Ксения Незговорова

Быть осьминогом

1

Бабочки-монархи никогда не живут на одном месте: они летят из Канады в Мексику и погибают во время путешествия. За этот путь успевает смениться не одно поколение бабочек, и все же потомки, не зная, куда и для чего вылетели предки, считают долгом следовать их зову и всегда находят дорогу. Так и мы, отпрыски нового тысячелетия, ежедневно пробираемся на ощупь сквозь густую листву дней, недель, месяцев… Никто не может даже предположить, когда достигнет финишной прямой, и потому импровизирует, вот только, в отличие от бабочек-монархов, постоянно спрашивает: «Зачем?»

В тридцать два года я начал ощущать свое отставание от жизни, почти забросил писательство (если быть точным, то избавился от юношеской надежды на всемирную известность), ушел из редакции, где в течение нескольких лет работал корректором, редактором и журналистом, и решился на отчаянный шаг. Вообще-то я дипломированный учитель литературы, который отработал в школе три года сразу после выпуска. Может быть, и не уволился бы, если бы директриса не вызвала на ковер:

– Евгений Леонидович, напишите по собственному, – посоветовала старенькая сутулая женщина с пепельно-серым пучком на несоразмерно маленькой голове.

– Но у меня нет желания увольняться, – развел руками молодой человек, похожий на студента: длинные волосы забраны в хвост, очки съехали на нос, за плечами – рюкзак, а горящие глаза все еще веруют в необходимость перемен.

– Понимаете, – Марина (Маргарита?) Григорьевна (Геннадьевна?) даже привстала, – за три года вы так и не сумели наладить дисциплину в классе. Только дурачитесь и улыбаетесь, дети принимают вас за своего.

– А разве это плохо: быть для них своим? – невинно поинтересовался я. После этого вопроса, которому суждено было остаться риторическим, меня вытолкнули за дверь. С тех пор я обходил любую школу стороной, потому что знал: это место, где я вынужден орать, чтобы меня понимали, не отклоняться от программы, носить галстук и вообще одеваться прилично, писать красной пастой и безжалостно уродовать ученические дневники с пестрыми обложками. К концу каждой четверти – готовить бесконечные отчеты, не успевать писать конспекты к урокам, давать абсолютно бестолковые задания из учебника … Нет, больше я в это никогда не ввяжусь!

И ввязался-таки, почти через десять лет. Сначала даже не надеялся, что найду работу практически без опыта и педагогического стажа, но в маленькую старую школу неподалеку от моего дома внезапно потребовался литератор на время декретного отпуска основного работника.

– Вы знаете, Евгений Леонидович, мы безумно рады, что в наш скромный женский коллектив приходят такие талантливые мужчины, – заявила в первую же нашу встречу Ирина Ивановна, завуч по воспитательной работе.

И вот я стою у зеркала, пытаясь пригладить уже короткие, но все еще непослушные волосы, вспоминаю, как завязывается галстук и отбрасываю его (снова хочу быть своим?), скидываю на планшет учебник по литературе, забываю почистить ботинки и лечу на маршрутку, чтобы проехать единственную остановку. Вообще-то мог бы пойти пешком, но не хочу опаздывать в первый рабочий день. В голове прокручиваю урок в 8 «А», где я назначен классным руководителем. Что сказать? «Здравствуйте, меня зовут Евгений Леонидович, я ваш новый учитель литературы. Садитесь». Нет, как-то слишком пафосно. «Всем привет! Я буду вашим классруком. Надеюсь, мы найдем общий язык». А это уже нелепо. Как будто я подросток, который мечтает быть принятым в компанию крутых хулиганов. Хулиган? Хм, может быть, это уже архаизм, и современные дети говорят иначе…

Остатки мыслей напрочь вынесло из головы, как только я вышел из автобуса. Какая-то худенькая девчонка с ярко-малиновой шевелюрой сбила меня с ног. Я не удержал равновесия и свалился в лужу, испачкав новые брюки. Очки рухнули рядом со мной, и я случайно придавил их локтем. «М-да… Если в этой школе такие наглые старшеклассницы, то я…» – не успел додумать, девчонка вернулась и протянула мне пачку влажных салфеток.

– Извините. Я просто очень тороплюсь. Простите, – затараторила она, отбросила назад длинные цветные пряди и исчезла так же стремительно, как и появилась.

«Хорошо, что хотя бы извинилась», – подумал я, все еще недоумевая, куда может так нестись школьница в 8 утра, если не на уроки. Но делать нечего, кое-как почистил брюки от грязи, вот только без очков себя не представлял совершенно. Я стоял почти у самых ворот школы, а видел только ее размытые очертания. То-то же, чудесный сегодня день! От былой уверенности не осталось и следа, я привычно сгорбился и подумал, что пора возвращаться в редакцию к безмолвным текстам.

– Здравствуйте! – услышал за спиной чей-то робкий голос. Я обернулся и поздоровался кивком. Передо мной стояла девочка с каким-то задумчивым выражением лица, темно-каштановые волосы были аккуратно заплетены и перетянуты лентами. Она держала в руках мои абсолютно непригодные для использования очки.

– Ах, это… Тебе стоит их выбросить, – заметил я; моя вымученная улыбка получилась безумно дурацкой, казалось, внутренний студент, впервые переступивший порог школы в качестве учителя, празднует свое пробуждение.

– Тогда возьмите вот это, я собиралась подарить их папе на день рождения, но ничего страшного, если вы ими сегодня воспользуетесь, – она достала из сумки красивый бархатный очечник, – только не знаю, какое у вас зрение… У моего отца не очень, –ученица засмущалась и сильно покраснела. Может быть, только из-за этого я принял эти очки. Немного велики, но в целом я был благодарен, потому что мир снова начал приобретать зримые формы.

Когда я зашел в класс, дети кидались пеналами, громко смеялись, играли на телефоне и планшете. Я уже позабыл о том, что хотел выглядеть доброжелательным на первом уроке, громко отодвинул стул и с грохотом поставил сумку. Стало немного тише, восьмиклассники, казалось, пожирали меня глазами, и я почувствовал себя бедным зверьком, загнанным в клетку.

– А мы думали, урока не будет, – заявил один вихрастый мальчуган и демонстративно надул жвачку.

– Ага, Прасковья же опять рожает, – добавил другой – тучный, с длинными грязными волосами. Класс отозвался дружным смехом.

– Прасковья Ивановна действительно ушла в декрет, – строго ответил я, поправляя неудобные очки и чувствуя себя вдвойне неуверенно. – На это время вашим учителем буду я. А теперь, пожалуйста, сядьте на свои места.

Смешки продолжались, но восьмиклассники все-таки расселись, хотя услышали меня наполовину, судя по обиженным выкрикам: «А Катя сидит не на своем месте». Только один паренек продолжать восседать на парте и смотреть в окно.

– Молодой человек, прошу вас переместиться на стул и открыть тетрадь.

– Да не обращайте на него внимания. Он у нас дебил, – вставил чей-то язвительный голос, и смех окончательно уничтожил тишину, которая и без того была весьма хрупкой.

– Эй, Тормозок, слазь с парты!

Мальчишка отрешенно кивнул и молча занял свое место. Во мне пробудился воспитатель:

– Пожалуйста, больше не используйте подобные оценочные выражения. У всех вас есть имена.

На сей раз помешала начать урок скрипнувшая дверь. Я замер с открытым ртом и куском мела в руке, потому что увидел ту самую девчонку с косами, которая дала мне очки.

– О, Кирюшина заявилась, – не удержался комментатор в рыжей кепке с нарисованной марихуаной на козырьке.

– Извините, – опоздавшая отвела глаза. – Кое-кто нуждался в моей помощи.

Сказала так по-будничному просто, что я не нашел нужных слов и только кивнул.

– Опять, – закатила глаза ученица небольшого роста с острым носом, похожая на гнома. – Прям девочка-batman.

– Вообще-то man – это мужчина, поэтому девочка не может быть бэтменом, – тоном зануды проговорила блондинка, которая сидела на первой парте прямо передо мной.

«Да уж, ну и детки», – подумал я и тяжело вздохнул.

«Интересно, и долго он у нас продержится?» – застыло на любопытных лицах.

– Перейдем к литературе, – назидательным тоном начал я. – Это совершенно необыкновенная область. А почему? Все потому, что это, с одной стороны, наука, а с другой, искусство… Ты что-то хочешь спросить?

– Фигня, – незамедлительно высказалась рыжая кепка. – Вы нам лучше стихи почитайте.

Не знаю, но меня это почему-то тронуло. Мог же он сказать, в самом деле: «Дайте позаниматься своими делами». Или даже: «Валите вы со своей литературой, которая сейчас никому не нужна…». А он, этот нагловатый верзила с марихуаной на кепке, попросил почитать стихи.

Я растерялся, прочел первое, что пришло на ум, по памяти.

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет.

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет…

Начал неуверенно, тихо, невзрачно; разошелся к строчкам:

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

И тогда же наткнулся на слишком выразительный и понимающий взгляд девочки, которая дала мне очки. Кирюшина у нее фамилия, кажется. Надо глянуть в журнале, как зовут.

– Это стихотворение называется «Нобелевская премия». Борис Пастернак написал его, когда отказался от заслуженной награды. Впрочем, его вынудили отказаться.

– А почему? – спросил чей-то охрипший голос. Я не сразу понял, что это был мальчик, которого называли тормозом и дебилом.

– Потому что писал правду о правде. Знаете ли, не каждому она понравится, вот и советскому правительству – не особо. Решили исключить поэта из Союза писателей…

– Но почему? – настаивал тот же низкий голос и какой-то особенный, умоляющий взгляд.

Оцепенение спало, и все снова захохотали, кидая упреки и оскорбления, потому что Тормозок в очередной раз ничего не понял. А я, не отрываясь, смотрел ему в глаза и думал, что он понял многим больше…

Когда прозвенел звонок, я почувствовал такую усталость и упадок сил, каких не знал даже после нескольких ночных переработок в редакции.

Voice 1

Привет. Это я, девочка, умеющая говорить. Какая-то странная формулировка, не так ли? Когда-нибудь я расскажу тебе больше… Чтобы начать доверять, нужно узнать собеседника лучше. Даже если это диктофон на твоем смартфоне. (Смеется). Если бы я могла, то написала бы книгу о красоте. В мире нет ничего по-настоящему уродливого. В каждом явлении можно обнаружить крупицу прекрасного. Даже самая противная гусеница, которую хочется растоптать, может превратиться в красивую яркую бабочку. Мораль: ты не должен решать за других, кому жить, а кому умирать. Никто из нас не рожден богом. И почему-то вспомнилась строчка, которую недавно процитировала Вероника. Это моя тетя и единственная подруга:

И надо ни единой долькой не отступаться от лица,

И быть живым, живым и только

Живым и только до конца…

Если бы я когда-нибудь смогла написать нечто подобное, превращая строптивые идеи в застенчивые фразы, сотканные из круглых букв… Впрочем, о чем я там говорила? О красоте? Так вот, любой человек красив от природы, уродливым его делают поступки. Сегодня опоздала на урок, потому что нашла котенка с израненными лапками и обрубленным хвостом. Ведь в камень нужно превратить сердце, чтобы так поступить…

Отнесла ветеринару, после школы заберу и пойду к Веронике. Родители убьют, если я принесу котенка домой. Начнется: может, у него блохи, может, он больной, а почему такой… страшный? Это убийственное слово. Разве не люди сделали его таким? Иногда даже не верится, что Вероника может быть маминой сестрой, настолько она другая. Она как я, у нас даже имена похожи: Вика-Ника. Из-за этого не люблю, когда меня называют Викторией, а так иногда делает папа и почему-то математичка. Та просто злобная и ненавидит меня. Вероника сказала, чтобы я не переживала по поводу учебы: наплевать, не самое главное в жизни. Жаль, что больше никто так не считает. Кстати, с тех пор как нас посадили с Тормозком, он мне помогает, в прошлый раз даже контрольную по математике подписал моим именем и специально изменил почерк. Тьфу ты, и почему я тоже называю его Тормозком? Он, конечно, странный и необщительный, но все-таки очень добрый.

А еще я сегодня встретила удивительного человека. С виду немного неуклюжий и даже смешной, но как только начнет говорить, сразу преображается. Это наш новый учитель, даже Тормозок его слушал; но я до сих пор не знаю, как зовут прекрасного человека, который не прочитал стихотворение, а… ударил им! Мне кажется, будто из меня душу вынули, помяли, изранили и вернули – вместе с болью. Жаль, что очень скоро он меня возненавидит, как ненавидят остальные учителя, как ненавидела Прасковья, хотя я обожаю литературу. Ты хочешь стать писателем? Нет, она просто переспросила и больше ничего не сказала, но выражение недоумения и легкой насмешки я запомнила очень хорошо. И этот звонкий смех одноклассников – хуже яда грозного часового анчара…

Нет, я не прошу, чтобы меня любили. Я прошу лишь, чтобы не ненавидели.

2

В нашем классе у всех есть прозвища. Например, Тормозком называют самого невзрачного парня, который постоянно пялится в окно. На самом деле Тормозок – это Егор Скворцов, но его настоящее имя почти никто не помнит. Наверное, Тормозок – главный изгой класса, над ним издеваются и смеются, а он вообще ни с кем не разговаривает.

Еще есть Вика Кирюшина – безумно красивая девочка, но невероятно глупая. Она никогда не сдает письменные работы, отказывается решать задачи на доске и даже не может читать вслух на уроках литературы. Директриса грозила ей отчислением из школы, но вот уже восьмой год подряд учителя скрепя сердце рисуют незаслуженные тройки. Не знаю, может, потому что она красивая? Я бы поделилась с ней умом, если бы она дала мне взамен щепотку красоты. В общем, Кирюшину называют Тупицей, но не унижают, как Тормозка. «Зато красотка», – все время добавляет Наркоша. Это, кстати, наш главный нарушитель дисциплины, его все побаиваются, потому что именно он становится зачинщиком любой травли. Не будешь уважать Серегу Громова – мало не покажется. Наркошей его назвали из-за кепки с изображением марихуаны, ну и синяки под глазами у него, конечно, страшные, как будто действительно что-то принимает. А меня назвали Страшилой, но я тоже не совсем изгой, ведь тот же Громов все время прибавляет: «Зато умная». Ни у меня, ни у Кирюшиной нет настоящих подруг, и я могла бы с ней подружиться, но это выглядело бы слишком странно: «О, смотрите, Страшила с Тупицей идут!» – непременно воскликнул бы Наркоша, поправляя любимую оранжевую кепку. Тогда бы мой ум проиграл ее красоте, ведь лучше быть красивой, чем…

С шестого класса я резко пошла в рост и переросла всех девчонок и мальчишек (176 см – это вообще нормально для девушки?), исхудала: как говорят, кожа да кости, вдоль туловища висели какие-то непомерно длинные руки-палки и ноги – худые и немножко кривые, страшные… Даже волосы мне достались замечательные: Кирюшина может заплетать длинные гладкие пряди в косы, а я расчесать свою непослушную шевелюру не могу. Ладно бы у меня были аккуратные кудри, но это какое-то птичье гнездо! Отрезала до плеч, а они все равно разлетаются в разные стороны. И цвет какой-то болотный – не русый, не каштановый, а болотный. Короче, полный ужас, лучше и не смотреть в зеркало – ночью так и вообще рискуешь испугаться до полусмерти. Поэтому я и не дружу с Кирюшиной – слишком симпатичное у нее личико, аж передергивает от такой несправедливости.

Зато учусь на одни пятерки, понимаю даже химию и геометрию (математичка называет нашу маленькую секту «избранными»). А не забивают меня только потому, что всем даю списывать, даже Наркоше. Да-да, я еще и отказывать не умею. Если бы хоть раз отказала, гнобили бы вместе с Тормозком. Нет уж, не выдержу, пусть лучше буду «страшилой, зато умной», чем в одной упряжке с этим странным парнем. Мне кажется, у него какое-то отклонение, может быть, аутизм или что-то вроде этого.

Однажды на уроке ИЗО я забыла подписать свой рисунок. Все знают, что я неплохо рисую и вообще мечтаю стать художником. Особенно люблю изображать животных – всяких осьминожек, дельфинчиков, морских котиков. У меня есть свой паблик во «Вконтакте», где я выкладываю нарисованные на графическом планшете иллюстрации и придумываю комиксы. Иногда рисую одноклассников, потому что они просят; может, меня уважают еще и за это? Кирюшина, кстати, тоже рисует неплохо, но этого никто не замечает, ведь все привыкли считать ее тупой. В общем, после урока биологии я вдохновилась и нарисовала всяких головоногих моллюсков, а на следующем уроке изочка показала мою работу всему классу:

– Очень даже недурно. Один минус – не подписано.

И я еще ничего не успела сообразить, а Тормозок, который в этой ситуации совсем не стормозил, подошел к учительнице и забрал рисунок себе.

– Ну надо же! Скворцов, я бы и не подумала, что ты художник! – даже с некоторым восхищением проговорила Маргарита, указка из рук выпала, казалось, она потеряла дар речи. А Тормозок, не сказав ни слова, уселся за последнюю парту рядом со своей новой соседкой Кирюшиной, и положил мой рисунок к себе в рюкзак! На уроке я промолчала: мне было почему-то неудобно; а на перемене подошла к этому ненормальному аутисту, который опять смотрел в окно, слушал музыку и вообще был на своей волне.

– Эй, Скворцов, что за дела? – я достаточно грубо вытащила из его ушей наушники. Он невинно захлопал длинными густыми ресницами (вот зачем мальчику такие?)

– Это был мой рисунок! Почему ты его присвоил? – во мне все кипело от негодования.

Тормозок порылся в рюкзаке и молча протянул мне уже изрядно помятый альбомный лист.

– На фиг ты это сделал? – повторила вопрос я.

– Просто… Красиво, – тихо ответил он, надел наушники и отвернулся. Ну больной человек! Наркоша подошел к изочке и сказал, что это вообще-то не Тормозок нарисовал, а Страшила. Это был первый и, наверное, последний раз за восемь лет совместной учебы, когда я разговаривала с аутистом Скворцовым.

Если честно, мне больше нравится виртуальное общение: никто не разглядывает твое уродливое лицо с пренебрежением. Никто не называет Страшилой, ведь я не выкладываю свои фотки. Зато незнакомцы из других городов и даже стран подписываются на мою страничку, потому что им нравятся мои комиксы.

Совсем недавно я познакомилась с очень умным и добрым мальчиком. Он сам добавился ко мне в друзья и написал, что обожает мои рисунки. Так и написал: обожаю. Я не знаю, как его зовут и как он выглядит (не спрашиваю, чтобы самой не показывать свою страшную физиономию), но знаю, что ему 15, он живет в моем городе и занимается фотографией. Фотографирует пейзажи – и у него это так круто получается! Умеет словить самые волнующие моменты, которые даже не замечаешь в постоянной спешке. В последнее время сплю по четыре часа: с десяти вечера до трех ночи переписываюсь с Octopusом Sapiensом.

Сандра 00:41

Почему ты считаешь осьминогов самыми разумными существами?

Octopus 00:42

А разве ты не знала, что они способны к обучению?

Сандра 00:43

Да, это удивительно…

Octopus 00:45

Знаешь, о чем я мечтаю? Хочу устроить фотосъемку в океане и запечатлеть этот прекрасный подводный мир… Увидеть, как защищаются от врагов осьминоги, выпуская чернильные облака… как меняется их окраска, когда они счастливы и когда несчастны.

Сандра 00:46

Ты говоришь так, как будто они могут чувствовать… как люди.

Octopus 00:47

Саш, у них три сердца, понимаешь? Это все не просто так. Может, они чувствуют побольше нашего… А люди… у них ведь и одно сердце может быть каменным.

Сандра 00:49

Знаешь, ты так пишешь… Никто из моих одноклассников так не общается. Как будто ты из другого века.

Octopus 00:50

Хочешь, чтобы я писал: «здаров, ну че, как оно?»

Сандра 00:51

Вот уж нет! Люблю твою оригинальность!

Octopus 00:52

А я люблю красивых людей. Как ты.

Сандра 00:55

Знаешь… Я совсем не красивая…

Octopus 00:56

Ты ошибаешься. Не могут некрасивые люди так рисовать.

Сандра 00:58

Хм… Не согласна. Есть люди некрасивые, но талантливые.

Octopus 01:00

И я не согласен. Талант – это и есть красота.

Так и не смогла уснуть. Все заходила и перечитывала это сообщение. Потом спала на уроках, проснулась только на литературе. Кстати, Прасковья рожает четвертого (наверное, искала способ отдохнуть от нашего супер-класса), и к нам пришел новый учитель. Мне он сначала не понравился: сразу видно, что в школе ему не место, неловкий какой-то, даже накричать не может. Но между тем пытается казаться строгим. Заметно, что он старается разглядеть в каждом из нас что-то человеческое, а мы не такие: наглые, невоспитанные, озлобленные. Наркоша может послать учителя матом, Тормозок – слушать музыку прямо на уроке, Кирюшина – рисовать на парте… А ЕЛ (Евгений Леонидович, но буду сокращать, кликуху мы ему пока не придумали) затеял с нами беседу о красоте.

– Да че тут рассуждать! – отмахнулся Громов. – У нас в классе есть Страшила, но она умная, круто рисует и всегда даст списать. А еще есть Тупица, но она красотка, только пользы от этого никакой.

ЕЛ даже побледнел, и я невольно подумала: вот сейчас сорвется, но вместо этого он заговорил на удивление тихо и мягко.

– Нельзя судить о человеке по внешнему виду. Личность глубже и выше оболочки, – и он прочитал нам по памяти стихотворение Заболоцкого «Некрасивая девочка». Читает, конечно, потрясающе. В это время у нас все замолкают, наверное, каждого трогает его чтение…

– Вы знаете, в юности я считал себя некрасивым, из-за этого замкнулся и стал обходить друзей стороной. Мне казалось, что все они смотрят на меня оценивающе, обзывают очкариком и смеются за спиной. Представляете, как я себя ненавидел, когда мои сверстники начали встречаться с девушками, а на меня никто не обращал внимания? – ЕЛ обвел нас пронизывающим взглядом, а мы опять засмеялись. – И тогда один человек рассказал мне голландскую легенду. Люди, которым не нравилось свое лицо, могли приехать в город Еекло и попросить пекаря выпечь новую голову. Прежнюю отрезали и прикладывали на ее место кочан капусты, чтобы не вытекла кровь, – после этого рассказа выпрямился даже Тормозок, а Геля – еще одна отличница и страшная зануда, тряхнув незабранными белыми волосами, спросила:

– Это что-то типа пластической операции?

Естественно, все захохотали и долго не могли успокоиться.

– Ты права. Я даже думал: не исправить ли мне нос? А может, носить линзы вместо очков? А потом понял: так быть не должно. Я красив, как красив каждый из вас, и наша цель – открыть в себе эту красоту.

Нет, он реально не очень красивый. Какой-то щуплый, неказистый, с огромной головой, такими же непослушными волосами, как у меня. И нос у него странный – длинный и узкий, очки постоянно съезжают (лучше бы купил линзы). Но когда ЕЛ читает стихи, он кажется мне самым прекрасным человеком на земле.

Voice 2

Нет, это стихотворение ни в коем случае нельзя забывать. Поэтому я его записываю на перемене здесь, в школьном туалете. Плевать, если услышат.

…И пусть черты ее нехороши

И нечем ей прельстить воображенье, –

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом ее движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

Интересно, Вероника знает?..

3

Это первое домашнее задание по литературе, которое я сдаю. Если честно, вы мне сразу понравились: ничего не требуете, не поучаете, а между тем вас хочется слушать. У меня к вам единственная просьба: не пытайтесь найти автора этого сочинения, почерк изменен, двойка за несданную работу совсем не пугает. Просто хочу остаться инкогнито и иногда с вами беседовать. Так о чем же речь? О красоте? Вы говорили о людях, которые ездили в голландский город за новым лицом. Хотелось бы мне что-то изменить? Да, меня далеко не все устраивает в своей внешности. Покажите мне человека, которого устраивает? Но новое лицо – это все-таки бред; однажды найдется человек, который назовет тебя красивым. Ты посмотришься в зеркало и улыбнешься отражению, потому что ежедневная внутренняя работа должна принести плоды. Тот человек, которого лепит каждый из нас, вырвется наружу, и все сразу же станет понятно. Ни одна морщинка не скроет даже самые мелкие недостатки, зато каждая черта – подчеркнет достоинства. Знаете, какого человека я вижу красивым? Того, кто занимается любимым делом. Нет никого красивее человека, который не боится быть самим собой. Именно поэтому само название стихотворения Заболоцкого кажется мне спорным. «Некрасивая девочка?» Хм, таких не бывает. Бывают те, кто еще не успел полюбить себя и найти свое место в жизни. Метафора «младенческая грация души» мне очень даже понравилась; счастливым я считаю того, кто принимает своего внутреннего ребенка, даже если общество хочет его затоптать. Да, красота – понятие относительное, она спасет мир, только когда станет абсолютной. Абсолютная красота – это естественность.

Спасибо, что прочитали. Может, еще что-нибудь напишу. Пожалуйста, никому не показывайте эту работу и просто оставьте у себя. Не знаю почему, но вы вызываете доверие.

Вот такое сочинение я прочитал после нескольких абсолютно одинаковых размышлений, списанных с первого попавшегося сайта. Да, я просил об искренности, но не все меня услышали; в эпоху умных часов и микронаушников сложно сосредоточиться и начать мыслить. Когда я думаю о том, что поколение Z давно одержало победу над нашей, учительской, наивностью, мне хочется бежать из школы. Что я могу сделать с детьми, которые не хотят мыслить, считают это постыдным, зато успешно занимаются копирайтингом? Могу давить двойками, но это не лучший выход, да и зачем, поможет ли это пробудить их совесть? Едва ли. Найдут другие лазейки, и я один останусь виноватым. Не представляю, как должен себя вести, но чтение списанных с интернета работ вызывает тошноту, мне не по себе, я иду на кухню, чтобы налить воды, и ощущаю, как подрагивают пальцы. Похоже, плохо одному мне, ученики об этом даже не догадываются. Я ведь не просил писать образцовый анализ стихотворения Заболоцкого с определением стихотворного размера, способа рифмовки и прочего; я всего лишь попросил подумать: какого человека вы, дорогие мои восьмиклассники, считаете красивым. Вы, а не Петя из интернета и не составитель сборника с готовыми домашними заданиями. И вот почти написал заявление на увольнение, как вдруг прочел нечто совершенно замечательное – искреннее, как и хотел, сильное, глубокое.

«Счастливым я считаю того, кто принимает своего внутреннего ребёнка, даже если общество хочет его затоптать». Да, эта строчка бросила меня в дрожь. Откуда такие мысли в голове пятнадцатилетнего человечка? Что он уже успел пережить и что – понять? И я сам весь как-то съежился, стал невесомым – вот-вот и исчезну; может быть, пора уступать место…

…Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,

у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.

Спасибо Бродскому за строки, которые я побоялся бы сложить сам (да и не смог бы).

Но между тем мой ученик не пытался продемонстрировать свой интеллект – он решил остаться инкогнито, да и меня вроде бы уважает. Значит, хотел быть услышанным тем, кто поймет. Я тебя понял, прекрасный, но мне все-таки хочется узнать твое имя. Пытаюсь вычислить, отмечая тех, кто не сдал. Громов (надо к нему присмотреться, может быть, его поведение – это маска), Белякова (какая-то незаметная девочка, не могу даже вспомнить ее лицо), Антипов (безумно влюблен в Громова и перед ним раболепствует. Не думаю, что у него есть свое мнение), Скворцов (мальчик, которого учителя считают аутистом. Странный. Иногда смотрит в окно, слушает музыку и ничего не записывает, а иногда задает мне какие-то односложные вопросы), Павлюк (отпадает, он сказал, что не успел написать работу и принесет позже), Кирюшина… Вика (может быть, все-таки она?).

С этой девчонкой очень странная ситуация. Учителя жалуются, что она ничего не делает на уроках, а когда ее спрашивают, даже не отвечает, к доске выходить отказывается. В дневнике не осталось свободного места для записи домашних заданий – от красного цвета и восклицательных знаков рябит в глазах. Вика из очень интеллигентной семьи, отец работает кем-то в департаменте образования, а у мамы – собственный салон красоты. Говорят, что только поэтому директор все время идет им на уступки и не отчисляет нерадивую ученицу. Но я не вижу в этих внимательных и печальных глазах ни тени наглости, не нахожу в ней сходства с бунтовщицей, не принимающей школьные правила, а просто… она мне нравится, и я хочу помочь ей раскрыться. Не из-за того, что она дала мне свои очки. Эта девочка опоздала на урок, потому что кто-то нуждался в ее помощи. Вика вполне могла бы написать такое сочинение: «… это первое домашнее задание по литературе, которое я сдаю». Да, определенно, это она, я почему-то больше не сомневаюсь. Но что делать теперь? Виктория попросила оставить работу себе и никак не оценивать.

Налил кофе и решил ничего не предпринимать. Она же обещала написать что-нибудь еще. Подумал, что надо подготовиться к завтрашнему уроку и первому родительскому собранию. Встреча с родителями приводит меня в ужас хотя бы потому, что я не успеваю заполнять электронный журнал (надо исправляться) и все еще не познакомился с новой учительницей русского языка, на которую уже получил много жалоб: несовременная, советской закалки, угрожает детям ремнем, задает слишком много упражнений, проводит слишком много диктантов, ставит слишком много двоек и т. д. и т. п. Раньше оба предмета вела Прасковья Ивановна, но я взялся только за литературу, это моя непосредственная специализация.

В общем, лучше сначала набросать план урока, а изучаем мы гоголевского «Ревизора». Как же мне выглядеть современным и в то же время сохранить дистанцию? Сейчас все любят составлять профили литературных героев в социальных сетях. Но Гоголь же написал «Замечания для господ актеров», ученики их прочитают и выполнят задание с блеском, а пьеса так и останется непонятой… А пусть попробуют создать виртуальную страничку Тряпичкина, тогда точно придется читать до конца, чтобы узнать, кто это такой. Задание получается непростое, ведь Тряпичкин – это внесценический персонаж, кто же знает, как он там выглядел и о чем думал. А все же вот этот адрес, куда посылает письмо Хлестаков: «Санкт-Петербург, Почтамтская улица, дом под нумером девяносто седьмым…» – это ведь адрес самого Гоголя! Вот и выходит такая штука, что Иван Васильевич и Николай Васильевич (оба литераторы) – братья-близнецы.

Voice 3

Я спросила у Вероники, знает ли она стихотворение Заболоцкого. Разумеется, в школе моя прекрасная тетя считала себя прототипом «некрасивой девочки». Поверить не могу!

На родительское собрание снова пойдет она, потому что мама и папа работают. Почему их совершенно не волнует моя провальная учеба в этой школе, похожей на тюрьму? Евгений Леонидович – так зовут моего литератора. Сегодня мы столкнулись в одной маршрутке, потому что у Вероники не получилось меня отвезти. Я постараюсь воспроизвести этот диалог по памяти, мне очень хочется его записать. Когда я стану писателем, обязательно включу наш разговор в какую-нибудь главу.

– Здравствуйте, – я покраснела, потому что встреча произошла слишком неожиданно.

– Здравствуй, Вика, – он улыбнулся и отложил «Ревизора». Надо же, мы все читаем впервые, а учителя перечитывают несколько раз, потому что одного недостаточно.

– Извините, что я так учусь. Вам, наверное, из-за меня достается. Прасковья Ивановна говорила, что всегда краснеет, когда директор упоминает мое имя, – мне просто хотелось начать разговор.

– Все в твоих руках, – как-то загадочно подмигнул мой учитель. – Знаешь, что однажды сказал Томас Эдисон? «Гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота».

– Хорошо так говорить, когда ты родился гением, – пробурчала я.

– Родился гением? Милая Виктория, так ведь его выгнали из школы, потому что он почти не умел читать и писать!

Я невольно вздрогнула. Маршрутка остановилась у школы.

– Вообще-то я живу близко и чаще всего хожу пешком, но сегодня был рад с тобой побеседовать, – он поправил новые очки, которые опять слезли на самый кончик носа, и стремительной походкой направился к входу.

– Почему вы не купите линзы? – зачем-то крикнула ему вдогонку.

– Мне в них неудобно, – отозвался мой Евгений Леонидович, махнув рукой.

На уроке математики я незаметно толкнула Скворцова вбок.

– Егор, ты знаешь, кто такой Томас Эдисон?

– Гений, – отрешенно отозвался тот.

– Это понятно. Но ведь он стал гением не только из-за лампочки.

– Он изобрел много чего. – Тормозок вдруг повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. У меня даже мурашки побежали по коже: этот мальчик совсем не выглядел тупым. – Например, фонограф. Знаешь, его использовали для записи звука. – и он опять принялся решать самостоятельную за меня.

– Скворцов, я больше никогда не буду называть тебя Тормозком, – сказала ему это на перемене, потому что он самый добрый человек на земле.

– Я тоже не считаю тебя Тупицей, – улыбнулся Тормо… тьфу ты!.. Егор.

Сегодня я была ему благодарна. Не за самостоятельную (я не просила его помогать, но он по собственной воле спасает меня от ругани математички), а за фонограф. Да, я была благодарна Скворцову больше, чем Эдисону, который этот фонограф изобрел. Кстати, что, если гений когда-то чувствовал себя таким же одиноким и выброшенным из жизни, как я?..

Получилась длинная запись, надо скинуть ее на компьютер.

4

Личный блог Кота Шредингера

Спасибо всем, кто на меня подписался и кому интересно читать истории о моей жизни. Многих интересует, почему у меня такой никнейм. Хм… сейчас постараюсь объяснить. Был когда-то такой физик Шредингер, который придумал кота и посадил его в коробку (тоже придуманную). В этой коробке есть еще какое-то радиоактивное вещество, оно может отравить кота, а может не отравить. Короче, как повезет, все зависит от распада каких-то атомов. Суть в том, что пока мы не заглянем в коробку, не узнаем, живой этот кот или мертвый. А я по жизни себя чувствую запертым в коробке, как будто какой-то идиот ставит надо мной свои дурацкие эксперименты. Вот так и существую как бы между двумя состояниями: жизнью и смертью, а вырваться не могу, пока слабоумный экспериментатор не откроет коробку. Надеюсь, вам стало понятнее, почему у меня такой странный ник.

А теперь продолжу рассказывать о себе, братаны! (если хотите, можете отписаться, ничего веселого здесь не будет). Если хоть несколько человек дочитает до конца, отпишитесь в комментариях. Я сейчас в таком состоянии, что мне нужен чей-то дружеский совет.

В общем, кто на меня подписан, уже знает, что я живу с матерью без отца, и время от времени у меня меняются отчимы. Мне было десять, когда отец покончил с собой. У него не было какой-то особой профессии, он играл в местной рок-группе и зарабатывал на концертах в ночных клубах.

Гитару он любил больше всего на планете, и я считал его музыкантом-виртуозом, гением, который снизошел до того, чтобы обучить сына основам. Никаких рок-групп, сын. Ты должен стать великим музыкантом. Ты меня понимаешь? Великим. Ты будешь давать сольные концерты, тобой будут восхищаться и просить автограф, а диски с твоей музыкой раскупят, как горячие пирожки. Я слушал и понимал, что отец говорит не о моем будущем; он мечтает о несбыточном, грезит вслух о той жизни, которую не сумел прожить сам. Надо сказать, я полюбил гитару всем сердцем и уже к семи годам мог играть непростые мелодии, научился читать табулатуру с таким вниманием, с каким не умел читать книги. Мать ревновала отца к гитаре, а может быть, немного и ко мне. Иногда она ложилась на пол, обнимая его колени, и умоляла не уходить на очередное выступление.

– Я должен. Это приносит нам деньги, – подыскивал жалкое оправдание отец, потому что на самом деле его музыка приносила нам гроши и мы выживали благодаря маминым стараниям в юридической фирме.

А потом мое первое выступление в концертном зале музыкальной школы… так и не состоялось. Отец покончил с собой из-за болезни де Кервена. Да, я навсегда запомню эту дурацкую фамилию. В общем, человек не может даже удерживать предметы, потому что воспаляются кисти, а руки постепенно перестают функционировать. Врач сказал отцу, что гитару придется оставить, а он этого не вынес, музыка была для него важнее семьи. Мы его не простили. Я его никогда не прощу. Мать уничтожила гитару – она ее разбила. Я понимаю, почему она не хочет, чтобы я продолжал играть. Она запретила общаться с преподавателем. Она запретила даже близко подходить к инструменту.

Знаете, за что я больше всего себя ненавижу? За то, что до сих пор хочу играть. За то, что в голове я часто слышу мелодии, которые мог бы сыграть. Они приходят непрошеными гостями, даже на школьных уроках, и я записываю возможные аккорды на полях. И я черчу линии, а на них – нотные знаки. У меня нет гитары, но по ночам я надеваю наушники и играю на телефоне. Знаете, есть такое приложение «Виртуальная гитара»? Нельзя, чтобы кто-нибудь догадался, почему я так мало сплю и хожу с вечно уставшей и недовольной физиономией.

Ну как, братаны, еще не устали? Нет?! А я устал. Устал все время притворяться неизвестно кем. Теперь о последних событиях. Мать опять привела в дом какого-то огромного и неуклюжего мужика. Мне он сразу не понравился и вообще показался подозрительным. Она все время пыталась найти кого-нибудь не похожего на мужа и находила… худших. В любом случае прежние хотя бы не пытались изображать отцов, а этот сразу же возомнил себя воспитателем.

– Ну что, (мое имя), выйдем? Поговорим, как мужчина с мужчиной? – оскалился, голова – как баскетбольный мяч, брошенный мимо корзины.

Я вышел – тупо из желания подышать свежим воздухом. Он предложил мне сигареты.

– Ты же куришь?

Я кивнул, хотя курил раза четыре в жизни, и ни разу не понравилось. Но в школе я кручусь в такой вот компании.

Ладно, покурил с ним, большую часть разговора продержав сигарету в руках. Она обжигала подушечки пальцев.

– Ты как учишься? – зачем-то поинтересовался он.

– Тройки-двойки, – я отмахнулся.

– Не нравится в школе?

– Да не, норм, – я не хотел смотреть на это огромное лицо с маленькими любопытными глазами.

– Я тоже хреново учился, а зарабатываю больше, чем наш отличник-медалист, – похвастался он и похлопал меня по спине с такой силой, что я даже подавился.

– Надолго вы… с моей мамой? – почему-то захотелось спросить мне.

– Ха! – он заржал, и мне стало так неприятно, что захотелось его ударить. – А ты мне нравишься. Хочешь, буду с вами навсегда?

Боже упаси!

А потом у меня сильно закружилась голова, я почувствовал тошноту, во рту был неприятный привкус. Сигарета, которую я наполовину выкурил, оказалась очень странной. Сейчас я уверен, что это наркотик, травка… Не помню, как добрался до комнаты. Утром я обнаружил в кармане толстовки «жвачки» в блестящей упаковке. Как вы понимаете, это не жвачки, а снюс.

Отпишитесь в комментах, как бы вы поступили на моем месте. Матери говорить не вариант – не поверит, и так думает, что я отпугиваю всех ее мужиков. Выбросить?.. Не знаю, смогу ли. Если бы я дал это друзьям, сразу заработал бы дешевый авторитет. Но ведь я и хочу таким казаться. Проблем меньше и жить проще. А может, если я буду это употреблять, то мне самому станет легче? Может, кот Шредингера тогда все-таки останется в живых?

Или ударить этого наркодилера по его похожему на жирный кусок сала лицу?

Комментарии

Mary329_Kim

Я бы на твоем месте обратилась в полицию. Если ты ничего не сделаешь, будет хуже только тебе.

Leonardo_Dai_Vinchik

Чувак, может, поделишься, а? Я тебе заплачу. Ваще не понимаю, че ты паришься.

Krot-bankrot

Это круто. Сначала тебе плохо – может даже вырвать, но потом втягиваешься. Родаки ничего не заподозрят, табаком-то не пахнет. Училки тоже не в курсах. Если тебе так хреново… это выход.

Talinda2009

Выброси и никого не слушай. У нас в классе один мальчик умер из-за этой штуки.

Leonardo_Dai_Vinchik

Чувак, открой личку, пообщаемся!

Jerry-cherry

Капец, как тебя жалко… И отец твой, извини, слабак. Но на гитаре все равно играй. Музыка лучше всех наркотиков.

Krot-bankrot

Отпишись, когда будешь под кайфом.

***

Иван Тряпичкин

Статус: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива».

Родной город: Санкт-Петербург.

Главное в жизни: совершенствование мира.

Интересы: театр, литература, хороший алкоголь, сумасшедшие люди, мемы…

Обо мне: Иван Тряпичкин – мой сценический псевдоним. Знаете, чего я боюсь больше всего на свете? Быть похороненным заживо.

Друзья: Саша Пушкин, Вася Жуковский, Николай Император…

***

Ваня Тряпичкин

Статус: «Гусь свинье не товарищ».

Семейное положение: не женат

Мировоззрение: буддизм

Отношение к алкоголю: компромиссное.

Главное в людях: доброта и честность.

Любимые цитаты: «С кем поведешься, от того и наберешься».

О себе: Хлестаков мне друг, но истина дороже…

Запись на стене:

Иван Хлестаков

Ну чего, сегодня собираемся у тебя в Питере?

***

Иван Васильевич

Статус: я не тот, который меняет профессию!

Семейное положение: влюблен.

Главное в жизни: карьера и деньги.

Вдохновляют: истории успешных людей.

Любимые книги: «Юлий Милославский» (автор – мой друг Хлестаков)

Любимые цитаты: «Чему смеетесь? Над собой смеетесь!»

О себе:

Люблю писать письма.

Люблю пейзажи дер. Подкатиловка.

Живу в Питере.

Иногда мне кажется, что все мы персонажи чьей-то истории…

Состоит в группах:

«Бумажные письма», «Типичный писатель», «Я люблю русский язык».

***

Родительские собрания напоминают игру в пинг-понг. У меня это всегда плохо получалось, не вышло и сейчас: слишком слабыми оказывались все контраргументы и не выдерживали натиск неконтролируемой ярости со стороны противника.

– Это что за издевательство такое? Каждый день какая-нибудь контрольная! Вчера, например, была самостоятельная по алгебре, лабораторная по физике, диктант по русскому и ваше дурацкое задание с составлением страницы героя в соцсетях! Дети задыхаются в школе!

– Скажите, школьную форму когда-нибудь отменят? Моя Полина слишком быстро растет! У меня нет денег постоянно покупать новые костюмы!

– Евгений Леонидович, может, вы и русский возьмете? Детям не нравится эта пенсионерка! Она совсем отстала от жизни.

– Почему биологичка всех давит двойками? Это что, самый важный предмет в школе?

– Может, не надо никаких страничек в социальных сетях, а? Дети и так оттуда не вылезают. Пусть учатся писать традиционные сочинения!

– Отсадите Сашу от Громова! Этот мальчик плохо на него влияет!

– Кстати, когда отчислят Громова? Он же ненормальный!

– А мой на Скворцова жалуется… Говорит, всем мешает учиться.

И я просто пытаюсь остановить этот поток и вставить хоть какие-то реплики, но выгляжу очень жалко.

– Да, я поговорю с учителями по поводу контрольных; нет, школьную форму не отменят; русский я не возьму, у меня литературное образование; биологию никто из детей не учит, учительница очень расстроена; просто хотел придумать креативное задание и детям, вообще-то, было интересно; Сашу от Громова я отсадить пытался, но Саша сам отказывается; Громов ничего плохого не сделал, чтобы его отчислять; Скворцов никому не мешает, его вообще не слышно и не видно…

На лбу выступила испарина, и мне хотелось поскорее все закончить, но я изо всех сил старался говорить вежливо. Наконец, когда я уже со всеми попрощался, дверь скрипнула – на пороге показалась девушка в желтой куртке с яркими малиновыми волосами, забранными в хвост (где-то я ее уже видел?).

– Простите, пожалуйста! Я бы хотела всех вас пригласить в цирк. Давно наш класс никуда не выбирался, – и она начала рассказывать о новом представлении, родители одобрительно закивали, и все пришли к единогласному мнению сходить в цирк на следующих выходных.

С детства не люблю клоунов и фокусников, первые слишком неискренни, вторые – плуты и обманщики. И у меня всегда болело сердце за животных, которые не были рождены для дрессировки и издевательств. Но мое мнение никто не услышал, и я должен был идти с классом как их руководитель.

В конце концов, все ушли, кроме опоздавшей девушки. Она была такой маленькой и выглядела такой хрупкой, что я легко перепутал бы ее со старшеклассницей. Когда незнакомка протянула мне руку, я понял, что из-за нее-то и свалился в грязь возле школы в свой первый рабочий день.

– Вероника, тетя Вики Кирюшиной, – представилась она.

Я пожал ее руку, все время опасаясь, что та вот-вот хрустнет и сломается.

– Очень приятно. Мы с вами однажды встречались. Вы одолжили мне влажные салфетки, – я невольно улыбнулся: веселый был денек. Но собеседница залилась краской, она почувствовала себя неудобно.

– Боже! Простите меня, пожалуйста! Я так торопилась! Эти бесконечные репетиции! – девушка выглядела растерянной, как будто собиралась что-то сказать, но напрочь забыла.

– Вы актриса?

– Я воздушная гимнастка, поэтому и пригласила всех в цирк.

– Надо же! – ни разу не сталкивался лицом к лицу с гимнастками. Они всегда были где-то вне зоны досягаемости: люди, научившиеся летать.

– Вы меня простите?

– Разумеется.

Интересно, сколько ей лет? Эти малиновые волосы делают ее похожей на подростка.

– Евгений Леонидович, будьте терпимее к Вике, она не грубиянка и не наглая девчонка, как называла ее Прасковья Ивановна. – казалось, Вероника была очень обеспокоена и говорила вполне серьезно, ничего не требуя, а лишь прося немного внимания…

– Я не считаю ее ни грубой, ни наглой. Меня беспокоит ее успеваемость, но я обещаю ей помочь.

Гимнастка с благодарностью улыбнулась.

– Теперь я понимаю, почему вы так понравились моей племяннице. Ничего, что я буду посещать собрания вместо ее родителей? Они все время заняты.

Я кивнул, хотя это было немного странно: родители вообще не интересуются собственной дочерью?

– Я должна вам кое-что рассказать о ней, но чуть позже, я обещала, что не сделаю этого прямо сейчас.

Когда Вероника ушла, я остался в состоянии легкого замешательства: что это за девочка-загадка – Вика Кирюшина, которая дала мне очки в мой первый рабочий день?

В последнее время даже во сне я видел своих загадочных, непонятных, сложных учеников из 8 «А» и все пытался им помочь, даже не будучи уверенным, что они нуждаются в моей помощи.

***

Опять проверяю сочинения; как всегда, не обошлось без «перлов». Списанных работ чуть-чуть поменьше, все-таки я отругал своих двоечников в прошлый раз. Задание было непростое: выбрать любого персонажа из гоголевского «Ревизора» и составить его характеристику. Главный вопрос, который я поставил перед своими учениками: почему появляются такие люди, как…?

Вот что пишет Паша Антипов:

Я выбираю Ляпкина-Тяпкина, потому что восхищаюсь этим человеком. Он очень позитивный и каждый день проживает так, как будто последний. Со всеми вопросами справляется очень быстро. Да и как может разобраться с некоторыми делами простой смертный, если даже сам Соломон не разберет, кто прав, а кто виноват? Еще мне понравилось, что он берет взятки борзыми щенками. Представляете, скольких собак спас этот великодушный человек? Я считаю, что нужно помогать бездомным животным, и я рад, что Ляпкин-Тяпкин разделяет мою точку зрения.

…Я даже не знаю, какую оценку поставить за такую работу. Двойку, но рядом написать, что тоже люблю животных? Вот и оценивай сочинения по литературе: никакие критерии тут не помогут, а учитель все равно должен быть объективным.

Листаю ученические тетради и невольно ловлю себя на мысли, что мечтаю поскорее найти работу своего инкогнито.

Вернулся с чашечкой кофе и принялся читать сочинение, написанное на клетчатом листочке черной ручкой:

Ну что ж, вы ждали? Не очень? А вот мне очень хотелось с вами пообщаться (я все так же прошу не искать автора и предпочитаю оставаться анонимом).

Сегодня я хочу поговорить о городничем, который, собственно, и управляет этим маленьким провинциальным городом с загадочным названием N.

Гоголь характеризует героя следующим образом: «уже постаревший на службе и очень неглупый по-своему человек». Ключевое слово здесь, на мой взгляд, «неглупый», причем в этом городе он такой единственный (Ляпкин-Тяпкин, Хлопов, почтмейстер, Бобчинский-Добчинский – все они малообразованные и инфантильные люди, ведомые своим лидером).

А городничий умен хотя бы потому, что сумел завоевать авторитет и повести за собой других людей. Значит, был в нем потенциал, который, к сожалению, остался нераскрытым. Власть же зачастую меняет людей, заостряя черты, которые прежде были едва намечены. Иногда человек меняется до неузнаваемости, он чувствует превосходство над нижестоящими по чину, и это превосходство его опьяняет.

Сквозник-Дмухановский считает, что достоин лучшей жизни, он не хочет быть просто предводителем стада отборных глупцов. Петербург видится ему и его семье «землей обетованной». И Марья Антоновна, дочь городничего, тоже не сможет жить по-другому, потому что ее так воспитали. У девушки высокий уровень притязаний, она амбициозна, знает себе цену, а преувеличенное чувство собственного достоинства лишило ее искренности. Никто не мог привить Марье какие-либо нравственные убеждения, и потому она воспитает таких же детей и те, в свою очередь, продолжат род, чтобы все повторить. Весьма печальная картина, но в этом нет вины Марьи Антоновны, она не знает, что такое добродушие, любовь, сострадание. А городничий, похоже, когда-то знал, но предпочел позабыть. Чтобы добиться успеха, нужно отрезать от себя целый кусок… все то, что мы называем «человеческим», что отличает нас от животных.

Городничий все понимает и делает личный выбор, причина такого характера – жажда власти и уважения. Такие люди ищут общественного одобрения, хотя само общество не представляет для них никакой ценности. Важны только они сами, остальные – всего лишь пешки.

Знаете, в нашем классе тоже есть негласный лидер – Сережа Громов. Почему он смог собрать вокруг себя группу полувлюбленных мальчишек, которые с готовностью выполняют любое его поручение? Просто они его боятся, потому что сейчас он кажется сильным. Но стоит только проявить слабость – и «друзья» сбегут, как крысы с тонущего корабля. Я наблюдаю за ним и вижу, что он совсем неглуп, просто пытается завоевать авторитет неправильным способом, но это его выбор. И если никто вовремя не протянет руку помощи, появится еще один «городничий».

Впрочем, пока есть Хлоповы и Земляники, будут и городничие, а немая сцена – это лишь фон, декорация, сцена-пустышка. Пройдет много времени, прежде чем совесть действительно пробудится.

Что-то я сегодня слишком много болтаю. Просто школа всегда представлялась мне глупой, ненужной системой, а все занятия вызывали скуку, но вы не похожи на других учителей. Спасибо!

Да… Я даже несколько раз перечитал это сочинение. Начал сомневаться, что подобные рассуждения могли прийти в голову девушке, пусть и такой талантливой, как Вика Кирюшина. Может быть, это все-таки Громов? Тогда передо мной не просто сочинение, а клич о помощи:

«…и если никто вовремя не протянет руку…»

С полчаса стучал пальцами по столу – понял, что начинаю переживать за этого ребенка. Почти уверен, что это сам Громов, просто он прячется под маской невоспитанного хулигана, срывающего учителям уроки. Может, таким образом пытается обратить на себя внимание? И если я единственный из учителей вызываю у него доверие, значит, должен среагировать, пока не будет слишком поздно? Но что может сделать одиночка-взрослый для тридцати детей, страдающих от своих комплексов и психологических травм?

Что же это за работа такая! Опять всю ночь не сомкнул глаз.

5

Сандра 00:21

Послушай, если бы ангел, обняв твои плечи, шепнул тебе единственное слово, каким бы оно было? Смотри, что пишет Владимир Набоков: «Я наполнился им (словом); тонким узлом билось оно в виску, влагой дрожало на ресницах, сладким холодом веяло сквозь волосы, божественным жаром обдавало сердце». А потом рассказчик позабыл, что это было за слово. А мне кажется, Набоков сделал это специально. Потому что у каждого человека свое слово. Каким было бы твое?

Octopus 00:30

Я думаю, Набоков отталкивался от библейской фразы: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Ангел коснулся рассказчика крылом и наделил его Даром. Потом он испытывает нечто подобное вдохновению. Одна идея порождает другую, пока из них, как из пазлов, не складывается текст. С того слова, которое услышал рассказчик, и начинается настоящее творчество.

Сандра 00:32

Ух ты! Я даже не знала, что ты тоже читал этот рассказ! Наш учитель сказал, что опять отступил от программы…

Octopus 00:33

Уверен, что у вас прекрасный учитель. А какое слово выбрала бы ты?

Сандра 00:35

Хм… Может быть, душа? Ведь любое чувство и даже мимолетное ощущение доступно нам только потому, что у нас есть душа…

Octopus 00:36

Кроме того, душа – это залог бессмертия.

Сандра 00:38

Согласна! А бессмертие останавливает движение смерти и существует вопреки…

Octopus 00:39

И движение жизни тоже…

Сандра 00:40

Да… И все-таки ты не ответил на мой вопрос. Каким было бы твое слово?

Octopus 00:41

Душа человека имеет имя. Мое слово – Саша.

Сандра 00:42

Мое имя?

Octopus 00:45

Саша. Кажется, что время замедляется, остается только вечность. Тишина наполняется биением сердца. Такой псевдоним придумала себе красота.

Сандра 00:47

Ты рожден быть поэтом. Спасибо…

Octopus 00:48

Нет, всего лишь фотографом. За правду благодарить необязательно.

А мне все время кажется, что таких умных людей, как Octopus Sapiens, не существует на земле. Я даже не знаю его имени и почему-то боюсь спрашивать. Вдруг он вслед за этим попросит прислать фотографию? Или предложит встретиться? И тогда он узнает, что я всего-навсего Страшила, и больше никогда не захочет со мной общаться. Но неужели Octopus может так поступить?

Нет, конечно, не может. Просто я боюсь его потерять.

Сегодня на классном часе ЕЛ сказал, что мы будем готовиться к литературной гостиной. Это что-то вроде спектакля с музыкой и стихами. Каждый класс должен подготовить что-нибудь интересное к концу учебного года. (Удивительно, ЕЛ с нами всего три месяца, а мне кажется, что никакой Прасковьи и вовсе не было). В общем, ЕЛ разделил нас на группы, и в каждой группе назначил ответственных. Я отвечаю за группу дизайнеров – буду делать эскизы и придумывать декорации, а другие девчонки сошьют костюмы. Конечно, мы должны все время контактировать со сценаристами, и вот тут-то ЕЛ меня изумил. Главная сценаристка – Вика Кирюшина, девчонка, которую все в классе называют Тупицей. Самое удивительное, что в группе сценаристов оказался и Скворцов (наверное, учитель просто не знал, куда девать этого абсолютно бездарного ученика, к тому же Кирюшина – единственный человек в классе, который нормально с ним общается). Есть еще группа музыкантов, чтецов, актеров, а режиссером будет сам ЕЛ. Громов и его компашка отказались участвовать в спектакле.

– Делать мне больше нечего, – фыркнул Наркоша и скрестил руки, дурацкая кепка почти совсем съехала на лоб.

– Тогда придется сдавать экзамен по всем изученным темам, – не растерялся ЕЛ и подмигнул Громову с видом заговорщика.

Пока мы обсуждали сценарий, Скворцов преспокойно слушал музыку и вдруг запел – сначала тихо, почти неслышно, затем – громче, пока совсем не потерял над собой контроль.

А на Луне, на Луне,

На голубом валуне

Умные люди смотрят, глаз не сводя-я-ят…

Все прыснули, Кирюшина толкнула соседа и вытащила из его ушей наушники.

– Мне тоже нравится эта песня, Егор, но сейчас мы обсуждаем не менее важные вещи, – заметил ЕЛ, тяжело вздохнув.

– Извините, Евгений Леонидович. Он просто хочет, чтобы кто-нибудь сыграл эту песню на литературной гостиной, – сказала Вика Кирюшина. Она сегодня распустила косы, и каштановые волосы красивыми волнами рассыпались по плечам. Я проглотила комок обиды (и зависти?), давно застрявший в горле.

– Что ж, пища для размышления музыкантам, – одобрил ЕЛ. – Вот только гитариста у нас, к сожалению, пока нет. Да и давайте для начала придумаем сюжет.

И я попыталась отвлечься, представить Octopusa на своем месте: что бы он предложил? Какая идея пришла бы в его голову?

– Пожалуйста, Саша, – кивнул учитель.

– Я просто подумала, что мы все такие разные, как… подводные жители одного прекрасного океана. Есть изящные морские звезды, мудрые осьминоги, нахальные прилипалы, агрессивные акулы… Наша жизнь – это такая же борьба за выживание! Мы боремся за хорошие оценки, авторитет в классе, кем-то восхищаемся, над кем-то насмехаемся, кому-то завидуем, но каждый из нас для чего-то нужен. Да, прилипала плавает за счет других рыб, но ведь и уничтожает их паразитов! – я раскраснелась, в висках стучало, я была уверена, что сказала полную ерунду. Как хорошо, что Octopus не мог меня слышать! Но после моего монолога раздались аплодисменты – аплодировал не класс, а только один человек. Я обернулась и увидела, что Скворцов смотрит прямо на меня и улыбается. (Вполне себе ничего, симпатичный, выглядит добрым, но такой дурак!)

– Что ж, один сценарист уже одобрил, – сказал ЕЛ. – Я думаю, будет интересно. Если мы покажем спектакль о самих себе. А океан – действительно неплохая метафора. Да и Марина Ивановна обрадуется, она-то думает, что вы не учите биологию.

Мне захотелось прямо сейчас написать Octopusу, но я все еще не могла прийти в себя от его вчерашнего сообщения, будто слово, которое делает его счастливым, – мое имя – Саша.

Физику неожиданно отменили – учительнице нужно было срочно куда-то ехать, и я решила немного прогуляться. Как назло, за школой толпилась компашка Громова, правда, самого Наркоши еще не было.

– О, Страшила! – крикнул рослый толстяк Степанов.

Я хотела просто пройти мимо, но он схватил меня за руку. – И все-таки ты самая страшная девчонка, которую я знаю!

Парни громко засмеялись, и по их лицам я поняла, что они уже под кайфом. Степанов говорил странно, немного растянуто, как будто ему что-то мешало.

– Это что, жевательный табак? – наверное, у меня глаза округлились от ужаса.

– Черт, ночью увидишь такое лицо – сдохнешь! – добавил малявка Антипов. Степанов с силой толкнул меня, и я почувствовала боль в животе.

– Хочешь, чтобы я рассказала учителю, что вы тут употребляете? – злобно шикнула я.

– Кому? Евгеше, что ли? Че он нам сделает-то? – опять заржали. Я пыталась выбраться, но они меня не выпускали.

– Если ты сейчас же ее не отпустишь, я тебе врежу.

Все разом обернулись, чтобы посмотреть на смельчака. Вот уж не ожидала, что за меня вступится эта хрупкая и женственная Вика Кирюшина.

– Ха, вот и Тупица пришла. Ну что, попробуй врезать! – Степанов с вызовом выставил вперед свое круглое лицо с поросячьим носом.

– Прекратите.

Парни вмиг остепенились и с преданностью собаки воззрели на своего лидера. Внезапно появившийся Громов выглядел расстроенным или, может быть, чем-то раздосадованным. Он устало махнул мне рукой.

– Уходи, Страшила.

– Мы тут эээ… немного повеселились, – жалобно проговорил Антипов.

– Даже не думай больше приставать к девчонкам! – пригрозил Наркоша. Иногда он кажется не таким уж и плохим.

Минут пятнадцать мы шли вместе с Кирюшиной и молчали, но я чувствовала себя неуютно и попыталась завязать разговор.

– Похоже, Громов реально распространяет наркотики.

Вика кивнула.

– Просто хочет выглядеть крутым.

– Ну да. Кстати, спасибо.

– Да не за что. Если бы Громов не пришел, нас бы избили.

– Почему ты заступилась за меня?

– Просто. Мне показалось, что ты нуждаешься в помощи.

– Как думаешь, стоит рассказать Евгению Леонидовичу?

– Не знаю. Мне кажется, он сам скоро все поймет.

– Тебе тоже он нравится?

Вика остановилась, ее глаза блеснули.

– Я его люблю.

Какое простое и в то же время прекрасное слово! Но как сложно его иногда произнести. На оставшихся уроках я витала в облаках и все примеряла на себе это сорвавшееся с губ Вики «люблю», как какое-нибудь платье или юбку.

Не знаю, что имела в виду моя одноклассница, но могла бы и я с такой же легкостью сказать об Octopuse: «Я его люблю?» Да, несомненно, могла бы, потому что я его на самом деле люблю. Потому что благодаря ему забываю, что я Страшила, и чувствую себя такой же грациозной и яркой, как Вика Кирюшина.

В школе мы остались допоздна, обсуждали с ЕЛ наш литературный спектакль и делали первые зарисовки. И вот тогда-то он мне сказал то, о чем я не могла не рассказать своему Octopusy.

– Теперь я понимаю слова одного моего ученика: «Нет никого красивее человека, который не боится быть самим собой». Да… человек и вправду становится красивым, когда занимается любимым делом, – ЕЛ похлопал меня по плечу, как будто желая приободрить, а на его лице сияла искренняя улыбка.

Octopus 01:28

Он действительно так сказал? Твой учитель?!

Сандра 01:29

Да. Ты знаешь, он очень крутой.

Octopus 01:30

Он процитировал своего ученика… Да, это точно. Очень крутой.

Voice 4

«Душа была схвачена ощущеньем божественной разноцветности, воли и вышины: я знал, что я в раю». Я выучила эти строки наизусть. А потом ангел шепнул мне единственное слово, и я почувствовала себя на верху блаженства. В отличие от рассказчика, я не забыла то слово, которое преобразило все мое пребывание на земле. Это слово – любовь. Именно из любви люди помогают друг другу справляться с трудностями, а иногда и просто выживать. Любящие сердца скорее откликаются на чужую беду и становятся лучшими целителями. Любовь делает нас всемогущими, и я готова вынести на плечах всю боль мироздания, потому что люблю. Когда люди научатся любить, они перестанут искать смысл своего существования, они ведь уже обретут его. Даже животные любят своих детей, а тот, кто не любит, опускается до уровня камня – холодного и безмолвного.

Да, слово, которое услышал рассказчик, – это, конечно, любовь, и именно она способна спасти целую страну и ее народ. Он пропустил в себя это чувство, отбросив внешнюю оболочку за ненадобностью. Слово – только оболочка. А это уже другой поэт. Простите, Евгений Леонидович, что не запоминаю всех имен, которые вы называете.

И я люблю. Я не просто запомнила слово, которое шепнул мне ангел. Я чувствую. Я не стыжусь своих чувств, я хочу, чтобы эхо отозвалось на мою любовь.

– Потрясающе. Хочешь, я запишу?

– Скворцов! Как давно ты здесь стоишь?

– Прости. Иногда я слышу твои записи. Иногда не вслушиваюсь, потому что занимаюсь своим делом. Но сегодняшняя запись просто удивительная.

– Значит, ты знаешь, что я…

– Конечно. Но в этом нет ничего плохого.

– Спасибо… Но зачем ты притворяешься Тормозком?

– Просто от меня другого не ждут.

– Ясно. Но кое-кому ты бы мог открыться.

– Кому же?

– Той, которая тебе нравится. Думаешь, я не замечаю?

– Хм…

– Хм?

– Почему ты до сих пор не выключила диктофон?

Личный блог Кота Шредингера

Пять утра, а я набираю этот текст, потому что не могу успокоиться. Мать спит на кухонном столе. В последний раз я видел ее в таком состоянии, когда умер отец.

Когда я сегодня пришел из школы, она бегала по квартире, разбрасывая одежду и вещи, как будто пыталась что-то найти. У нее было заплаканное лицо и дрожащие руки.

Я не умею успокаивать людей, поэтому просто растянулся на полу, надеясь, что получу хоть какое-то объяснение. Наконец, она села рядом, обняв колени.

– Нам нужно уехать. Это проклятый дом! Проклятое место!

– Где мой новый отчим? – спросил и почувствовал, как язвительно и жестоко прозвучала моя фраза.

– Не смей его так называть! – она закричала, руки затряслись сильнее. – Он тебе никто!

– Что с ним случилось? – хотя мне казалось, что я уже знал ответ

– Его арестовали. Он наркодилер. Боже, что теперь делать? Что, если он подложил нам наркотики? Нам нужно уехать.

Она не знала и не должна была знать, что ее сын раздавал наркотики школьным друзьям. В комнате было слишком душно, и я больше не мог здесь находиться.

– Не смей уходить, – мама вцепилась в мою ногу.

Я подчинился.

– Иди в свою комнату. Мне надо все обдумать.

Когда я зашел на кухню в четыре часа утра, она спала, склонив голову на жесткий стол. Я принялся собирать бутылки в мусорный мешок. Сколько же она выпила? Знал, что ей будет стыдно, что наутро скажется больной и не пойдет на работу, а потом отоспится и передумает уезжать. Она просто плывет по течению, как делала это всегда, продолжая собирать морщинки на лицо, как в корзину. Я долго вглядывался в ее постаревшее и какое-то чужое лицо, принес плед и накинул на плечи.

Меня трясло от воспоминаний о снюсе.

Зачем я это сделал? Зачем я так дорожу своей репутацией? Знаете, просто плохим быть легче. Но боль все равно остается. Значит ли это, что я все еще недостаточно плохой? Сегодня меня рвало в школьном туалете, и я надеялся, что умру, сожмусь до размеров бактерии и исчезну из поля зрения. Никакого удовольствия и никакой эйфории, о которой вы писали в комментариях. Мама, например, сегодня напилась. Думаете, ей стало легче?

Теперь я понимаю, почему тот чувак из рассказа Набокова забыл слово, которое ему шепнул ангел. Его счастье длилось мгновение. Это была короткая вспышка, которая погасла с такой же скоростью, как гаснет зажженная спичка. Именно поэтому счастливые моменты всегда бледнеют, их невозможно вернуть, потому что память все искажает. Единственное, что никогда не уходит, – это боль. На смену одному отчаянию приходит другое, а все, что было между ними, становится слепым пятном. Значит, финал этой истории – возвращение героя в темноту. Может быть, это погружение в еще больший мрак. И никакие ангелы тут не помогут. Ангелу – ангелово, а человеку… Да, если бы я сдал такое сочинение, меня отправили бы к психологу. Поэтому я ничего не пишу.

Не знаю, что собрался проверять литератор, который так целенаправленно схватил с парты мою тетрадь и уволок домой. Кстати, из-за этого не смог сыграть недавно сочиненные мелодии. Все аккорды на полях тетради по литературе. Супер.

И что нужно от меня этому новичку? Прасковья хотя бы не докапывалась.

Короче, до пяти утра я играл на виртуальной гитаре в наушниках, дергая случайные струны. Я импровизировал, пока не обнаружил, что вообще ничего не вижу. Экран телефона был таким мокрым, как будто поплавал в унитазе. На самом деле это были слезы, которые я не мог сдержать. Интересно, я когда-нибудь смогу подержать в руках настоящую гитару? А пальцы ещё помнят прикосновение твердых струн? Снова будут мозоли, кровь?

Черт, не списал математику из решебника, и меня походу не аттестуют. Она же собралась завтра проверять наши тетради, пока мы будем решать контрошу!

Шесть-тридцать. Сейчас я явно не успею даже списать. Дома оставаться тоже не хочется. Наверное, скоро отчислят из школы. Зашел на сайт «Вконтакте», Сашка, оказывается, тоже не спит. Хотя, скорее всего, уже встала, она же отличница. Интересно, бывают такие люди, у которых вообще нет проблем? Если да, то это Сашка. Единственная ее проблема – внешность.

Пишу:

– Саш, матешу сделала?

– Бли-и-ин! Совсем из головы вылетело!

– А ты че не спишь?

– Делаю эскизы к литературной гостиной.

– Не спала всю ночь?

– Угу.

– Я тоже. Че будем делать с матешей? Она же первым уроком.

– Скажу математичке, что принесу тетрадь завтра.

Ага, конечно, ей можно, у нее одни пятерки, а на меня наорут. Все-таки Сашка крутая. И не потому, что всегда дает списывать. Вы бы видели ее рисунки! Не знаю почему, но талантливых людей я обожаю и немного им завидую. Они-то могут заниматься любимым делом, а я все время скрываюсь.

– Ладно, Страшила. Увидимся в школе.

Вот так мы ее и прозвали, самую умную и талантливую ученицу. С моей подачи, разумеется.

Заканчиваю нажимать на клавиши. Нужно идти в школу, пока мать не проснулась. Если она увидит меня с утра, будет еще больше себя ненавидеть. Вот что делает с людьми стыд. Всем пока. Простите за бессмысленную болтовню.

6

Наступила весна, и жизнь снова выкрасила легкий наряд в ярко-розовый цвет. Я заблудился где-то между Пушкиным и Тютчевым: от «и может быть – на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной» до «и вот – слышнее стали звуки, не умолкавшие во мне». Да еще и Вика Кирюшина со своим сочинением, впервые подписанным собственной фамилией: «Любовь делает нас всемогущими, и я готова вынести на плечах всю боль мироздания, потому что люблю». Может быть, становлюсь слишком сентиментальным, но я действительно плакал от счастья, когда читал эти строки. И я наконец-то узнал, что Вика и была тем самым инкогнито. Конечно, у нее были попытки изменить почерк, но в этом плане меня обмануть очень сложно: было время, когда я увлекался графологией. У Громова, кстати, я тоже забрал тетрадь, но пока не смотрел. Теперь-то знаю, что этот ученик, доставляющий мне столько хлопот, не имеет никакого отношения к тем сочинениям-беседам. Наверное, это ирония судьбы, но я чувствую себя тесно связанным с семьей Кирюшиных. Вика-Вероника… У них определенно есть что-то общее.

Когда мы с классом пришли в цирк, я был настроен скептически. Во время выступления клоунов позволил себе неосторожность задремать, очнулся, когда Вика Кирюшина толкнула меня вбок:

– Смотрите, это моя тетя.

Она очарована Вероникой, копирует ее походку и жесты, сначала это вызывало у меня невольную насмешку, но потом… я сам очаровался. Это случилось даже не тогда, когда она летала под куполом. Тогда я испытывал нечто подобное, когда наблюдаешь за парящей чайкой и жалеешь, что у тебя нет крыльев. Маленькая и хрупкая, непостижимая, она превращался в точку, завершающую очередное предложение. Мне приходилось задирать голову, чтобы увидеть волнообразные движения воплощенной недосказанности. И вот она будто бы спускается, чтобы стать ближе восхищенному зрителю с обезображенным этим безумным восторгом лицом, но нет, иллюзия. Продолжает раскачиваться на кольце и… улыбаться. Разве можно разглядеть лицо гимнастки? Нас интересует только ее гибкость и собственные чувства. А что ощущает здесь и сейчас эта беспечная женщина, похожая на бабочку-махаона?

Готов поспорить, она улыбалась – тогда и теперь.

Я так рада видеть вас, Евгений Леонидович, – все еще в блестящем костюме, с сияющей улыбкой, она говорила слишком быстро и никак не могла отдышаться. Я обратил внимание, что Вероника стала шатенкой и теперь выглядит старше.

– Вы были потрясающи! – сказал я и пожал ее руку с жаром и благодарностью за испытанный катарсис.

– Спасибо. Особенно приятно слышать это от вас, – она опять широко улыбалась, казалось, не умела (не хотела) быть серьезной.

И от этой улыбки я ощутил себя запятой в длинной строке между пушкинским и тютчевским стихотворением.

…И сердце бьется в упоенье ,

Тут жизнь заговорила вновь…

– Может быть, выпьем кофе на выходных? Просто хочу с вами кое о чем поговорить, – Вероника смахнула улыбку, – но если вам неудобно в неформальной обстановке, я могу прийти в школу.

– Вовсе нет! – поспешно замахал руками, боясь быть неправильно понятым. – Я не против выпить с вами кофе.

– Тогда… дайте пять!

Звук танцующих ладоней, на секунду соединившихся, и я, обезоруженный, опрокинутый, выброшенный на обочину… Автомобили проносятся мимо с бешеной скоростью, а я ничего не слышу и… спасен.

Потом – кружка горячего шоколада и проверка сочинений. И Вика пишет: «Я не стыжусь своих чувств, я хочу, чтобы эхо отозвалось на мою любовь». Боже мой, как я мог допустить, чтобы весна поглотила и меня, закрыв на ключ в своей картонной темнице?

На уроке читал Мандельштама:

Мы с тобой на кухне посидим.

Сладко пахнет белый керосин.

Острый нож да хлеба каравай

Хочешь – примус туго накачай.

А не то веревок собери –

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал.

– Это стихотворение о любви?

– Не просто о любви. О любви, которая становится трагедией.

– Разве так бывает?

– Ну знаете… Стихотворение ведь написано в 1931 году. Людей арестовывали по ночам.

– Зачем?

– Хороший вопрос. За свободомыслие. Мандельштам не принял сталинскую идеологию, не желал выживать в условиях несвободы. Он поэт и хотел быть услышанным.

– Что такое примус?

– Нагревательный прибор, в который закачивали керосин, чтобы готовить еду.

– И все же те люди… Они любят друг друга?

– Надежда Яковлевна и Осип Эмильевич? Безумно. Потом Надежда будет учить стихотворения мужа наизусть, чтобы спасти его творчество. Она настолько любила, что стала хранителем его вечности.

Вечером стояли на остановке вместе с Викой Кирюшиной. Точнее, я не собирался ехать на автобусе, но заметил свою ученицу и решил с ней поговорить. У нее была такая же ясная и искренняя улыбка, как у Вероники. Если бы не эта улыбка, я бы еще смог обратиться в бегство и не попасться на уловку хитроумного сердца. Она переминалась с ноги на ногу – то ли от холода, то ли от волнения.

– Почему вы сделали меня главным сценаристом? – спросила, глядя под ноги, не поднимая глаз.

– Из тебя получится неплохой писатель. Ты креативно мыслишь.

– Вы так думаете? – она подняла голову, и вместо улыбки на губах заиграла усмешка. – Откуда вы знаете?

– Хм… Благодаря тебе я знаю, что красив человек, который занимается любимым делом, – я присел на запорошенную последним легким снежком скамейку. Вика резко повернулась и с недоумением посмотрела на меня.

– Вы уже это говорили совсем недавно, когда мы готовились к спектаклю. Но вы сказали, что это мысль какого-то вашего ученика.

Настал мой черед удивляться: она действительно не понимает, что к чему, или так убедительно лжет?

– Я думал, что ты больше не хочешь быть инкогнито, раз подписала свое последнее сочинение.

– Последнее сочинение? Почему последнее? Оно было первым! – было видно, что она вовсе не думает шутить, в глазах стояли слезы, голос срывался.

– Но как же… почерк… – я растерялся, стекла очков запотели, и мне пришлось их снять.

– Почерк? – она закусила губу, не замечая, как потекла кровь.

– Твое сочинение о слове и прошлые неподписанные работы написаны одним и тем же почерком! – почти выкрикнул я, хотя понимал, что выгляжу неподобающим для учителя образом.

– Ах, это… – Вика снова опустила голову. – То сочинение о слове писала не я. То есть мысли мои, а записал их другой человек, потому что я… не могу.

– Ты не можешь писать? Но кто тебе помогал? – я чувствовал, что девочка переживает что-то вроде унижения. Она стыдится самой себя, и я должен помочь, но не отвергнет ли она мою помощь?

– Скворцов.

– Что?

– Наверное, он и есть тот ученик, которого вы ищете. Не удивляйтесь. То, что он Тормозок, – это неправда…

Виктория почти вбежала в маршрутку, оставив меня на остановке наедине со своими мыслями.

***

Я молча разглядывал красивое лицо Вероники, которая пила латте и, казалось, не замечала моего проницательного взгляда. Вика сказала как-то, что ее тетя всего на два месяца младше меня, и теперь я почти мог в это поверить.

Слишком глубокие глаза, которые могут быть только у человека, знающего не понаслышке о том, что такое страдание и душевная боль. И между тем она улыбалась, чтобы скрыть тайну и хотя бы на время отключить память.

– У нее дислексия, – подтвердила Вероника, а для меня это прозвучало почти как смертный приговор.

– Это такая особенность, из-за которой дети испытывают трудности в чтении и письме. Если она пишет, то все буквы переставляет вверх дном, – объяснила Вероника, глядя на мое ошеломленное лицо.

– Почему… – я охрип и не смог закончить фразу.

– Почему никто не помог ей? Родители считают это постыдным, чтобы дочь занималась с психотерапевтом. Я стараюсь читать для нее каждый день, но большего сделать не могу. Проблема в том, что Вика боится.

– Неужели боится стать… – я сделал паузу, пытаясь подобрать подходящее слово. – Обычной?

– Да, именно, обычной, – покачала головой Вероника. – Дислексия – это ее защитный панцирь, понимаете?

– Что я могу сделать?

– Евгений… Леонидович, – Вероника с грохотом поставила чашку на блюдце. – Вы не должны стараться быть богом.

– И все же я хочу попытаться. Не стать богом, а поддержать.

– Я тоже стараюсь, но… – девушка вздохнула, обхватив пустую чашку обеими руками. – Важно, чтобы она поверила в себя. А пока она всеми силами пытается быть похожей на меня, потому что не хочет становиться самой собой. Но сейчас даже я для нее отошла на второй план, – Вероника рассмеялась, но ее смех прозвучал слишком печально.

– Что произошло? – спросил я, ощущая, как внутренние бесы щекочут мои нервы. Бежать из школы, зарыться в бумаги, снять с себя эту жуткую ответственность. А я ведь действительно сейчас пытаюсь стать богом для своих восьмиклассников.

– Она полюбила одного человека, и весь мир сконцентрировался вокруг него. – Вероника как-то слишком внимательно наблюдала за моей мимикой.

– Надо же… Кто это? Одноклассник?

«Может, Скворцов? – мелькнуло у меня в голове. – Все-таки он помогает ей на уроках. И она сказала, что он совсем не…»

– Вы на самом деле не знаете? – прервала поток моих мыслей Вероника.

Я пожал плечами, чувствуя себя не в своей тарелке, мне хотелось поскорее прекратить весь этот разговор за спиной у Вики.

– Она полюбила… вас, – глаза собеседницы сверкнули, и я понял, что все сказанное ею – правда, вот только такая правда никому из нас не приходится по душе.

Voice 5

Не могу поверить, что он знает. И что теперь будет? Неужели станет жалеть меня? Нет, я вовсе не нуждаюсь в жалости, и если так, то пусть лучше умру. Да, я не умею ни читать, ни писать, хотя мне 15 лет. Удивительно, правда, что никто не разгадал раньше мою «умственную отсталость?» Знаешь, мой бездушный диктофон, а ведь мы все носим маски, просто людям это по барабану. Легче воспринять видимое, чем настоящее. Да и где оно, это настоящее? Попробуй доберись! Поэтому Саша Протасова – Страшила. Один придумал, остальные подхватили. Хотя, если присмотреться, она совсем не страшная, просто легче считать ее некрасивой. Поэтому Скворцов – Тормозок, ведь никто ни разу не пробовал с ним общаться. В общем, мы живем в мире стереотипов. И я должна остаться обыкновенной Тупицей. Если я всем расскажу, что у меня дислексия, думаешь, что-нибудь изменится? Тогда все начнут спрашивать: «Это что, психическое заболевание?» И будут называть меня сумасшедшей. Кто знает, смогу ли я когда-нибудь вылечиться? Лучше всю жизнь скрывать. Отказаться от дурацкой мечты стать писательницей. Натянуть маску счастливой улыбки и жить, пока все не закончится.

Только бы никто не смел меня жалеть. Я не вынесу, если Он будет меня жалеть.

***

Пишу эту запись, а пальцы дрожат. Сегодня случилось такое, чего я никогда в жизни не хочу снова переживать. Перед уроком математики мы договорились сказать учительнице, что она не задавала нам решать упражнения из задачника, а только предупредила о контрольной работе. Мы понимали, что играем с огнем, но так совпало, что никто из нас не сделал домашнее задание. А так как не сделала отличница, то есть я, списать было больше не у кого.

Начал Громов, причем вполне убедительно:

– Екатерина Алексеевна, но вы сказали нам только подготовиться к контрольной, –заметил Наркоша, когда математичка попросила собрать тетради. Выглядел он сегодня, мягко скажем, не очень: синяки под глазами казались еще страшнее, да и вообще какой-то депрессивный и даже вроде как чем-то подавленный. Математичка, конечно, не поверила двоечнику.

– Что это ты мне сказки рассказываешь? Я задала вам решить двенадцать номеров из учебника! – глаза сузились, она даже немного покраснела, и мне стало ее жаль. Наткнувшись на мой сочувственный взгляд, женщина спросила:

– Разве не так, Саша?

Класс смотрел на меня с мольбой.

– Извините, но вы на самом деле просили лишь подготовиться… – я сама покраснела и опустила глаза. Наверное, это был мой первый раз, когда я вот так нагло лгала учителю.

Екатерина Алексеевна растерялась, вытащила носовой платок и отерла лоб, на котором уже выступила испарина. Было заметно, что она сама засомневалась в способностях своей памяти. А вдруг склероз? Уже десять лет как на пенсию пора! Она еще раз обвела класс своим проницательным взглядом и вдруг остановилась на Скворцове, который сидел с телефоном в руках, повернувшись к распахнутому окну.

– А чем это тут у нас занимается мой самый внимательный ученик? – математичка часто употребляла слова, которые не значили того, что она имела в виду. То есть называет ученика «внимательным», если тот постоянно отвлекается, а «любимым» самого отпетого хулигана и двоечника, как Громов и его компашка.

Скворцов не среагировал, пока Кирюшина не толкнула его. И как только у нее хватает выдержки сидеть за одной партой с этим ненормальным тормозом? Ну это я тогда так подумала… тогда еще ничего не случилось, и я даже не подозревала, какой горькой может быть иногда правда.

– Извините, – заторможенно пробурчал Егор и убрал телефон.

– Ну так что, Скворцов, задавала я решить дома двенадцать номеров из задачника?

И тут Тормозок… кивнул. Да, он кивнул, и это увидели все. Так вот, он кивнул, а потом еще и добавил:

– Да, задавали. На 56 странице.

Еще и страницу назвал! Даже я соврала в этой ситуации, а Скворцов просто сказал, как есть, как будто ему больше всех надо.

– Так точно. На 56 странице. Значит, это не у меня, а у всего класса склероз? – ее лицо вдруг стало мертвенно бледным. И мы уже прекрасно знали, что за этим последует.

– Значит, только Скворцов сделал домашнее задание? – еще раз (на всякий случай) уточнила она и красноречиво взглянула на меня.

– Я тоже не сделал, – пожал плечами Тормозок и снова «пропал». О таких говорят, что они постоянно на своей волне.

– Да кто ж тебя за язык тянул? – почти хором отозвался класс.

В общем, в оставшееся время мы писали контрольную и, естественно, ни черта не успели, а за домашку дружно получили двойки. А потом Алексеевна пошла жаловаться на нас классному руководителю. Должен же он провести воспитательную беседу со своими учениками!

После звонка Громов заговорщически подмигнул своим дружкам, и те быстро забаррикадировали дверь – притащили учительский стол, а Степанова отправили в коридор, чтобы стоял «на шухере». Когда Громов повернулся ко мне, я очень испугалась: почти бескровное лицо, фиолетовые синяки под глазами, которые выглядели теперь еще темнее, весь он как бы принял облик хищника, не знающего пощады.

– Что ты собираешься делать? – я схватила его за руку, но он грубо меня оттолкнул.

– Прости, Страшила, но мне сейчас просто необходимо избить этого придурка.

Не думаю, что Громов затеял это из-за двойки. Мне кажется, его никогда особенно не интересовали свои оценки. Дело было точно в другом, и причина – глубже, но я ничего не знала и поэтому не смогла его удержать. Хотя, если честно, в тот момент я ненавидела Скворцова точно так же, как и остальные одноклассники.

Громов ударил Тормозка по лицу, пока тот с закрытыми глазами слушал музыку. Из разбитого носа потекла кровь, и когда Скворцов открыл глаза, вид у него был такой растерянный и невинный, точно он продолжал спрашивать: «За что вы меня так? В чем я перед вами виноват?» Громов наносил удар за ударом, как будто перед ним был не человек, а боксерская груша, Скворцов даже не защищался и не вставал с места. Мы молча наблюдали за этой картиной, не чувствуя жалости и желания помочь. Только Кирюшина пыталась перехватить руку разъяренного Громова, которого было уже невозможно остановить, и оказалась прижатой к стене одним из дружков негласного лидера. Потом она громко закричала, чтобы привлечь внимание, но наша красотка Ангелина заклеила ей рот скотчем. Да, это было жестоко, и чем дольше я смотрела, тем больше понимала, что Громов злился вообще не на Скворцова, а на кого-то другого, поэтому утратил чувство реальности, перестал контролировать свой гнев. Кто знает, может быть, Наркоша и убил бы нашего аутиста, если бы маленький тщедушный Антипов не пискнул:

– А давайте-ка заглянем, что там прячет в своем телефоне наш Тормозок.

Громов остановился.

– Оказывается, Тормозок сидит вконтактике! – во всеуслышание объявил Антипов, влез на парту и высоко, как только мог, поднял телефон Скворцова. Лицо последнего утратило всякое сходство с человеческим и превратилось просто в какое-то кровавое месиво.

– Смотрите, на аве какой-то осьминожка! – все засмеялись, а у меня защемило сердце.

– Octopus Sapiens, – с деланным английским акцентом прочитала латинские выражения Ангелина. У меня потемнело в глазах, хотелось проснуться в своей кровати и понять, что все произошедшее – сон, сходить на кухню, выпить стакан воды и успокоиться.

– Ну что, почитаем личку?

И тут я крикнула: каким-то внутриутробным, нахально-дрожащим, но очень громким голосом:

– Прекрати! Положи на место!

Этот голос заставил очнуться даже Громова, он молча взял из рук Антипова скворцовский телефон и с грохотом кинул на парту.

Большая перемена закончилась, мы вернули учительский стол на место и расселись по местам. Скворцов схватил телефон и тут же выбежал за дверь, даже не забрав рюкзак. Освобожденная Кирюшина сорвала скотч и тоже ушла из класса. Громов сидел на своем месте, обхватив голову обеими руками, точно в каком-то оцепенении. А я больше не стеснялась своих чувств и рыдала в открытую, но никто не обращал на меня внимания.

Наверное, я на самом деле жестокая и эгоистичная. Я не переживала о Скворцове с разбитым лицом, который оставил на полу пятна ядовито-коричневой крови. Мысли бессвязным потоком крутились в моей голове:

«Как это могло случиться? Это же шутка, неправда? Не может быть наш Тормозок моим Octopusом? Как я могла полюбить Скворцова?»

ЕЛ пришел только под конец урока – весь бледный, но с болезненными красными пятнами на щеках. Мы его никогда таким не видели: бесповоротно разочарованным и вмиг, за несколько несчастных минут, постаревшим. Казалось, он разучился улыбаться и вообще выглядел так, как будто только что на его глазах кто-то умер. Вместе с ним вернулась такая же бледная и строгая Вика Кирюшина, у нее стало такое некрасивое лицо, что я невольно застыла от ужаса со своим широким открытым ртом. И вдруг я поняла, почему они так выглядели, как будто вернулись с похорон.

В глазах ЕЛ умер весь 8 «А» класс, который он так искренне старался полюбить.

– Вы знаете, я мог ожидать чего угодно – издевательств, унижений, насмешек, но не такого. То, что вы только что сотворили, – это предательство, – учитель заговорил неожиданно тихо, приглушенно. От этого нового, чужого тона у меня холодок пробежал по всему телу.

– Он первый нас предал, – нарушил гробовую тищину Степанов. (Но ведь его вообще не было, когда Скворцова избивали!)

– Заткнись, – вдруг прервал друга Громов.

– Напасть всем классом на одного! – ЕЛ махнул рукой – это выглядело так, точно он только что поставил на нас жирный крест. – Люди так не поступают, – сделав паузу, заключил литератор.

А потом он повернулся к нам спиной и сказал:

– Посмотрите, мне все еще больно… Вы видите торчащий нож?

Вот так и закончился урок литературы, на котором впервые молчали все поэты и писатели.

7

Из-за того, что не спал после разговора с Вероникой, окончательно заблудился во времени. А со своими молодчиками из 8 «А» совсем позабыл об остальных классах. Да еще и часы начали отставать и, как водится, перестали совпадать со школьными звонками поэтому я безбожно опоздал на урок к 5 «В». Перед этим преспокойно обедал в столовой и читал о том, как подчиненные издевались над беднягой Акакием Акакиевичем, сыпали ему бумажки на голову, а он только смотрел на них, как затравленный зверек: «Зачем вы меня обижаете?» В общем, пятиклассники, как-то по-хитрому переглядываясь, не преминули спросить о причине моего опоздания:

– Евгений Леонидович, а где вы были?

Я знал, что некоторые из них, конечно, меня уже видели, и потому ответил без обиняков:

– В столовой. Не уследил за временем.

– Вы ели? – осторожно поинтересовался один вихрастый мальчик. А я уже видел по их лицам, что они вот-вот прыснут от смеха.

– Я? Ел, – немного растерянно признался я, и после этого добрую половину урока учеников невозможно было угомонить. Оказывается, это они надо мной так подшутили, заметили, что мои инициалы складываются в слова: «Я ел». Разумеется, Яшин Евгений Леонидович. Как я сам об этом ни разу не задумывался?

А потом началась какая-то катастрофа, я уже приготовился идти в 8 «А» с гоголевской «Шинелью» в руках, но меня остановила Екатерина Алексеевна, учительница математики.

– Ваши дети – это просто нечто! Представляете, они пришли ко мне на урок неподготовленными! Но что самое интересное: сговорились обвинить во всем меня. Будто бы это я им ничего не задавала, будто у меня склероз. Я еще никогда не сталкивалась с такой откровенной наглостью и хамством, – она говорила так агрессивно, что брызгалась слюной, и мне приходилось несколько раз отступать. После каждой моей попытки отойти на безопасное расстояние, Екатерина Алексеевна подходила все ближе и уже очень угрожающе наталкивалась на меня всем грузным телом. Я пообещал, что мои восьмиклассники непременно будут наказаны и я обязательно позвоню родителям Саши Протасовой, чтобы «их дочь совсем не распустилась».

Наконец, направился в класс, прогоняя в голове серьезный разговор о том, что так не поступают, это неуважение к учителю, лучше честно признаться, когда вы не готовы и т. д. и т. п. И тут на меня налетела уже Вика Кирюшина – с выпученными глазами и растрепанной головой.

– Евгений Леонидович, там… Скворцов, – она никак не могла отдышаться, и я протянул ей бутылку с водой.

– Не волнуйся и расскажи по порядку, что у вас там произошло.

Когда Вика, сбивчиво, волнуясь и все еще дрожа, рассказала, как избивали Скворцова, у меня самого глаза на лоб полезли.

– Где сейчас Егор? – строго спросил я.

– Не знаю… Я отвела его в медпункт, а потом… потом он куда-то ушел. Я боюсь за него, он же очень… ранимый, – Вика начала плакать.

– Я найду его. Обязательно найду, – пообещал я. – А ты возвращайся в класс.

– Можно я… туда не пойду без вас?

Наверное, я давно так не бегал, как в этот день: проверил каждый закуток и туалет в школе, оббегал все окрестности, но нигде не обнаружил своего ученика. Остановился, чтобы немного отдышаться и подумать.

– Так, если бы я был Скворцовым, куда бы я пошел? – вслух спросил самого себя. Точно! Был тут неподалеку от школы небольшой парк для одиночек. Домой я бы на месте Егора не пошел, мне бы точно захотелось побыть одному. Внутренний Шерлок Холмс повел меня по верному следу, и на одной из скамеек я увидел мальчика с забинтованной головой. Он направил свой телефон на первое весеннее солнце, делая бесконечные фотографии.

– Ты писал мне, что человек становится по-настоящему красивым, когда занят любимым делом. Но почему же тебе так нестерпимо больно? – мой голос заставил Егора вздрогнуть от неожиданности, он бессильно уронил руку с зажатым в ней телефоном и как-то дико покачал головой, как будто увидел призрака, а не своего классного руководителя. Лицо выглядело чудовищно опухшим. Мне захотелось его обнять, но я не мог: вдруг он воспримет этот жест как вежливую и потому совершенно бесполезную, унизительную жалость?

– Откуда вы знаете, что это писал я?

– Хм, – я почесал затылок, делая вид, что глубоко озадачен. – Пожалуй, ты такой единственный в классе. Мыслитель.

– На самом деле я не мыслитель, а обычный тормозок, который мечтает стать фотографом, – он поежился, и тут только я заметил, что мальчик сидит передо мной в одной легкой рубашке. Я накинул ему на плечи свою куртку.

– Хороший фотограф – всегда мыслитель, – я улыбнулся, мечтая, чтобы моя улыбка зеркально отразилась на его печальном, изуродованном лице.

– Может быть. Но какой во всем этот толк? Особенно теперь… – ему стало ужасно грустно, и я снова ощутил это невыносимое бессилие, которое всегда стремится задавить искреннее желание помочь.

– Не думаю, что Громов сделал это специально. Он неплохой человек, ты же сам мне об этом писал. Просто… – все мои слова звучали как жалкие оправдания, и Скворцов сам оборвал их.

– Громов тут ни при чем. Не наказывайте его. Родителям я скажу, что упал.

– И все же я должен его наказать. Ты же знаешь. Надо, чтобы он понял… – попробовал поспорить я.

– Да как вы сами не понимаете! – в сердцах воскликнул мальчик. Да, он выглядел раздосадованным из-за того, что между нами разверзлась вековая пропасть, как между всеми «отцами» и «детьми».

– Саша. Я навсегда потерял ее, – он размахнулся и бросил телефон на землю. Защитное стекло разбилось.

– Сашу Протасову? – зачем-то уточнил я, и Скворцов, конечно, ничего мне не ответил.

– Вы знаете… Я, наверное, больше сюда не приду, – он встал и отвернулся, как будто избегая моего взгляда. – Не смогу ходить в школу.

– Очень жаль, – тихо отозвался я. – Я думал, что мой мыслитель сильнее.

– Я слабак, – Егор Скворцов развел руками и горько усмехнулся.

– Хотел предложить тебе стать фотографом на нашей литературной гостиной. – еще одна отчаянная и бестолковая попытка помешать ему уйти.

– Вы можете сделать это сами. Любой может, – он скинул куртку, собираясь уходить.

– Нет, не любой. Просто всегда это помни: каждый человек уникален, и есть та область, в которой его невозможно заменить, – я нагнулся, чтобы поднять его телефон. – Смотри-ка, только стекло разбилось, а так все работает. Ты не можешь потерять фотографии, которые делал.

Скворцов взял телефон и как-то неуклюже затоптался на месте, точно хотел мне что-то сказать, но никак не мог собраться с духом.

– Спасибо, – наконец проговорил он. – И поблагодарите от меня Вику. Скажите ей, что я навсегда ее запомню как самого первого и лучшего друга.

С тяжелым грузом на сердце я вернулся в школу.

Voice 6

Я просто ненавижу своих одноклассников. Ненавижу Громова. Ненавижу Сашу Протасову. Все люди думают только о себе, как животные. Не хочу больше с ними учиться, не хочу стать такой же бессердечной. Не понимаю, как они могли наброситься на одного беззащитного человечка. Я видела лицо Громова: в тот момент он мог даже убить. Если бы не Евгений Леонидович, я никогда бы не пришла в школу.

Кстати, сегодня после случившегося он попросил меня задержаться (а я уже даже забыла о своей дислексии и о том, что он всё знает!)

– Ты должна быть сильной, – сказал он серьезно и даже строго покачал головой. Я сначала не поняла, что мой учитель имеет в виду. Было заметно, что он тоже опустошен после ситуации со Скворцовым и пытается как-то отвлечься.

– И я тебя не жалею, даже не думай. – добавил учитель, и тогда я наконец поняла, о чем он хочет со мной поговорить. Поговорить? Как бы не так! Заставил меня сесть за парту.

– Даже если я открою тетрадь и возьму ручку, все равно не смогу написать ни строчки, – решила сразу прояснить ситуацию.

– А я и не заставляю тебя писать. Ты же знаешь, что я не бог, а обычный учитель, – на уголках сухих губ заиграла первая улыбка. Да, точно. Первая за сегодняшний тяжелый день. Но чем больше я наблюдала за его добрым, улыбающимся лицом, которое может быть только у самого близкого, родного человека, тем бледнее становились воспоминания. В какой-то момент мне показалось даже, что сегодняшняя драка произошла давным-давно вчера или вообще не происходила. Так, иллюзия, которую хочется скорее прогнать, сон, который хочется быстрее забыть.

– Ты ведь ненавидишь буквы, правда? – голос учителя вернул меня к реальности.

Я кивнула.

– Да, но обожаю слова, – не знаю, зачем вообще это сказала. Прасковья рассмеялась, когда услышала, что я хочу стать писателем – я же бестолковая глупая ученица, у которой ни к чему нет способностей.

Почему я до сих пор не отказалась от мечты? Наверное, я и вправду какая-то неполноценная. Мне почему-то кажется, если бы у меня не было ноги, я бы хотела стать балериной.

Но Евгений Леонидович не рассмеялся, он просто сел рядом и разложил на столе цветные карандаши и фломастеры.

– Вика, ты ведь знаешь, что без букв не бывает и слов? Поэтому мы попробуем сегодня привыкнуть к их облику.

Он говорил «мы», хотя проблемы здесь были только у меня.

– Привыкнуть? – как-то неуверенно повторила я, а внутри все съежилось от страха.

– Конечно, это удастся не сразу. Знаешь, у меня всегда была плохая память на лица. Например, по голосу я могу узнать каждого ученика. Даже если буду писать на доске и стоять спиной к классу, все равно пойму, кому какой голос принадлежит. С почерком то же самое, но вот с лицами… Иногда требуется несколько месяцев, чтобы запомнить человека. Сначала кажется, что черты лица все время размываются, как будто хотят сбежать…

– Это не так уж и страшно, – парировала я. – Было бы хуже, если бы вы не различали еще голоса и почерк.

– Вот-вот, это меня и радует, – он снова улыбнулся. – У тебя ведь тоже хорошая память? Ты отлично запоминаешь стихотворения на слух. Многие не могут выучить маленькое четверостишие, даже если прочитают его несколько раз.

Я пожала плечами.

– Просто я запоминаю то, что мне нравится.

Потом мы учились рисовать буквы, а я все время норовила поставить какую-нибудь из них боком, повернуть в противоположную сторону. А еще лепили из пластилина, как маленькие дети. Это оказалось очень весело, и мы не заметили, как за окном стемнело. Евгений Леонидович не раздражался и не ругался на меня, хотя я бы на его месте точно не выдержала. Домой я пришла окрыленная, счастливая, бегала по комнате и повторяла звучание таких новых, таких еще чужих букв. А потом рухнула на кровать и стала делать эту запись и вспомнила. Вспомнила, как менялось лицо Громова, когда он поднимал руку, чтобы нанести очередной удар Скворцову, а тот вел себя так, как будто заслужил.

Все-таки я такая же эгоистка, как они все. Совсем забыла о друге, потому что сама была слишком счастлива.

Личный блог Кота Шредингера

Лучше бы я прогулял уроки. Мне так плохо и в школе, и даже в родной квартире. Мне тесно в своем дурацком теле – душе больно. А она у тебя есть? Спросите вы, мои уставшие читатели, бесконечные комментаторы и троллеры. И я спрошу у себя то же самое, потому что теперь не уверен. Наверное, я родился таким, с дефектом души. Хуже всего, что сам понимаю, но исправить ничего не могу.

В тот день я избивал не одноклассника, а самого себя, потому что не мог справиться с ненавистью. Мальчик, который мешает матери быть счастливой. Мальчик, которого отец продал за музыку. Мальчик, который зачем-то выжил. И за это я ненавижу себя еще больше, и ненавижу за то, что ненавижу. Ага, уже запутались?

Скворцов вообще ни при чем. Это парень, с которым я учусь уже восемь лет, но знаю только его имя. Да и то почти не употребляю: он у нас Тормозок. Но именно этот придурок попался под горячую руку. Мне было удобно его избить за то, что он на нас настучал. Или не настучал, ведь он тоже не сделал домашку. Но суть в том, что я искал, кого бы избить, а тут этот Скворцов как будто сам попросил: «Давай, избей меня». Он даже не защищался. Я забыл, что это вообще человек. Ну как человек может сдержаться и хотя бы разок не дать сдачи? Я хотел, чтобы он тоже меня избил. Я разозлился еще больше, потому что он не стал меня бить.

Попробуй объясни весь этот сложный бред классруку. Нет, он у нас прикольный дядька, не думайте, орать без повода не станет. Но даже он не поймет, потому что я сам уже ни черта не понимаю.

– Уйду из школы, – говорю. Знаю, что сейчас начнутся все эти комиссии по делам несовершеннолетних и т. п.

– Скворцов сказал родителям, что он упал, – бесцветным тоном заявил классрук. Именно бесцветным, я сам раньше никогда такого не слышал.

– Ну директору-то вы все равно уже сказали, – я упрямо гнул свою линию.

– А надо?

И этот вопрос меня окончательно добил: учитель он или кто?

В общем, он дал мне адрес этого Скворцова. Не знаю зачем. Наверное, чтобы я пришел и извинился. А я все равно не пойду. Или пойду, но не извинюсь. Не могу я, не привык к такому. Как представлю эту ангельски-невинную физиономию, так снова захочу врезать!

Пусть к нему Протасова идет, она тут вообще больше всех виновата. Когда я телефон этого парня взял, увидел в личке сообщения от Сашки. Если бы Антипов успел раньше, все в классе знали бы, что у Скворцова с Протасовой отношения. Мне, конечно, наплевать, но почему Сашка меня не остановила? Нет, кажется, она что-то мне сказала. Не помню. Плохо пыталась, значит.

С друзьями почти не общаюсь. На самом деле мне просто не хочется ни с кем общаться. А с ними не хочется больше, чем ни с кем.

Завтра прогуляю школу. Буду лежать на кровати и тренькать на виртуальной гитаре.

Хорошо бы вообще переселиться на виртуальную планету, чтобы все стало таким же виртуальным, как моя гитара. Чтобы боль была ненастоящей, а через несколько часов энергия восстановилась, как в видеоигре.

Дневник Егора Скворцова

«Нет никого красивее человека, который не боится быть собой». Мне кажется, этому искусству мы и должны учиться всю жизнь.

15 марта

Пока я ходил в школу, был самым незаметным человеком на свете. Но теперь появились люди, которым я как будто стал нужен, можно даже сказать, необходим. Например, Яшин. Ходит ко мне чуть ли не каждые выходные и с радостью выпивает несколько кружек кофе с маминым пирогом. Я уже начинаю подозревать, что и ходит он ради этого пирога. Недавно притащил мне блокнот и сказал, чтобы я начал вести дневник. А на первой страничке написал фразу из моего сочинения и оставил комментарий. Забавный человек. В прошлый раз два часа просидел в моей комнате, читал анекдоты Хармса и сам же хохотал. О том, как Пушкин и Гоголь все время друг о друга спотыкались. Большего бреда я в жизни не слышал, а ему смешно.

17 марта

Пришла Вика и принесла какие-то жутко вкусные вафли с вареной сгущенкой. Говорит, что тетя пекла. Ну да, та красивая женщина, которая летает под куполом. Вика говорит, что литератор начал лечить ее от дислексии. Нет, кажется, как-то не так сказала. Что-то вроде: «Мы должны привыкнуть к облику букв». Кто такие «мы», я так и не понял, но рад за нее. Если Жека ей поможет, мне будет легче уйти. Это, кстати, сам литератор придумал, говорит, его в армии все называли Жекой и он так к этому привык, что на первых порах даже не откликался на наше «Евгений Леонидович», думал, что зовут кого-то другого. Кстати, я тут обнаружил еще несколько записей в моем блокноте. Вот одна из них:

«Немая сцена – это лишь фон, декорация, сцена-пустышка». Не согласен. Ты же сам рассуждал, что таким, как городничий, нужно просто вовремя протянуть руку помощи. Немая сцена – это и есть протянутая рука автора своим читателям. Откликнутся ли?

Вот так-то, Евгений Леонидович. Вам совсем нечем заняться?

18 марта

Думал, что заброшу дневник, но пишу почти каждый день. Я понял: раньше у меня была Саша, а теперь только этот блокнот. Ничего о ней не знаю с того дня. Думаю, она меня ненавидит. Всегда надеялся, что этот момент произойдет позже. Конечно, я знал, что Саша разочаруется: представляла себе умного философа, блестящего ученика и вообще талантливого человека, который способен повести за собой других. А оказалось, что ее Octopus – это мальчик-тормозок, который сидит за последней партой и кое-как исправляет двойки на тройки в конце каждой четверти. Нет, она не может продолжать общаться с бездарным аутистом, иначе ее засмеет весь класс. Не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко, поэтому не собираюсь ей больше писать.

Яшин снова оставил свой след (он мои сочинения выучил наизусть, что ли?):

Ты прав, друзья Громова боятся его до тех пор, пока он выглядит сильным. Но стоит проявить слабость – и кто же останется? Кто встанет на его сторону, Егор?

20 марта

Я вышел из ванны с махровым полотенцем на плечах. Ссадины на лице начали заживать, но, возможно, останутся шрамы. Мама как-то неловко улыбнулась, и я сразу же понял, что у нас гость.

– Егоша, к тебе пришел твой друг. Он не допил чай и сказал, что подождет на улице.

Я быстро натянул рубашку и влез в домашние штаны. Что это еще за друг такой? Вику она знает, Евгения Леонидовича вряд ли назовет другом… Нечаянная мысль обожгла меня, и на лице, наверное, выступили красные пятна. Так сильно стучало мое сердце, потому что на мгновение я поверил, что это была Саша!

Не помню, как в одних тапочках проскочил все девять этажей. А вдруг лифт застрянет, а она меня там ждет! Замерзнет…

Но во дворе уже никого не было, я, наверное, с полчаса колесил по улице в надежде, что она где-то рядом, и поникший, измученный вернулся домой.

– С ума сошел! У тебя же будет воспаление легких! Бегает по улице в одних тапочках да еще и с мокрой головой! – запричитала мама.

– Когда она ушла? – охрипшим голосом спросил я.

– Она? – мама заметно растерялась. – Ты о ком?

– Ты говорила, что ко мне пришел друг…

– Так ведь это был мальчик! Симпатичный такой, но какой-то потерянный. И еще все время за что-то извинялся. Вы разве не встретились?

Я не дослушал и ушел к себе, громко хлопнув дверью. Пусть воспаление легких. Пусть я вообще умру. Саша снова ко мне не пришла.

8

Классный руководитель – уникальная личность, он должен нести ответственность даже за любые неосторожные мысли в головах своих учеников. Да-да, чтение мыслей – это не суперспособность, а наша прямая обязанность.

Если бы мне очень сильно не нравилась такая сумасшедшая жизнь, я бы давно уволился, но… Все дело как раз в этом слабеньком «но», которое почему-то становится определяющим.

Свой воскресный вечер я постоянно провожу у Скворцовых, все еще надеясь, что мой философ вернется. И хотя он надевает пуленепробиваемый жилет, когда разговаривает со взрослыми, я все-таки вижу, чего ему больше всего на свете хочется. Хочется сесть за свою последнюю парту. Хочется смотреть на корявый дуб из школьного окна. Хочется наблюдать за тем, как меняется лицо Саши Протасовой, когда она улыбается или смеется. У Егора прекрасная семья: очень вежливая и улыбчивая мама, немного робкая, легко краснеющая, обожающая своего сына, но вынужденная сдерживать свои чувства, чтобы не вызвать раздражение у подростка. Отец – всегда немного уставший, очень спокойный, с печальной улыбкой и колючим, небритым подбородком. Он мало разговаривает и больше приглядывается к собеседнику, но мне предложил даже сыграть в шахматы. Иногда я засиживаюсь допоздна, потому что в этой небольшой квартирке без ремонта с кое-где ободранными обоями так тепло и уютно, а дома – пустынно, одиноко и брр… иногда страшно.

С мамой Егора у нас состоялся откровенный разговор, пока никого не было дома: мальчик выгуливал японского хина Тоторо, а отца срочно вызвали на работу (он полицейский, а это не менее ответственно, чем быть классным руководителем).

– Евгений Леонидович, я даже не знала, что у Егора есть такие верные друзья. Переживала, что он всегда один, – Екатерина Максимовна заваривала зеленый чай, а я разливал по мисочкам малиновое варенье.

– Вообще-то он очень скрытный и мало общается с одноклассниками, – счел нужным добавить я.

Женщина подхватила распавшуюся толстую рыжую косу и закрепила на макушке.

– Скажите, он ведь не упал, да? Он подрался? – она так упрямо смотрела мне в глаза, что я не мог соврать.

– Точнее, его избили, – кивнул в ответ.

– Значит, это тот мальчик, который постоянно извинялся? – у нее задрожали руки, и она спрятала их на коленях.

– Мальчик, который извинялся? – это меня удивило: неужели Громов все-таки приходил?

– Мне очень хочется, чтобы он научился взаимодействовать со сверстниками. И чтобы научился давать сдачи, если его бьют, – она серьезно покачала головой и взяла чашку, но не отпила – задумалась.

– Тот мальчик. Он не то чтобы плохой… – я растерялся, не зная, какое слово следует подобрать. (Филолог!)

– Я знаю. Мне нравится и эта девочка, которая приходит к нам в гости, – Вика. И я рада, что у Егора такой внимательный классный руководитель. Вы и представить не можете, каким он был в детстве. Таким веселым, общительным… и он так много смеялся!

– Егор? – вот уж действительно невозможно представить!

– Старший брат был для него кумиром. Он научил Егора читать и фотографировать. Они даже сами проявляли фотографии. А еще постоянно о чем-то спорили. Миша, бывало, прибегал на кухню: «Мама, наш Егорка вырастет гением!» Он всегда был не по годам взрослым и очень умным. Между ними разница – десять лет, а они были лучшими друзьями! – Екатерина Максимовна заметно побледнела, и я испугался, что она вот-вот упадет в обморок.

– Миша – это ваш старший сын? – уточнил я, предчувствуя что-то ужасно нехорошее.

– Он погиб в восемнадцать, – голос дрогнул.

– Сочувствую…

– А Егор выжил, хотя они были в одной машине.

– Егор что… – я догадался, и мне стало жутко, – винит себя в смерти брата?

Входная дверь открылась, и счастливый Тоторо с заливистым лаем прыгнул ко мне на колени…

После этого случая я долго не мог прийти в себя, все время мысленно возвращаясь к нашему разговору. Вот тебе и Тормозок. Вот и аутист. Умственно отсталый. Дурачок. Как только ни называли его ученики и учителя, а ведь каждый ребенок – главный герой какой-нибудь истории, и пока не прочтешь – ничего не узнаешь.

Не стал проверять тетради и сразу лег спать и, конечно, не смог уснуть. Решил воспользоваться любимым лекарством:

– Привет, не спишь?

– Привет… Опять переживаешь за своих зайчиков-одуванчиков?

– Да, а как ты догадалась?

– По-моему, это совсем нетрудно. Ты любишь их больше, чем меня.

– Я люблю тебя! (больше всех зайчиков и одуванчиков на земле!)

– Тогда… давай увидимся завтра?

– Ага.

– Ага-ага?

По-моему, любовь съедает половину человеческого мозга, и я чувствую себя таким счастливым, какими бывают одни дураки.

На следующий день меня ожидал не менее приятный разговор: я наконец-то познакомился с мамой Вики Кирюшиной. Степенная, интеллигентная дама в костюме с иголочки – полная противоположность сестре. Как только она вошла в кабинет, сразу же смерила меня высокомерным взглядом.

– Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, – я почувствовал некоторое стеснение, которое всегда испытываешь в присутствии людей, в чем-то вас превосходящих. Синдром чеховского Червякова, прямо-таки сказать-с. Осталось только приправлять свои фразочки соусом из словоерсов.

Кирюшина даже не подумала сесть.

– Я ненадолго. Просто пришла сказать, чтобы вы оставили мою дочь в покое!

– И все-таки присядьте, – я попытался внушить себе, что в этой ситуации учитель – хозяин положения. – Я желаю вашей дочери только добра.

– Добра? Хотите опозорить нашу семью? – на переносице пролегла тяжелая складка, и все лицо сделалось некрасивым.

– У вашей дочери дислексия! – я начинал выходить из себя, достал несколько записей, сделанных Викой. Некоторые буквы она писала в обратную сторону. – У нее проблемы с чтением и письмом. Но это можно исправить, просто ей нужно больше времени. И конечно, ваша поддержка, – я протянул ей визитку хорошего специалиста (на самом деле Вероника уже обо всем с ним договорилась).

– Моя дочь абсолютно нормальна! Я напишу на вас жалобу! – она обвиняла меня, но дрожащий голос и повышенный тон выдавали появившуюся неуверенность.

– Вика просит вашей помощи. Она хочет научиться писать. Она мечтает стать писателем. Имеем ли право мы, взрослые, разбивать детские мечты?

Закончилось тем, что Кирюшина назвала меня самым бестактным человеком в мире, круто развернулась и хлопнула дверью, как поступают подростки в знак протеста просто потому, что не хотят слышать правду. Но через полчаса вернулась, чтобы забрать перчатки, которые случайно оставила на столе. Ничего не говоря, она сунула в карман визитку, которую я случайно бросил на ее перчатки, и, не прощаясь, окончательно ушла.

«Нет! Ни одни глаза не заменили мне тех, когда-то с любовию устремленных на меня глаз, ни на чье сердце, припавшее к моей груди, не отвечало мое сердце таким радостным и сладким замиранием…» – невозможно читать в такой атмосфере. Я еще никогда не видел таких пустых, отсутствующих глаз у своих восьмиклассников. Казалось, над головами ребят нависло черное облако, и вот-вот разразится гром, от которого содрогнутся сердца. И я предпринял отчаянную попытку сблизить этих задумчивых подростков с господином Тургеневым, провести параллели между прошлым и настоящим, изумиться тому, как много совпадений…

– А счастье было так возможно, вы согласны?

Тишина.

– Такое бывает часто: нужно только протянуть руку – и вот она, твоя мечта, – готова воплотиться в реальность, осталось приложить чуть-чуть усилий… Нет, ты отворачиваешься и бежишь прочь, как будто тебя кто-то преследует. Счастье оно ведь тоже такое… Легко спугнуть. Что скажете?

Молчание.

– Ну давайте помолчим. Я согласен. Вы правы. О счастье можно только молчать, так же как и о боли…

Вечером мы пили чай и смеялись, но на сердце все еще была тяжесть. Вероника это заметила: никогда раньше не встречал таких чутких людей.

– Как прошел разговор с сестрой? – спросила она, наливая мне третью кружку кофе с молоком.

– Кажется, она меня ненавидит.

– Это для нее нормально.

– Но она взяла визитку.

Вероника зааплодировала, как восторженный зритель.

– Да ладно? Поздравляю: это победа! Хочешь отметить?

– Не уверен. Она казалась непреклонной.

– Ключевое слово «казалась», – Вероника заговорщически подмигнула.

Кто знает, может, хотела казаться?

Voice 7

Я все еще записываюсь на диктофон, но, может быть, скоро начну вести настоящий дневник. Говорю это, а у самой все холодеет внутри от страха и предвкушения. С моим учителем занимаемся почти каждый день. Ну, кроме выходных, потому что это время отведено Егору. Кстати, очень печально, но он уходит из школы. Хочет ехать в какое-то кадетское училище, где собирается одновременно учиться и жить. Сашке он об этом ничего не сказал, они вообще не общаются. Она делает вид, что полностью поглощена подготовкой к литературной гостиной. Такая странная… Мне очень жаль расставаться с другом, а для нее это больше, чем друг. И все-таки не хочу говорить о других, хочу говорить о себе. Мама сегодня взяла отгул, а мне разрешила не ходить в школу. Она сказала, что мы пойдем развлекаться. Я была в шоке, обычно, она ничего не видит, кроме работы, а тут вдруг выглядит так, как будто поменялась телом с сестрой.

Сначала мы ходили по магазинам и выбирали для меня новую одежду, потому что я все время хожу, по ее словам, «в обносках». Потом ели вкусное мороженое и пили коктейли, но все равно было как-то неловко, мы не знали, о чем поговорить. Я даже специально пыталась шуметь трубочкой, когда пила коктейль.

– У вас новый классный руководитель? – вдруг спросила она, и я чуть не поперхнулась.

– Да. Прасковья ушла в декрет.

– Прасковья Ивановна, – на автомате одернула меня мама. Ну совсем невозможно нормально разговаривать! И какая ей разница, кто у нас классный руководитель?

– Этот ваш Евгений Леонидович сует нос не в свои дела, – сказала мама с привычной ухмылкой презрения. – Но все-таки я кое-куда тебя сегодня отвезу, только не удивляйся.

Это было мое первое занятие с логопедом-психологом. Она сказала, чтобы я не стеснялась и обращалась к ней на ты. Очень приятная девушка, кстати, хорошая подруга тети Вероники. Оказывается, у многих звезд Голливуда есть такая же проблема, как у меня, с этим путаным названием «дислексия».

А еще я научилась правильно писать одно слово. Это самое красивое имя на земле. Так тридцать два года назад назвали человека, который научил меня верить в себя.

***

Он удалил страницу. Все закончилось, и я должна с этим смириться, жить дальше. Задерживаюсь допоздна в школе, пытаюсь занять себя подготовкой к литературной гостиной. Делаю домашние задания на автомате, чищу зубы тоже на автомате, и даже еда стала какая-то невкусная. Бывает, проснусь посреди ночи и думаю: «Вот сейчас напишу ему… расскажу о своем сне». Беру в руки телефон и даже начинаю набирать сообщение, но вдруг память возвращается, я вижу «собачку» на его странице и не могу сдержать слез.

Сегодня не смогла сосредоточиться на физике. Меня вызвали к доске, но я так и простояла с мелом в руках.

– Саша? Ты не знаешь, как решать задачу? – удивленный голос, как будто пробирающийся к моим ушам сквозь густой туман.

Я покачала головой, потому что я несколько раз перечитывала задачу и все равно не могла понять, о чем меня спрашивают.

Физичка выглядела удивленной и озадаченной, она-то надеялась, что я в три счета справлюсь с упражнением, и позвала меня, чтобы сэкономить время на уроке. Перед литературой Кирюшина схватила меня за руку и куда-то целенаправленно потащила.

– Эй, Вика, что такое? – потребовала я объяснений, но та как будто воды в рот набрала, только лицо было каким-то суровым и слишком решительным. Мне стало страшно, потому что я поняла, куда и зачем она меня ведет.

– Мы не можем пропустить урок Евгений Леонидовича, – слабо сопротивлялась я.

– Не волнуйся, он в курсе и очень даже «за» такой прогул, – сказала как отрезала Вика.

У меня тряслись колени, и я попробовала вырваться.

– Не могу. Ты знаешь… – остановилась, не собираясь делать больше ни шага.

Кирюшина грубо схватила меня за обе руки с такой силой, что запястья заныли от боли. Да уж, а с виду не скажешь, что эта красотка такая сильная. Оказывается, хрупкая девочка, которую все называют Тупицей, вовсе не хрупкая, да и не тупица, конечно, – такая точно умеет постоять за себя. Я невольно вспомнила, как она заступилась за Скворцова перед Громовым, и мне стало стыдно, я поняла, что никогда не смогу переступить через себя. Да, Страшила – наоборот, жуткая трусиха, и поэтому не сможет посмотреть в глаза человеку, который ей нравится и которого она так незаслуженно обидела. Зачем Скворцов вообще все это придумал? Какого-то Octopusa Sapiensa… Если бы он сразу подошел ко мне, если бы сразу предложил дружить, ничего бы такого не было. Неужели я бы не согласилась с ним общаться? Да, наверное, не согласилась бы.

– Послушай, мне на тебя, если честно, наплевать, – буркнула Кирюшина. – Но Скворцов – мой друг, и мне его жалко. Не знаю, что ему так в тебе нравится, но он очень страдает и ждет тебя каждый день.

Я промолчала: неужели на самом деле ждет? Не злится?

– Чего ты боишься? – спросила одноклассница.

Я усмехнулась.

– Да, боюсь. Ты верно подметила. Боюсь Скворцова, боюсь общественного мнения, боюсь саму себя! Я полюбила Octopusa Sapiensa, а не Егора Скворцова! – перешла на крик, потому что внутри накипал гнев. Знаете, как шумит кипящая вода в чайнике? Понимала, что не права и говорю ерунду. Да, я прекрасно знала, что Octopus – это Егор Скворцов. Лицо Кирюшиной вытянулось и стало некрасивым, почти уродливым.

– Короче, слушай меня: Егор уезжает в другой город. Навсегда. Если сейчас вернешься в школу, больше никогда его не увидишь. А я пойду. Мне ведь меньше, чем кому-то другому, хочется пропускать урок Евгения Леонидовича, – она круто развернулась, и быстро, гордо, размахивая руками, ушла, оставив меня, пристыженную, в одиночестве и на перепутье. Хотя и пришла весна, теплый ветер все равно был слишком обманчив, и подушечки пальцев в митенках замерзли. Я чувствовала какие-то неприятные уколы во всем теле. Стояла прямо напротив подъезда Скворцова и не могла войти. Черт, Кирюшина же так разозлилась, что не сказала номер квартиры. Кажется, нет другого выхода, как… Я услышала за спиной звонкий собачий лай.

– Саша?..

Обернулась и увидела японского хина в оранжевом костюмчике. Он сорвался с поводка и понесся прямо ко мне, радостно виляя хвостом, как будто мы уже не раз встречались.

– Саша… – я узнала этот голос, но мне все еще было страшно поднять голову, поэтому я опустилась на корточки, чтобы погладить счастливого пса, которого никогда прежде не видела.

Дневник Егора Скворцова

Ты писал, что «некрасивых» не бывает. Бывают те, кто еще не успел полюбить себя и найти свое место в жизни. Как же мне не хватает твоих сочинений, уважаемый мой инкогнито…

1 апреля

Дождался. Она пришла. В такой-то нелепый день! Потому-то я сначала и подумал, что это розыгрыш, шутка. Но нет, это не сон и не наваждение, это Саша Протасова из плоти и крови. Моя Сандра… Удивительно, как может быть неловко при встрече двум людям, которые в интернете делились друг с другом самым сокровенным. Мама поняла меня без слов, оставила нам чай, а сама ушла. Я знаю, она удивлена, что у меня оказалось столько школьных друзей.

Но были ли мы настоящими друзьями? Наверное, с полчаса мы молчали, изредка обмениваясь малозначительными репликами.

– Прогуливаешь школу? – спросил я, чтобы что-то спросить.

– Да, литературу… Хотя, наверное, уже математика, – сказала она, чтобы что-то сказать.

– А ты? – продолжила бессмысленный диалог Саша.

– А я уже месяц туда не хожу. Зеленый или черный? – я потянулся за чайником.

– Черный, если можно.

– С сахаром или без сахара?

– Без.

Опять это безумное, страшное молчание, казалось, тишина вот-вот набросится из-за угла с финкой в руках.

– Ты правда уезжаешь? – вдруг нарушила тишину Саша, и тишина проворно скрылась, как мышь, утащившая кусок сыра.

– Ага. Так будет лучше, – бесцветно отозвался я. На самом деле мне хотелось, чтобы она придумала другой ответ. Но она сказала:

– Ясно.

Значит, все-таки ей не по себе, что Octopus – это на самом деле я. Может быть, она пришла сюда просто потому, что слишком вежливая. Вика попросила навестить меня, а Саша не смогла отказать.

– Как там Жека? – я попытался увести разговор в другое русло.

– Кто? – Саша поперхнулась.

– В смысле Евгений Леонидович, – объяснил я, и мы рассмеялись. Я наблюдал за танцами невесомых морщинок в уголках глаз и думал, что смех действительно разрушает все преграды. Я настолько осмелел, что предложил сделать общую фотографию.

– С Жекой я тоже сфоткался, – поспешно заговорил я, боясь, что она откажется. – Классный мужик. Я буду по нему скучать.

Но Саша не отказалась, она даже улыбнулась, когда мы делали селфи, а потом неожиданно спросила:

– А по мне… по мне будешь скучать? – и опустила глаза, как будто сама испугалась этого вопроса.

– Буду, – честно признался я.

– Тогда… тебе обязательно уезжать?

Да, я очень хотел услышать это, но, когда Саша на самом деле спросила, я опять почувствовал неловкость и скованность.

Мы попрощались и пообещали встретиться завтра в школе. Когда-нибудь я должен это сделать – вернуться.

Когда мама пришла, она спросила, собрал ли я свои вещи.

– Я… разобрал, – неловко развел руками и улыбнулся.

– Ты не хочешь ехать?

– Я поеду, но не сейчас. Я хочу доучиться до конца учебного года в этой школе.

– Ты пойдешь в школу? – она выглядела удивленной, хотя и не могла скрыть радость.

– Завтра.

Не знаю, было ли это правильным решением, но теперь я чувствовал спокойствие и какую-то необъяснимую легкость. Как будто ты начал немножко любить себя и приблизился к месту, которое всегда мечтал занять в своей жизни.

9

И вот снова это желание уволиться и найти работу полегче, чтобы ответственности было меньше и не приходилось каждый день «смиряться под ударами судьбы», выбирая между «быть» или «не быть».

Иной раз чувствуешь себя крысой, потому что приходится стучать – начальству, родителям, даже не разобравшись в истинных причинах детских проступков. Вот я и не знал, что сказать маме одного моего ученика, поэтому все время откладывал телефон в сторону и снова брал в руки – и так раз шесть.

– Здравствуйте, ваш сын распространяет психоактивные вещества. Знаете, такой маленький мешочек с травкой… снюс называется. Сегодня на уроке чуть не пострадал ученик.

Да уж, бред какой-то. А уверен ли я в том, что виноват действительно Громов? Я ведь только собирался с ним подружиться – после проверки его тетради по литературе. Нет, никаких домашних заданий и сочинений я там не обнаружил, поэтому по моему предмету Громов оставался неаттестованным, но было кое-что другое, на что я не мог не обратить внимания. Это нотные записи с аккордами для исполнения на гитаре. Судя по тому, сколько раз Сережа все перечеркивал и начинал с чистого листа, этот парень каждый урок сочинял музыку. А тут вдруг этот «инцидент», как выразилась директриса, которая впервые вызвала меня к себе.

Что же, собственно говоря, произошло? Я рассказывал своим восьмиклассникам о безумных жителях одного города, которые устроили соревнования, кто кого перетяпает головой, потом они выбирали самого глупого правителя, а из головотяпов были переименованы в глуповцев. Наконец, дошел до самого волнующего момента: «Раз-зорю! Не потер-р-рплю!» – кричал один из глуповских градоначальников. Оказалось, что вместо головы у него… органчик! – и тут Антипов упал в обморок. Естественно, я бросился оказывать первую медицинскую помощь, Вика Кирюшина позвонила в скорую, а Саша пошла за школьным фельдшером. Работники скорой обнаружили за губой ученика снюс и предупредили бледного Антипова, что в следующий раз может быть летальный исход.

– Чего ты добиваешься? Думаешь, это безвредно? Да ты хоть знаешь, что в одной дозе этой гадости никотина столько, сколько в трех пачках сигарет? – принялась ругаться медсестра.

– Я не виноват… Это все он, – пробормотал Антипов и указал пальцем на Громова. – Он дал мне… сказал, что ничего страшного…

Громов вспыхнул, густо покраснел, но ничего не ответил. Вот каким оказался друг, которому так пытался понравиться Сережа. Конечно, во всем виноват он! А свои мозги на что? Нелепая отговорка пятиклассника! Я негодовал, считая единственным виновником случившегося Антипова, но никто больше не встал на мою сторону. Мама Паши билась в истерике и просила немедленно исключить из школы «опасного дилера».

– Я давно подозревала, что этот Громов плохо влияет на моего сына, – кричала она, нервно покусывая губы. – Прасковья Ивановна их в ежовых рукавицах держала, а сейчас они совсем распустились!

Ну конечно, камешек в мой огород. Арина Родионовна (да, наш директор – тезка знаменитой няни Пушкина, поэтому я и надеялся на сочувствие и понимание с ее стороны) искоса взглянула на меня.

– Вам не кажется, что ваш сын тоже виноват? – лучше бы не говорил этого: все взгляды устремились на одного меня. Антипова, казалось, готова наброситься на меня и разорвать на части.

– Я требую… – она даже топнула ногой, и все это вызвало в моем сознании аллюзию на «не потер-плю!» Кто знает, что творится в органчиках подобных женщин.

– Я требую, чтобы немедленно… Немедленно! Приняли меры! Я буду писать жалобу! Я пойду в прокуратуру!

Я вышел из кабинета директора, уставший и опустошенный, как будто на меня напали в лесу тысячи злобных вампиров и высосали всю энергию. Может, пойти и написать заявление?

На пороге школы меня дожидался Громов. Он уныло топтался у ворот и не решался взглянуть мне в глаза.

– Это правда ты? – усталым голосом спросил я.

Сережа кивнул.

– Можете не рассказывать маме? Она опять напьется, – честность Громова меня тронула, поэтому я никак не решался сделать этот телефонный звонок. С другой стороны, слишком многое уже сходит ему с рук: сначала драка, а теперь еще и это…

– Что же мне тогда делать? – я тяжело вздохнул, потому что действительно не знал ответа на этот вопрос.

– Просто отчислите.

– Но твоя мама все равно узнает причину.

– Понятно, – он выглядел таким же опустошенным, как и я. Наконец Громов взглянул на меня и сказал таким жутким голосом, что я вздрогнул:

– Может, тогда меня лучше просто убить?

Личный блог Кота Шредингера

Я пришел домой и признался сам:

– Мама, меня хотят исключить из школы, потому что я дал мальчику снюс. А еще одного избил. – потом ушел в комнату, громко хлопнув дверью и твердо решив, что больше отсюда не выйду. Она плакала, а Яшин, мой классрук, так и не позвонил. Ха!.. Жалкое подобие милосердия!

На самом деле Антипов соврал. В тот первый раз, когда я притащил «смертельные конфетки» в школу, он даже не взял. Степанов и Павлюк попробовали сразу, а меня от одной прополоскало в туалете. Антипов у нас такой, подозрительный, сначала посмотрит, что будет с остальными, а потом решает, брать или нет. Этот идиот тоже захотел выглядеть крутым и в другой раз сам притащил снюс. Сказал, что у его старшего брата куча такого добра, и все будет пучком.

Я отказался, и они, разумеется, принялись меня подкалывать:

– Чего это наш Наркоша стал таким пугливым?

Я пару раз врезал Антипову, чтобы не приставал, а потом на уроке он все свалил на меня. Ну не будет же он закладывать родного брата. И все-таки я вроде как не ожидал. Скворцов, который должен был меня ненавидеть, сказал всем, что поскользнулся и упал. А Антипов, с которым я дружу с первого класса, просто, не задумываясь, указал на меня. Степанов и Павлюк сразу же запели другую песню и начали обходить меня стороной. Даже удалили из друзей во «Вконтакте». Наверное, родители велели держаться подальше от «плохого» парня.

Мама со мной тоже не разговаривала, пока не приперлась эта ходячая добродетель. Кто ему дал право вмешиваться в мою жизнь?

Она как раз допивала виски и еще не успела убрать бутылки, как раздался звонок в дверь. Я лежал в наушниках и тренькал на виртуальной гитаре, но громкое вежливое «здравствуйте» узнал сразу. Мама чувствовала себя неловко, она поспешно загремела бутылками и поставила чайник. Литератор извинился, что «ворвался» к нам без предупреждения.

– Нет, это вы меня извините за такой… – она замялась, и мне, в свою очередь, стало неловко за нее. – Беспорядок.

– Наверное, я лезу не в свое дело, но лучше бы вы бросили пить. Сережа за вас переживает.

Я фыркнул – мама отреагировала так же.

– А я за него не переживаю? Это он довел меня до такого состояния! Вы пришли сказать, что его исключают из школы?

– Я пришел сказать, чтобы он возвращался в школу и больше не смел пропускать – вон сколько оценок ему нужно исправить!

Я не верил своим ушам. На кой черт мне исправлять оценки? Вряд ли меня теперь возьмут в другую школу. Посадят в какую-нибудь колонию.

– Могу я поговорить с Сергеем?

Я вскочил с кровати и забегал по комнате в поисках тапок. В дверь тихо постучали.

– А… здравствуйте, – я пытался сделать удивленный вид, чтобы ЕЛ не подумал, что я подслушивал их разговор.

– Мм… бездельничаешь? – он с улыбкой оглядел мой творческий беспорядок.

– А что вам нужно? – грубо поинтересовался я.

– Да так. Хочу, чтобы ты поучаствовал в нашей литературной гостиной. Как музыкант.

Я прыснул от смеха, который специально выдавил из себя, потому что сердце предательски громко застучало.

– С чего вы взяли, что я музыкант?

– Ну ты же играешь на гитаре? Вот только инструмента я что-то не наблюдаю, – учитель растерянно покачал головой. Я вцепился в его руку и прижал палец к губам.

– Тсс… Никогда не произносите это слово. Вдруг мама услышит?

Понятия не имею, откуда он узнал про гитару. Хотя, наверное, увидел аккорды в тетради. Я не понимаю, почему некоторым людям не живется своей жизнью? На следующий день мама сама проводила меня до школы и обещала, что я больше никогда не увижу ее пьяной, если перестану попадать во всякие переделки и начну нормально учиться. Это был самый одинокий день в моей жизни. Степанов и Павлюк теперь плясали вокруг Антипова, а со мной избегали встречаться даже взглядом. Наверное, все еще немного побаивались. Наконец-то пришел Скворцов, но его избегал я. Хотя он весь урок пялился мне в затылок. Понял, что это я приходил к нему домой? Сашка сказала, что не доделала домашку и поэтому не даст списать. Сразу же, не дав мне и рта раскрыть. А я даже и не собирался ничего просить, мне хотелось только узнать, все ли у нее в порядке. Я-то знал про них со Скворцовым.

А Яшин после уроков повел меня в актовый зал, где все собирались для репетиции литературной гостиной. В этот раз он отпустил учеников домой, а мне сунул в руки старенькую гитару с поцарапанным корпусом и слабо натянутыми нейлоновыми струнами.

– Надо настроить, – небрежно бросил литератор.

Я крепко обхватил гриф, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Впервые за столько лет…

***

В тот день я так и не позвонил Громовым, взял отсрочку и решил разобраться во всем получше. Ведь учитель до последнего момента не должен терять надежду? Никогда и ни при каких обстоятельствах не разочаровываться в своих учениках? Даже не знаю, научусь ли я когда-нибудь этому нелегкому искусству – быть беспристрастным, но в любом случае легче поговорить с глазу на глаз, чем по телефону. К тому же жуткая фраза Громова до сих пор не выходила у меня из головы, а ведь если подумать, я ничего не знаю об их семье. Вместо номера мамы моего ученика я набрал другой, пальцы привычно застучали по клавишам, мне не требовалось искать его в телефонной книге.

– Привет, – кажется, недавно закончилось представление, и голос моей целительницы звучал устало.

– Привет. Извини, я не вовремя? – не смог скрыть разочарования, мне так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь мне радовался.

– Да ладно тебе! Как ты можешь быть не вовремя, Женя? Я просто уже начала дремать, – с беспокойством затараторила Вероника, разумеется, почувствовав, что со мной что-то не так. А ведь она никогда не рассказывала мне о своей работе и ни на что не жаловалась. В этот момент мне стало стыдно за то, что я такой слабак и нытик, считаю, что мне приходится тяжелее, чем остальным.

– Знаешь, я просто хотел, чтобы ты мне сказала, что я сейчас поступаю правильно, – виновато пробормотал я.

– Не волнуйся: если это твой личный выбор, он единственный правильный. Главное, не бери на себя слишком многое.

Вот такая она и есть: спокойная, мудрая Афина, никогда ничего не спрашивает и не требует, но всегда говорит самые верные и искренние слова.

– Кстати, завтра пятница. Хочешь вечером в кино? – предложила Вероника.

– Хочу. Какой фильм? – зануды-литераторы неисправимы: разбираясь в перипетиях художественного мира, обнаруживают такие реминисценции, которые шокировали бы даже самих авторов, зато жизнь считают недостойной скрытых смыслов и переносных значений.

– Разве это так важно?.. – тихий, немного даже робкий вопрос заставил меня рассмеяться: конечно, нет. Что может быть важнее для одного человека, чем другой человек?

Утром я убедился, что сделал все, как нужно. На первой же перемене со мной захотел поговорить один старшеклассник. В этом году восьмые – самые старшие мои классы, поэтому будущих выпускников я не знал ни в лицо, ни по именам. Но что-то в обеспокоенном взгляде этого невысокого бледного человечка показалось мне знакомым, как будто я наблюдал эту нелепую растерянность каждый день – только у кого-то другого, похожего и одновременно чужого. Я сразу все понял, как только старшеклассник представился:

– Игорь Антипов.

Ну конечно, старший брат моего новоиспеченного наркомана! (Да, я очень добр по отношению к любимым ученикам)

– Очень приятно. Евгений Леонидович Яшин. Ты наверняка меня знаешь, иначе бы не пришел.

Мальчик кивнул, и я заметил, как сильно трясется его нижняя губа.

– Паша сказал, что вы поймете… Я… я очень сожалею. У меня не выходит из головы, что я чуть не убил родного брата, – он впервые взглянул на меня, и я заметил, что глаза у Антипова-старшего были красные, воспаленные и, по всей видимости, заплаканные.

– О чем ты говоришь? – спросил я, но уже начинал догадываться.

– Это ведь я дал ему снюс. Он всегда считает себя хуже других. Я хотел, чтобы друзья его приняли…

Ну и ну, оказывается, и в одиннадцатом классе школьники остаются детьми, а мышление все такое же инфантильное и поверхностное, как у пятиклассника. Мне хотелось сказать ему то, что говорят все взрослые в подобной ситуации. Гадость, которую они употребляют, – настоящий наркотик, а для растущего организма – яд. Никогда не знаешь, как он подействует на тебя. И это не лучший способ, чтобы завоевать авторитет, а если твоя популярность среди друзей прямо пропорциональна выгоде, которую они стремятся извлечь из общения с тобой, то таких людей нельзя считать ни друзьями, ни даже товарищами. В таком возрасте нужно думать о выпускных экзаменах и поступлении в хороший вуз, о будущей профессии, где проявятся лучшие твои способности… Я хотел оказать многое, но выключил внутреннего «зануду» и промолчал.

– Почему ты решил рассказать мне? – сухо спросил я.

– Потому что я так больше не могу… Мне плохо. Я не знаю, что это такое…

– Наверное, совесть.

О раскаявшемся грешнике у Господа Бога больше радости, чем о праведнике. И хотя я не Бог, а Антипов не грешник, учитель все-таки тоже счастлив, когда ученик встает на путь исправления.

После этого случая я и пошел к Громовым, чтобы вернуть блудного сына и заставить его сердце гореть страстью от возможности заниматься любимым делом. Оказалось, что на слово «гитара» для мамы Сережи наложено табу, и я не знаю, в чем дело, но все-таки не могу смириться. И снова убедился, что поступаю правильно, увидев, как мой отъявленный хулиган с нежностью, немного неловко, с благоговейным страхом перебирает струны старенькой гитары, которую я отыскал в кабинете музыки. Поцарапанная, пыльная, расстроенная, она оказалась абсолютно никому не нужной. Почти. Через полчаса Громов вдохнул в нее новое звучание, и гитара неожиданно заиграла – звонко, послушно, с силой, как будто только и ждала момента, когда ее коснутся шершавые пальцы юного мастера.

– Я даже не знал, что моя мелодия не такая плохая, как выходит в приложении на телефоне, – поделился мальчик, и я впервые увидел его сияющую улыбку. Его руки заметно дрожали от перенапряжения, а на подушечках пальцев выступила первая кровь.

– Кто бы мог подумать… У меня снова будут мозоли, – не переставал восхищаться он.

– Люблю музыку, а сам играть не умею. Вот и завидую хорошим музыкантам белой завистью, – подмигнул ему я. – Пойдем пить чай, тебе нужно отдохнуть.

Громов перевел взгляд на часы и спохватился.

– Пять часов! Я играл целых пять часов без перерыва! Евгений Леонидович, я пойду. Если мама узнает…

Я не отнесся серьезно к этому запрету. Мне казалось, любой родитель хочет видеть своего ребенка счастливым. Главное – не спугнуть. Поэтому я дал себе обещание ни во что не вмешиваться и ни о чем не спрашивать.

Надоедать своим присутствием ученику, только что возвращенному в собственную стихию, тоже не мог, поэтому оставил его наедине с гитарой в актовом зале. А сам в это время помогал Вике Кирюшиной любить капризные, но все же потрясающие, звучные, яркие буквы.

Прошло несколько недель, в течение которых я, не зная усталости, просиживал в темной и немного одинокой школе допоздна, а потом 8 «А» класс практически в полном составе приступил уже к серьезным ежедневным репетициям.

Voice 8

Бегу от Скворцова с новыми идеями для сценария. Давно я не чувствовала себя такой легкой, беззаботной, счастливой. Начала немного дружить с Сашей Протасовой. Никогда не видела, чтобы кто-то так же восхищался другим человеком, как Егор – этой девчонкой. На самом деле мне нравится проводить свободное время с ними и еще несколькими девочками из нашего класса, которые шьют костюмы для гостиной.

Такое впечатление, что меня вырвали из пучины вечного одиночества и отчаяния, и теперь я уже не представляю своей жизни без друзей. Сегодня даже написала небольшой текст сама – у меня, оказывается, забавный почерк. Психолог говорит, что он еще может поменяться, когда я привыкну и начну относиться к письму как к совершенно обыкновенному занятию. Неужели это действительно произойдет? Начала читать «Героя нашего времени», которого мы будем изучать в следующем году. Мне все еще сложно сосредоточиться, и голова начинает болеть, поэтому долго читать не получается. Но буквы уже не расплываются перед глазами, как будто раньше они были моими врагами, а теперь мы начали узнавать друг друга получше и вроде как примирились. Кто знает, может быть, скоро мне не нужен будет диктофон. Просто пока я пишу медленно, а думаю очень быстро.

Из-за всего этого балагана я стала больше общаться с родителями, папа даже упрекнул маму, что она не записала меня к психологу раньше. А потом он сказал мне: «Тут нечего стыдиться, Виктория». Хоть и не люблю эту «Викторию», но мне было приятно. Кстати, только что осознала, что почти не вижусь с Вероникой, совсем не хватает времени, да и она теперь постоянно чем-то занята.

Что, если купить по дороге горячую пиццу и махнуть к ней прямо сейчас? Отличная идея! Сейчас, мой милый диктофончик, позвоню маме и скажу, что останусь ночевать у тети. Нет, я никогда не забуду, что ты мой самый первый друг, даже если научусь хорошо писать!

Voice 9

Этого не может быть. Не может быть, чтобы было так больно. Неужели счастье – всего лишь кратковременное мифическое состояние, которому вообще нельзя доверять? Неужели боль способна вот так легко его вытравить? Почему же мне так хочется плакать?

Сижу в парке недалеко от школы. На часах уже полпервого ночи. Немного холодно и страшно, но, если честно, мне все равно. И эта дурацкая пицца, которую я затоптала ногами с такой яростью, как будто она одна во всем виновата. В животе урчит, хотя едва ли я могла бы сейчас что-то съесть. Просто тупая физиология.

Я позвонила Саше. А она была такая счастливая, сказала, что Егор будет учиться с нами до конца учебного года. Не понимает, зачем ему уезжать в какое-то кадетское училище, постарается уговорить его остаться. А мама Скворцова испекла для нее пирог и пригласила на день рождения. Не на свой, на день рождения Егора, и теперь Саша мучается, не знает, что подарить. Не понимаю, зачем я все это записываю. Может быть, мне страшно перейти к самому главному… Знаешь, я ведь купила эту тошнотворную вегетарианскую пиццу, потому что Вероника не ест мясо. А я люблю. Да, я просто обожаю мясо, и давлюсь этой травой, когда ем вместе с тетей. Она думает, что я тоже такая же и мне жалко животных. Жалко, но я все равно люблю мясную пиццу…

Нет, это совершенно невозможно. Опять несу какую-то чепуху.

В общем, шла я туда не ради пиццы, а чтобы ее обнять. Ее, эту бесчувственную, злую предательницу. А она даже не подозревала, что я прижалась к стене у соседнего подъезда и кусала губы, чтобы не разрыдаться. Никогда не слышала, чтобы она так неприлично громко смеялась. Мне кажется, я ее ненавижу! А он… У меня нет слов. Он ведь тоже предатель. Только она все равно хуже, потому что я ей все рассказывала. Они держались за руки, как будто им не по тридцать с лишним лет, а по пятнадцать. Это было так отвратительно, когда он сказал:

– И как бы я жил без тебя?

Учитель литературы, а говорит такие банальности. Я хотела выскочить из своего укрытия и ударить его этой картонной пиццей по голове – а лучше сразу обоих.

Почему она мне хотя бы не рассказала? Я же всегда ей так доверяла! Я думала, что мы настоящие подруги, а она относилась ко мне, как к ребенку. Наверное, еще посмеивалась тайком над моей нелепой влюбленностью в учителя. Может, даже ему рассказала, и они смеялись так же громко, как и сейчас.

Вот тогда я и решила умереть прямо в этом парке. Недалеко от школы. Пусть Яшин чувствует свою вину. Пусть они послушают эту запись и ужаснутся тому, что со мной сотворили. Пусть знают, что я их ненавижу.

А я замерзну на этой деревянной скамейке, и дворник проворчит над моим телом: «И что за поколение нынче пошло. Только и делают, что мусорят!» Приправляя фразы матами, соберет засохшие куски растерзанной пиццы и запихает в свой огромный мешок. А на меня махнет рукой, подумает, что напилась…

Личный блог Кота Шредингера

Никак не мог заснуть, всю ночь прокручивал в голове одну и ту же мелодию и раздумывал, как бы ее лучше доработать. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь снова начну этим заниматься. Но если мама что-то заподозрит, то с гитарой можно будет попрощаться. Окончательно и бесповоротно.

Полшестого утра я вышел из дома, потому что больше не мог находиться в своей тесной, душной каморке. Решил прогуляться по парку и немного поиграть в приложении. Каким убогим кажется мне теперь этот электронный звук!

Когда я пробрался к любимой скамейке, то чуть не закричал от страха. Сначала мне показалось, что девушка, склонившая голову на колени, мертва, но потом я узнал в ней свою одноклассницу. Это странно, но я успокоился, потому что эта девчонка, которую мы называем Тупицей, всегда выглядела слишком не от мира сего, чтобы быть смертной. Конечно, сам себя успокаивал, но внутри все сжалось, я грубо толкнул Кирюшину и крикнул в самое ухо:

– Просыпайся, Тупица!

Она открыла глаза, и я вздохнул с облегчением. Правда, сама Вика не выглядела сколько-нибудь радостной, как-то дико посмотрела на меня, разочарованно поджала губы и пробормотала:

– Не умерла… – а потом просто спрыгнула со скамейки и медленно пошла, качаясь в разные стороны. – наверное, все-таки не до конца проснулась или что-то употребила. Я ведь ее совсем не знаю.

Настроение играть рассеялось, я зевнул, пожалев, что не остался в теплой кровати, в потом почувствовал, что сижу на каком-то предмете, который мне очень мешает. Привстал и увидел сотовый телефон. Кирюшина оставила. Я выругался и положил его себе в карман – все равно в школе увидимся.

Но в школу она так и не пришла, и я вспомнил о телефоне только дома. Вы не думайте, я никогда не интересовался личной жизнью этой странной девчонки и уж тем более не собирался читать ее дневник. Я хотел только позвонить кому-нибудь из ее родных и сообщить о найденном телефоне, но Кирюшина что-то записывала на диктофон, а запись стояла на паузе…

И вот я включил, а когда стал слушать, немедленно захотел выключить, но уже не смог. Понимаете, я, кажется, впервые услышал ее голос – тихий, многоцветный, настоящий. Мой растревоженный музыкальный слух требовал еще и еще. Так я невольно узнал историю своей одноклассницы. И все-таки, какой бы поразительной ни был сюжет, ничто не затронуло меня больше этого голоса. Я хотел, чтобы он пел под мою музыку.

Если бы не эти диктофонные записи, я бы, наверное, сдался. А сейчас я снова хочу играть и уже не могу дождаться завтрашнего дня. И чтобы дожить, я переслушиваю в наушниках дневник девочки, оказавшейся не Тупицей.

Как-то странно оно все получается: Кирюшина не умеет писать и читать из-за какой-то непонятной болячки, Протасова так похорошела в последние дни, что даже язык не поворачивается назвать ее Страшилой, Скворцов совсем не Тормозок, да и я далеко не Наркоша, а синяки под глазами – это вообще-то наследственное. Кстати, этот парень (тот, кого я избил) сегодня впервые ко мне подошел, и я снова чуть было его не ударил. Он мне показался каким-то противным и высокомерным. А может быть, он просто лучше меня по всем параметрам.

– Я подготовил порядок твоих выступлений, – надменно заговорил он, хотя и до сих пор избегал смотреть в глаза, как делают все застенчивые люди. – Нужно следовать четкой логике сценария, поэтому…

Дальше я не дослушал, выхватил из его рук бумажку и буркнул, что собираюсь репетировать. Скворцов кивнул и больше не сказал ни слова. Ну вот, а на самом деле я хотел извиниться. Наверное, я все-таки неисправим.

Потом еще Степанов позвал курить, а я сказал, что такой фигней больше не страдаю.

– Смотрите-ка, каким хорошеньким сделался! – сказал этот бесячий толстяк, и остальные заржали. Только Антипов отвернулся, как будто чувствует себя немного виноватым, но все равно ушел с ними. Ну и поделом, не нужны мне такие друзья, буду волком-одиночкой с гитарой за плечами.

Но стало очень неприятно, я не мог сосредоточиться и сполз с неудобного стула на пол. Зачем вообще вернулся в эту школу, если все вокруг меня ненавидят?

– Человек не может всем нравиться, – мой личный чтец мыслей присел на корточки рядом со мной.

– А я и не хочу. Мне никто не нужен, – огрызнулся я, не глядя на учителя, потому что меня раздражали эти круглые добродушные глаза за стеклами очков.

– Угу. Может быть, и не нужен, – как-то слишком легко согласился литератор, а потом вдруг прочитал наизусть стихотворение:

Я нищий – может быть, и так.

Стихает птичий гам,

И кто-то солнце, как пятак,

Швырнул к моим ногам.

Шагну и солнце подниму,

Но только эту медь

В мою дорожную суму

Мне спрятать не суметь…

– И зачем мне это солнце, если я все равно не смогу забрать его с собой? – спросил я, хлюпая носом. Не хватало только разреветься!

– Кто сказал, что не сможешь? Разве для этого обязательно нужна сумка?

Я пожал плечами. Понятия не имею, о чем он говорил.

– Ты должен положить его в себя. – Евгений Леонидович ободряюще похлопал меня по плечу.

– Зачем?

– Ну а как же… Чтобы делиться!

Это стихотворение, кстати, написал Варлам Шаламов. Он еще сидел в тюрьме и писал про заключенных. Конечно, как многие творческие люди, незаслуженно, никаких преступлений он не совершал. В конце жизни очень сильно болел и почти не двигался, только стихи строчил. Если бы не писал – умер бы еще раньше. Я никогда особенно не любил читать, но сейчас вдруг что-то захотелось. Яшин меня прямо-таки разгадал, я действительно чувствовал себя нищим, от которого все отказались.

Ребят, я отключил комментарии, потому что мне сейчас совсем не хочется ни с кем общаться. Просто пишу сюда, и мне самому становится легче, а больше пока ничего не нужно.

***

Только что Вика Кирюшина отменила мои занятия. Да, не я, учитель и классный руководитель 8 «А», а она, и мне до сих пор непонятно, за что меня только что так унизили. Началось с того, что она прогуляла школу и заявилась ко мне в кабинет только после уроков. Я был шокирован ее внешним видом: короткий ежик ярко-голубых волос, пирсинг на нижней губе и густо подведенные черным карандашом глаза.

– Эм… Ты решила изменить имидж? – осторожно поинтересовался я, томимый недобрым предчувствием. Гримаса обиды, смешанной с яростью, застыла на ее бледном лице. С новой прической она стала напоминать непослушного мальчишку, и я приготовился к худшему, когда Вика начала говорить, а ее рот презрительно кривился и ухмылялся:

– А что, нельзя? – с вызовом заговорила моя ученица. – Выгонишь меня теперь из школы?

Мне показалось, что я ослышался. Давно ли мы перешли на ты? Наверное, оговорилась, она же должна осознавать, что разговаривает не с другом, а взрослым, к тому же учителем.

– Разве я сказал что-то против? – как-то слишком неуклюже улыбнулся и проклял себя за слабость.

– Конечно! Ты ведь такой же, как и все! Ты все делаешь по правилам, а на учеников тебе наплевать!

Да уж, не ослышался и не оговорилась, пора менять оборонительную позицию на нападающую. Что же с ней вдруг произошло? Бунт потерянного подростка?

– Наверное, ты чем-то расстроена, и мне очень жаль, если я как-то тебя задел. Но все-таки так со мной разговаривать ты не имеешь права. Успокойся и садись. Пора начинать занятие.

Вика присвистнула: столько наглости и хамства появилось в ее вдруг осмелевшем взгляде! В этот момент я подумал, как сильно она похожа на свою маму, хотя наверняка сама этого не сознавала, мечтая быть копией тети с созвучным именем.

– Мне больше не нужны эти бестолковые занятия! – хлопнула дверью с такой силой, что отвалилась ручка.

Последняя реплика была самой обидной, потому что я всегда старался, чтобы мои уроки не могли назвать ни бестолковыми, ни бесполезными. Но, кажется, никто этого не замечает, и, если хочешь благодарности за свою работу, никогда не становись учителем.

10

Этот день наконец-то наступил. С самого утра все кажутся обеспокоенными, взвинченными, нервы напряжены до предела. И это общее волнение связывает нас и не дает распасться на части: каждый чувствует ответственность за то, что он сделает и скажет. Никогда бы не подумала, что наш класс может быть таким дружным. В течение нескольких месяцев все действительно помогали друг другу, давали советы, иногда ругались из-за случающихся разногласий, но потом спешили поскорее помириться. Евгений Леонидович тоже как будто преобразился: появилась твердость и уверенность в себе. Он надел новый костюм, красиво пригладил непослушные волосы и с немного уставшей улыбкой проверял, все ли хорошо подготовлены. Но ЕЛ тоже сильно волновался, и я догадывалась об истинной причине его беспокойства.

Наш несчастный лидер, которого раньше все называли Наркошей, оказался неплохим музыкантом. Когда я впервые услышала его игру на гитаре, то даже поменяла о нем свое мнение. Громов-то у нас, оказывается, талант! Почему же столько времени это скрывал? А если бы ЕЛ к нам не пришел, разве мы бы вообще когда-нибудь об этом узнали?

В общем, репетиции проходили замечательно, пока кое-что не произошло. Мы засиделись в актовом зале до восьми вечера, уже почти ничего не делали, но и расходиться по домам не собирались. Громов сидел на полу и перебирал струны, Скворцов говорил, что планирует сделать видеоролик о нашем классе. Я молча кивала, не слишком вслушиваясь, потому что впервые заметила, какие у него красивые черты лица. И почему я раньше думала, что такие длинные ресницы мальчикам ни к чему? Егор улыбался, и когда я увидела эту настоящую, искреннюю улыбку, то вдруг кое-что вспомнила. 1 или 2 класс, нам по семь-восемь лет, и Скворцов – такой шумный звонкоголосый мальчик – протягивает мне плитку молочного шоколада.

– Пожалуйста, не грусти.

Да, это совершенно точно, память меня не обманывает! Когда-то Егор был другим. Почему мы не заметили, что в какой-то момент он закрылся? Кажется, мне предстоял долгий путь в нелегком искусстве разгадывания ребусов этой многогранной личности.

– Егор, помнишь… – но я не договорила, потому что дверь с шумом распахнулась, и на пороге мы увидели разъяренную женщину с непричесанной шевелюрой.

Гитара издала противный фальшивый звук. Мы обернулись на Громова. Его лицо стало бледно-зеленым, как у человека перед припадком.

– Я так и знала! – женщина расстегнула сумочку и принялась выбрасывать исписанные листы. – Как увидела эти аккорды, сразу все поняла!

Громов поставил гитару у стены, но не сделал ни шагу по направлению к матери.

– Что, будешь молчать? – женщина проворно взобралась на сцену и схватила онемевшего сына за руку. – Хочешь стать таким же, как отец?

– Пожалуйста, отпустите. Он достаточно взрослый, чтобы делать самостоятельный выбор.

Мы не заметили, как в зале появился ЕЛ. Он нагнулся, чтобы собрать грязные, затоптанные бумажные песни.

– Вы не имеете права вмешиваться в нашу жизнь, – Громова сверкнула глазами. Сережа наконец очнулся и, не говоря ни слова, пошел к выходу. С тех пор он больше не приходил ни на одну репетицию и пропускал все занятия в школе.

Последний voice

Думала, что больше никогда не включу диктофон. Мне было так противно, когда я узнала, что мои записи прослушали. Как будто содрали кожу и бросили на растерзание. Конечно, я сама виновата, что оставила телефон на скамейке. Может быть, хорошо, что его нашел именно Громов, а не Яшин или Вероника. Была уверена, что Наркоша захочет вернуть авторитет и всем растрезвонит о моей дислексии. Но он ничего не рассказал, такой странный и опустошенный. Так дико посмотрел на меня, покачал головой и предложил исполнить песню на литературной гостиной.

– У тебя такой голос… Ты никогда не пробовала петь?

Я сначала разозлилась, послала его, а потом он написал мне ссылку на свой блог.

– Вика, если хочешь, можешь прочитать. Это что-то вроде дневника.

– Почему ты мне это даешь? – я все еще смотрела на него подозрительно, пытаясь понять, в чем же подвох.

Я не верю, что гнилые люди могут измениться. А с недавних пор я решила никогда никому не верить.

– Просто так будет справедливо: я знаю твою историю, ты знаешь мою… А про песню все-таки подумай, хорошо?

Интересно, сколько времени у меня займет чтение этого блога. Но не могу же я попросить прочитать Скворцова или психолога, это ведь все-таки дневник. И вот я решила спеть вместе с Громовым, потому что мне решительно все равно, чем заниматься. Может быть, петь – это весело. Не знаю. Но Громов нас бросил. В самый ответственный момент. И я сейчас пишу ему смс-ки не потому, что жалею литератора, который бегает из угла в угол, смотрит на часы и нервно кусает губы. Мне жаль своих одноклассников – они впервые чем-то увлечены.

«Эй, Громов, если сейчас же не придешь на концерт, я тебя прибью».

Пауза.

Личный блог Кота Шредингера

Ха. Кажется, Кирюшина волнуется. Не за меня, конечно, а за своего ненаглядного учителя (если ты вдруг это читаешь, прости, но разве я не прав?)

Хотя мне очень хотелось услышать, как ты поешь. Я мечтал тебе аккомпанировать. Я еще никогда не слышал такого красивого голоса. Эта дурацкая прическа, пирсинг и клетчатая рубаха вообще не сочетаются с твоим спокойным нежным голосом. Почему ты вдруг решила так измениться? Я чуть дар речи не потерял, когда увидел!

Ладно, проехали. Не хочу больше думать об этом концерте, все равно я туда не пойду. Слушайте, вы бы это сейчас видели! Сижу в черном костюме и новой белой рубашке, постоянно проверяю, хорошо ли лежат волосы, выбиваю ритм песен прямо на столе, ставлю аккорды в воздухе… Если я не выйду из дома ровно через три минуты сорок восемь секунд, то опоздаю на главную песню, которую согласилась спеть Кирюшина.

А Евгений не сдается, продолжает названивать маме. Приходил каждый день и стучал в дверь, умоляя выслушать. Не понимаю, почему бы просто не включить музыку в записи. Зачем он так старается сделать невозможное возможным.

***

Я написал несколько одинаковых писем и буду присылать вам каждый день. Вы можете рвать их, но я не отступлю и продолжу писать. Для меня это не составляет особого труда, ведь я учитель литературы.

Вы знаете, сначала я думал, что ваш сын – обыкновенный подросток, позволяющий себе маленькие и не очень шалости. Учителя жаловались на его поведение, отношение к учебе, а иногда слишком агрессивные комментарии во время урока. Мне тоже приходилось несладко, потому что мой дар убеждения всегда проваливался в столкновении с упорством и непреклонностью Сергея.

Если быть честным, он избил своего одноклассника и избежал наказания просто потому, что родители Егора не захотели предавать это огласке. Покуривал за школой и приносил психоактивные вещества. Но однажды я взял его тетрадь на проверку и увидел, с каким усердием он занимается сочинением собственной музыки. Значит, не все потеряно, раз у него есть такой талант!

Когда он впервые взял в руки гитару, я был потрясен, каким красивым, живым вдруг стало его лицо. Понимаете, ваш ребенок хотел только одного: заниматься музыкой. Его драки и хамство – всего-навсего вид неумелого протеста. Настоящий Сережа Громов – это не хулиган и двоечник, а музыкант, у которого большое будущее. И если вы до сих пор сомневаетесь, проверьте вашу электронную почту и посмотрите небольшой видеоролик, который сделал Сережин одноклассник Егор Скворцов…

Дневник Егора Скворцова

«Ежедневная внутренняя работа должна принести плоды». В последнее время я все чаще повторяю эту твою фразу, Егор. Если ты все-таки уедешь, никогда не забывай ее, ладно?

24 мая

Жека и здесь оставил свою запись. Я даже и забыл, что писал ему что-то подобное. Сегодня мы все изрядно понервничали. Вроде бы я просто фотограф, который всегда остается за кадром и ни в чем особо не участвует, но и у меня коленки тряслись. Вот сейчас отбираю и обрабатываю фотографии – наверное, придется провести бессонную ночь, но я счастлив и не могу перестать улыбаться.

Вот тут, например, какой удачный момент: солнечные лучи в рыжих волосах и смеющееся лицо у распахнутого окна…

Саша, наконец-то у меня есть твое фото. Когда я уеду, распечатаю и повешу на стену над своей кроватью. Тогда нужно обязательно найти фотографию Яшина… Его я тоже никогда не забуду. Специально напишу на обратной стороне: «Ежедневная внутренняя работа должна принести плоды».

Все спрашивают, зачем мне вообще уезжать. Даже не знаю, как это объяснить. Как будто что-то подсказывает мне: «Ты должен поступить так, а не иначе». И я слушаю этот внутренний голос и просто иду в том направлении, которое кажется мне правильным.

Боже, какая удачная фотография! Надо обязательно отправить Громову. Пусть в трудную минуту смотрит на себя и больше никогда не сомневается.

Последний voice

«Поэзия валяется в траве под ногами, надо только нагнуться, чтобы ее увидеть и подобрать с земли». Так и с людьми, потому что каждая личность – сама по себе поэзия, и надо прислушаться к чужому сердцу, чтобы услышать его биение. Именно биение, а не шум, который возникает, когда ты передвигаешь мебель. Надо вглядеться, чтобы увидеть не маску, а настоящее лицо, на котором нет ни морщин, ни следов усталости. И надо полюбить, чтобы тебя полюбили. Не наоборот. Есть люди, похожие на морских звезд…

Так началась наша литературная гостиная. Я все записываю на диктофон, а сама места себе не нахожу. Все-таки придет или нет? Учитель решил верить ему до конца, потому что такое у него предназначение. Это Евгений Леонидович сам сказал: «Мое предназначение – верить и надеяться». Кажется, опять начинаю им восхищаться. Нет, так нельзя. Я не могу их простить. Нельзя даже улыбаться тете Веронике, которая одобрительно качает головой и аплодирует громче всех.

Все, Ангелина начала читать стихотворение Бальмонта:

…Я горько вопросил безбрежный Океан, –

Зачем он странных бурь питает ураган,

Зачем волнуется, – но Океан угрюмый,

Свой ропот заглушив, окутался в туман.

Мы решили, что жизнь действительно напоминает океан. Кто-то из нас хищная акула, иной – прекрасная звезда, другой – каракатица, которая пытается защититься от врагов, а некоторые – только прилипалы, но разве так правильно? У нас, у людей, есть разум! Почему мы все время за что-то воюем?

Пауза.

***

Я была счастлива в тот момент, когда произносила свой монолог. Егор улыбался из зала и выбирал самые удачные ракурсы. Мне хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Все эти люди, с которыми мы проучились вместе целых восемь лет, вдруг показались такими родными…

Да, жить – это сложно. Особенно тогда, когда тебя не понимают и высмеивают (и тут был отрывок из стихотворения Лермонтова «Пророк»):

Провозглашать я стал любви

И правды чистые ученья:

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья.

Я просто прошу о том, чтобы меня услышали. Нет, я не собираюсь бросать камни в ответ. Я буду стойкой, решительной и сильной. Я не отступлю.

В этот момент я твердо решила, что на самом деле не отступлю. Я буду дружить с теми, кого люблю, даже если весь мир отвернется от меня. И когда я успела стать такой смелой?

Последний voice

После Сашкиного монолога. Прямо сейчас. Он должен появиться прямо сейчас.

Пауза.

Личный блог Кота Шредингера

– Я больше не хочу быть акулой!

Я взлетел на сцену, громыхая каждым произнесенным слово. Я. Больше. Не. Хочу. Быть. Акулой.

А хочу быть… звездой? И вот тут прозвучала она. Песенка звездочета:

Смотрите в телескопы

И тоже открывайте

Иные миры и края,

Но только надо, чтобы

Хорошая погода

Была на планете Земля.

Я думал, что пальцы откажут: так волновался. Но Вика продолжала петь, и я не мог ее подвести. Пока играл, сердце билось с такой скоростью, как будто вот-вот остановится. Мне было страшно упустить последний шанс, страшно, что ей не понравится и она уйдет. Но нет, мама плакала и хлопала вместе со всеми.

– Этот Скворцов – тот мальчик, которого ты избил? – спросила пятнадцать минут назад, ворвавшись в мою комнату в нарядном вечернем платье.

Я кивнул, потому что не мог говорить – речевой аппарат атрофировался.

– Поздравляю. Он, наверное, теперь мстит.

А потом она взяла меня за руку.

– Нам надо поспешить, чтобы не опоздать.

До сих пор не знаю, почему я вдруг оказался на сцене. Мне кажется, я люблю Егора Скворцова. Люблю Сашу Протасову. Люблю Вику Кирюшину. Люблю Евгения Леонидовича…

Дневник Скворцова

А тут уже Сашка меня сфоткала. Оказывается, она неплохо умеет обращаться с профессиональным фотоаппаратом. Правда, я смешным получился, с открытым ртом. Говорю что-то вроде:

– Я хотел быть осьминогом, потому что у него три сердца. Я думал, так будет проще. Одно сердце – чтобы жить, другое – чтобы любить и только третье – чтобы испытывать боль. Надеялся, что первые два помогут заглушить третье. Но прямо сейчас я решил: ерунда все это. Я хотел быть осьминогом, потому что у него три сердца. И вот, пожалуйста, меняю на одно, человеческое…

Надо эту фотографию тоже распечатать. Просто она такая забавная! Подарю Сашке.

Последний voice

Евгений Леонидович шепнул: «Замечательно постаралась». И мне стало немного стыдно, потому что я до сих пор перед ним не извинилась. Вероника подарила мне букет алых роз, а потом пожала руку литератору и хвалила так, как будто они были чужими. Мы недавно читали на уроке рассказ, который называется «Свои и чужие». К «своим» мы почему-то всегда относимся хуже, а «чужим» всеми силами стремимся понравиться, угодить. Вероника ведет себя с учителем, как чужая. Может быть, пытается скрыть настоящие чувства. Не знаю, мне все еще неприятно, и я не хочу разговаривать ни с ним, ни с ней. Пока мое третье сердце глушит первые два. Одно – просто для того, чтобы жить, другое – чтобы дарить любовь… Вы знаете, быть осьминогом – не так-то просто. Разве что человеком – еще тяжелее, но все-таки интереснее…

Громов сказал, что мы должны организовать музыкальную группу. А потом станем известными и будем гастролировать по всему земному шару. И еще подарил мне диск с песнями БГ. Буду слушать и читать блог кота Шредингера, чтобы восстановить справедливость, он же знает мою историю. С этого момента начну заниматься усерднее, потому что хочу навсегда избавиться от дислексии. Тем более, если Егор уедет, мне придется с ним переписываться. Как же обойдусь без своего неуклюжего и молчаливого соседа-осьминожки?

А заключительный монолог был мой – стихотворение Анны Ахматовой:

Радостно и ясно

Завтра будет утро.

Эта жизнь прекрасна,

Сердце, будь же мудро.

Ты совсем устало,

Бьешься тише, глуше.

Знаешь, я читала,

Что бессмертны души…

Content

Ксения Незговорова
Быть осьминогом