котляра, в торгово-бытовых предприятиях СВАГ было расхищено и разбазарено денег и товаров на сумму 919 779 руб.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 8. Л. 225.

801

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 96.

802

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 45. Д. 16. Л. 16–17.

803

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 71. Л. 137.

804

Там же. Д. 77. Л. 17, 20.

805

Из личных воспоминаний М. В. Коробковой (в пересказе ее дочери Марины Козловой).

806

Словарь русского языка / Сост. С. И. Ожегов. М., 1953. С. 28.

807

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 26. Л. 44; Д. 48. Л. 361; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 90. Л. 125.

808

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 47.

809

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 47–49.

810

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 15. Л. 11.

811

Карпелюк А. И. – начальник Отдела комендантской службы УСВА федеральной земли Тюрингия.

812

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 19. Л. 255–259.

813

Гельфанд В. Дневник 1941–1946 гг. http://militera.lib.ru/db/gelfand_vn/05.html (дата обращения 07.11.2020).

814

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 20. Л. 47.

815

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 150. Л. 44.

816

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 29. Д. 7. Л. 106.

817

ГА РФ. Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 94. Л. 256.

818

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 64. Л. 49.

819

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 248.

820

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 80. Л. 32.

821

Там же. Д. 14. Л. 25.

822

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 21. Л. 188.

823

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 57. Л. 27.

824

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 57. Л. 23, 24.

825

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 47. Л. 43.

826

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 174. Л. 25.

827

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 51. Л. 205.

828

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 5. Л. 78.

829

Там же. Д. 127. Л. 48.

830

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 201.

831

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 36. Л. 324–325.

832

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 42. Л. 124–125.

833

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 119.

834

Секретарь партбюро Отдела узла связи УСВА федеральной земли Тюрингия.

835

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 31. Л. 74–81.

836

Там же. Л. 72.

837

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 14. Л. 48.

838

Там же. Д. 173. Л. 25.

839

ГА РФ. Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 17. Л. 190–191.

840

Семиряга М. И. Указ. соч. С. 187.

841

Твердюкова Е. Д. «Немедленно отменить все незаконные формы снабжения»: обеспечение советской региональной номенклатуры товарами широкого потребления (1943–1947 гг.) // Труды исторического факультета Санкт-Петербургского университета. 2015. № 21. С. 263–264.

842

Вестник Архива Президента Российской Федерации. Война 1941–1945. Вып. 2. М.: Историческая литература, 2015. С. 568, 569.

843

Сенявская Е. «Это наши законные трофеи…» Система организации посылок из действующей Красной армии в 1945 г. по рассекреченным архивным документам. http://www.perspektivy.info/print.php?ID=240200 (дата обращения 04.10.2020).

844

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 3. Л. 50.

845

Там же. Д. 48. Л. 103–105.

846

ГА РФ. Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 75. Л. 169; Ф. Р-7103. Оп. 1. Д. 76. Л. 7.

847

Приказом НКО № 0449 от 26 декабря 1944 г. вес посылок был установлен для рядового и сержантского состава – до 5 кг, офицерского состава – до 10 кг, генералов – до 16 кг. Посылки солдат и сержантов принимались бесплатно, офицеры и генералы платили по 2 рубля за кг. Запрещалось отправлять в посылках: оружие, предметы военного снаряжения и обмундирования Красной армии, воспламеняющиеся взрывчатые вещества, ядовитые вещества, медикаменты, всякого рода жидкости, скоропортящиеся продукты, письменные вложения, деньги в различной валюте, всякого рода литературу и другой печатный материал, материалы на иностранном и русском языках. См.: Приказ об организации приема и доставки посылок от красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов действующих фронтов в тыл страны // Русский архив: Великая Отечественная. М.: ТЕРРА, 1997. Т. 13 (2–3): Приказы Народного комиссара обороны СССР. 1943–1945 гг. http://militera.lib.ru/docs/da/nko_1943-1945/13.html (дата обращения 05.10.2020).

848

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 8. Д. 4. Л. 239.

849

ГА РФ. Ф. Р-5446. Оп. 3 ас. Д. 36. Л. 17.

850

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 48. Д. 1 а. Л. 23. Данные на 1 января 1946 г.

851

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 6. Л. 22.

852

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 30. Д. 12. Л. 126; Оп. 40. Д. 111. Л. 23.

853

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 24. Д. 14. Л. 15–16; Ф. Р-7133. Оп. 2. Д. 11. Л. 38–39; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 22. Л. 6–7.

854

Были и такие, кто, используя посылки, занялся спекуляцией: «В предыдущем письме я писал, что тебе следует сообщить в какую цену там пара чулок. Говорят, что пара стоит 100 рублей. Если это так, то я буду пересылать вам чулки, а вы их там продавайте»: ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 53. Л. 69; «Я несколько посылок послал тебе и вышлю еще. Содержимое посылок не задерживай, постарайся реализовать и как можно скорее. Мою долю денег не высылай мне, а положи в сберкассу. Информируй меня, как идет реализация и в какой цене. Если у тебя с этим делом будет идти хорошо, то я буду принимать все меры к тому, чтобы отправлять тебе посылки систематически. Понял?»: ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 13. Л. 430.

855

ГА РФ. Ф. Р-7184. Оп. 1. Д. 8. Л. 73; Ф. Р-7077. Оп. 1. Д. 37. Л. 312; Оп. 2. Д. 4. Л. 143–147; Ф. Р-7133. Оп. 1. Д. 26. Л. 60–61; Д. 27. Л. 40–41; Ф. Р-7212. Оп. 1. Д. 14. Л. 4–5; Ф. Р-7317. Оп. 36. Д. 38. Л. 42–43; Оп. 7. Д. 54. Л. 148–149 и др.

856

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 10. Д. 30. Л. 178–181.

857

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 59. Л. 15.

858

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 39. Д. 98. Л. 178.

859

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 39. Д. 39. Л. 108.

860

В марте 1948 г. начальник Транспортного управления СВАГ разрешил начальнику Силезского вокзала «производить прием» багажа свыше нормы. В приказе была назван и дополнительный вес – 25 кг. См.: ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 39. Д. 98. Л. 50.

861

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 7. Д. 111. Л. 264–268.

862

ГА РФ. Ф. Р-7317. Оп. 35. Д. 24. Л. 63–65; Оп. 7. Д. 76. Л. 42.

863

Герман М. Ю. Воспоминания о XX веке. Книга первая. Давно прошедшее: Plus-que-parfait. СПб., 2018. https://avidreaders.ru/read-book/vospominaniya-o-xx-veke-kniga-pervaya.html (дата обращения 06.10.2020).

864

Усанова А. Л. Пути формирования отечественного жилого интерьера первой половины XX века. Ситуативный анализ // Вестник Кемеровского государственного университета культуры и искусств. 2014. № 27. С. 114–115.

865

Говоря о подобных явлениях, французский историк Н. Верт использует выражение Т. Г. Ригби «shadow culture» («теневая культура»), а также употребляет такие разработанные немецкими историками вслед за А. Людке понятия, как «личное пространство» и даже «забронированная область». См.: Верт Н. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. М.: РОССПЭН, 2010. С. 336, 356 (примеч. 1). О «свободных зонах», «защищенных или защищающихся от институциональных давлений», писала также Н. Н. Козлова. См.: Козлова Н. Н. Социология повседневности: переоценка ценностей // Общественные науки и современность. 1992. № 3. С. 47–56.

866

Фойтцик Я. Помощник Главноначальствующего СВАГ по кадрам // Советская военная администрация в Германии. 1945–1949: Справочник. С. 144.

867

Он же. Функциональные аспекты организации и деятельности СВАГ // Справочник. С. 46.

868

Янковская Г. А. Мемориальные образы войны и мира в художественных практиках «мини-оттепели» 1945–1946 гг. Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 20. С. 174–188.

869

ГА РФ. Ф. Р-5704. Оп. 1. Д. 27. Л. 102.

Content

Владимир А. Козлов, Марина Козлова
«Маленький СССР» и его обитатели Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества в Германии 1945–1949

ОТ АВТОРОВ

ЧАСТЬ 1. «ВСЕ МЫ „ОККУПАНТАМИ“ ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ РАБОТАЕМ ВПЕРВЫЕ»

Назначить «оккупантом»

Немые управленцы

Подозрительный контингент

Чистка «неподходящих»

ЧАСТЬ 2. РУССКИЕ И НЕМЦЫ: КРИЗИСЫ НЕПОНИМАНИЯ

«Руки должны быть чистыми…»

«Говорят, что когда нет масла, то его забрала красная армия…»

Территория врага, или Комплекс победителя

Об «истинной демократии» и «классовом подходе»

Советские лекала для немецкой жизни

ЧАСТЬ 3. КУЛЬТ БДИТЕЛЬНОСТИ И РИТУАЛЫ СЕКРЕТНОСТИ

«Затратная» секретность и дефицит бдительности

«Вы сказали слишком много!»

Придавленные секретностью

ЧАСТЬ 4. ПРАКТИКИ КОНФОРМИЗМА И ПРОСТРАНСТВО СВОБОДЫ

Умонастроения и мыслепреступления

Страсти по партийному билету

Марксистско-ленинская учеба: феномен идейного ускользания

Проект «Великий Сталин»

Воспитание преданности

Казус Кривопалова

ЧАСТЬ 5. ПРИНУЖДЕНИЕ К ДОБРОВОЛЬНОСТИ: СВАГОВЦЫ И ПОСЛЕВОЕННЫЕ ЗАЙМЫ

«Перегибы», «инциденты» или тотальная практика?

Добровольный минимум или стремление к большему?

Запланированная добровольность

Экзамен на «сознательность»

Затаенные обиды

ЧАСТЬ 6. ЖЕНЫ, ДЕТИ, ЛЮБОВНИЦЫ: ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ В НЕМЕЦКОМ АНТУРАЖЕ

В Германии нужно жить по-советски!

«Доламывать или чинить?»

Опасные связи, или Секс как государственная измена

«Чтобы не вырастали немцами»

ЧАСТЬ 7. МЕТАМОРФОЗЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ

Жилище как трофей, или Железный занавес в квартирном вопросе

Как накормить сваговца?

Вещи: необходимость и мечта

Барахольство как дилемма

Вещевая «экспансия» в СССР

СТАЛИНСКИЙ ЧЕЛОВЕК НА РАНДЕВУ С ЕВРОПОЙ. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Примечания