Тим Краббе

Пещера

1

Доставить чемодан в Ратанак

Он увидел это примерно через километр, как ему и говорили: длинное бетонное пятиэтажное здание недалеко от шоссе, – ведущего в аэропорт. Перед зданием – парковка, где стояло несколько сверкающих на солнце машин. Ограда отделяла парковку от пустыря, протянувшегося до дороги. Низкий кустарник, мусор, куски обвалившихся стен, а посередине – одинокая кособокая пальма.

Над входом в здание непонятными буквами-завитками написаны слова. Он знал, что они означали:

ДОМ ДРУЖБЫ МЕЖДУ РАТАНАКИРИ И ВЬЕТНАМОМ

Он должен появиться на парковке в одиннадцать.

Страх бурлил в жилах, словно влюбленность.

* * *

Внезапно микроавтобус, который вез Эгона и еще нескольких туристов в гостиницу «Холидей Инн», вынырнул в Ратанаке. Клокочущее, гудящее море белых рубашек, мопедов, велосипедов, велотакси, автобусов, грузовичков до краев заполняло бульвар. С обеих сторон по полосам встречного движения сочился узкий поток машин, не рискующих перестроиться на свою полосу. Все сигналили и старались оттеснить друг друга. Микроавтобус, в котором сидел Эгон, тоже непрерывно гудел, протискиваясь сквозь это месиво, грохоча по глубоким выбоинам в асфальте и едва не задевая встречный транспорт. Все что-то везли: корзинки, невероятных размеров поленницы, связки живых кур, подвешенных лапами к рулю; в велотакси сидели дамы с дочерьми в нарядных блузках, на сиденье в коляске – тихая пожилая женщина. Посреди дороги Эгон заметил полудохлую крысу – задняя часть ее тельца была раздавлена, и полные ужаса глаза ждали, когда какое-нибудь колесо положит конец ее мучениям. Некоторые пассажиры фотографировали. В том числе и мужчина в белой шляпе, в котором Эгон с самого утра в Бангкоке заподозрил слежку. Эгону тоже надо было бы поснимать, но вид парковки его словно парализовал.

Вдоль тротуаров тянулись ряды торговых палаток с теми же буквами-завитками, но некоторые вывески уже были узнаваемы: ХОТ ТОКИ или ПОК-КА – НАПИТОК НОМЕР ОДИН В РАТАНАКИРИ. Мальчишки играли в шары, заливаясь смехом. На каждом шагу в масляных лужах на корточках сидели мужчины, окруженные колесами, выхлопными трубами, шестернями и бензобаками, словно после разгрома мопедной армии. Боковые улочки являли собой открытые мусорные свалки, среди отбросов мельтешили поросята, куры, голые дети и женщины с кувшинами. И повсюду – иногда высотой в несколько этажей – красовался портрет Генерала Софала, Труженика Номер Один, властелина Ратанакири. Один и тот же портрет: Софал, на двадцать лет моложе себя самого, сильный и благожелательный, серьезный бог, мягкий убийца, в ослепительно белом с зеленым мундире на огненно-красном фоне – цвета национального флага. Эти портреты были единственным, что оставалось в Ратанаке безупречно чистым. Скорее всего их подновляли так же часто, как стирали мундир Софала.

На площади микроавтобус застрял в пробке прямо напротив огромного рекламного щита с лубочным изображением шприца, перечеркнутого толстым красным крестом.

– В Ратанаке есть только три светофор! – ухмылялся шофер. – Все капут! Сломаться!

Наконец микроавтобус тронулся с места, и они снова поехали, уносимые всем этим потоком неудержимой, кипящей жизни, стремящимся неизвестно куда. И в этом потоке – он, со своей сумкой, словно смертельный вирус в кровеносной системе.

Он подумал: интересно, тот, другой, уже в Ратанаке?

Окна его номера на шестом этаже «Холидей Инн» выходили на Великую реку Тонле-Конг, которая разлилась почти на километр, блестящая и спокойная. Сотни узких лодочек под соломенными навесами группировались вместе, словно плавучие крытые повозки. Он открыл балконную дверь, и жара, о которой он на время забыл, вновь захлестнула его, точно капля смолы, навечно приклеивающаяся к тебе. Он резко отпрянул, захлопнул дверь.

На низком столике у окна лежал проспект с телефонными номерами и изображением девушек. Радиобудильник около кровати показывал четверть второго. Оставалось меньше десяти часов.

И вдруг Эгон заплакал. Правда, после первого же всхлипа взял себя в руки, так что и не знал толком, плач ли это. Он присел на край кровати. «А-а-а! А-а-а!» – вырвалось у него. Что-то сдавливало грудь, снова и снова, будто воздушная подушку после аварии. Он пружинил на кровати и смотрел на стоявший рядом чемодан.

«Черт возьми, я тут сижу и вздыхаю, как старая дева, – думал он. – А из-за чего, собственно, мне плакать?»

Причин было три.

Он разделся и направился в ванную. Под душем он попробовал осмыслить эти причины. Факт, что таким путем приходилось добывать деньги, был настоящим поражением – куда более сокрушающим, чем просто отсутствие оных. Чувство потерянности здесь, в городе, где не с кем перекинуться словом. Облегчение, что ему удалось пройти таможню (он чуть в обморок не упал, когда ему кивнули, давая понять, что он может следовать дальше со своим чемоданом). Страх, что ему удалось пройти таможню. Они знали все, как если бы предупреждение в эмиграционной карточке «РАТАНАКИРИ – 20 ГРАММОВ – СМЕРТЬ» было написано у него на лбу. Его отпустили, но человек в белой шляпе следил за ним, и в одиннадцать часов его обязательно схватят, вместе с тем, другим. Его не покидало ощущение, что это последний день его жизни. За окном текла река, которая ничего о нем не знала. И как только мог он доверить свою жизнь такому проходимцу, как Аксел ван де Граф?

Он мог назвать все причины.

Он был слишком далек от истины.

– Такси в Ратанаке нет, – сказала девушка на рецепции. Если ему необходимо куда-то поехать, он может воспользоваться гостиничным автобусом. Один только что ушел, следующий будет через сорок пять минут. Если он не желает ждать, то лучше пройтись пешком или поймать мопедное такси.

– Но я бы вам этого не советовала, если вам дорога жизнь.

– Мне не дорога жизнь, – сказал он.

Ботинки жали, голова трещала, в горле пересохло. Пыльное пространство между гостиницей и президентским дворцом напоминало пустыню. Надо было купить шляпу.

Посреди площади вокруг фонтана толпились люди. Подойдя поближе, он увидел свадебную процессию с яркими зонтиками; молодая невеста в белом подвенечном платье с фатой и жених в белом фраке, оба с красными ленточками, позировали у фонтана в окружении улыбающихся фотографирующих родственников. Эгон тоже сделал фотографию – пара смущенно, но гордо улыбнулась ему. Фонтан был высохшим.

Уставший и измученный от боли во всем теле, он добрался до дворца на другом конце площади. За оградой на постаменте возвышался огромный портрет Софала, который разглядывали какие-то туристы. Дворец был открыт для посетителей. Будь у Эгона машина, он бы тоже зашел посмотреть. Сделав несколько фотографий, он пересек площадь в направлении обычных улиц. Жилые дома были выжжены солнцем, полуразрушены, заброшены. Веранды переполняли стоящие на них столики, а оторвавшиеся листы гофрированного железа повисли вдоль стен бурыми полосками, словно водосточные трубы, отбрасывая живительную тень. Он подумал, как же ему узнать мопедные такси, но они сами его нашли – два-три водителя уже стояли рядом. Он отмахнулся – сначала следовало утолить жажду.

На широкой улице он наткнулся на что-то типа кафе – киоск с несколькими столиками и стульями на улице под гофрированным навесом. Работал телевизор, с экрана доносились крики дерущихся и убивающих друг друга маленьких детей. Он осушил три кружки пива подряд.

Стоило ему подумать, что мужчина в белой шляпе больше не попадался ему на глаза и что здесь вообще не видно туристов, как на другой стороне улицы он заприметил похожее кафе, где под навесом сидела западного вида женщина, так же, как и он, одна. Преемница мужчины в белой шляпе? Нет, ерунда. Если бы за ним следили, то этим занимались бы ратанакирианцы. Напротив, в присутствии этой женщины он испытывал облегчение – теперь он был не так одинок.

Он разглядывал ее сквозь уличный поток, будто на экране в кино, где изображение искажено помехами. Казалось, она тоже взглянула на него. Эгон ждал, когда к ней присоединится ее спутник, но она оставалась одна. Ему вдруг безумно захотелось перейти улицу и заговорить с ней.

Спустя какое-то время она ушла.

Когда Эгон поднялся, чтобы продолжить путь, он почувствовал, что слегка опьянел и с трудом держится на ногах. Он вернулся на шумные улочки и сделал еще несколько туристических фотографий: рыночные стойки с майками «Кёйфье[1] в Ратанакири», кинотеатр с буйно размалеванными афишами фильмов-боевиков, монах в оранжевом одеянии на велосипеде. Повсюду хромали, ползали, лежали уроды с оторванными руками и ногами, кровоточащими ранами, в грязных повязках, слепые, безумцы, глядевшие далеко за пределы Ратанакири – жертвы международных и гражданских войн, оставшихся в наследство мин, болезней и недоедания. Карнавал растления и непобедимости жизни.

Эгон стоял на краю тротуара, и перед ним тут же притормозили три мопедиста. Он выбрал пожилого мужчину в зеленой кепке в надежде, что тот немного говорит по-французски. Но водитель не понял даже его вопроса и к тому же не знал английского.

– «Авис», – повторил Эгон несколько раз, – прокат машин. Машина, автомобиль.

Он покрутил воображаемым рулем и протянул листочек с адресом.

– Сорок первая улица, дом номер сорок один. Четыре один!

Он написал цифры в воздухе, затем показал их на бумаге, а мопедист все кивал и улыбался.

В конце концов Эгон просто залез на мопед, и водитель резко вырулил в уличный поток. Эгон держал его за плечи. Они продирались сквозь полчища машин, с трудом удерживая равновесие, и перебирали ногами, застряв в пробке; затем водитель снова жал на газ и гнал на максимуме, отчего мопед скулил, словно загнанный зверь. Они протискивались сквозь щели апробке, мчались мимо машин и велосипедов, едва их не задевая. Девушка на рецепции оказалась права: это опасно для жизни. Но сейчас с ним ничего случиться не могло. С ним может что-то случиться только в одиннадцать часов.

Стоило, конечно, попросить девушку заказать ему машину. В его духе – додуматься до этого только сейчас. Автомобиль бы подали к подъезду, не пришлось бы делать ни шага. Но сейчас это все не важно. Ветер разметал волосы, полощет рубашку – дивное ощущение, первая радость с тех пор, как он покинул Амстердам. Когда он в последний раз катался на мопеде? Наверняка каждый хотел бы сейчас оказаться на его месте. Включая генерала Софала и Аксела. Эгона уже не волновало, что они просто ездят кругами. Он начал узнавать улицы и дома, а водитель все прибавлял газу и выезжал на улицы, где они уже были, возможно, в надежде, что Эгон в конце концов скажет, что как раз туда ему и надо. Когда они в очередной раз завязли на том же самом перекрестке, Эгон слез с мопеда и протянул водителю доллар, полагая, что такая купюра во много раз превышает тариф. Тут же остановился другой драндулет и так же, как и два последующих, проехал несколько кругов. Мопедные такси в Ратанаке не ориентировались в своем городе. Чисто импульсивно – все равно никто не поймет – Эгон крикнул пятому по счету водителю, чтобы тот следовал в тюрьму «Туол Эк».

– Да-да, – закивал водитель, и скитание по лабиринту продолжилось. Когда он подумал, что наконец нашел человека, который, судя по всему, знает, куда едет, тот вдруг скользнул в узкую боковую улочку, никоим образом не похожую на въезд в тюрьму.

«Здесь он меня убьет, – подумал Эгон. – Ну и ладно».

В воздухе висела вонь. Они медленно объезжали рытвины и кучи гниющего мусора. Крыса размером с поросенка пронеслась мимо черной как сажа канавы – открытой канализации.

Водитель остановился и жестом велел Эгону слезать. «И что сейчас?» – подумал он. Они находились возле свайной постройки, где в темноте между сваями валялась грязная посуда и моторные запчасти. Около двадцати мальчиков и девочек в чистых белых рубашках сидели на стульях. Молодой человек подошел к Эгону и водителю мопеда. Эгон понял, что здесь проходит урок английского языка и водитель завернул сюда за помощью. Молодой человек был учителем.

Эгон рассказал, куда ему надо, и пока учитель объяснял водителю, какдоехатьдо «Туол Эк», весь класс разглядывал Эгона. Ребята улыбались и хихикали. Он улыбнулся в ответ. У них были замечательные лица.

Учитель обратился к классу, и все снова засмеялись – искренне и весело.

Мопед вновь рванул с места. Эгон гадал, что же сказал ребятишкам учитель. Может быть: «Этому белому мужчине, такому милому и дружелюбному, очень нравится в Ратанаке. Он хочет в тюрьму». Эти дети запомнят его навсегда.

Еще два мопеда – и он на месте.

«Туол Эк» – так назывался один из городских районов. Выбоины в дорожном покрытии встречались там реже, а большие, стоящие на приличном расстоянии друг от друга деревянные дома производили не столь убогое впечатление.

Эгон сразу же узнал тюремный комплекс – несколько месяцев назад видел его по телевизору. Белые стены с колючей проволокой, за которыми во внутреннем дворике виднелись макушки трех пальм, а за ними верхний этаж обычной тюрьмы. Слева и справа – красные черепичные крыши двух боковых зданий. Перед опущенным шлагбаумом стояли четверо солдат с ружьями на изготовку. Над входом висел портрет Труженика Номер Один с надписью, которая вряд ли гласила «Здесь мое место».

С площадки перед тюрьмой раздавались веселые крики – это взрослые играли с мальчишками в волейбол.

Эгон не рискнул подойти ближе – медленно обогнул по соседней улочке тюремную стену. Он чувствовал себя абсолютно прозрачным, как будто люди за стеной читали на экране его замыслы и планы.

Несмотря на мрачный вид охранников и колючую проволоку поверху стены, было понятно, что во времена французской колонии здесь находился лицей. В воздухе еще витала какая-то будоражащая неизвестность будущей жизни, словно запах одежды, от которого невозможно избавиться. Под красной крышей справа четырнадцатилетние мальчишки когда-то прыгали через козла и висели на кольцах. Многие из них, должно быть, еще живы. Но многие ли из них знают, что теперь по пятницам приговоренным к смерти здесь отрубают головы? Сколько голов уже скатилось с плеч с тех пор, как после прихода к власти генерал Софал возродил смертную казнь, в Голландии уже не считали. Считать перестали на числе 441 – порядковом номере Херберта Доорненбоса, высокого, костлявого, такого человечного в своей непривлекательности мужчины – первого и пока единственного белого, которому в Ратанакири осмелились отрубить голову.

Возможно, именно этих военных у шлагбаума показывали по голландскому телевидению. Доорненбос превратил тюрьму в достопримечательность – какой-то случайный голландский турист нет-нет да и зайдет взглянуть на это жутковатое место.

Под крышей слева находилось здание, где держали смертников. Доорненбос провел там последние месяцы своей жизни. Эгон знал, что между этим крылом и бывшим гимнастическим залом располагается круглый газон, окруженный с обеих сторон галечными дорожками. По телевизору его показали один-единственный раз, засняв телеобъективом с подъемной платформы. Съемочную группу, которая ухитрилась это сделать, тут же выслали из Ратанакири, но отснятый материал изъять не удалось. Подъемную платформу объявили пропавшей, а человек, который сдал ее в аренду, теперь сам отбывал здесь пятилетний срок.

Осужденный до последнего момента находился в камере смертников, слева. Когда приходил час, его вели по улице в гимнастический зал, мимо газона, по одной из галечных дорожек. Шел ли он слева или справа? Существовал ли специальный ритуал, или все пускали на самотек? Может быть, право выбора предоставляли осужденному? И как он выбирал? И что чувствовал, когда шел? Был ли всецело погружен в свои мысли, исполнен смирения или же тихо сходил с ума от страха?

Самым ужасным из всего, что Эгон знал о Доорненбосе, был тот факт, что он не просил о помиловании. То ли его убедили в бесполезности этого шага, то ли он просто не хотел гнить в тюрьме еще двадцать или сорок лет. Но Эгон подозревал, что своим отказом он доказал то, что был как бы зачарован смертью, будто ему было интересно погибнуть столь чудовищным образом. Доорненбос был еще молод – всего тридцать девять лет, жизнелюбивый, предприимчивый, трижды женатый, исколесивший весь мир. Эгон видел фотографию, сделанную в день его казни. Доорненбос выглядел спокойным, уставшим и довольным, как человек, только что оправившийся от серьезной болезни, – не столь крепкий, как раньше, но сильный, насколько это возможно.

Был четверг, слева сидели один или двое мужчин (что соответствовало среднему числу осужденных, которых еженедельно отправлял на тот свет Софал) – ближе к рассвету им предстояло совершить прогулку по галечной дорожке.

Какое-то время Эгон стоял перед входом. У него не хватало духу посмотреть внутрь, но за постом охраны он заметил, как поблескивает галька. Его потрясла мысль, что он вот так запросто, с улицы, видит камешки, по которым Доорненбос делал свои последние шаги. Однако каждый четверг вечером и до полудня пятницы весь район перекрывали.

Охранник пригрозил ружьем: следуй дальше.

Проходя мимо волейболистов, Эгон посмотрел на часы. Без четверти четыре. Еще семь часов и пятнадцать минут.

Мопедист доставил-таки его в компанию по прокату машин, хотя и не в «Авис», а в «Херц». На белой «тойоте» Эгон смешался с бурным потоком и, бешено сигналя в общем уличном гомоне, быстро объездил все крупные достопримечательности города: дворец, Серебряную пагоду, Национальный музей искусств, Балетную школу. Повсюду его встречали нищие, редко когда со всеми руками и ногами, мальчишки, продающие открытки. Он везде фотографировал и копил входные билеты. Доорненбос делал те же фотографии, собрал такую же коллекцию билетов, но это ему не помогло. Может быть, даже наоборот – как правило, туристы свои билеты выбрасывают. Кому придет в голову их хранить? Только тому, кто хочет доказать, что он турист, но на самом деле таковым не является.

Ни одна из достопримечательностей Эгона не поразила – он думал лишь о приближающемся часе. Как будто это время уже существовало, как существует страна, в которую едешь. В Балетной школе, однако, он задержался. На закрытой террасе с кафельным полом в белых и коричневых квадратах, похожим на огромную шахматную доску, он вместе с другими туристами наблюдал с балюстрады, как двигались в танце неописуемо красивые девушки, одетые в красное и белое. Так танцевали бы цветы – руки и пальчики, словно листики. В первый раз он увидел в Ратанаке что-то гармоничное, одухотворенное.

В Серебряной пагоде он встретил мужчину в белой шляпе, который приветливо ему кивнул и завел беседу. Оказалось, что его зовут Френк и он приехал из Флориды. Возможно, они встретятся с Эгоном вечером на дискотеке в гостинице «Конкорд». Если Эгон, конечно, пойдет. Вероятно, будет разумно, если и там его увидят. В Ратанаке нет одиноких мужчин, которые не заглянули бы к проституткам. Доорненбос тоже там был. Надо как-то убивать время.

Когда он закончил осмотр местных достопримечательностей, уже начало смеркаться. Он поехал обратно в гостиницу и оттуда совершил пробную поездку к Дому Дружбы. Хотел выяснить, сколько времени понадобится, чтобы без проблем добраться туда к одиннадцати часам.

«Все происходит в реальности, – думал он, – я это делаю. И никакой гарантии, что я вернусь».

Следуя прямо по широкому бульвару, никуда не сворачивая, он быстро нашел дорогу в аэропорт. Там тоже было полно киосков и кафешек; разгоряченные подростки в спортивной обуви и белых рубашках, женщины в клетчатых платках, беседующие, жующие люди, вьющийся сигаретный дымок. По приезде он не заметил всей этой жизни, сосредоточившись исключительно на парковке.

На противоположной стороне он увидел Дом Дружбы – темное громоздкое здание, подсвеченное сзади фонарями аэропорта. На парковке стояло еще несколько машин, в окнах кое-где горел свет. Быстро стемнело.

Слишком все просматривается. Странный выбор. А может, как раз наоборот. Можно все сделать за минуту – никто ничего не заметит.

А потом? Он не мог себе представить, что после одиннадцати часов жизнь будет продолжаться. Завтра походило на недостижимую мечту. Он покачал головой. «Пора прекратить этот бред, – подумал он. – Совсем не этого мне нужно бояться. Завтра обязательно наступит. И это не последний день моей жизни. Такой же день, как любой другой. Именно этого я и хотел».

Он миновал здание, въехал на круг возле аэропорта и отправился обратно подругой стороне шоссе. Увидел поворот, ведущий к Дому Дружбы, – узкую бетонную дорожку. Приблизившись к ней почти вплотную, подумал – а может, свернуть, но все-таки не стал этого делать. Как будто, очутись он на парковке сейчас, он разрушит какие-то защитные чары.

При въезде в темный город, в котором почти не было уличных фонарей – лишь вспыхивали огоньки сигарет и мерцали белые рубашки, – он посмеялся над своими страхами. Все нормально. Доорненбос действительно попал на страницы газет, но когда все проходило гладко, газеты хранили молчание, а такие сделки наверняка совершались каждый день. Возможно, сейчас контроль не настолько строгий: после истории с Доорненбосом никому и в голову не придет, что кто-то рискнет провезти в Ратанакири наркотики. А если бы его все-таки поймали: обезглавив Доорненбоса, Софал продемонстрировал Америке свою лояльность – из его страны не исходит угрозы для американской молодежи. Он бы не позволил себе – да и не было такой необходимости – казнить второго голландца. Одному Богу известно, как работала эта система: может быть, Аксел лично говорил с Софалом. Возможно, одной головой была заплачена своего рода пошлина, и теперь Аксел мог действовать свободно и обеспечить Эгону безопасность. В одиннадцать часов он передаст чемодан тому, другому, и все закончится. Все довольны. Вот так: самолетом в Ратанакири, немного риска – и у тебя в кармане сорок тысяч гульденов. Ничего страшного. Аксел часто этим занимался. Главное – не бояться и не упускать свой шанс. Потом он вернется в гостиницу, поспит, а завтра рано утром вылетит в Та-Пром, в лесные храмы. Он не пойдет глазеть на местные достопримечательности, а просто дождется вечера. Затем самолет доставит его в Бангкок. Он будет там через сутки! Успокоенный и опьяненный победой, он будет прыгать от радости и ликовать от осознания того, что жив и что у него хватило силы и храбрости провернуть такую операцию. По сравнению с этим все остальное меркнет. Отныне он сможет сорить деньгами направо и налево, он начнет новую жизнь.

Эгон сообразил, что забыл засечь время от гостиницы до парковки.

Из холла гостиницы «Холидей Инн» – в лифт, по коридору – в свой номер, где его поджидают суровые люди в мундирах. Но людей в мундирах не было. Сумка стояла там же, где он ее оставил, – на стуле возле окна.

Тонле-Конг почти слилась с темнотой. Лишь по мерцающим огонькам лодок, отражающимся в воде, можно было догадаться, что там река.

Он снял пропитавшуюся потом одежду, бросил ее в угол, принял душ, позвонил на рецепцию, попросил разбудить его через час и лег на кровать. Силы оставили его, но он знал, что не уснет. Наверное, точно так же проходят часы перед казнью: от одного удара сердца до другого ты мечешься между страхом и безразличием.

Через полчаса он поднялся, надел чистую одежду и вышел из номера.

В просторном гостиничном ресторане с живописным видом на реку ужинали роботы, обслуживаемые роботами. Кусок не лез в горло. Если это действительно его последний вечер, лучше уж провести его в центре бурлящей жизни. К нему подошел официант. Эгон что-то пролепетал, определенно зная, что его не поймут, и быстро-быстро ретировался – так сбегают из ресторанов наркокурьеры.

Было около половины восьмого. Когда он подошел к гостиничной парковке, жара уже спала. Он сел в свою «тойоту» и отправился на поиски другого ресторана. Оставив машину невдалеке от Тонле-Конг, побрел по набережной. Повсюду на земле вокруг жаровен сидели люди, ноздри щекотали странные, экзотические запахи. Он приблизился к пирсу, глубоко врезавшемуся в реку; оттуда доносились звуки азиатской музыки и голоса ужинающей публики, в основном европейской. Но в последний вечер как-то не хотелось сидеть в одиночестве посреди всеобщего единения, и, вернувшись к машине, Эгон поехал назад. В кромешной тьме колеся по улочкам, он очутился на рынке, примостившемся вдоль извилистой гаревой дорожки, то и дело пересекавшей железнодорожные рельсы. Отовсюду из множества репродукторов звучала музыка, и Эгон как бы въезжал и выезжал из разных мелодий. Между хижинами и стойками висели гирлянды красочных ламп. За столами посреди дороги, а иногда и между рельсами сидели смеющиеся люди; мальчики и девочки весело зазывали его присоединиться к ним. На некоторых столах стояли стулья, на которых примостились совсем молоденькие девушки в яркой одежде. Вокруг играли взрослые и дети – должно быть, их родители, братики и сестрички. А эти девушки скорее всего шлюхи. Интересно, сколько они берут? Центов десять, наверное. Похоже, все радовались жизни. Однако при мысли о том, что эти деньги (которые он не удосужился бы даже поднять на дороге) нужны им для того, чтобы всего лишь сшить новое платье, безмятежная картина превращалась в довольно жалкое зрелище. Детвора пыталась задержать его машину, крича и призывно жестикулируя. Ему и самому хотелось выйти, остаться здесь навсегда, забыть про чемодан и никогда не возвращаться. Но он должен был выдержать испытание.

На одной из боковых улочек возле бульвара он наткнулся на полупустой ресторан. Стоило захлопнуть дверцу машины, как двое ребятишек с яркими метелками из перьев рванули к нему навстречу. Эгон догадался, что они хотят вытереть с машины пыль. Красочные перья наводили уныние. Он даже не успел сообразить, следует ли воспользоваться услугами мальчишек, как из ресторана раздался сердитый голос, и дети убежали.

Он сел за столик. Ветерок от стоящего рядом вентилятора растрепал волосы. Гудел генератор, внутри кто-то шлифовал цементный пол. К столу подошла девушка, но Эгон не понял ее английского и на пальцах объяснил, что закажет то же, что мужчины за соседним столом, трое небритых западного типа молодых людей.

– Чнанг Дей, – сказал один из них, – очень вкусно.

– Если, конечно, любишь крыс, – сказал другой.

– Ладно, крыса… Вот тараканы – другое дело. Ратанак – мировая столица тараканов.

– Ты один? – спросил первый.

– Да, – ответил Эгон.

– Долго здесь не задержишься, – засмеялись они. Эгон тоже засмеялся. Судя по акценту, это были австралийцы – Крис, Роджер и Майк.

– Но будь осторожен в темноте, – сказал один из них.

– Почему? – спросил Эгон.

Молодой человек жестом изобразил, что тут могут перерезать горло.

«Вот они сейчас на меня смотрят, – подумал он. – Эгон Вахтер ужинает в ресторане накануне того случая, о котором все слышали. Всем жутко любопытно, как он проводил свои последние часы, но никто никогда этого не узнает. Эти же трое видят все, но если потом они прочитают в газете, что произошло на парковке, то попросту не вспомнят меня».

– Девочек полно, – сказал один из них. – Вот эту, например, зовут Сюзи Вонг. – Он указал на официантку, которая принимала у Эгона заказ, а сейчас наливала ему пиво и бросала в стакан кусочки льда. Она улыбнулась. – Сюзи Вонг делает это за один доллар на верхнем этаже ресторана. Правда, Сюзи?

Девушка кивнула, снова улыбнулась и подлила австралийцам пива.

– Но я к ней не пойду – недостаточно красивая. Как по-твоему, Сюзи?

– Давайте я ей переведу, – пошутил Эгон. – Я немножко говорю по-ратанакски.

Австралийцы засмеялись. Один из них, действительно знавший пару слов на местном языке, произнес что-то в быстром, синкопированном ратанакском ритме.

– Знаешь, что он сказал? – спросил другой. – У Трахальшика Номер Один больше не стоит.

– Он здесь уже в пятый раз.

– Здесь только и делаешь, что трахаешься, – сказал тот, кто говорил по-ратанакски.

Эгону принесли еду. Жаровню с суповой плошкой. Как объяснили австралийцы, он должен был бросать в нее содержимое многочисленных тарелок. Он поел немного для виду – аппетита не было: Эгон никак не мог избавиться от мысли, что мясо на самом деле крысиное.

Когда он сказал, что из Голландии, австралийцы тут же вспомнили историю с Доорненбосом. По-видимому, эта тема их интересовала. В Ратанаке наркотики продавались на каждом углу, а Софал был самым крупным наркодельцом и хранил миллиарды на счету в Швейцарии. Доорненбос же – большой простофиля. В Ратанаке сидели по крайней мере десять австралийцев, которые провезли гораздо больше, чем Доорненбос, а получили всего пару лет. Доорненбос забыл сунуть нужным людям нужную сумму. С другой стороны, подумаешь, ну казнили – не такая уж и катастрофа. Зато все проблемы позади, и длится это всего двенадцать секунд.

– Двенадцать секунд? – переспросил Эгон. – Двенадцать секунд от выхода из камеры до момента казни?

Этот промежуток времени вдруг показался ему ужасно коротким.

– После того как отрубят голову, – сказал австралиец. – Голова продолжает жить двенадцать секунд. Не знал? Она продолжает видеть и мыслить. Потом у нее начинает рябить в глазах, и она думает: «Черт возьми, неужели я действительно слетела с плеч?»

Все засмеялись и снова заговорили о девушках. Желая показать, что эта тема его мало интересует, Эгон упомянул мальчиков с перьевыми метелками. Знаток Ратанакири развеял его иллюзии – этим мальчикам отнюдь не восемь лет, как он полагал, а все тринадцать-четырнадцать. Ратанакирианцы вообще по природе маленькие, а из-за недоедания и того меньше. Перьевые метелки они арендуют у своего хозяина и должны расплачиваться за них в конце дня. Мечта их жизни – обзавестись собственными метелками и когда-нибудь самим сдавать их в аренду.

Через какое-то время австралийцы ушли. Возможно, они снова встретятся в «Конкорде». Ратанак – большой город, но по вечерам его жизнь не выходит за пределы дискотеки в гостинице «Конкорд».

Эгон посмотрел на часы. Почти девять. Секундная стрелка сделает всего лишь чуть больше сотни кругов – и пробегут они молниеносно! Сюзи Вонг принесла кофе. Весь ужин стоил два доллара. Он дал ей пять и жестом пояснил, что сдачи не надо. Ее рутинно-радостный взгляд разочаровал его.

«Конкорд» – еще один шикарный отель в Ратанаке. Там останавливался Доорненбос. Сегодня Эгон уже несколько раз проезжал мимо и теперь после бесцельного скитания по улицам вновь увидел высоко на крыше светящиеся буквы «КОНКОРД». Позади гостиницы он нашел место для парковки. Выйдя из машины, столкнулся с робким хромым юношей с ветхой соломенной шляпой в руке. У юноши был деревянный протез. Эгон отмахнулся, но юноша жестом уверил его, что не хочет денег – по крайней мере не сейчас; свое вознаграждение он мог бы получить, охраняя машину Эгона.

Эгон пробурчал что-то невнятное – то ли «да», толи «нет». Обернувшись, он увидел, что юнец остался у машины.

На входе в дискотеку он отбился от целой группы других нищих, которые, словно драгоценным товаром, размахивали перед ним своими протезами, пустыми штанинами и культями. Выждав, портье прикрикнул на них и разогнал. Эгон подумал, что многих уже видел раньше, рядом с другими достопримечательностями Ратанака. Некоторые возбужденно жестикулировали, указывали в сторону его машины. Хотели ли они предупредить его, что тот мальчик опасен? Или это были конкуренты, признавшие свое поражение?

Пусть разбираются сами.

Дискотека была ярко освещена. На потолке крутились большие деревянные пропеллеры, на стене застыли ящерицы, которых можно было принять за орнамент, однако их выдавала асимметрия в расположении.

Девушка на табурете с краю танцплощадки уступила Эгону свое место. Он замотал головой, но девушка погладила его по плечу и ушла, оставив табурет в его распоряжении.

Австралийцы еще не появились, зато он увидел мужчину в белой шляпе. Они кивнули друг другу – немного смущенно, хотя факт их встречи здесь не представлял собой ничего удивительного. Эгон приметил еще нескольких мужчин, таких же, как он, западноевропейцев, лет сорока. Большинство сидели за баром в окружении девушек. Тот, другой, тоже мог быть среди них, однако чутье подсказывало, что его здесь нет. И вдруг его осенило: а может, того, другого, вообще не существует, может, его уже давно предали и сделали пешкой в игре, о которой он не имеет никакого понятия. Паранойя – это часть дела, подумал он. Играла музыка в стиле «АББА», и он расчувствовался. Подошел молодой человек принять заказ. Хихикая и то и дело дотрагиваясь до Эгона, он на приличном английском засыпал гостя вопросами: из какой страны он приехал, как долго здесь задержится, видел ли он уже храмы Та-Пром. На танцплощадке местные подростки – девушки и юноши, – словно заводные игрушки, повторяли лишенные всяческой фантазии однообразные па. Мило и празднично одетые, они напоминали школьников, которых отцы проводили на выпускной бал, но остались посмотреть их первый танец.

У них были невинные лица, как в английском колледже. Эгон ожидал увидеть в этих лицах отражение всех ужасов ратанакирианской истории. Он думал, что эти девушки, какой бы бесхитростной ни была их улыбка, при всей популярности их профессии должны были испытывать унижение от того, что мужчины получают их за столь жалкие деньги.

Проходя мимо, какая-то девушка ненавязчиво поцеловала его в щеку. Другая – с изящной головкой, в желтом платье, эффектно оттенявшем ее смуглую кожу, – прильнув к Эгону, легонько провела ноготком по его руке от кисти до локтя и вызвала у него эрекцию.

– Купишь мне кока-колу? – спросила она. Последние два слова прозвучали полувопросительно, с легким французским акцентом, как будто бы говорил ребенок, который не до конца уверен, что подобрал нужное слово.

Эгон кивнул. Молодой человек поставил рядом табурет для девушки. Ее звали Нэнси. Она спросила, как его зовут.

– Эгон, – сказал он очень четко.

– Эгон, – повторила девушка, потом снова он.

Как и ожидалось, невыговариваемое «г» рассмешило ее. Она хихикала всякий раз, когда он произносил свое имя. Может быть, слово «Эгон» означало в Ратанаке «коровий колокольчик». Вопрос, как ее настоящее имя, она не поняла. Она повторяла все, что он говорил. Склонив голову ему на плечо, она поцеловала его, подула в ухо и легонько укусила в щеку. Ей могло быть и двадцать пять, и пятнадцать лет. Ее головка была размером с беличью.

Он показал на ящериц на стене, все еще сидевших на том же месте.

– Живые?

– Да, живые!

– Мертвые?

– Да, мертвые!

Вошли австралийцы и ободряюще ему кивнули. Еще одни свидетели, которые видели его в качестве обычного туриста, посещающего проституток в Ратанаке. Но слово «проститутки» по отношению к этим девушкам даже в мыслях звучало неуважительно.

Вместе с Нэнси они смотрели на танцующих. Она то и дело гладила его по бедру.

– Пойдешь со мной? – спросила она, и Эгон испытал разочарование. – Два доллара за раз, три доллара за всю ночь.

Он представил себе урок английского языка, на котором дети заучивали это предложение. Он бы пошел с ней хотя бы ради того, чтобы посмотреть, сохранится ли ее невинность в постели. Но было уже почти десять. По телу поползли мурашки. Последний час.

Он покачал головой.

Она сразу же к нему охладела и принялась оглядывать зал, высматривая новых кандидатов. Эгон дал ей пять долларов и поднялся. Она в изумлении потянулась, чтобы поцеловать его, но промахнулась.

На выходе он посмотрел на стену с ящерицами. В одиннадцать часов эти ящерицы по-прежнему будут на том же месте. Они относились уже к будущему.

По дороге к машине Эгона снова окружили нищие, преследовавшие его, пока он не скрылся в темноте. Было нежарко, прохладный ветерок слегка обдувал шею. Подойдя ближе, он вздрогнул – из черноты возник призрак. По обтрепанной шляпе он узнал хромого юношу, который вызвался посторожить его машину. Его глаза блестели – услужливо, но с достоинством. Открыв кошелек, Эгон обнаружил, что мелочи больше нет. Самая мелкая купюра – двадцать долларов. Ему не хотелось возиться, отсчитывать монеты, и он дал юноше двадцатку. Тот, похоже, страшно перепугался. Это действительно была сумасшедшая сумма – месячный заработок чиновника. Но какое это сейчас имело значение? Эгон сел за руль и уехал.

Две минуты одиннадцатого. Встреча становилась неотвратимой.

Добравшись до гостиницы всего за несколько минут, он открыл дверь своего номера.

Чемодан по-прежнему стоял на стуле. Эгон переложил его на кровать, прикоснувшись к нему впервые с тех пор, как поселился здесь. Вытащив сумку и старую одежду, он закрыл молнию. Десять двадцать. Еще есть время, чтобы принять душ, но, уже стоя под теплыми струями, он вдруг испугался, что опаздывает, и заторопился. Наспех вытершись, он, полумокрый, надел приготовленную сухую одежду. Позвонил на рецепцию уточнить время и дважды переспросил. Его часы шли правильно.

Десять двадцать две. Он сел за столик у окна и посмотрел на радиобудильник около кровати. 22:22. В голове ни одной мысли. На темной глади реки мерцают отраженные огоньки – наверное, от лампионов. Он попробовал досчитать до шестидесяти, чтобы заставить часы прыгнуть на следующую минуту. Но, не закончив, встал и собрал чемодан. «Ладно, – подумал он, – надо идти. Будь осторожен».

Так Эгон Вахтер покидал свой номер, отправляясь на парковку.

Он вышел в коридор и сел в лифт. Супружеская пара в лифте с интересом рассматривала его чемодан. Кто в такой час будет слоняться по городу с чемоданом? К счастью, возле рецепции толпилась группа пожилых людей в мятых пиджаках, а посреди холла стояли в круг их сумки. Наверное, только что прибывшая туристическая группа. Никто не обращал на него внимания. Подбежал портье – Эгон позволил ему дотащить чемодан до машины и положить в багажник.

«Неосмотрительно с моей стороны, – думал он, идя к парковке. – Чемодан не очень тяжелый. Не показалось ли это странным портье? Может, его стоило набить камнями?» Однако никто пока не мог воспрепятствовать тому, что неминуемо должно случиться.

Он ехал по темным бульварам мимо жилых домов. Некоторые кафе и магазины были еще открыты. За длинными столами, освещенными свечками и парафиновыми горелками, ужинали люди.

На улицах стало тише.

Он быстро нашел ориентиры и вскоре уже был на окраине города, где его приветствовали огни аэропорта. Вдоль асфальтовой дороги еще кипела жизнь – работали киоски, смеялись люди, играли маленькие дети. А где-то кто-то готовился к встрече с ним. Полиция, воры. Или только тот, другой.

Издав какой-то гортанно-детский звук, он сглотнул. Будто на нем был водолазный костюм, толстым слоем отделявший его от реальности.

На противоположной стороне находился Дом Дружбы – широкая глыба, чернеющая на фоне светлого аэропорта. Может быть, тот, другой, уже ждет его там. Он не разглядел, есть ли на парковке машины.

Без семи одиннадцать. Еще рано. Он поехал медленнее.

Как будто ему предстояло взойти на незнакомый варварский эшафот для совершения таинственного ритуала, посреди шабаша с песнями, музыкой и заклинаниями. Ужас и безразличие перестали сменять друг друга. Теперь, когда наступал Час Часов, он ощущал одну только грусть. Так прошла его жизнь. Он заводил друзей, влюблялся, не в состоянии предвидеть, что все сведется к тому роковому моменту, когда ты уже больше не распоряжаешься своей судьбой. Он вспомнил, как его впервые спросили, кем он хочет быть в этой жизни, и он ответил – геологом. Он действительно стал геологом, хотя должен был сказать тогда: «Я хочу привезти чемодан в Ратанак». Сейчас все сходилось. Счастье и страх перемешались, словно близился миг осуществления всех его надежд.

Он въехал на круг перед аэропортом и развернулся в направлении города. На этой стороне тоже мерцали огоньки, играло радио, с прилавков торговали всякой всячиной, а каждая тень могла быть человеком с рацией, следившим за его передвижениями.

Все это не имело никакого значения.

Вот дорожка, ведущая к зданию. Он набрал воздуха и повернул. Дорожка спускалась вниз. Слева пустырь, ограда вокруг парковки, въезд в парковку. Он заехал на стоянку.

На парковке стоял один-единственный белый микроавтобус, точно такой же, как тот, что забрал его в аэропорту.

Он поставил машину на некотором расстоянии от микроавтобуса, носом к ограде, в сторону дороги. Выключил мотор, фары, открыл окно. Тишина.

Посмотрел на огни шоссе. Узнал кособокую пальму посреди пустыря.

Бросил взгляд на часы. Без двух одиннадцать.

Наверное, тот, другой, ждет в автобусе. Он вышел из машины, но не рискнул подойти к автобусу. Попытался разглядеть какое-нибудь шевеление, как в кино стараешься понять, дышит труп или нет. Но ничего не увидел.

На парковке было тихо – глубокое безмолвие, в котором различаешь лишь уличный шум: мопед, машины на дороге, голоса и радиомузыка, доносящиеся из-за прилавков, далекий гул аэропорта. Слышалось гудение, низкое и вибрирующее, словно играли на австралийском горне.

Какая-то тень пронеслась над полем – то ли зверек, то ли кусок бумаги. Одному Богу известно, кто знает о том, что он стоит здесь один, с чемоданом, содержимое которого стоит миллионы долларов.

Восприятие обострилось. Дышалось легко, как на первом свидании.

Одиннадцать часов. Через минуту он узнает, как все закончится. Странно, что даже на столь короткое время нельзя заглянуть в будущее.

Наблюдал ли за ним тот, другой? Из микроавтобуса? Или из здания?

Об ограду зашуршала бумага, в аэропорту сверкнул огонек – и тут он заметил автомобильные фары, освещавшие дорогу. Машина свернула в сторону Дома Дружбы. Эгон сел в свою «тойоту» и закрыл дверцу, оставив открытым окно. Машина медленно и нерешительно двигалась вдоль поля, мимо ограды, въехала на парковку, обогнув его сзади, и остановилась между ним и микроавтобусом.

Мотор выключили, фары потушили. Эгон не осмеливался смотреть.

Все опять стихло. Он снова услышал звуки, доносившиеся с дороги, обрывки музыки. Горн. Диджериду – так называется этот инструмент, вдруг вспомнил он.

Дверца соседней машины открылась и снова закрылась. Кто-то вышел, он услышал шаги. Фигура приближалась, прошла мимо его машины, остановилась у открытого окна и нагнулась.

– Никто больше не живет в Сибири, – произнесли по-английски.

Голос принадлежал женщине. Судя по акценту – американке. Она говорила хрипло и посреди фразы закашлялась. Голос был приятный.

Он взглянул на нее – знакомые волосы. Эту женщину он видел сегодня на другой стороне улицы, когда сидел в кафе и пил пиво.

– В Бразилии – леса, – ответил он отзывом на пароль.

Женщина глубоко вздохнула и, согнувшись пополам, осела на землю.

Опять стало тихо. Эгон не видел ее. Гудел диджериду, где-то протарахтел мопед. Над открытым полем между оградой и дорогой снова зашевелились тени, и он понял, что это – от фар. Он попробовал открыть дверцу, но не смог – мешало тело женщины. Тогда он перелез на пассажирское сиденье и вышел из машины с другой стороны.

Женщина лежала неподвижно, только шевелились пальцы, похожие на морские анемоны в спокойной воде. На ней были черная юбка и белая блузка. Цепочка вздернулась на подбородок. Эгон опустился на корточки. Глаза женщины были закрыты, она облизывала губы. Он поправил цепочку, опустив ее на шею, слегка похлопал женщину по влажной щеке. Странное чувство – касаться щеки той, которую видел лишь мельком на другой стороне улицы.

Она открыла глаза, посмотрела на него.

– Извини, – сказала она.

– Все в порядке? – спросил Эгон.

– Да.

– Ты знаешь, где сейчас находишься?

– Да.

Она приподнялась, села, и Эгон помог ей встать. Она позволила, тяжело дыша.

– Посиди немножко, – сказал он.

Она кивнула и с его помощью забралась в свою машину на водительское сиденье. Обойдя машину, он сел с другой стороны.

– Мне так страшно, – прошептала она.

– Мне тоже, – кивнул он.

– Я еще ни разу этого не делала.

– И я ни разу.

– Это безумие, – сказала она.

– Да, – согласился Эгон.

Она немного успокоилась – отголоски знакомого мира. И все-таки невероятно, что он сейчас с ней говорит. У нее темные волосы и печально-насмешливое бледное лицо. С виду – лет сорок. Женщина изобразила подобие улыбки, как будто только что пришла в себя после тяжелой болезни.

– Я тебя сегодня видел, – сказал Эгон. – В городе. Я пил пиво в кафе, а ты сидела на той стороне улицы.

– Около дворца, – сказала она. – Да. Я тебя тоже видела. Ты был один.

Внезапно Эгон испытал гигантское облегчение, словно, когда-то потеряв друг друга, они встретились вновь. Она тоже успокоилась. Он подумал, как бездарно организована вся операция. А если бы он с ней заговорил еще днем? Тогда бы они узнали, кто они на самом деле. И если бы одного из них арестовали, все было бы кончено.

– Ну что, приступим? – спросил он.

– Да, – кивнула она.

Они вышли из машины и направились к багажнику.

С минуту они стояли и смотрели друг на друга. Казалось, что тишина, гудение диджериду и небо образовали над парковкой купол, а сами они – в гигантском зале, без времени, без людей.

Наконец Эгон открыл багажник и вытащил чемодан. Вместе они направились к ее машине. Она положила чемодан к себе в багажник. Захлопывая крышку, прищемила руку и вскрикнула от боли. Эгон рефлекторно погладил ее по плечу, и внезапно она оказалась в его объятиях. Их лица соприкоснулись. Она всхлипывала, дрожа всем телом. Он тоже плакал от страха и облегчения: он снова обрел ее, они снова вместе на этой мрачной парковке в Ратанаке. Ее щека была мокрой. Ее лицо было так близко, что он, сам того не желая, первый поцеловал ее. Потом они целовали друг друга в щеки и в губы, мягко и ритмично, словно исполняя какой-то магический ритуал.

«Уходи отсюда, – хотел сказать он, – это единственный выход. Позаботься о себе». Но отпустить ее было невозможно.

Она прижалась к нему, посмотрела прямо в глаза, качая головой и улыбаясь.

– Не могу поверить, – сказал он.

Она что-то ответила, но глаза застилали слезы, нос заложило, и слов было не разобрать. Они рассмеялись и шмыгнули носами. Взяв за руку, он отвел ее к своей машине, где они, обнявшись, устроились на заднем сиденье.

Было восхитительно чувствовать ее тело, целовать и в ответ получать поцелуи, ощущать во рту ее слюну, слышать ее дыхание. Он не знал, ни как ее зовут, ни откуда она родом, но понимал, что никогда в жизни не любил так сильно ни одну женщину. Иногда к нему возвращалась способность думать, и тогда он различал ее руку в своих волосах, ее вздохи, щеки, губы. Он заметил, как неумело она целуется, словно в первый раз, будто школьница, и от этого она становилась еще желаннее.

Эгон знал: этот поцелуй – прощальный, все кончено, они разойдутся в разные стороны и больше никогда не встретятся.

Они разжали объятия. Снова послышался гул.

– Кстати, мы обменялись правильными паролями? – спросила она.

Они засмеялись.

– Я ужасно боялся, что забуду свой, – сказал Эгон.

– Я тоже! Может, мы все перепутали? Может, мы должны были сделать что-то совсем другое?

– Совершить покушение на генерала Софала?

– Именно! – воскликнула она. – Теперь я вспомнила. Нам следовало проникнуть во дворец и прикончить Софала. Потому-то мы там сегодня и сидели – нам нужно было обследовать окрестности.

– А если нас поймают?

– Нас будут чествовать! Мы появимся на балконе, а весь народ соберется на площади перед дворцом, чтобы благодарно нас приветствовать. Портреты Софала уничтожат, а вместо них повесят наши портреты!

– Король Эгон и королева… – начал он, но вовремя спохватился.

Она это заметила.

– Не стоит раскрывать наших имен, правда?

– Нет, – согласился он.

Она продолжала фантазировать, как они изменят ход истории Ратанакири, освободят заключенных, разрешат въезд журналистам со всего мира, и Эгон представил себе, как его будут принимать в Голландии – освободитель угнетаемой страны под руку с прекрасной королевой.

– Я люблю тебя, – сказала женщина.

– Я люблю тебя, – сказал Эгон.

Какое-то время они сидели молча.

– Пора идти, – сказал он.

– Да, – сказала она.

Она поправила блузку и привела в порядок прическу. Эгон, не отрываясь, смотрел на нее. Это были последние секунды, когда они вместе.

Она улыбнулась ему горькой улыбкой, опустив уголки губ.

– Прощай, – сказала она.

– Прощай.

Он все еще видел ее и мог к ней прикоснуться. Она вышла, помахала ему напоследок и исчезла. Он слышал ее шаги, звук захлопывающейся дверцы. Сейчас она заведет мотор и уедет.

Завтра он будет гулять среди храмов Та-Пром и думать о ней. Он будет думать о ней всегда. Это женщина его жизни, которая навечно останется для него загадкой.

Почему же, почему они не могут узнать друг друга поближе? Что такое риск по сравнению с той уверенностью, что это их первая и последняя встреча? Сколько секунд осталось у него, чтобы понять, что она стоит любого риска? Должен ли он выйти из машины, задержать ее, спросить, как ее зовут, где она живет или по крайней мере записать номер ее машины?

Он не знал. Решать надо было немедленно.

В любой момент он мог услышать шум заводимого мотора.

2

Друзья

В первые Эгон встретился с Акселом ван де Графом в семь часов утра, ясным летним днем, на первой платформе центрального амстердамского вокзала. С матерью, которая провожала его на трамвае, он попрощался в вестибюле вокзала, так как не хотел, чтобы она шла с ним дальше до самого поезда. Зная, что она смотрит ему вслед, он не обернулся и поднялся с рюкзаком на перрон, где и начинались каникулы. Компания «Дави Йохтрейзен» организовала поездку в бельгийские Арденны, в местечко под названием Ла-Рош.

Ему только что исполнилось четырнадцать. В лагерь собирались подростки от четырнадцати до семнадцати лет, и он немного волновался, что будет там самым младшим. На платформе он осмотрелся в поисках тех, кто, возможно, станет его попутчиками. У подножия строительных лесов, возвышающихся до самой крыши, он увидел группу детей и родителей. Вокруг стояли сумки, рюкзаки и большой ящик с желто-зеленой эмблемой «Дави», по которой он должен был ориентироваться (точно такая же эмблема размещалась в каталоге фирмы). Все смотрели вверх, не обращая на него никакого внимания, и, подняв голову, Эгон понял почему: по строительным лесам карабкался мальчик. Он залез уже очень высоко. Что-то кричал руководитель группы, но мальчик взбирался все выше и выше под аккомпанемент поюще-звенящих труб. Ситуация казалась очень серьезной, и Эгон боялся, как бы мальчик не упал.

– Спускайся! Это опасно для жизни! Мы за тебя отвечаем! – не унимался вожатый, сам еще совсем молодой парень. Но мальчик продолжал взбираться, пока не достиг верхней площадки, прямо под крышей. Он встал на самый ее край и, улыбаясь, посмотрел вниз.

– Эге-ге-ге! – вопил он, и его голос отзывался эхом.

– Спускайся, – волновался вожатый.

– Что? – кричал мальчик. – Что ты сказал?

– Слезай. И осторожно, пожалуйста.

– Сейчас! – откликнулся мальчик.

Он прошелся туда-сюда, подпрыгнул несколько раз, пытаясь дотянуться до крыши, и только тогда начал спускаться по трубам, выделывая опасные трюки. С нижней площадки он спрыгнул на ящик, а оттуда на перрон.

– Господи, зачем? – спросил вожатый.

– Я не видел таблички «Взбираться запрещено», – ответил мальчик, – и хотел удостовериться – может, она висит наверху.

Прозвучал сдержанный смех. Вожатый растерялся, не зная, как реагировать.

– Больше так не делай, – сказал он. – Если упадешь, сорвешь нам всем каникулы.

Все уставились на мальчика. Он же, обогнув вожатого, подошел прямо к Эгону, как будто ждал этой встречи уже давно. У него было узкое лицо, русые сальные волосы и ярко-голубые глаза.

– Привет, меня зовут Аксел ван де Граф, – представился он. – А тебя?

Судьба распорядилась так, что во время этих каникул Эгон впервые влюбился, выкурил первую сигарету, впервые в жизни напился, в первый раз занимался любовью с девушкой (с двумя девушками), а также принял решение стать геологом. Но самое главное – именно тогда он познакомился с Акселом, о котором потом всякий раз его расспрашивали: «Не тот ли это самый Аксел ван де Граф? Ты ведь его знаешь, да? Что он за человек?», – и он рассказывал.

Девушек звали Вера и Флорри Ланакер – две сестры из Харлема, семнадцати и пятнадцати лет, которые считали себя секс-бомбами, что было сущей правдой. В поезде Эгон сидел напротив них, а проезжая по Бельгии, оказался на какое-то время рядом с младшей, Флорри, стоя с ней в проходе и любуясь проносящимися мимо пейзажами. Она много болтала о катании на лошадях, о патентном бюро их отца. Однако когда Аксел что-то нашептывал Вере на ушко, а та громко смеялась, Эгон понимал, что его шансы равны нулю и дамский угодник Аксел ему не чета.

Была еще и другая девушка, Марьоке Хеффелс из Хилверсума. На перроне она теребила руки, когда Аксел спускался с лесов, и была единственной, кто не смеялся, когда он ерничал, беседуя с вожатым. У нее были забавные черные космы и серьезные глаза. Однако в поезде, случайно перехватив его взгляд, она прыснула со смеху – тут не удержался и Эгон.

Поездка затянулась, и уже начало темнеть, когда в кузовах двух грузовиков их доставили в лагерь – на лужайку, предназначенную исключительно для них, на берегу реки Урт, близ городка Ла-Рош. Из большого ящика достали центральную палатку, а из двух маленьких – палатки, в которых им предстояло спать по двое. Распространялся аромат сваренного на скорую руку вермишелевого супа; в тумане, поднимавшемся с реки, они все вместе устанавливали центральную палатку, и Аксел сказал Эгону:

– Будем спать в одной палатке, хорошо?

В тот же вечер, чуть позже, Эгон выкурил свою первую в жизни сигарету, отчего слегка обмяк и впал в смешливое настроение. Аксел признался, что добавил в сигарету немного гашиша. На другой вечер Аксел принес бутылку вина, которую он, как уверял, украл в Ла-Роше. Эгон и раньше пил вино, но никогда в таких количествах. На следующий день после долгой прогулки по городу Аксел затащил Эгона в магазин, где накануне стянул бутылку. И пока хозяин магазина за прилавком обслуживал клиента, Аксел взял с полки еще одну и улизнул на улицу. Эгон же остался стоять, как парализованный. Хозяин не сводил с него глаз. Эгон быстро схватил пачку жвачки, расплатился и вышел из магазина. Владелец догнал его и заставил вывернуть карманы.

– Чтобы больше сюда ни ногой! – пригрозил он.

– Хорошо, – сказал Эгон.

Неподалеку, на тротуаре, сидел Аксел – бутылка стояла рядом с ним.

Так же, как и Эгону, Акселу только что исполнилось четырнадцать. Он был сыном директора больницы в Хилверсуме. По его словам, он уже «делал это» с шестью девицами, в том числе и с тридцатидвухлетней женщиной, женой врача в больнице отца. Порывистый, нервный, властный, он внушал постоянный страх: будто отойди ты от него хоть на шаг, пропустишь что-то важное, или же вот-вот в лагерь нагрянет полиция и арестует соучастников кражи вина. Он обожал покер и обучал этой игре всех желающих. По вечерам, а иногда и днем у бассейна велись крупные карточные сражения, которые из-за больших ставок в конце концов запретили; к тому же Аксел – было дело – ударил одного из мальчиков, обвинившего его в жульничестве (он выиграл тогда больше ста гульденов).

Чтобы спровоцировать Аксела на какой-то поступок, стоило лишь повесить табличку «Вход запрещен». Рядом с лагерем имелась такая табличка – у территории, где размещались склады, грузовики, большие кабельные катушки и две черные башенки, похожие на опрокинутые солонки, под которыми останавливались машины для загрузки. О содержимом груза никто не знал.

Когда они однажды всей гурьбой проходили мимо, Эгон громко поинтересовался, что же все-таки может находиться в этих солонках. И тут же понял, что натворил. В мгновение ока Аксел проник на территорию и залез на одну из солонок. Из здания склада выскочил разъяренный мужчина. Вожатый Кейс, который умолял Аксела слезть с лесов на вокзале, попытался успокоить его. Аксел же, балансируя на краю солонки, орал во все горло:

– Она пустая! Здесь ничего нет!

Не обращая внимания на ругань сторожа, он спустился вниз и с помощью нескольких известных ему слов по-французски сумел выяснить предназначение солонок: зимой там хранили реагент для обработки дорог.

– Наглецам принадлежит полмира, – сказал кто-то.

– А грубиянам – вторая его половина, – ответил Аксел.

Они гуляли по ярким маковым полям, изредка натыкаясь на увязшие в болотах танки, оставшиеся после битвы за Арденны; катались на байдарках и купались в речке и бассейне; посетили пещеру, видели соколиную охоту возле руин замка Ла-Рош, могилу умершего молодым нидерландского поэта; сидя у костра, рассуждали о войне во Вьетнаме и спорили, кто лучше: «Битлс» или «Роллинг стоунс». Во время одной из таких прогулок началась жуткая гроза: оглушительные удары грома раздавались так близко, что до смерти перепуганные девчушки кидались в объятия мальчиков (Марьоке – в объятия Эгона). Все вместе они бросились бежать и спрятались в сарае, сотрясавшемся от громовых раскатов и проливного дождя. Там сладко пахло мокрым деревом и землей и было так же темно, как в их палатках при отходе ко сну. Марьоке и Эгон сидели рядом на двух опрокинутых ведрах, смеясь друг над другом при каждом новом ударе грома; Вера и Флорри разлеглись на маленьком стоге сена, пожевывая соломинки; Кейс наблюдал за ними, а Аксел взобрался на трактор, завел мотор и протаранил дверь сарая.

Вечером в палатке после сигнала гонга, означавшего, что пора гасить свет, Аксел собрался уходить.

– Ты куда? – спросил Эгон.

– К Вере.

– К Вере? Сейчас? Зачем?

– Трахаться, – сказал Аксел и вылез из палатки.

Эгон просто обалдел. Его приятель только что покинул палатку и ушел «трахаться»! Звучало невероятно, но Эгон чувствовал, что это правда. Как же все это произошло? Эгон не заметил, чтобы Аксел слишком часто бывал в обществе Веры. Его, кстати, это удивляло: Вера была отличной девчонкой, а Аксел постоянно кичился своими подвигами, хотя Эгон и воспринимал это как простое бахвальство. Но как же удалось Акселу ее соблазнить? Наверное, не зря они шептались в поезде? Или ее впечатлила история с трактором? Но как? Если, к примеру, он сам бы завел этот трактор, то где гарантия, что в данный момент он был бы на месте Аксела? И к тому же, это ведь Вера! Семнадцатилетняя девчонка! Она перечисляла им марки машин, в которых мальчики отвозили ее на вечеринки. Настоящая женщина! А Акселу всего четырнадцать – на несколько месяцев старше Эгона!

Эгон откинул тент и выглянул наружу. Было туманно и темно. Он видел силуэты в центральной палатке, освещенные фарами неслышимой машины, которая повернула где-то в горах, и стоявшие вкруг маленькие палаточки. Дальше – черный лес. Это казалось невероятным: Аксел трахался. Сейчас. Трахался с Верой.

Еще не успев до конца отдышаться, Аксел вернулся на удивление быстро, глаза горели. Все произошло за лагерем, возле тропинки, откуда начинались лагерные прогулки, сказал он. У Веры груди, в которых можно заблудиться. Нет, они договорились об этом еще до грозы. Просто он сказал ей, чтобы в полдвенадцатого приходила к тропинке. Нет, он не сказал, для чего. Но для чего же еще? Чтобы смотреть на звезды?

– Но почему Вера согласилась? Она влюблена в тебя?

– Откуда я знаю? Потому что парни для того и существуют, чтобы трахаться с девчонками, а девчонки – с парнями.

Они не предохранялись. По крайней мере он. Выбрасывать его бесценное семя в мешочек? Ну уж нет – в женщину, там его место.

– А вдруг Вера забеременеет?

– Тогда забеременеет Вера. Не я. Парашют нужно иметь, если хочешь прыгнуть из самолета. Когда-нибудь видел человека, прогуливающегося с парашютом? Нет, потому что он не может упасть. Все, я пошел спать.

Он тут же заснул. Эгон вспомнил Веру, лежавшую на стоге сена с соломинкой во рту в предвкушении вечера, когда они займутся любовью.

Холм на другой стороне речки был густо усыпан черничными кустами. Следуя лагерной традиции, ребята, разбившись на пары, в один из последних вечеров отправлялись по ягоды. После чего варилось варенье, и в зависимости от урожая каждый увозил одну-две баночки домой. Но главное, по словам мальчика, уже отдыхавшего в лагере раньше, заключалось в том, что влюбленные парочки наконец получали возможность побыть наедине.

После ужина и вечерней уборки стали компоновать пары. Эгон рассчитывал пойти за черникой с Марьоке, но только собрался ей об этом сказать, как Аксел, который сам шел в паре с Флорри, подвел к нему Веру.

С корзинками, сумками и пакетами, они по камням перебрались через речку, и в труднопроходимых местах мальчики обязаны были подавать девочкам руку. Они рассеялись по холму. Эгон и Вера залезли почти на самый верх. С высоты была видна речка Урт, построенная ими в тот день дамба, лагерь на другой стороне, где вожатая Мария выставляла на стол из коробки баночки для варенья (если внимательно прислушаться, можно было даже услышать их стук). На секунду у подножия холма он увидел голову Марьоке. Эгону показалось, что она тоже на него смотрит. Он улыбнулся ей, но не мог понять, улыбнулась ли она ему в ответ. Ее голова снова исчезла за кустами.

Эгон и Вера собирали чернику молча, иногда останавливаясь, чтобы поесть ягод. Эгон не понимал, почему Аксел не пошел с ней сам. И что, интересно, она чувствует, когда тот гуляет сейчас с ее сестрой? Их нигде не было видно.

Эгон то и дело смотрел на покрытую нежным пушком верхнюю часть ее бюста, выступающего из-под свитера. А когда она наклонялась вперед, ему открывалась еще более волнующая картина. Аксел же видел эти груди обнаженными. И держал их в руках!

И, конечно же, находясь рядом с ним, соседом Аксела по палатке, так близко, она не могла об этом не вспоминать. Перед ним была девушка, которая думала о сексе и о том, как сама недавно занималась «этим».

Она посмотрела на него, держа две ягодки на кончике пальца, и ему почудилось, что она вот-вот положит их ему в рот, но она съела их сама. От всей уже съеденной черники у нее были черные губы.

– Ты ведь влюблен в Марьоке Хеффелс, правда? – спросила она. – Почему же ты не пошел с ней?

– Я не влюблен в нее.

– Нет, влюблен.

– С чего ты взяла?

– Я вижу это по твоему носу, – сказала она и, рассмеявшись, раздавила ягоду о кончик его носа. – Хорошая девчонка.

– Да.

– И влюблена в тебя.

– Нет, – сказал Эгон, глядя вниз, на подножие холма. Было уже слишком темно, чтобы пытаться разглядеть голову, торчавшую из-за кустов. Ему вдруг непонятно почему стало грустно.

– А Аксел – что он за парень? – спросила Вера.

– Псих.

– И всегда таким был?

– Не знаю. Я только здесь с ним познакомился.

– Правда? Я-то думала, вы давние друзья.

– Нет, – сказал Эгон. – А ты что, влюблена в него?

– Нет, – сказала Вера и посмотрела перед собой. – Умеешь хранить тайны? Я убью тебя, если ты ему расскажешь. Я действительно влюблена в него. Но как человек он мне не нравится. Я даже и не представляла, что такое возможно.

Они продолжали собирать ягоды, пока не стемнело окончательно и до них не донесся сигнал лагерного гонга. Все собрались у подножия холма, освещая друг друга карманными фонариками, и отправились по камням в обратный путь. В лагере ягоды ссыпали в миски. Аксел и Флорри набрали меньше всех. Все, включая Веру, смеялись над ними, но Эгону было интересно, о чем она думает на самом деле.

Получилось четыре большие миски ягод. Разведя огонь, они дружной толпой уселись вокруг костра, и Кейс, которому самому было всего лишь двадцать два года, начал разглагольствовать о сексе. Поход за черникой и проповедь на тему секса были своего рода ежегодным лагерным ритуалом. Секс, по словам Кейса, играл важную роль в жизни человека, и естественно, что сейчас, в их возрасте, каждому из них предстояло открыть его для себя. К тому же, как они уже наверняка заметили, лагерь предоставлял им достаточно свободы. И все-таки стоит прислушаться к такому опытному человеку, как он. Все рассмеялись. Потому что в жизни, продолжал он, есть нечто большее, чем просто «трахаться или не трахаться». Он прямо так и сказал, и в группе захихикали. Рука, гладящая тебя по щеке, катание вдвоем на лодке, нежданное письмо, прогулка за руку вдоль реки – подобные моменты способны придать тебе колоссальный импульс, стать наградой и остаться с тобой навсегда – пусть сейчас это и кажется невероятным. Больше, чем секс как таковой.

– На том холме, где вы собирали ягоды, есть только одна вершина. Но чтобы до нее добраться, каждый находит собственную тропинку.

Эгон вдруг заметил, что Кейс не отрывал взгляда от Аксела. Возможно, он что-то заподозрил. Аксел же не смотрел в сторону Кейса. Позже, когда костер уже стал догорать, Кейс прошелся по кругу и расспросил каждого о его планах на будущее. Амбициозные хирурги, пианисты и самолетостроители, оказавшиеся в лагере, вызвали смешки. Вера хотела стать модельером, Флорри – ветеринаром, а Марьоке – археологом.

– Геологом, – впервые сказал Эгон, отвечая на вопрос.

– А ты, Аксел, кем ты хочешь стать? – спросил Кейс.

– Неудачником, – сказал Аксел.

В группе снова засмеялись, скорее испуганно. Ответ прозвучал жестко и грубо – несправедливо по отношению к добряку Кейсу. Тот стоял, открыв рот и чуть не плача. Позже Эгон часто рассказывал эту историю, когда кто-то спрашивал его об Акселе, – и все как один говорили: «Ну, в этом он как нельзя лучше преуспел». Что-то именно в этом роде наверняка хотел сказать и Кейс, но нашел в себе силы промолчать.

Порой Эгон доставал фотографии, сделанные во время тех каникул, но никогда не признавался, что Вера и Флорри были первыми девушками, с которыми он переспал. Пока другие рассматривали Аксела, он рассматривал их – одна темная, другая светлая, обе с живыми открытыми лицами. Марьоке была лишь на одной фотографии.

В палатке Аксел рассказал, как раздевал Флорри, у которой тоже фантастические груди. Но она не рискнула делать это там, на холме. Поэтому он назначил ей свидание. Эгон не поверил. Однако стоило раздаться сигналу гонга, как Аксел засобирался. Вышел, но тут же вернулся, на секунду просунув голову в палатку, и предложил:

– Пошли вместе, тогда ты сможешь подцепить Веру. А то она лежит там совсем одна.

Эгон почувствовал себя так, будто его подвесили на веревке над пропастью. Предложение подцепить девушку только потому, что она скучает, казалось ему совершенно немыслимым, он никогда бы не решился на такое. И что значит «подцепить»? Заняться любовью?

– Давай, – позвал Аксел. – Идем вместе. Они ждут нас, я уже им сказал. Классные девочки.

Эгон не осмеливался, да и не хотел. Он даже не был влюблен в Веру. Но оставаться в палатке было невыносимо, как невыносимо сидеть на стуле, когда в доме орут сирены. Он вылез на воздух. Крошечные палатки напоминали домики из игры «монополия». Под навесом центральной палатки горело несколько масляных ламп, оттуда слышались голоса вожатых Франка, Кейса и Марии.

Они нырнули в кусты и обогнули палатки сзади. Эгон следовал за Акселом. Ему было жутковато, как будто он шел на преступление. У палатки сестер он вдруг подумал: так нельзя, это неправильно, Вера и Флорри ничего не знают, Аксел ни о чем с Флорри не договаривался.

Аксел подошел ближе, раздался шепот, он позвал Эгона, и они вместе залезли внутрь. Редко рассказывая о своем первом сексуальном опыте, Эгон употреблял те же слова, что и в тот вечер, стараясь разрядить атмосферу и рассмешить сестер. Но было совсем невесело. Вера и Флорри ни о чем не подозревали. Похоже, они были обычными девчонками – ревнивыми, но отнюдь не сексуальными маньячками. Так же, как и Эгон, они попались Акселу на удочку, не устояв перед его чарами.

Палатка была настолько мала, что Эгон и так практически лежал на одной из девушек. Они нервно шептались и смеялись. Было безумно смешно, они буквально умирали со смеху. Аксел принес с собой бутылку вина, и они пили из лагерных чашек. А потом, когда Эгон еще надеялся, что какая-то пара отправится в лес, Аксел просто схватил свою избранницу и приступил к делу.

Тогда Эгон тоже привлек к себе девушку, оказавшуюся под боком. Он даже не знал, с кем именно занимается любовью. Первые годы, вернувшись из лагеря, он был уверен, что с Флорри, но потом засомневался: ей ведь назначил свидание Аксел. Как бы там ни было, он отчетливо помнил мгновенный испуг посреди разгоряченных, стыдливых, неловких движений, когда, устав сопротивляться, она раскрылась, вздохнула, и он вошел в нее, сжатый теплой и сильной хваткой.

Он помнил звуки, которые издавал Аксел (стон и смех вперемешку), а также скованное тело девушки, ее благосклонность и смех, что якобы все здорово. Это напоминало костюмированный бал, на котором ты появляешься без костюма и все-таки пытаешься развлечься.

Он кончил. Аксел, вероятнее всего, кончил раньше, поскольку тут же стал его отталкивать, чтобы поменяться девушками. Они перелезли друг через друга, завладев каждый другой партнершей. Никто больше не смеялся.

Аксел, громко вскрикнув, опять так же быстро кончил.

Эгон еще возился со второй девушкой, когда сквозь отверстие в палатке кто-то посветил карманным фонариком. Девушка оттолкнула его.

– Что здесь происходит? Вы что, с ума сошли?! – Это был Кейс, за ним стояли Франк и Мария. – Быстро из палатки!

– Отвали, – крикнул Аксел. – Что тут у вас в лагере, и потрахаться-то спокойно нельзя, а? Убери-ка эту штуку с моего лица.

Кейс словно онемел и продолжал стоять на месте. Аксел вылез, подошел к Кейсу и выбил фонарик из его рук. Он упал на землю, осветив маленькое пятнышко на траве. Стекло разбилось. За этой сценой наблюдали обитатели всех палаток. Аксел с голой задницей стоял перед Кейсом. Затем по лужайке продефилировал мимо него в свое жилище. Все смотрели ему вслед. Чуть позже за ним последовал и Эгон. Он знал, что его никто не заметит, потому что всеобщее внимание было приковано к палатке, где скрылся Аксел.

На следующий день в лагере царило похоронное настроение. За завтраком все молчали. Вера и Флорри сидели рядом. Эгон чувствовал на себе флюиды отвращения и восхищения, но сам испытывал лишь омерзение. Он хотел провалиться сквозь землю. Он не осмеливался смотреть ни на Веру, ни на Флорри, а уж тем более на Марьоке. Когда же все-таки бросил на нее осторожный взгляд, она отвела глаза. Аксел злился, потому что закончилась шоколадная стружка для бутербродов.

После завтрака их вызвали в административную палатку: сначала сестер, потом Аксела и Эгона. Кейс сказал, что они не вписываются в лагерную атмосферу. Их родителей известят о случившемся.

– Ты сейчас сказал две вещи, – парировал Аксел. – Что я не вписываюсь в лагерную атмосферу. Это верно. И что мои родители обо всем узнают. Вот это неверно. Потому что если мои родители получат от тебя письмо, то родители Веры и Флорри тоже получат письмо. И там будет написано, что ты распускал руки, ухлестывая за Флорри. Это неправда, но ты очень этого хотел.

Все оторопели.

– У тебя еще будет шанс высказаться, – сказал Кейс, невозмутимо кивая. Он поднял фонарик с разбитым стеклом. – Вставишь сюда новое стекло? – спросил он, и после паузы: – Нет, конечно. Тогда иди.

Эгон отправился к водной колонке ополоснуть лицо; хотелось немного побыть одному, без Аксела. Вдруг он увидел Марьоке. От неожиданности они оба испугались. Он чувствовал себя опустошенным, грязным, навсегда утратившим что-то важное.

Оба не знали, что сказать, и лишь смотрели друг на друга.

– Это Аксел виноват, – сказал Эгон.

Марьоке кивнула, не разжимая губ.

– Тебя сильно наказали? – спросила она.

– Нет, – ответил Эгон.

– Ну и хорошо, – сказала она и ушла.

Эгон поспорил, что оставшуюся часть каникул Аксел будет вести себя благоразумно. Так оно и было, за исключением дороги домой, когда в Льеже, где они делали пересадку, он, наплевав на все запреты, отправился в город и вернулся лишь тогда, когда их поезд уже уехал.

Вся группа вынуждена была еще час ждать следующего поезда. Аксел потряс перед Эгоном пачкой бельгийских денег, которые он выручил от продажи в кафе оставшегося у него гашиша.

Однажды вечером Эгон, студент третьего курса геологического факультета амстердамского университета, сидел в кафе с парой приятелей и сквозь шум расслышал свое имя. Он сразу же узнал этот голос, а обернувшись, узнал и лицо – узкое некрасивое лицо с горящими деспотичными голубыми глазами и взъерошенными волосами непонятного цвета. Но в первую очередь он узнал Аксела по поднявшемуся в нем самом чувству тревоги.

– Эгон! – крикнул Аксел. – Что было в тех солонках?

– Ничего, – ответил Эгон.

Они обнялись, Аксел заказал пиво, спросил, как у него дела, рассказал о себе, вспомнил былые времена, а потом перетянул его в круг своих друзей.

Несколько лет он провел в интернате, с небольшим опозданием сдал выпускные экзамены и теперь учился на первом курсе юридического факультета в Амстердаме, состоял в студенческой корпорации, был членом дискуссионного клуба «Грим». Он жил в общежитии, которое тоже называлось «Грим» и располагалось на краю «розового» квартала, на улице Гримбюрхвал – отсюда и название. Среди его друзей было еще несколько членов «Грима», а также невероятно красивая девушка по имени Хилдегонде – его подруга.

Не прошло и недели, как Эгон уже принимал активное участие в жизни Аксела и в деятельности клуба. Родившись в Хилверсуме, а затем проведя несколько лет в интернате в Оверайсселе, Аксел перебрался в Амстердам лишь месяц назад, но все городские кабаки он знал уже лучше Эгона. Почти каждый вечер они встречались в одних и тех же определенных кафе, в «Гриме», а по ночам в «Коппере», сводчатом здании на канале, куда приходила совсем другая молодежь и где, по утверждению очевидцев, однажды произошла поножовщина со смертельным исходом. «Грим» походил на лабиринт коридоров, комнат, лестниц и пещер. Там пахло плесенью и табачным дымом, пивом и каналом. Туда никто не приходил в галстуке. Являясь членом прогрессивной студенческой ассоциации, Эгон представлял себе корпорацию совсем иначе, но его уверяли, что «Грим» – необычный клуб. Аксел, единственный первокурсник в клубе, жил в самой маленькой комнате – угол с кроватью и столом, и между ними едва мог поместиться стул. Невозможно было себе представить, что в подобном закутке или где-то еще в этом здании люди учились. Никто не сетовал на шум, не прекращавшийся ни на секунду. Казалось, вечеринкам не было конца. Их проводили в самой большой комнате старшего члена «Грима», молодого человека по имени Ренэ, которому было уже под тридцать (он давно закончил учебу). Но складывалось впечатление, что хозяином всех вечеринок на самом деле был Аксел. Он неизменно на них присутствовал, всех знал, и все знали его. Там всегда было полно народу, разбредавшегося по разным комнатушкам; вдоволь пива, на покупку которого иногда скидывались; там сладко пахло марихуаной, которая выкуривалась по кругу. Туда приходили не только студенты. Учащиеся театральной школы; завсегдатаи «Коппера», коротко стриженные, в кожаных куртках; молодой журналист еженедельной газеты, живущий неподалеку; несколько женщин, слывших проститутками; певец, уже записавший диск; а как-то вечером туда завернули члены известной американской рок-группы, фривольно устроившись на обтрепанном угловом диване и среди бутылок на столе. К Ренэ частенько наведывались двое неуклюжих вульгарных мужчин, Ян и Фааз. Они были намного старше всех остальных и всегда стояли на одном и том же месте, друг рядом с другом. Их спокойствие вселяло ощущение опасности.

– Кто они такие? – спросил однажды Эгон у журналиста, с которым время от времени общался.

– Гангстеры, – ответил тот.

В такие ночи Аксел был похож на светлячка. Иногда он надолго куда-то исчезал, но стоило только вспомнить о нем, как блеск его глаз снова мелькал перед тобой. Хилдегонде тоже часто бывала здесь, что не мешало Акселу регулярно водить в свою комнату и других девушек. Это происходило так же загадочно, как тогда в Ла-Роше. Ты не замечал, что он говорил с этой девушкой или находился в ее обществе, ты даже не замечал, как они вместе ускользали из поля зрения. Через какое-то время они снова появлялись с вызывающе-горящим взглядом (такой же был у Аксела после свидания с Верой у тропинки).

– Я показал Джуди свою комнату, – говорил он в таких случаях, и у Эгона больше не оставалось сомнений.

Однажды Эгон искал свою куртку. Случайно приоткрыв дверь, он увидел группу юношей и девушек, сидящих на краю кровати и на стульях друг против друга. Он уловил какую-то таинственность происходящего еще до того, как одна из девушек вколола шприц себе в руку. Ему стало так противно, что он впопыхах закрыл дверь, не успев даже заметить, был ли среди них Аксел.

В «Гриме» тоже происходило нечто странное и недоступное для посторонних глаз. Как будто каждый из его обитателей одновременно являлся кем-то другим. Эгон задался вопросом, торгует ли Аксел наркотиками. Наверняка. Ведь он не учился, не работал, но постоянно был при деньгах. Начало было положено уже тогда, в Бельгии. Как-то в «Коппере», где в несмолкающем грохоте оглушительной музыки Эгон всегда чувствовал себя неуютно, Аксел сунул ему в руки маленький пакетик – будь другом, подержи. В тот же момент в кабак вломились восемь полицейских, и Эгон понял, что может на долгие годы угодить за решетку. Его мутило от страха, он сжимал пакетик в кармане брюк, словно гранату. Полицейские обыскали нескольких человек, включая Аксела. Когда они ушли, Эгон вернул пакетик, но пребывал в состоянии такой прострации, что не было сил негодовать и отказаться от ста гульденов, которые протянул ему Аксел. Он не спросил о содержимом пакетика, а сам Аксел ничего не сказал.

Эгон решил больше никогда не приходить в «Коппер». Нужно наконец порвать с Акселом, думал он. Так с друзьями не поступают.

Поздним вечером, когда он сидел дома и занимался, в дверь постучала пожилая дама, у которой он снимал комнату, и позвала к телефону. Она была немного рассержена: ведь он обещал, что после десяти ее никто не будет беспокоить, но звонивший ничего не желал слушать. Это был Аксел, который рассказал странную историю. Девушка по имени Маргрит влюблена в Эгона, но не осмеливается ему признаться. Поэтому он и звонит. Свидание уже назначено. Она ждет его в одиннадцать часов. Аксел продиктовал адрес и положил трубку.

Эгон ничего не понял. На часах уже было без десяти одиннадцать. Он знал Маргрит – не слишком красивая девушка, которую он иногда встречал в «Гриме» и в кафе. Он ничего такого не подозревал; наоборот, он думал, что ей нравится Аксел, который не проявлял к ней ни малейшего интереса.

Он сел на велосипед, поехал на другой конец города, где и напоролся на поток ругательств – в одиннадцать часов Маргрит договорилась о свидании с Акселом. Выместив на Эгоне свой гнев, она успокоилась, но в результате не захотела, чтобы он уходил. Их роман длился несколько недель.

* * *

Во время второй зимы его «гримовских» лет, которые он сам так окрестил, до Эгона дошел слух, что пропал Фризо Лисе, парень из их окружения. Вот уже две недели никто его не видел и не слышал. Эгон неоднократно проезжал на велосипеде мимо его дома, и каждый раз мопед Фризо стоял на одном и том же месте.

Было ли его исчезновение как-то связано с «Гримом»? Наверняка. Невозможно вращаться в такой загадочной среде, а потом пропасть по каким-то другим причинам. Но никто ничего не знал. Затем исчезла и Хилдегонде. Она не появлялась больше ни в кафе, ни в «Гриме». Аксел вел себя как всегда, избегая любых разговоров на эту тему. Возможно, он порвал с ней и не хотел об этом распространяться. Однако Эгон слышал, что Хилдегонде и на занятия больше не ходит. Весь этот мир вдруг приобрел ужасающе мистические очертания, как если бы «Грим» был напичкан люками, где без следа исчезали люди. Если такое случилось с Фризо и Хилдегонде, то могло случиться и с ним. Иногда ему тоже хотелось обладать некой внушающей страх тайной, о которой другие могли лишь смутно догадываться. Но когда он заговаривал об этих исчезновениях, вокруг странно смеялись и отводили глаза. Он чувствовал, но не знал точно, кто именно из его окружения носит в себе эту тайну.

Однажды вечером он решил потребовать от Аксела объяснений. Он обошел все кафе, был в «Гриме» и даже заскочил в «Коппер». Там к нему привязались двое парней, пытаясь всучить какой-то товар, и когда он отказался, начали ему угрожать. Но тут из темноты, заговорщицки ухмыляясь, появился Аксел, и парни тут же ретировались. Аксел отвел его в дальний угол бара, где он сидел в компании девушки-китаянки, и не успел Эгон открыть рот, как Аксел спросил его, не хотел бы он легко заработать тысячу гульденов.

У Эгона перехватило дыхание. Аксел и ему предлагал исчезнуть. Ну что ж, хорошо. Если он согласится, разгадка будет найдена.

– Это как-то связано с Фризо и Хилдегонде? – спросил он. Он с трудом думал и говорил.

– Хочешь? – спросил Аксел. – Никакого риска. Тысяча гульденов!

– А что тогда случилось с Фризо и Хилдегонде?

– Тысяча двести, – сказал Аксел. – Потому что ты мой друг.

Китаянка изобразила подобие улыбки.

– Мне надо подумать.

– Не дури, – сказал Аксел. – Глупо раздумывать, когда выпадает такой шанс. Тысяча двести гульденов!

Он рассмеялся, похлопал Эгона по плечу и снова повернулся к девушке.

В висках стучало. Он был шокирован тем, с какой легкостью Аксел признался, что занимается криминальными делами. Ведь просто так не предложишь кому-то тысячу двести гульденов. Эгон сомневался. Большие деньги, а риск, возможно, не так уж велик. Аксел заставил пойти на это свою подругу. А может, с Фризо и Хилдегонде ничего не случилось? Может, они попросту временно скрывались? И потом, это приключение. Разве не думал он, днями напролет разглядывая под микроскопом камни, которым было миллион лет, что в его жизни должно наконец произойти нечто более увлекательное, сопричастное сегодняшнему дню, и что добродетельность – это еще не все? Будет ли он трусом, если не примет предложение Аксела, или дураком, если пойдет на это из страха прослыть трусом?

Уже собравшись направиться в «Грим», чтобы дать Акселу утвердительный ответ, он неожиданно нашел решение своей дилеммы в журнале. На обложке была фотография человека, которого он мгновенно узнал, невзирая на жирную полосу, закрывавшую глаза. Это был один из тех двух мужчин (Ян и Фааз), которых Эгон частенько встречал в «Гриме». Статья же принадлежала перу Михила Полака, журналиста, с которым он не раз там беседовал. Речь в статье шла о Яне С, уже имевшем судимости по делам о сутенерстве и хранении оружия, а в данный момент – центральной фигуре в организации, которая занималась торговлей людьми. Всего за несколько тысяч гульденов он отправлял голландцев, в основном студентов, в Польшу, Чехословакию, Восточную Германию и другие страны Восточного блока. Там они сдавали свои паспорта, сообщая об их потере в посольство. Если же кого-то, кто по одному из таких паспортов пытался выехать из страны, арестовывали, то они попадались тоже. Часто именно так и получалось. Полак приводил список семи амстердамских студентов, которые оказались за решеткой в Восточной Европе. Среди них фигурировали Фризо и Хилдегонде, которых в Польше осудили на полгода, а другая девушка получила двухлетний срок в Восточной Германии.

Имя Аксела и заведение «Грим» в статье не упоминались.

«За несколько тысяч гульденов». Аксел предложил ему тысячу двести, заметив при этом, что риска никакого. Он обманул его, хотел на нем заработать и отправить в тюрьму. Тогда, в «Коппере», он сунул ему пакетик, который мог обернуться бог весть какими неприятностями. Он вынуждал тебя делать то, чего делать не хотелось. Эгон представил себе Фризо и Хилдегонде в тюремном заточении, Ренэ, чье будущее в его же присутствии пропивалось на бесконечных вечеринках. Самому Эгону «Грим» стоил по меньшей мере шести месяцев учебы.

Пришло время трезво подумать об Акселе. Очаровательный, неотразимый, всеобщий любимец, он прежде всего был подонком.

Эгон решился на разрыв отношений.

Удостоившись степени бакалавра, он стал ассистентом геолога и для написания дипломной работы добился задания по исследованию крупных плоскостей разломов в Андах. Он совершил несколько поездок в западную часть Южной Америки, овладел испанским, наслаждался видами высокогорных плато, общением с местными деревенскими жителями, которые принимали его за чудного золотоискателя, старыми «лендроверами», в которых он путешествовал, восходами солнца, но в первую очередь получал удовольствие от самой работы.

Он проводил научные изыскания, преодолевал десятки миллионов лет, находил плоскости разломов, отбивал камни, нумеровал их, заворачивал в газету и паковал в рюкзак; потом заказывал у местного плотника деревянные ящики, чтобы перевезти камни домой на корабле. Он, казалось, возвращался в то время, когда впервые и всерьез решил стать геологом. Когда он приезжал из командировок домой, то находил свои камни в подвале института, разбивал их на части, изучал, анализировал свои записи, проявлял фотографии, писал. Он прекрасно понимал, что по окончании учебы ему не светит ничего, кроме как искать нефть для миллиардеров, но не беспокоился по поводу отсутствия лучшей перспективы. Он позаботится об этом позже. То, чем он занимался, было прекрасно: возникновение Земли, начало Жизни, непостижимость Времени, связь с Прошлым. Он мог лишь удивляться тому, что полюбил свое ремесло давным-давно, весьма смутно понимая тогда, для чего оно послужит.

С Акселом он больше не виделся. Тот мир для него перестал существовать. Однажды в кинотеатре он издалека заметил Маргрит, девушку, отношения с которой навязал ему Аксел, но не подошел к ней. На теннисном корте он встретил Фризо, который исчез первым. Эгон полагал, что Фризо не хотелось затрагивать эту тему, но тот сам завел разговор. Четыре месяца он просидел в польской тюрьме. Уже прошло четыре года, но он до сих пор живо помнит напряжение от поездки, чувство ужаса при аресте, колоритных сокамерников и их байки. Он неплохо говорил по-польски и думал пойти на курсы, чтобы не забыть язык.

– Ты еще встречаешься с Акселом? – спросил Эгон.

– Нет, – сказал Фризо. – К тому же, по-моему, он в тюрьме.

Ранним июньским утром Эгон, учась уже на последнем курсе, ехал на велосипеде на вокзал. Он отправлялся в Арденны, где ему предстояло руководить группой студентов-первокурсников в их пробном картографическом исследовании. По дороге он думал о каникулах в лагере «Дави», которые начинались на этом самом вокзале одиннадцать лет назад. Из воспоминаний его выдернул сигнал автомобиля. Не успел Эгон сообразить, что случилось, как машина прижала его к тротуару и, теряя равновесие, он чуть не упал с велосипеда. Водитель словно выпрыгнул из его мыслей в реальность.

– Эгон! – крикнул Аксел точно так же, как тогда в кафе, когда они впервые встретились после каникул в Ла-Роше.

Он выглядел нервным, беспокойным, возбужденным после бурно проведенной ночи. На переднем сиденье, привалившись к двери, сидела девушка – пьяная, накурившаяся марихуаны.

– Эгон! Как дела? Уже стал профессором? Сейчас рано или поздно? А что было в тех солонках? Пойдем выпьем кофе.

Эгон сказал, что в солонках ничего не было, и как здорово его снова встретить, и что он только что о нем думал, так как едет в Бельгию. Но времени у него в обрез – опаздывает на поезд.

– Я тебя отвезу, – сказал Аксел.

– До станции на велосипеде ровно пять минут. И потом я хочу поставить велосипед на парковку.

– Да я тебя в Бельгию отвезу! – сказал Аксел.

Устоять перед напором Аксела было невозможно. Он кружился вокруг тебя, морочил тебе голову – все, что хотел ты, не имело смысла, а все, что хотел он, само собой разумелось. Эгон мог бы отказаться, соврать, что в поезде должен почитать, подготовиться, возможно, даже погулять по Ла-Рошу или посетить пещеры – и все это без Аксела, потому что с ним порвал. Но он уже привязал свой велосипед, девушку перегрузили в такси – они выезжали за пределы Голландии.

Казалось, что машиной управляет четырнадцатилетний мальчишка. Аксел суетился, проявлял нетерпение, раздражался – все, как раньше. Тем не менее он изменился: не такой худой и костлявый и как-то по-новому уверенный в себе – не игрок, рискующий последними деньгами, а игрок, позволяющий себе проиграть. Он больше не стремился стать кем-то, он уже стал им.

Кем именно, оставалось неясным. Все оставалось неясным. Он больше не учился и не жил в «Гриме». В ответ на вопрос Эгона, где же он теперь живет, Аксел не назвал ни улицы, ни номера дома, а лишь упомянул район. Он занимался торговлей: холодильники, телевизоры, цветы. Эгон не верил ни единому слову, и, казалось, Аксел этого и не ждал. Он наверняка стал профессиональным преступником. Торговцем наркотиками. Закованный в тайну и скорее всего играющий в опасные игры с жизнью, он импульсивно взял себе этот свободный день. Ради шутки, дабы доказать, что способен на такие подвиги, – сама поездка и день в Бельгии были ценой, которую он должен был заплатить.

И все-таки Аксел был частью его жизни. Другом, несмотря ни на что. Дружба закончилась после Ла-Роша и «Грима», но заняла в его жизни определенное место, словно далекая заморская страна. И поскольку законы материка действовали в той стране не так строго, Эгон чувствовал, что сегодня Аксел расскажет о себе больше, чем когда бы то ни было.

Туда, где Эгон договорился встретиться со своими студентами, они приехали на несколько часов раньше. Они позавтракали в кафе на рыночной площади, освещенной утренними лучами, после чего Аксел снял номер и отправился спать. У Эгона же оставалась масса времени, чтобы подготовиться к работе.

Целый день, пока Эгон изучал карты, слои горных пород, капал соляную кислоту и отвечал на вопросы, он думал об Акселе, невольно считая часы до их следующей встречи.

В пять, когда Эгон вернулся в гостиницу, Аксел еще спал. Однако через полчаса спустился вниз, взбодрившийся, но молчаливый после сна. Заприметив Эгона, он исчез еще на полчаса, чтобы куда-то позвонить. Позже, расплачиваясь и вынимая деньги из кошелька, набитого сотенными купюрами, оставил огромные чаевые, наплевав на разницу курсов между бельгийским франком и голландским гульденом. Они выехали из гостиницы и отправились на поиски ресторана. Миновали Юренны – и Эгон узнал крошечную станцию, где начиналась их прогулка в пещеру.

Сейчас там была канатная дорога.

В горах перед Юреннами Аксел обнаружил шикарный ресторан, где можно сидеть на улице, под липами, и наслаждаться безграничным волнообразным ландшафтом. Было еще рано, и они оказались единственными посетителями. Аксел заказал бутылку вина, однако сам пил минеральную воду.

– Ты слышал что-нибудь о Кейсе? – спросил Аксел.

– Каком Кейсе?

– Вожатом в нашем лагере. Помнишь еще его фамилию?

– Нет, – сказал Эгон.

– «Ты не вписываешься в лагерную атмосферу», – произнес Аксел, делая ударение на каждом слове. Эгон вспомнил фразу.

– Мне он нравился, – сказал он. – И он был прав.

– Ну, уж только не тогда, когда ломал нам кайф с бабами.

– Он был прав, когда говорил, что прогулка с девушкой по парку может оказаться прекраснее, чем постель. Очень мужественно с его стороны сказать такое группе подростков. Я до сих пор иногда об этом вспоминаю.

– Да он сам только и делал, что похотливо смотрел на всех наших девок.

– А с тобой никогда не случалось такого: гуляешь с девушкой по парку, и вдруг взрываются звезды, стоит только взять ее за руку? – Эгон попытался найти более удачное сравнение, но интуитивно почувствовал, что как раз сейчас самое плохонькое подойдет лучше всего.

Момент истины настал. Возможно, они никогда не были друзьями. Пришло время сбросить маски. Возможно, и Аксел понял, что Эгон сорвал маску и теперь очередь за ним.

– Ты меня недооцениваешь, – усмехнулся Аксел. – Значит, твои чувства тоньше моих?

– Вспомни Веру и Флорри – ведь это по сути было изнасилование.

– Что? – переспросил Аксел. Он вскочил, будто в него бросили камень. – Черт возьми, Эгон! Я тут бесплатно вожу тебя по всему Бенилюксу! Ты всегда обвиняешь своих водителей в изнасиловании?

– Они же не хотели.

– Не хотели? Ты о чем? Они же пошли на это, так ведь?

– Я тоже не хотел.

– Не хотел? – В голосе Аксела прозвучало разочарование. – А я-то прекрасно помню, как двигалась туда-сюда твоя большая белая задница. Я предоставил тебе возможность перетрахать пол-лагеря, а ты, оказывается, этого вовсе и не хотел? Зачем же ты это делал?

– Ты тащил меня за собой.

– Ты не ответил на мой вопрос. Почему ты все-таки пошел со мной?

– Я тебя не понимаю.

– Вот это дерево, к примеру. Оно не упадет, если я его толкну. Возможно, другое дерево и упадет. Но я не смогу утверждать, что оно упало, потому что я его толкнул. Оно тоже должно захотеть упасть. Да, я тащил тебя за собой, но ты мог ведь и отказаться. Ты же пошел за мной, значит, ты этого хотел?

Эгон не знал, что ответить. Аксел был прав. Если и произошло изнасилование, то он был непосредственным соучастником.

– Помнишь тот пакетик, который ты сунул мне в «Коппере»?

– Во время того налета? – Аксел засмеялся. – Да, помню.

– Что в нем было?

– Запрещенные вещества.

– Что именно? Уран?

Аксел огляделся и тихо сказал:

– ЛСД.

– Не слишком порядочно с твоей стороны. Ты не должен был этого делать.

– А ты поступил довольно глупо, когда взял пакет. Спасибо, кстати. Зачем ты это сделал?

– Я чувствовал, что должен.

– Значит, действительно был должен, – сказал Аксел. – В том-то весь и фокус. Сделать так, чтобы люди сами захотели того, чего хочешь ты. Внушить им, что они будут выглядеть дураками, если этого не сделают. Люди ленивы, они предпочитают слушаться, нежели самостоятельно думать о своих желаниях. Они рады, когда кто-то думает за них. Ну-ка, там, в окопе, выходи на расстрел! Слушаюсь, майор! Ну-ка, трахайся! Трахаться? Ах да, трахаться. Здорово! А когда позже они сообразят, что вообще-то этого не хотели, у них уже пуля в животе. Или ребенок. Стоит ли об этом сожалеть?

– Ты делаешь это для себя.

– Конечно, а для кого же еще?

Появились новые посетители, но Аксел так увлекся, что говорил громко, не обращая ни на кого внимания.

– Если бы мы ждали, пока женщины сами к нам придут, человечество давно бы вымерло. Конечно, они не хотят. Это их природа. Все эти хлопоты – беременность, роды, возня с ребенком… Они правы. Но мы должны позаботиться о том, чтобы семя оказалось в нужном месте, мы должны сделать так, чтобы они захотели. В этом я профи. Я помогаю людям совершать ошибки, но совершают они их сами. Я оказываю человечеству услугу, а как поступает мой лучший друг? Он называет меня насильником.

– Как ты на самом деле зарабатываешь деньги? – спросил Эгон. У него дух захватило от собственной смелости. Это все благодаря «лучшему другу».

Задумавшись на секунду, Аксел рассмеялся:

– Занимаюсь разными делами.

– Какими делами?

– Черт возьми, Эгон. Сахарным драже.

– Ты имеешь в виду героин?

– Героин коричневый, – сказал Аксел.

Но Эгон понял: Аксел проговорился – он таки торгует героином. Они посмотрели друг на друга и вдруг залились безудержным смехом – смехом без подтекста и издевок, смехом двух друзей, двух мальчишек, которые когда-то в лагере забавлялись с двумя девчонками. Такое остается навсегда. И вдруг Эгона осенило: он ведь единственный, с кем Аксел был самим собой. Гости за соседними столиками и хозяйка ресторана стали смеяться вместе с ними.

Аксел первым принял серьезный вид.

– Мне тоже иногда салютуют звезды, – сказал он. – Но не с женщинами – в сражении. Когда я побеждаю, а другой становится моим слугой.

– А теперь ты мой слуга, – усмехнулся Эгон.

– Я сидел в тюрьме, – сказал Аксел. – Три месяца. Интересное время. Я не представлял, как все будет. Но неделю спустя я не знал только одного: хватит ли мне трех месяцев, чтобы превратить в моих слуг всех. И это получилось. Начиная от карманного вора и кончая директором тюрьмы. Все они по собственному желанию подчинились, делая то, что я от них хотел. Ты не знаешь жизни, Эгон. Нужно цепляться за любую возможность. И никогда не спрашивать, иначе люди могут тебе отказать. Никогда не бояться. Страх – это неправильно использованный ум. Хватать. Трусы хватают мало, смелые – много. Это закон жизни. Законы из кодексов не имеют значения.

– Так ты считаешь меня трусом?

– Ты живешь в другом мире.

– Признайся, трус, – сказал Эгон. – Почему тогда на центральном вокзале ты подошел именно ко мне? – Но он уже и так знал ответ: Аксел искал в нем того, кто бы им восхищался. Они были ровесники, и Аксел видел в нем представителя мира трусов, подопытного кролика для испытаний своей смелости.

Однако вопрос Эгона возымел неожиданный эффект. После долгого молчания Аксел ответил:

– Я не могу вернуться в прошлое. – Это прозвучало мелодраматично, грубо. – Возможно, я тебе завидую. Но когда я понял, кто же я на самом деле, то оказалось, что назад пути нет. Черт побери, Эгон, что за чепуху мы несем? Какие-то пьяные бредни. А я еще не выпил ни капли! Мадам!

Он заказал еще бутылку вина, потом еще одну. Когда все было выпито, уже начало темнеть, и тогда Аксел сказал:

– Пошли к шлюхам. Я знаю тут поблизости хороший бордель. Если тебя потом будут спрашивать, что за человек этот Аксел ван де Граф, ты по крайней мере сможешь сказать, что он всегда поставлял классных баб.

По истечении десяти лет учебы Эгон в последний раз отправился в Анды, чтобы закончить работу над докторской диссертацией. Он никогда не ездил туда дольше чем на две недели, а сейчас ему предстояло провести там три месяца.

Завершив исследование, он наконец осуществил свою сокровенную мечту: купил в Квито старенький пикап и два месяца колесил по Эквадору, Перу, Чили и Боливии. Забирался на вулканы, плавал в озерах, бродил по тропам инков. Перед отъездом он продал машину, немного потеряв в деньгах. Перед тем как ночным рейсом улететь домой, он прогулялся по парку, и, умиротворенный, выпил чашку кофе. Так заканчивался определенный этап. Ровно полжизни назад он решил стать геологом и теперь стал им. Это событие он отметил чашкой кофе. Кто знает, может, он никогда больше сюда не вернется.

Он попытался запечатлеть в памяти происходящее: прогуливающиеся семьи, дети, играющие в траве, чистильщик обуви перед кафе – все они разделяли с ним это мгновение. Однако он отвлекся: за соседним столиком сидели три женщины, из которых одна – Эгон понял это с первого взгляда – и через тридцать лет могла бы быть рядом с ним. У нее были темные волосы, полные рыхловатые щеки и добропорядочный взгляд, в котором время от времени отражалась открытая и веселая улыбка.

Ему показалось, что она тоже посмотрела на него.

«А что, если действительно все сходится? – подумал он. – В момент завершения работы я встречаю свою жену». И пока чистильщик обуви занимался его ботинком, Эгон уже представлял себе, как все произойдет: как он поднимется и подойдет к этой женщине, как уедет с ней в Буэнос-Айрес, где она живет, как они поженятся и нарожают детей, чтобы вернуться потом сюда, отыскать этого чистильщика и показать ему своих малышей.

Будь что будет, подумал Эгон и подошел к их столику. Это были голландки, которые только что совершили такое же путешествие, как и он. Они летели обратно тем же рейсом. Ее звали Адриенна. Вчетвером они поужинали в ресторане, а по дороге на стоянку такси она взяла его под руку.

В самолете они сидели рядом. Когда погасили свет, они то и дело проваливались в сон. Когда Эгон просыпался и видел ее, он думал, что первую ночь их знакомства они провели вместе. Он знал, что она думает о том же.

Адриенна жила в Амстердаме, а ее подруги – в Утрехте. В аэропорту Схипхол они сели на поезд, а Адриенна с Эгоном взяли такси. Вечером они снова ужинали вместе в ресторане и снова вместе провели ночь, только теперь в ее постели. На следующее утро, провалявшись в кровати до полудня, они выяснили, что у них есть общий знакомый – Аксел ван де Граф. Оказалось, что однажды она с ним переспала.

Когда четырнадцать лет спустя они разошлись, стало понятно, что в их жизни было лишь несколько ничем не омраченных часов – от знакомства в парке в Квито до того момента, когда он узнал, что она знакома с Акселом.

Это произошло в «Гриме», лишь один раз – Адриенна была одной из тех девушек, которых Аксел водил к себе в комнату. Она не помнила точно когда, но примерно в то время, когда Эгон тоже посещал «Грим». Он даже мог ее видеть – вполне вероятно, она была одной из тех, кто поселил в нем догадку, что Аксел трахает всех девушек с вечеринок в своей комнате.

Он напрягал память, изучал фотографии Адриенны того времени, смотрел, как она танцует, как держит в руках бокал, в надежде вспомнить, как выглядела она тогда в «Гриме», как спускалась с Акселом вниз. Но все напрасно.

Она едва была знакома с Акселом, лишь однажды накоротке встретив его в кафе накануне того вечера. О его репутации ходило много слухов. Спать с ним было очень забавно, в этом было что-то хулиганское. Вот так просто, в разгар вечеринки, залезть с кем-то в постель – совершеннейший идиотизм. Возможно, лишь затем, чтобы потом похвастаться перед подругами. Она всегда хохотала, когда вспоминала об этом. И каждый раз, когда Эгон начинал выяснять подробности, она продолжала смеяться.

– Но как все произошло?

– Он сказал: пойдем наверх.

– Вы танцевали?

– Нет.

– Разговаривали?

– Я танцевала с кем-то другим, а он прикоснулся к моему животу и сказал: пошли со мной. И многозначительно на меня посмотрел.

– Тот взгляд все и решил?

– И рука.

– Но ты пошла с ним, только чтобы потом похвастаться?

– Он мне понравился.

– Понравился?

– Шутка. Просто в этом было что-то ужасно странное и забавное. Я тогда еще гордилась своей смелостью. Он, кстати, ничего не умел. Классический ничтожный любовник.

– А если бы я тогда положил руку на твой живот?

– Я бы с тобой не пошла.

– Но со мной тоже могло бы получиться ужасно странно и забавно.

– Все равно бы не пошла.

– Почему? Что в нем такого, чего нет у меня?

– У тебя есть намного больше, чем у него. Например, прекрасная жена.

На протяжении четырнадцати лет они возвращались к этому разговору – в машине, за столом, в постели, на горнолыжных подъемниках, в самолетах и ресторанах. У Веры Ланакер, тогда в Ла-Роше, на черничном холме, он ничего такого не спрашивал, но мысли о связи Аксела и Адриенны его не оставляли. Адриенна почувствовала власть Аксела, она захотела сделать то, что он хотел, чтобы она сделала. Она должна была объяснить, почему подонок добился большего, чем добропорядочный человек.

Но она не знала.

– В нем было что-то увлекательное.

– Что-то увлекательное, чего нет у меня.

– Да, что-то увлекательное, чего нет у тебя. Но это не делает его более ценным, чем ты.

– Что-то похотливое.

– Именно это слово я искала.

– Ты не считаешь меня похотливым?

– Милый Эгон! Я хотела поделиться с тобой, потому что это абсолютно ничего для меня не значило. А теперь, черт возьми, я больше не желаю об этом говорить.

Но ровно потому, что это ничего не значило, это значило все. Он должен был платить любовью за то, что Аксел получил одним лишь жестом. Аксел знал Адриенну такой, какой Эгон никогда ее не узнает. Она находила это «забавным», но суть была в том, что зло победило добро!

* * *

У отца Адриенны водились деньги. Он владел сетью отелей в Голландии и Южной Испании. Для Адриенны и Эгона он купил дом в хорошем районе на юге Амстердама. Когда Адриенна закончила учебу на экономическом факультете, она пошла работать к отцу. Защитив диссертацию, Эгон получил несколько предложений из небольших университетов в Америке, но не воспользовался ими, поскольку Адриенна была привязана к Амстердаму. Два раза в неделю он вел семинары в университете и в ожидании места старшего преподавателя прошел курс повышения квалификации в области географии, после чего устроился на полставки в школу на окраине города.

Как-то утром Эгон прогуливался в перерыве между уроками. Вдруг кто-то сильно ударил его по плечу.

– Эй, профессор-доктор, – прозвучал знакомый голос, – как продвигаются дела в пещероведении?

Это был Аксел.

«Он спал с Адриенной», – подумал Эгон.

– Пойдем выпьем по чашке кофе, – сказал Аксел, – поболтаем.

Эгон попытался вспомнить, сколько они не виделись. Последний раз они общались во время их поездки в Бельгию – восемь или девять лет назад. С тех пор минула вечность. Мальчик из Ла-Роша исчез навсегда. Аксел пополнел, успокоился, что придавало ему еще более угрожающий вид, чем раньше. Хотя, возможно, такое впечатление складывалось потому, что его сопровождал великан по имени Бобби с устрашающей физиономией и светлыми волосами, стриженными «ежиком», явно находившийся в его подчинении.

Они зашли в кафе на тихой площади с цветочными клумбами и скамейками, где хозяева выгуливали своих собак. В кафе Эгон понял, что Аксел пригласил его на чашечку кофе не ради его персоны, а потому что назначил здесь встречу кому-то еще. За большим столом около окна с видом на площадь сидели, развалившись на стульях, пятеро или шестеро мужчин – загорелые, веселые, плотные, накачанные, в клетчатых рубашках и замшевых пиджаках. Мужики с элегантностью крупных тучных зверей.

Эгон пожал руку каждому, всякий раз представляясь как Эгон Вахтер, но они называли лишь свои имена: Кор, Пит, Франс – самые обычные имена. Все оживленно беседовали, но Эгон догадался, что они поджидали Аксела для какого-то разговора, который из-за Эгона вынуждены теперь отложить.

Лишь какое-то время спустя Эгон понял, кого они ему напоминали. В его памяти возник образ из далекого прошлого: две фигуры в «Гриме», всегда тихо стоявшие в стороне, Ян С, торговец людьми, и Фааз. Представители преступного мира. И он отметил, что Аксел прекрасно вписывается в их окружение. Он стал их «типом», а не просто самим по себе, как раньше.

Аксел рассказал, что познакомился с Эгоном во время каникул в лагере в Арденнах, когда им было по четырнадцать лет.

– Каникулы – мы уже забыли, что это такое, – сказал один из мужчин, и все засмеялись.

– Эгон – профессор геологии, – сказал Аксел.

– Еще нет, – сказал Эгон, – я лишь учитель географии.

– Не порти мой рассказ. – В голосе Аксела прозвучало легкое раздражение, и Эгон понял, что он действительно хотел всех шокировать его дурацкой профессией. – Я же хочу тобой похвастаться. Мой друг Эгон – ученый человек.

– Ну, не такой уж он умный, если общается с тобой, – заметил Пит или Кор. Снова смех. Даже не смех, а хихиканье, более низкое и тяжелое. «Я вовсе и не общаюсь с ним», – подумал Эгон.

– Он защитил докторскую, – продолжал Аксел.

– И что же, интересно, знает такой ученый человек, как ты, чего не знаем мы? – спросил кто-то.

– Мне многое известно о магматической интрузии в тектонических процессах, – ответил Эгон. Это прозвучало довольно враждебно.

– И ты можешь зарабатывать на этом деньги? – с искренним удивлением брякнул кто-то еще, снова вызвав всеобщий смех.

– Я пишу статьи в журналы, – сказал Эгон. – И получаю зарплату учителя. Удовлетворение получаешь не оттого… – Он вдруг почувствовал, что любое его объяснение будет искажено. – Восемьдесят тысяч, – сказал он.

– Восемьдесят, неплохо.

– В неделю, конечно? – спросил другой.

Снова этот густой самодовольный смех, который означал: болван.

Эгон осмотрелся. Кореша, подумал он. Это кореша. Интересно, что у них общего? О чем они будут говорить, когда он уйдет? Мысль о том, что он появился здесь из-за Аксела, его раздражала, и, чувствуя его покровительство, он спросил:

– А что вас, собственно, связывает друг с другом?

Смех, последовавший за этим вопросом, был поистине гомерическим, однако веселье – фальшивым. Аксел тоже смеялся, подолгу задерживая дыхание, – этот смех Эгон помнил еще по Ла-Рошу. Так смеялись бы короли над дикарем, совершившим преступление, за которое был повешен кто-то другой.

– Мы часто вместе тренируемся, – ответил один.

Когда все отсмеялись в очередной раз, Аксел переключил внимание на Эгона. Дела у него шли неплохо. После того единственного раза он больше не сидел в тюрьме. Однако было очевидно, что Аксел не намерен распространяться о себе. Он спросил у Эгона, как тот поживает, и Эгон рассказал ему о своих небольших шансах на получение профессорского места и об Адриенне. Никакой реакции на имя жены не последовало.

– А ты, что касается женщин, немножко успокоился? – спросил Эгон, ненавидя себя за то смущение, из-за которого так коряво сформулировал вопрос.

– Я каждый день успокаиваюсь с женщинами, – ответил Аксел.

Когда Эгон уже собирался уходить, Аксел взял его за рукав и посмотрел так, будто хотел поклясться в вечной дружбе.

– Послушай, – сказал он. – Если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы, обращайся. Я всегда рад помочь своим друзьям.

Выйдя на улицу, Эгон уже не сомневался, что пил кофе с бандитами. Бобби, конечно же, телохранитель. Он заподозрил это сразу, едва переступив порог кафе, но сейчас был в этом уверен. Восемьдесят тысяч гульденов в неделю – это скорее всего не шутка, они действительно получают такие деньги. Четыре миллиона в год – что ж, неплохо. Он сидел там с миллионерами. У каждого, несомненно, при себе оружие. У Аксела тоже. Эгону вдруг стало грустно: подобное шоу – с пистолетами, телохранителями и миллионами – просто издевка над мирными обывателями, такими, как он. Но в то же время их ловкость и сила, необходимые для того, чтобы играть по правилам того мира, вызывали в нем уважение. Именно это и хотел продемонстрировать ему Аксел, остальные могли и подождать. И лишь сейчас Эгон понял, зачем был затеян весь этот поход в кафе: Аксел был в состоянии заставить всех ждать; больше того, он хотел не только приподнять завесу над тем миром, но и по-бравировать своим авторитетом.

Через три дня на первой полосе всех газет появилось сообщение о перестрелке на лодочном складе в Лоосдрехте, в результате которой один ее участник скончался на месте, а двое получили серьезные ранения. Один из пострадавших, «бывший член студенческой корпорации Аксел в. д. Г. (34), произвел, судя по всему, смертельные выстрелы». Другого звали Алберт С, а погибшего – Питье де Нейве. Скорее всего произошла разборка между торговцами наркотиками.

Значит, он действительно носил при себе пистолет, подумал Эгон. Мальчик, ходивший за черникой и напевавший песенку про горшочек с маслом. Интересно, встреча в кафе каким-то образом вписывалась в этот сценарий? И были ли Алберт и Питье среди всех тех коров и питов, которых он там видел? Возможно, он был последним, кто их тогда рассмешил.

Аксел лежал при смерти. Эгон надеялся, что он умрет, хотя бы только потому, что пули в теле – признак дурного вкуса.

Газеты пестрили сообщениями о бывшем студенте, сыне директора больницы в Хилверсуме, а ныне главаре наркотического мира, разъезжающего на «роллс-ройсе» и ворочающего миллионами. Аксела заманили в ловушку. Он знал об этом, но все же пошел. Без телохранителя. Все или ничего, мертвый или победитель. Его поступок выглядел мужественным, но именно эта мужественность внушала Эгону отвращение – он уже видел такое много лет назад, во время их первого знакомства. Жалкое зрелище – Аксел, добивающийся признания, играя собственной жизнью; Аксел, залезающий на строительные леса или отправляющийся на склад, где его поджидали вооруженные бандиты. Мужество Аксела было не чем иным, как глупостью, отсутствием самоуважения. Он превратился в карикатуру вкупе с его корами и питами, с его Бобби и красивыми женщинами, «роллс-ройсом», пулями в теле, с его борьбой за жизнь в надежно охраняемой больнице.

Двадцать лет Эгон преклонялся перед ним – теперь он знал, что ошибался. Он вышел из игры победителем. Аксел был прав: законы действительно ничего не значили и были вымыслом, оторванным от реальности. Но истинная сила – как раз в умении им следовать и, не нарушая их, создавать что-то ценное. Пока Аксел распространял по миру наркотическую чуму, менял женщин и повесил на себя убийство, Эгон обогащал мировую науку, тем самым совершая что-то полезное, вместе с Адриенной думая о покупке домика во Франции, о ребенке. Сбылось сказанное тогда в лагере Ла-Роша: Эгон стал геологом, а Аксел – неудачником. Аксел умрет или до конца дней угодит за решетку.

* * *

Аксел выжил, а спустя полгода после того, как он оправился от ранений, состоялся суд. Эгон был на суде. Среди присутствовавших оказалась масса старых знакомых: великан Бобби, два-три мужчины из кафе, Ренэ из «Грима», а на скамейке для прессы сидел Михил Полак, журналист, с которым он иногда беседовал в «Гриме», написавший в то время статью о торговле людьми.

Когда в зал привели Аксела, Эгон заметил, что тот хромает. Женщина в первом ряду встала, и они наспех обнялись. Стражи порядка, по-видимому, это позволяли. Аксел искал глазами знакомые лица и несколько раз дружески кивнул в сторону публики. Когда же увидел Эгона, от радости и удивления его лицо расплылось в улыбке.

По реакции зала Эгон понял, что противники Аксела и убитого Питье сформировали два отдельных блока, сидевших по разные стороны от прохода, и что он, сам того не подозревая, занял место среди сторонников Аксела. Без слов было ясно, что цепь, связавшая две группировки, прочнее, чем сама смерть, которая их сейчас разъединяла; они выступали против чистеньких, приодетых граждан за столом, чьи ничтожные правила были так же смехотворны в сравнении с их – настоящим – законом, как прогноз погоды в сравнении с самой погодой. Простодушие судьи, пришедшего в изумление оттого, что во время тренировки в спортзале необходимо иметь при себе пистолет, вызвало всеобщее злорадство.

Один за другим они давали ложные показания о партиях гашиша, о которых якобы и слыхом не слыхивали, о кораблях, собственниками которых не являлись, об оружии, случайно оказавшемся в карманах их брюк. Все они были продавцами, владельцами спортивных клубов и кафе, автослесарями. Среди них не было ни держателей борделей, ни телохранителей, ни торговцев наркотиками. Они были настолько пусты, что пули должны были проходить сквозь них навылет. Алберта Спралинкса, раненого друга Питье де Нейве, в их кругах называли Гребешком. У них у всех были эдакие уменьшительно-ласкательные прозвища, которые как бы еще больше оттеняли их зловещий облик. Интересно, сколько всего убийств они могли бы совершить сообща? Посреди этой всепоглощающей лжи Аксел чувствовал себя как рыба в воде, будто это было частью его работы – периодически появляться на судебных заседаниях и наблюдать за разыгрывающимся на его глазах спектаклем.

Все выглядело настолько рутинным, что Эгон ужаснулся, когда обвинитель вдруг потребовал от судьи девять лет тюрьмы.

Девять лет!

Аксел кивнул и был выведен из зала.

Эгон покидал здание суда в состоянии подавленности. Лишь спустя какое-то время он понял почему. Дело было в той женщине. Он ожидал увидеть полногрудую шлюху, всю в губной помаде, а вместо нее обнаружил благовоспитанную особу с приятными манерами, не слишком молодую, но весьма привлекательную. Она знала, в каком мире крутится Аксел, и, надо полагать, мирилась с этим. Когда-то Эгон отказался от экспедиции в Суринам и Бразилию, потому что не хотел на четыре месяца покидать Адриенну. Ей же придется ждать годы, пока Аксел выйдет из тюрьмы.

Профессорское место, на которое рассчитывал Эгон, досталось другому. Он был разочарован, но продолжал писать рецензии на книги в научные журналы, составил вместе с коллегой брошюру по геологии для средней школы, брал больше часов. И хотя предмет, который он преподавал, мало у кого вызывал интерес, он радовался, что школа, с тех пор как он устроился туда на работу, выпускала гораздо больше студентов геологии, чем раньше.

Уже много лет в нем зрел этот вопрос, и неоднократно он прокручивал в голове разговор, который за этим последует.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Да.

– Меня, Эгона Вахтера?

– Да.

– Тогда ты не захочешь, чтобы я это сделал. Потому что тогда я больше не буду Эгоном Вахтером. Эгон Вахтер – геолог, который еще в детстве почувствовал в себе эту страсть, оставшуюся с ним навсегда. Лишить его этой страсти невозможно, не превратив в того, кем он не является. Не важно, хороший ли он геолог и сделал ли он успешную карьеру. Он такой, какой есть. Тот, кто хочет любить Эгона Вахтера, должен это принять, даже если он простой учитель географии, который ставит оценки, не влияющие на аттестат, и даже если он внес лишь крупицу знаний в науку о Земле.

– Я подумаю об этом, – сказала Адриенна.

Наказание, назначенное Акселу, растаяло, как снег под лучами солнца. Его осудили на шесть лет, после апелляции хотели дать четыре, но в результате сошлись на трех, а спустя несколько месяцев освободили досрочно за хорошее поведение. Если вычесть время, проведенное в больнице, то убийство человека стоило ему в общей сложности меньше полутора лет.

Перестрелка превратила его в знаменитость. Не только благодаря его прошлому, но и потому что он слыл реформатором голландского преступного мира, возглавляя экстремистскую организацию, охватывающую более десяти стран, с оборотом в сотни миллионов долларов. Журналист Михил Полак приписывал ему целую серию убийств. Аксел подал на Полака в суд, но проиграл.

Даже если только четвертая часть из всего о нем написанного была правдой… Эгон с омерзением читал о разделении власти, запугивании, приговорах, отпиленных ногах и отрубленных членах – мир неписаных законов и наказаний, ад, перенесенный из фильмов в реальность, в котором Аксел сейчас был королем.

Среди всей этой гнусности Эгона больше всего шокировала одна история: первое убийство, заказанное Акселом много лет назад. Двое мужчин вошли в переполненный ресторан и убили мирно ужинавшего человека. Эгон вспомнил тот случай; подобное было тогда новым явлением для Голландии, и о нем подробно рассказывали все газеты. По записной книжке Эгон уточнил, когда именно Аксел отвез его в Бельгию – оказалось, через две недели после убийства.

Жутко и невероятно: мальчик, который в роскошном саду Юренн ораторствовал о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной; мальчик, которому Эгон объяснял, как взрываются звезды при соприкосновении с рукой любимой девушки; мальчик, в котором еще был жив смельчак, забравшийся на солонки в лагере, – этот мальчик мог приказать своему вассалу убить человека.

После проигранного судебного дела Аксел больше не связывался с прессой. Он не прятался – наоборот, был постоянно на виду. Он никогда не уделял особого внимания одежде и теперь построил на этом свой имидж. Имея возможность позволить себе все, он тем не менее ходил по городу небритый, в стоптанных кроссовках и выцветшем плаще – королевской мантии, которая как раз и демонстрировала его богатство и его одиночество – удел всех королей. Его телохранители, однако, носилидорогие костюмы. Он по-прежнему хромал, отчего выглядел еще более устрашающе. По телу бежали мурашки, когда ты натыкался на это смертоносное чучело. Его знали все – для широкой публики он являлся единственным убийцей, которого можно лицезреть живьем.

Эгон тоже видел его пару раз. При этом ему хотелось настроиться на сентиментальный лад, подумать о мальчике из Ла-Роша, утратившем свою невинность, хотя уже тогда Аксел был подонком. Эгон быстро сворачивал на боковую улицу или заходил в магазин, чтобы избежать встречи. Но однажды в булочной, где он покупал бутерброд, кто-то сжал его плечо. Обернувшись, он увидел перед собой горящие голубые глаза Аксела.

– Что было в тех солонках? – спросил Аксел.

– Ничего, – ответил Эгон.

– Ничего, – кивнул Аксел. – У нас все в порядке, а? Так держать. – И пошел дальше под прицельными взглядами всех посетителей магазина.

Настанет день, думал Эгон, когда на первой полосе газет появится его фотография: Аксел, изрешеченный пулями, с открытым ртом, свешивается из машины. Но газеты напечатали лишь его свадебную фотографию с той миловидной женщиной из зала суда. Ее звали Ими. У них были дети, они жили в самом дорогом районе, и Аксел по-прежнему ходил в лохмотьях, спокойный и невозмутимый. Однажды взорвалась машина, в которой он, по-видимому, должен был находиться, – убили его телохранителя Бобби, а он остался цел и невредим. Он посещал галереи, покупал картины, участвовал в крупной регате. В Ратанакири арестовали голландского предпринимателя Херберта Доорненбоса, обнаружив у него в двойном дне чемодана несколько килограммов героина. Газеты писали о смертной казни и возможной причастности к этому Аксела ван де Графа. А Аксел сидел на скамейке в парке и смотрел, как его дочка кормит уток.

Как-то раз Адриенна вошла к Эгону в кабинет.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала она, присев на старый диван, заваленный бумагами, книгами и контрольными работами, которые еще предстояло проверить. – Что ты думаешь о наших отношениях?

Доорненбоса приговорили к смертной казни. Он подал на апелляцию, но мера пресечения осталась прежней. Доорненбос заявил, что не будет просить о помиловании.

Эгон купил маленькую квартиру в спальном районе и попробовал устроиться на полную ставку. Однако к тому времени географию исключили из числа обязательных предметов, а для нефтяных компаний он уже был слишком стар. Директор школы, где он работал, предложил ему преподавать еще и испанский, что не составило бы для него никакого труда. Но Эгон отказался – он был геологом.

В газете он прочитал статью об американской экспедиции археологов, антропологов и биологов на плато Рорайма, на юго-востоке Бразилии, близ Венесуэлы и Гайаны, одну из самых недоступных территорий в мире. Рорайма! Желание участвовать в экспедиции было таким же сильным, как юношеская тяга к геологии. О плато Рорайма он читал еще давно, в самой первой книжке по геологии – одна из старейших формаций на земле, образовавшаяся около миллиарда лет назад. Наверняка там тоже было геологическое окно, как в Юреннских пещерах. У него закружилась голова, когда он представил себе, в какие умопомрачительные тайны можно проникнуть через такое окно. Эта черная дыра во времени была возвратом в прошлое, возвратом на миллиард лет назад!

В статье ничего не говорилось об участии в экспедиции геологов, и он тут же написал письмо в Америку. Ответ пришел незамедлительно: за сорок тысяч гульденов он мог купить себе участие в экспедиции.

Его банк не захотел увеличить ему ипотечный кредит, а журналы не проявили интереса к его идеям. В голове пульсировала фраза, брошенная Акселом тогда в магазине: «У нас все в порядке?» Он имел в виду: «У меня-то все в порядке, а ты – простофиля». Эти роли были распределены еще на перроне центрального вокзала: он был свидетелем триумфа Аксела, мерой его правоты.

Аксел перетрахал всю Голландию, наверняка продолжая заниматься этим и по сей день. В то же время он был женат на Ими, сияющей от счастья на семейной фотографии. Эгон посвятил Адриенне четырнадцать лет, Аксел – несколько минут, но до последнего момента тот случай в «Гриме» оставался для нее увлекательным приключением, о котором она с удовольствием вспоминала. Эгон служил науке, Аксел – самому себе. Эгон никому не причинил зла, Аксел же доводил до отчаяния лагерных вожатых, убивал людей, плодил наркоманов, привел Доорненбоса на эшафот. Аксел пользовался славой и был сказочно богат, в то время как Эгон не мог раздобыть пары тысяч гульденов, чтобы совершить путешествие своей мечты.

Если ты подонок, мир лежит у твоих ног. Аксел был прав: образованность – лишь внешний лоск, который объединяет трусов и защищает их от истинных хозяев этого мира, тех, кто хватает все без разбора.

Лишь один закон действительно имеет силу – закон Аксела.

«Я признаю, что проиграл, – думал Эгон. – Аксел выиграл».

Эгон занялся подсчетами. Героин, который нашли у Доорненбоса, тянул как минимум миллионов на пять. Сколько, интересно, получал курьер, доставляющий такой груз? Один процент – это уже пятьдесят тысяч. Пусть даже меньше – все равно хватило бы на поездку с американцами. Он вспомнил об исчезновении Фризо и Хилденгонде, о том предложении, которое в свое время сделал ему Аксел, и пожалел, что тогда им не воспользовался. Сейчас все обстояло гораздо серьезнее – тебя ждала гильотина. Потрясающая авантюра – смерть или геологическая экспедиция!

Доорненбосу назначили день казни. Эгон кожей чувствовал страх, обуявший этого человека, горечь его одиночества в камере, вдали от всего, что было ему дорого и знакомо. В то же самое время он представлял себе, какую радость испытывал Доорненбос, когда отказался от добропорядочности и наслаждался своим бесстрашием, прогуливаясь по Ратанаку со смертоносным грузом, – все это смахивало на хулиганство. То же самое испытывала и Адриенна, когда поднималась с Акселом в его комнату.

Только представь себе: Ратанакири!

Уже одно только это!

3

Ум Пен

Спустя две недели после обнаружения трупов двух иностранцев на парковке близ аэропорта Ратанака, столицы Ратанакири, в другом конце города, в районе Рассей Кео, где в больших прудах разводили рыбу, появился голландский журналист.

Пруды были изрезаны глинистыми насыпями, на которых росли невысокие пальмы. Идиллическая зелень манговых деревьев на том берегу, казалось, скрывала виллы миллионеров, но жители Рассей Кео обитали со своими семьями в свайных хижинах размером с пляжную будку. Вдоль хижин были прорыты канавы с водой, по которым, подвернув штанины или саронг, то и дело шлепали люди. Перед каждым домом стоял глиняный кувшин, предназначенный для сбора питьевой воды. Спрос на водопроводную воду, газ, электричество, а также на счастье принимал здесь абсурдные формы.

Перед Михилом Полаком – так звали журналиста – шел Джорж Мейнсхейренланд, первый секретарь посольства Нидерландов в Ратанаке, высокомерный молодой человек, которому на вид было года двадцать три, а на самом деле могло быть и все сорок. Без сомнения, гомосексуалист, но неплохой парень. Про себя Полак посмеивался над невозмутимой бодростью Мейнсхейренланда, его ровным пробором, стрелками на длинных брюках безупречно чистого летнего костюма.

Было семь часов утра.

Над прудами, словно отдельный слой атмосферы, висел запах рыбы, от которого после трех шагов уже невозможно было избавиться. Рыба была повсюду. Она сушилась на веревках, лежала в мисках и лоханях, была свалена в огромный бак в виде гигантских извилистых мозгов. В углу пруда блестело серебро миллионов задохнувшихся рыбок, а на насыпях сплошь покрытые рыбной слизью сидели целые семьи и чистили рыбу, отрезая ей головы и вынимая потроха. На земле играли маленькие дети – кто-то в одних штанишках, другие только в рубашках, но все девочки при бусах и сережках. Двое мальчиков тащили большие пластиковые пакеты, полные железных банок, ребятишки обстреливали друг друга из бамбуковых рогаток. Жизнь в Рассей Кео шла полным ходом.

Посреди пруда, наклонившись вперед, по пояс в воде медленно передвигался мальчик – так, будто шел наперерез волне.

– Ловит рыбу вершами, – сказал Джорж, – три цента за килограмм.

– Голландских цента?

– Нет, доллар-цента, конечно. Не думаешь ли ты, что люди позволяют здесь себя эксплуатировать? Минерал-Шакалу это не понравится. – Мейнсхейренланд так естественно окрестил генерала Софала Минерал-Шакалом, что Полак даже пропустил шутку мимо ушей, но впоследствии называл его про себя именно так.

Где-то здесь, среди людей и рыб, жил Ум Пен – юноша, который сейчас ждал исполнения смертного приговора в той же камере, что и Доорненбос. К исходу ближайшей ночи ему должны были отрубить голову за двойное убийство на парковке. Они искали его мать.

Время от времени Джорж, который провел в Ратанаке уже два года и хорошо говорил по-ратанакски, спрашивал, на верном ли они пути. В гамме резких непонятных звуков Полак расслышал имя Ума Пена и поразился мысли о том, что через несколько часов человеку, которого так зовут, отрубят голову. Херберт Доорненбос – это еще куда ни шло, сгодится, чтобы, в худшем случае, умереть собачьей смертью, но Ум Пен… Так звали бы куклу милого ребенка.

Жители рыбных прудов смотрели хмуро и недоверчиво, но стоило Джоржу обратиться к ним, как их лица озаряла смущенная улыбка. Иногда Полаку казалось, что при упоминании Ума Пена они пугались, а один мальчишка под веселый смех своих товарищей изобразил жестом перерезанное горло. Похоже, однако, никто не возражал против их присутствия – двух эксплуататоров и угнетателей, в одну секунду зарабатывающих больше, чем они за всю свою жизнь. А ведь одного из этих людей ночью собирались казнить за то, что он больше не смог мириться с вопиющей несправедливостью. Еще издалека завидев Мейнсхейренланда и Полака, занятые на дюнах чисткой рыбы тут же шарахались в сторону, таким образом лишая себя нескольких ценных монет, которые они могли бы получить, освободив дорогу. Скорее всего им даже и в голову не приходило, что Ум Пен невиновен. А может, им попросту было все равно. Сдохнуть от одной несправедливости или от другой – какая разница.

Ощупывая ногами невидимое дно, по боковой канаве к ним подошел сгорбленный человек. Вместо руки – культя, обмотанная грязной тряпкой.

– Доктор предписывает больше ходить по грязной воде. Это помогает, дедушка! – пошутил Джорж.

Сезон выдался сухим. В дождливое время здесь не было ни прудов, ни насыпей – одно лишь большое озеро, из которого торчали свайные домики. Джорж рассмеялся в ответ на предположение Полака, что людям тогда приходится передвигаться на лодках. Всего несколько богатых семей имели в своем распоряжении лодки, остальные же просто ходили по воде, так же как и сейчас, только вода, конечно, стояла выше. Доставка пиццы осуществлялась вплавь.

Они подошли к крошечной хижине, притулившейся к более крупному жилищу. В большом чане, полном слизи, где еще виднелись рыбьи головы, стояла девушка и давила месиво ногами.

– Прахок, – кивнул Джорж. – Рыбная каша, вкуснятина.

На ее шее висело полотно, в котором спал малыш, а другой ребенок, чуть постарше, играл на земле с бездонным ведром. Джорж сказал что-то девушке, та вылезла из чана и направилась к двери маленькой хижины. Они подошли к дому Ума Пена. Здесь он жил перед тем, как две недели назад его арестовали. Джорж – а за ним и Полак – опустился на корточки и заглянул внутрь. В темноте на коленях сидела женщина. Внутри виднелись табуретка, несколько тарелок и порванный зеленый шлепанец.

Два на два, прикинул Полак.

Женщина вылезла наружу. Это была мать Ума Пена. Она сощурилась на свету. По бокам ее волосы были черными, а на макушке – седыми. У нее было красивое лицо.

Джорж рассказал ей о цели визита Полака, и она кивнула.

– Ну вот, это госпожа Ум, – сказал Джорж. – Можешь задавать любые вопросы.

Глаза женщины выражают одно сплошное достоинство, подумал Полак. А может, и ничего не выражают. Мать осужденного на смерть сына, доживающего последние часы, – как легко уловить горечь, неистовую скорбь и отчаяние в таком взгляде. Но она смотрела так же, как и все остальные, – типично ратанакирианский непроницаемый взгляд. А может, ему показалось, что ее глаза полны эмоций? Может, их эмоции отличаются так же, как и их языки? Понимала ли она, зачем он пришел? Ведь он здесь не потому, что его волнует судьба ее сына или ее собственная судьба, а потому что мать приговоренного к смерти – хороший материал для статьи.

Вокруг быстро собралась толпа – кто-то хихикал, но в целом все, включая детей, держались спокойно и почтительно. Для Мейнсхейренланда и Полака придвинули скамейку. Полак поставил сумку на землю, и женщина тут же подложила под нее кусок картона.

– Сколько человек живет в этом доме? – спросил Полак.

– Семь, – перевел Джорж.

– Кто они?

– Дочь, ее муж и четверо их детей. Себя она не называет, – сказал Джорж. – Типично.

– Ума Пена она тоже не называет.

– Да, но он здесь больше не живет.

Полаку показалось, что глаза женщины вспыхнули гордостью за Ума Пена – единственного представителя семьи, которому удалось вознестись над рыбной средой. Пусть даже ценой смерти. Зато сейчас в Рассей Кео, в ее доме, появились иностранцы.

– Чем она занималась перед нашим приходом?

– Мастерила браслет для ребенка.

Его вопросы и ее ответы ничего не значили. У него уже был готовый материал: рыбьи головы между пальцами ног девушки, кусок картона, стрелки на брюках Мейнсхейренланда.

– Ум Пен – хороший сын? – спросил он.

– Да.

– А где отец Ума Пена?

– Погиб на войне.

– Сколько лет Уму Пену?

Женщина на секунду задумалась.

– Ему исполнилось двадцать, – ответила она неуверенно.

– Хороший вопрос, – сказал Джорж. – Отметь, что она не знает точно, хотя даже в газетах об этом писали.

– А сколько лет ей самой?

– Она родилась в год Обезьяны, перед уходом французов. Мы выясним это потом. Исходи из того, что она моложе тебя.

– Чем занимался Ум Пен?

– Он охранял машины и открывал двери. Попрошайка, короче. Инвалид без ноги.

– Ему нравилась его работа?

– Она не понимает вопроса.

– Он с удовольствием выполнял свою работу?

Женщина кивнула.

– Наверное, она имеет в виду, что он был рад такой работе, – пояснил Джорж. – Скорее не работе, а тому, что мог зарабатывать деньги.

– Он чем-то увлекался?

– Играл в детскую железную дорогу и в теннис. Ты не можешь задавать вопросы посерьезнее?

– Она когда-нибудь получала здесь письма? То есть приходит ли вообще в Рассей Кео почтальон? Извини, просто пришло в голову. Ты меня смущаешь.

– Она никогда еще не получала писем.

– Умеет ли она читать?

– Да. И ни разу не получила письма. Бедняжка, правда?

– Имя Эгона Вахтера ей о чем-нибудь говорит?

Джорж произнес это имя несколько раз на разный манер, но ни один из вариантов ей ни о чем не сказал.

– Знает ли она, что о ее сыне пишут в голландских газетах?

Женщина кивнула.

– Голландия – это страна, где живут голландцы.

– Она навещала Ума Пена в тюрьме?

Сначала женщина ничего не ответила, а потом что-то произнесла.

– О нем хорошо заботятся, – перевел Джорж.

– Но она сама там была? Она это видела?

– Нет.

– Она с ним уже попрощалась? Собирается попрощаться?

– Нет. Нет денег. Далеко ехать.

– Верит ли она, что Ум Пен совершил убийство?

И тут Полак действительно рассмотрел нечто в ее глазах. Она знала, что ее сын невиновен. С меньшим обоснованием, чем у него, но с гораздо большей силой.

Она ничего не ответила. За нее пробормотала что-то сестра Ума Пена.

– Сестра говорит, что Минерал-Шакал хорошо управляет страной, – сказал Джорж.

– Четко и ясно.

– Да, страх сидит здесь глубоко.

– У них есть фотография Ума Пена? – спросил Полак.

К его удивлению, женщина кивнула. Она забралась обратно в свою конуру и вернулась с маленькой рамкой, которую протянула Мейнсхейренланду. Эта была цветная фотография. Джорж тоже видел Ума Пена в первый раз. Он был изображен по пояс. Округлое лицо, небольшая соломенная шляпа – как бы отдельно от головы, усики. Удивление в глазах. Коричневая майка с белым воротником.

– Будут ли они делать что-то особенное в момент его казни? – спросил Полак.

Женщина спешно покачала головой.

– Они ужасно боятся, – сказал Джорж.

Полак спросил разрешения пофотографировать, и мать Ума Пена прикрепила что-то к своим волосам и к свитеру. От этого жеста мурашки побежали по коже. Полак сделал несколько снимков и попросил сестру тоже войти в кадр. Она заартачилась, но окружающие засмеялись и принялись толкать ее, будто дурочку, упускающую редкую возможность. В конце концов она взяла детей на руки и села рядом с матерью. Затем Полак попросил мать подержать портрет Ума Пена и сделать еще несколько фотографий.

Пришло время возвращаться.

Он спросил Джорджа, можно ли дать им немного денег.

– Конечно. Сколько ты думаешь?

– Не знаю. Сто долларов?

Джорж посмотрел на него, как на сумасшедшего.

– Ты знаешь, что такое сто долларов? За эту сумму мопедное такси должно шесть раз объехать земной шар. Ты же не хочешь, чтобы она оказалась рядом со своим любимым сыном. Дай один доллар. Это больше, чем они видели за всю свою жизнь.

Полак открыл свой кошелек в поисках мелких денег и чуть было не совершил ошибку. Он хотел протянуть женщине двадцать долларов – купюру, оказавшуюся роковой для ее сына. Джорж выхватил кошелек из его рук и дал женщине доллар.

Мать и сестра Ума Пена сложили руки на груди и поклонились. Джорж и Полак проделали то же самое. Женщина еще что-то сказала.

– Ей стыдно за причиненное голландцам горе, – перевел Джорж.

Шагая назад по насыпям к месту, где их ждал шофер, Полак размышлял, в чем смысл существования Ума Пена на этой земле, был ли он чем-то большим, нежели просто результатом совокупления, рыбкой среди рыбок.

Пока в посольской машине они стояли в пробке, зажатые между моторными повозками, где, весело размахивая руками, сидели дети, по рации раздался сигнал. Джорж надел наушники, провел короткую беседу по-ратанакски и посмотрел на Полака так, что кровь застыла у него в жилах.

– Он согласен, – сказал Джорж. – В девять часов тебя ждет у себя Минерал-Шакал.

Больше всего Полаку хотелось отправиться к генералу немедленно, уподобившись одному из его подданных, но журналиста высадили у «Холидей Инн».

Освежившись под душем, он вместе с Джоржем снова уселся на заднем сиденье посольской машины, которая везла их в президентский дворец. Бессмысленная поездка – дворец находился в трех шагах от гостиницы.

И хотя Минерал-Шакал был первым главой государства, с которым Полаку предстояло встретиться для личной беседы, ему было стыдно, что в горле у него пересохло. Даже Мейнсхейренланд, который уже дважды пожимал руку Минерал-Шакалу и по долгу службы должен быть привыкнуть к подобным аудиенциям, хранил молчание. Им предстояла встреча не с благовидным премьер-министром и не с хорошо образованным королем, а с массовым убийцей. При этом любое их поведение выглядело бы неадекватным.

Казалось, что все – от часовых на посту и кончая секретаршей – получили приказ принимать голландцев на самом высоком уровне. С них не требовали документов, не обыскивали – все знали, кто они такие. Через пять минут после приезда они уже сидели на стульях в оснащенном кондиционером стеклянном саду, напоминающем теплицу, с журчащими фонтанами, жирными золотыми рыбками в искусственном ручейке, скульптурами богов и предшествующих правителей, а также бюстом самого Минерал-Шакала в его любимой позе: устремив взгляд в Великое Будущее своей страны. При входе были натянуты два штандарта: ратанакирианский красно-бело-зеленый и красно-белый с национальным символом – храмами Та-Пром. Мимо проскользнула ящерица, и в сад в простой серо-синей гимнастерке вошел человек с таким уверенным видом, что Полак заранее предвкушал, как напишет в статье, что секретарь или садовник, несмотря ни на что, довольно свободно передвигаются в королевском дворце. Однако маленькая фигура человечка, его сморщенная лысая голова и большие глаза так напоминали самого Минерала, что у Полака перехватило дыхание. Это и был Труженик Номер Один, Повелитель Ратанакири, властелин жизни и смерти – генерал Софал Энг Ньянг.

Они встали и, сложив руки на груди, поклонились так же, как накануне при прощании с матерью Ума Пена. Джорж сказал что-то по-ратанакски, упомянув имя Полака, и генерал пожал ему руку. У него была слабая, но решительная хватка. Затем он вынул из кармана пачку «Лаки Страйк», протянул ее гостям и закурил сам. Опустившись на стул, он пригласил всех сесть.

Полак не курил, но в такой момент не мог отказаться от предложенной сигареты. Его прошиб холодный пот.

Минерал-Шакал отмахнулся от помощи Мейнхейренланда – он говорил по-французски. Это тоже было знаком определенного расположения, иначе он мог бы захватить с собой переводчика. Уже одно то, что он согласился принять Полака, свидетельствовало о многом: Софал редко встречался с журналистами. По-французски он говорил красиво, размеренно, с четкой артикуляцией, как будто читал текст, отпечатанный у Полака на лбу. Между предложениями делал паузы – исключительно для того, чтобы дать понять окружающим: им лучше всего помолчать. Этот человечек излучал силу, похожую на ту, что исходила от Аксела ван де Графа. Софал был из тех, кто не боится причинять крупномасштабные страдания. В этой низости было что-то великое, и, к своему ужасу, Полак почувствовал восхищение перед этим величием. «Интересно, отважусь ли я сказать то, зачем пришел?» – подумал Полак. Сказать, что в Голландии уверены: Ум Пен невиновен.

Софал проделал долгий путь к власти. Пусть он не был выходцем из рыбьего месива, как Ум Пен, но все же бегал по ратанакским помойкам вместе с другими голопузыми детьми. В школе он проявлял большие способности, и король отправил его учиться во Францию. В Париже он изучал дорожное строительство, слушал Сартра и Жюльетт Греко, печатал стихи, смешивался с толпой в метро, и в какой-то момент на него снизошло озарение о возможном возвышении ратанакирийцев. Он помог королю выгнать французов, соперникам – убрать с трона короля, затем уничтожил и соперников. Он отказался от всего человеческого и истребил все, что мешало осуществлению его провидческой мечты.

Минерал-Шакал выразил надежду, что Полак благополучно долетел и хорошо проводит время в Ратанаке. Он попросил уважаемого секретаря посольства передать его скромные комплименты послу и сказал, что может показать гостю куда более интересные места, нежели пруды для разведения рыбы.

«Убийца меня предупреждает», – подумал Полак.

Мейнсхейренланд кивнул.

Генерал рассчитывал, что Полак нарисует в своей статье картину современной прогрессивной Ратанакири. Он нахваливал красивую и трудолюбивую Голландию, которая, несмотря на значительную географическую удаленность, навсегда останется добрым другом Ратанакири. Два произошедших недавно несчастных случая – Полак знал, что Софал умудрится не называть имен Доорненбоса и Вахтера – ничего не изменят в их отношениях. Ратанакири продемонстрировала, что не боится наказывать иностранных преступников, угрожающих здоровью местной молодежи. Но и собственные подданные, покушающиеся на жизнь гостей, должны знать, что их ждет не менее суровая кара.

Интересно, осознавал ли Минерал-Шакал, что его власть – так же, как страх матери Ума Пена – мешала сказать ему то, что было у него на уме? В целях примирения со своим торговым партнером, Голландией, после казни Доорненбоса он превратил Эгона Вахтера – точно такого же контрабандиста – чуть ли не в национального героя Республики, принеся в жертву истинного, живого ратанакирийца. В стране достаточно ратанакирийцев. Стоит ли обращать внимание на то, что юноша невиновен? Софалу не приходило в голову, что в Голландии эта акция может быть принята в штыки на фоне того инцидента, который он хотел таким образом загладить.

Полиция, продолжал Минерал-Шакал, провела колоссальную работу по поиску преступника Ума Пена, который тут же признался в содеянном и был осужден на смерть. Сегодня ночью приговор приведут в исполнение.

– Вы, конечно, будете присутствовать на казни, – сказал Минерал-Шакал.

Полак словно услышал собственный приговор. Он заметил, как Джорж заерзал на стуле. И одновременно подумал: какая уникальная возможность.

Засим последовала одна из пауз Софала; Полак чувствовал, что должен что-то сказать.

– Я знал Эгона Вахтера, – произнес он.

В глазах Софала мелькнуло замешательство – возможно, он никогда и не слышал этого имени.

– Вы увидите, как будет наказан его убийца, – кивнул Софал. – Вы расскажете своим соотечественникам, как он умер.

– В Голландии ставят под сомнение виновность Ума Пена.

Ну вот, эти слова и вылетели – он как бы смотрел им вслед, оценивая их смысл. Краем глаза он заметил испуг на лице Джоржа.

– Голландия против смертной казни, – желая смягчить ситуацию, добавил он, тут же пожалев о своем малодушии. Теперь, когда он все испортил, он видел, какой красивой и ясной была произнесенная им фраза, на мгновение повисшая в воздухе.

Минерал-Шакал был явно разочарован. Он преподнес голландскому народу подарок, а Полак забраковал его, сказав, что он должен был найти другого убийцу, того, кто и вправду совершил преступление.

– Преступника Ума Пена защищает прекрасный адвокат, – сказал Софал, – а судья, вынесший приговор, учился в Сорбонне.

Полак не верил своим ушам. Сорбонна! Неужели Софал не понимает, что французский глава государства никогда не стал бы хвастать Сорбонной и что сейчас он де-факто признал иллюзорность своего провидения – он убивал всех подряд без разбора.

Полак кивнул. Конечно, Сорбонна. Тогда все в порядке.

Он мог быть доволен: он оправдал свой визит к Минерал-Шакалу, получив взамен великолепные цитаты. Возможно, в намерения Софала вовсе и не входило представить доказательства вины Ума Пена; возможно, он считал, что достигнет большего эффекта, если казнит невиновного, причем в рекордно короткие сроки, через две недели после убийства. Медленно вникая в смысл слов генерала и раздумывая, осмелится ли он когда-нибудь написать статью своей жизни, Полак делал заметки в блокноте. Он хотел написать «негодяй», но не рискнул. Вместо этого он вывел: «молодость», «дружба», «победа» – слова, которыми сыпал Софал как из рога изобилия.

Затем Полак снова посмотрел на него – маленький человечек семидесяти лет, с тихим голосом и почти женскими повадками, а между двумя поднятыми пальцами – сигарета «Лаки Страйк», затянувшись которой, он царственно выпускает кольца дыма. Его миниатюрное морщинистое личико выражало суровость и одиночество; было очевидно, что он навсегда лишен возможности забежать с друзьями в кафе, где можно посидеть и посмеяться над нелепостью этого мира, похлопывая друг друга по плечу.

Они молча ехали назад в посольской машине. Полак был вымотан так, как будто боролся со скалой, которая могла его раздавить. В одно мгновение Софал свел всю его поездку в Ратанакири, его будущую статью, воспоминания об Эгоне Вахтере к одному-единственному вопросу: пойдет ли он на казнь Ума Пена? Осмелится или не осмелится? Он попробовал представить сцену казни, но видел лишь себя и того юношу – глаза в глаза. Казалось, это будет длиться вечность, но все оборвалось мгновенно.

– О чем думаешь? – спросил Мейнсхейренланд.

– Невероятно. Они просто поймали первого встречного.

– Да, ему не позавидуешь. Ты пойдешь на казнь?

– Не знаю.

– Ум Пен пойдет.

Полак знал, что это единственная возможность увидеть его живым.

Накануне вечером, по дороге из аэропорта в город, Мейнсхейренланд показал ему Дом Дружбы между Ратанакири и Вьетнамом, но лишь сейчас Полак смог разглядеть это сооружение как следует: широкий грубый прямоугольник, подходящий символ для генеральской дружбы.

Водитель заехал на парковку и остановился у входа.

Благодаря прохладному бризу жара была сносной. Выйдя из машины, Полак потянулся. На парковке было много свободных мест. Некоторые окна здания выглядели мертвыми, на стенах появились коричневатые пятна. Миниатюрным смерчем кружились пачки из-под сигарет и фантики от конфет, по земле каталась железная банка. Решетка из плетеного железа приобрела яркую подшивку из кусков бумаги и всевозможного мусора. За ней до самой дороги тянулся пустырь, посреди которого стояла кособокая пальма. С другой стороны здания слышался шум аэродрома.

* * *

Подъехала еще одна машина, остановилась у решетки. Из машины вышла девушка в синей юбке и белой блузке и со стопкой папок под мышкой быстрым шагом направилась к входной двери. Она то и дело переходила на бег, защищая рукой бумаги от ветра.

– Элита, – сказал Джорж. – Двести долларов в год.

– Она следит за нами?

Джорж улыбнулся:

– Нет, этим занимается он. – Рассмеявшись, он кивнул шоферу, и тот, в свою очередь, дружески кивнул в ответ.

Джорж направился к машине девушки.

– Приблизительно здесь стоял автомобиль твоего друга, – сказал он. – А там машина женщины.

И вдруг он словно весь скорчился от боли.

– Боже мой, – сказал он. – Смотри.

Подойдя к нему, Полак увидел бледно-коричневую полосу. След, почти неразличимый на бетоне, пунктиром идущий то несколькими тоненькими линиями, то снова одной толстой. То, что осталось от Вахтера… или женщины.

След вел к большому темному пятну, откуда снова разветвлялся и тянулся до места, где стояла машина женщины. Ее и Вахтера нашли вместе, но каждый из них был заколот у своей машины, после чего они, смертельно раненные, подползли друг к другу. На месте, где теперь было большое пятно, охранник мсье Пук обнаружил на следующее утро их трупы. С ним-то они сейчас и договорились встретиться.

Джорж вошел в здание, а Полак обошел вокруг, сделал несколько фотографий, засняв и водителя, который, улыбаясь, тыкал пальцем в пятно, изображая при этом освежеванную коровью тушу.

– Много крови, – сказал он.

Полак посмотрел на следы и подумал о детях женщины. Вскрытие показало, что она рожала и что ей было между тридцатью пятью и сорока – дети, наверное, еще маленькие. Ее личность установить до сих пор не удалось; дети, конечно, сходят с ума от неизвестности. Он бы многое дал, чтобы узнать, кто они такие.

Ее временно похоронили на территории Международной больницы Ратанака.

Какое-то время думали, что она голландка, Роза Зингер. Под этим именем она взяла напрокат машину, остановилась в отеле «Конкорд» и за пару часов до смерти должна была улететь ночным рейсом в Афины. Но Роза Зингер, сорокадвухлетняя машинистка из Гааги, пребывала в добром здравии. Несколько месяцев назад у нее украли паспорт.

Из окна на Полака смотрел какой-то человек, завидуя, наверное, что тот так запросто здесь разгуливает.

Внезапно Полака осенило: перед ним на земле – следы ратанакирианского цинизма. Он не сразу постиг драматический смысл кровавых полос от ползущих друг к другу двух умирающих людей. Следы указывали на то, что одному человеку это сделать было просто не под силу. Вахтера и женщину закололи возле их машин два разных человека.

Ум Пен здесь никогда не был.

Когда Полак прочитал в газете о смерти старого знакомого Эгона Вахтера, он тут же позвонил в посольство в Ратанаке. Джорж Мейнсхейренланд рассказал ему, что преступник схвачен – одноногий нищий, преследовавший Вахтера от дискотеки до парковки, где у него было свидание с женщиной. Мейнсхейренланду казалось странным, что инвалид смог одолеть двух здоровых европейцев, а также то, что Вахтер договорился о встрече с женщиной в таком месте. Через несколько дней он сам перезвонил Полаку. В газете промелькнуло сообщение о неслыханной партии героина – арестовали двух молодых людей, изъяв у каждого по пять килограммов. Он тут же подумал, не связано ли это каким-то образом с двойным убийством, не тот ли это героин, который Вахтер собирался передать на парковке женщине, или наоборот. Арестованные были двумя жалкими попрошайками, которые никогда бы не смогли раздобыть столько героина или получить причитающееся за него вознаграждение. Семья одного из них владела кафе-палаткой при дороге в аэропорт, недалеко от парковки. Поскольку других сообщений о провезенных наркотиках в печати не появилось, Мейнсхейренланду все стало ясно. В Ратанакири началась паника по поводу двух мертвых голландцев – слишком мало прошло времени после казни Доорненбоса. Генералу Софалу срочно потребовался преступник, и им стал нищий инвалид. Когда об этом сообщили в Голландию, вдруг случайно обнаружили настоящих убийц. Но этот факт уже невозможно было пристегнуть к делу – тогда голландцы предстали бы в качестве наркокурьеров. Скорее всего убийц просто устранили.

Джорж вернулся с горбатым сморщенным мужчиной в больших роговых очках. Это был мсье Пук. Он немного говорил по-французски, но с таким жутким акцентом, что Джорж и Полак не разобрали ни слова.

Однако жестикуляция Пука была более чем красноречивой. Когда в то утро он пришел на работу, то сразу заметил два автомобиля, которых никогда прежде не видел на стоянке. Он тут же заподозрил неладное. Одна машина здесь, другая там. Еще было довольно темно, но он разглядел кровь, этот след вот здесь. Он пошел по следу и там, возле машины, обнаружил трупы. Первым делом он подумал, что это брошенный кем-то огромный мешок, но когда наткнулся на руки, то понял, что это человеческое тело. Одно тело, подумал он сначала – заколотые двое слились друг с другом воедино. Но потом он различил головы, распоротые животы, два страшно изуродованных трупа в лужах крови. Его «р» звучало театрально – пародия на французский Минерал-Шакала. Полак заметил, что окна здания облепили зеваки, которые, жалобно причитая, наблюдали, как разыгрывается расправа: наделенный артистическим даром мсье Пук изображал убийцу (Полак увидел, как блеснул нож в его руках), вертелся юлой, пронзал невидимые жертвы, кричал, стонал, затем перевоплотился в жертву, хрипел, заливал все кровью (Джорж даже отпрянул, опасаясь кровавых брызг). Когда же убиенные пали к его ногам, лицо Пука озарила детски открытая улыбка, и казалось, что все здание взорвалось оглушительным криком радости.

В главном полицейском участке, старом французском колониальном здании на широкой пальмовой аллее, их поджидал неприятный сюрприз. Вместо инспектора, ведущего расследование, с которым Джорж договорился о встрече, их принял генерал Шук Рин, заместитель шефа полиции, молодой человек. Темные очки с зеркальными стеклами не могли скрыть его страх – как бы не сболтнуть чего лишнего. Над его головой висел портрет Минерал-Шакала.

Полак смиренно слушал рассказ Шук Рина о быстром и эффективном расследовании двойного убийства. Полицейский прилично говорил по-английски. Шесть часов: мсье Пук обнаруживает трупы. Десять минут седьмого: полиция уже на месте преступления, проводится следственная экспертиза. Заключение: мужчина, женщина, ограбление; ни денег, ни драгоценностей, ни документов не обнаружено. Шесть пятнадцать: через бюро по прокату автомобилей установлены личности погибших – Вахтер Эгон, голландец, сорока трех лет, и Зингер Роза, голландка, сорока двух лет.

Про себя Полак добавил: шесть шестнадцать – разбужен Минерал-Шакал. Паника: снова мертвый голландец, даже двое, скорее всего наркокурьеры. Что делать? Превратить инцидент в убийство с целью ограбления, поймать преступника, отрубить голову – распорядился Софал и пошел спать дальше.

Полак представил себе Ума Пена с его усиками и шляпой. Что он сейчас делает? Предупредили ли его о приходе зрителей? Испугается ли он присутствия белого человека? «Возможно, подумает, что я брат одной из жертв, и забудет свой страх».

Полаку надо быть начеку и умело передать цинизм происходящего. Сразу определили, что Вахтер останавливался в «Холидей Инн». Один. Он наверняка побывал на дискотеке в «Конкорде», как всякий одинокий мужчина в Ратанаке. С паспортом, который нашли в его номере, полиция отправилась в «Конкорд». Они разбудили всех спавших там нищих. Те узнали Вахтера и сказали, что Ум Пен ему навязался и, когда Вахтер уехал, последовал за ним на украденном у них мопеде. Они описали его как лжеца, вора, головореза, который жил в Рассей Кео. Не прошло и двух часов после обнаружения трупов, как Ум Пен был арестован в доме его матери. В его кармане нашли двадцатидолларовую купюру. Он сразу же во всем признался.

Наглое вранье. Зачем было Уму Пену держать при себе двадцать долларов, если остальную добычу он припрятал? Куда делось все остальное? Как удалось ему так просто стащить мопед? Разве у тех нищих был собственный мопед? И как он мог со своей деревянной ногой управлять мопедом, да еще на такой скорости, чтобы не упустить из виду машину Вахтера? Зачем было ему преследовать Вахтера, если он полагал, что тот направляется в гостиницу? Как удалось одолеть крепкого Вахтера, да еще и женщину в придачу?

Они просто схватили первого попавшегося бедолагу.

А может, на это стоит взглянуть иначе. Может, ему помогли осуществить мечту, и завтра утром Полак увидит Ума Пена, которого создал великий повелитель его страны. Бесстрашный гангстер, почуявший добычу, быстро прыгает на мопед, мчится по ночному Ратанаку, его черные волосы развеваются на ветру, протезом он безошибочно переключает скорость, обворовывает двух западных эксплуататоров, насмерть закалывает их ножом, не опасаясь поплатиться головой.

– А украденное нашли? – спросил Полак.

– Он отказывается рассказать, где оно спрятано.

– Пытать здесь не умеют, – сострил Джорж, искоса поглядывая на Полака.

Шук Рин неуверенно улыбнулся.

– Почему Эгон Вахтер и женщина оказались на парковке? – спросил Полак.

Шук Рин ответил с извиняющимся жестом:

– Воздух в Ратанакири славен тем, что пробуждает страсть.

– Как они встретились? Они ведь не были вместе в Ратанакири.

– Есть одна ратанакирийская пословица: мужчина и женщина, которые обречены быть вместе, сделают все, чтобы ночь и день совпали. Мы не знаем. Мы же не ясновидящие! Может, они встретились в Серебряной пагоде или возле дворца. Туда приходят все туристы. В вещах Вахтера был обнаружен входной билет.

– И там они договорились о свидании на парковке?

– Возможно.

– Почему не в гостинице?

– Может, они не хотели, чтобы их видели вместе. Женщина была замужем. Она носила обручальное кольцо. И была матерью.

– А по дороге на это романтическое свидание Вахтер заехал в «Конкорд», да?

Шук Рин развел руками:

– Возможно, он хотел выпить стаканчик-другой. Не сомневайтесь. На заднем сиденье его машины обнаружены ее волосы.

– Вы уже установили ее личность?

– Нет. Она путешествовала под вымышленным именем. Возможно, она была голландкой.

– В Голландии не числится пропавшей женщина, которая соответствует ее описанию, – сказал Полак. – Зачем она пользовалась вымышленным именем, если была обычной туристкой?

Он знал, что делает. Местные не хотели представлять Вахтера и эту женщину как контрабандистов, а вымышленное имя подразумевало именно эту версию. Настоящих убийц просто устранили.

– Возможно, она не хотела, чтобы ее нашел муж. Возможно, она искала здесь свою любовь. Я покажу вам, что сделал преступник Ум Пен с вашими соотечественниками, – сказал Шук Рин, протягивая Полаку пачку фотографий, лежавших на столе.

Это были большие черно-белые фотографии, каждая со штампом в правом нижнем углу и отдельным номером. Фотографии были вставлены в белые рамки и напечатаны в мягких полутонах – работа мастера.

Казалось, их хотели представить зрителю в том порядке, который намеренно нагнетал драматизм ситуации, а может – просто аккуратно складывали в стопку, вытаскивая из кюветы с проявителем. На первой фотографии – изображение микроавтобуса, снятого издалека, и двух машин у решетки. На следующей Полак узнал кровавые следы. Затем трупы между двумя машинами. Сначала лишь очертания, но шаг за шагом фотограф медленно приближается, будто хочет подчеркнуть уважение к этим двум мертвым, лежащим вместе.

Теперь их можно идентифицировать. Вахтер лежит на левом боку, вытянув левую руку, на которой покоится голова женщины. Левой рукой она обнимает его, ладонью дотрагиваясь до головы. Они касаются друг друга лбами. У обоих открыты глаза, во взглядах – ни тени ужаса.

Полак узнал Вахтера. И хотя его мертвое лицо было серым, оно казалось каким-то свежим. Миловидная женщина походила на бывшую жену Вахтера.

Они выглядели молодо.

И тут Полаку попалась на глаза фотография, которая – так екнуло сердце! – навсегда врежется в память. Сначала он решил, что видит рыбок. Да, конечно, Ум Пен, рыбки, – думал он, глядя на нитевидную блестящую массу между Вахтером и женщиной. И лишь потом сообразил, что это их кишки. Кишки, вывалившиеся из животов и смешавшиеся в бесформенный извилистый клубок, от которого мороз бежал по коже.

Шеф полиции злорадствовал.

Далее следовали крупные планы кишечной массы, напечатанные с той же скрупулезностью, что и остальные снимки.

– Ратанакирийская точность, – сказал Джорж, но слова его прозвучали не к месту.

После просмотра фотографий Шук Рин подписал листок бумаги и протянул Полаку.

– Казнь преступника Ума Пена состоится завтра, в шесть часов утра, в тюрьме «Туол Эк». За вами в гостиницу заедут в четыре часа.

Полак положил бумагу в карман – его входной билет. Вот какой билет следовало иметь Вахтеру.

Полак лежал в кровати. Мейнсхейренланд хотел еще заехать в «Конкорд» и посетить могилу неизвестной контрабандистки, но у Полака не было сил. У него болела голова от жары, разницы во времени, недосыпа, проявленной им трусости на встрече с Софалом, отсутствия выбора, от всех этих кишок и отрубленных голов, изувеченных трупов – от перекипевшего супа из жизни и смерти в Ратанаке.

В ходе многовековой эволюции человеческие животы тщательно утрамбовывались девятиметровыми кишками, но стоило только распороть живот, как кишки вываливались наружу. Полак словно поднимался в воздух над парковкой, над фотографиями, он приближался, отдалялся, взлетал выше, делал круги и все видел, но каждый раз возвращался к этим кишкам, этим лицам, к ужасающим объятиям этих двух людей. Шук Рин мог врать сколько угодно, но это была правда. Они любили друг друга.

Однако в это никак не верилось.

В Ратанаке тебя могли ограбить и убить как простого туриста, но только не тогда, когда ты приятель крупного наркодельца. И не вместе с женщиной, путешествующей под чужим именем. И не на парковке. И все-таки это было правдой. Они были возлюбленными и наркокурьерами одновременно.

Он представил себе Эгона Вахтера, каким знал его полжизни назад. Полак был тогда самым молодым редактором крупного журнала. Зенит его славы. Редакция находилась в старом центре города. Бывало, когда он допоздна засиживался над статьей, а потом пешком шел домой, он проходил по небольшому каналу мимо подъезда дома, сплошь уставленного велосипедами, а из открытой двери доносились голоса и музыка. Как-то раз, заглянув внутрь, он попал на вечеринку, где пили, танцевали, занимались любовью и курили марихуану. Это было общежитие студенческой корпорации «Грим». Его никто ни о чем не спрашивал – ни в первый раз, ни потом. Долгое время он регулярно туда наведывался. В «Грим» приходили хорошенькие женщины, и он сохранил приятные воспоминания о трех-четырех коротких романах.

Но самым ярким его впечатлением от «Грима» был молодой Аксел ван де Граф, с которым он там познакомился и который мгновенно завладел его сознанием, – уродливый экспрессивный молодой человек с пристальным взглядом, неприятный, но обладающий притягательной силой. Он часто смеялся. Смехом, который не предполагал всеобщего веселья. Он пользовался колоссальным успехом у женщин и получал странное удовлетворение, толкая их в объятия других. Он торговал наркотиками. Полак купил у него однажды плитку гашиша, а в другой раз пару доз ЛСД. Все знали, что к нему можно обратиться за героином и амфетаминами. Было интересно наблюдать за будущим чемпионом, который делает свои первые шаги.

Полак приобрел известность раньше, чем Аксел. «Грим» послужил материалом для его статьи на первой полосе об организации торговцев людьми, орудовавшей как в преступном мире, так и через «Грим». В результате ее деятельности по крайней мере семь студентов оказались в восточно-европейских тюрьмах. Главный редактор вычеркнул имя Аксела и слишком явные намеки на «Грим», о чем Полак очень сожалел, поскольку подозревал, что Аксел играл там первую скрипку. Позже, когда звезда Аксела взошла, сожаления Полака стали еще сильнее. Как часто цитировали бы тогда его статью!

Эгона Вахтера он замечал лишь потому, что тот был в «Гриме» своего рода изгоем. Он часами тихо стоял на одном месте и поражал невероятной серьезностью своих разговоров. Полак отчетливо запомнил лишь один вечер. Как-то раз, когда вовсю гремела музыка и громко говорили накурившиеся женщины, Эгон подошел к нему и стал рассказывать, почему решил стать геологом. Что-то про пещеру, поразившую его детское воображение. Полак ни разу не видел его с девушкой, и, когда узнал из газет об убийстве Эгона вместе с женщиной, первое, о чем он подумал, было, что тот все-таки нашел свою половину.

Смерть Эгона потрясла Полака – и заинтриговала: Полак знал, что Эгон знаком с Акселом ван де Графом, а в сообщениях ничего не говорилось о наркотиках. Кроме того, скоро стало известно, что Роза Зингер, другая жертва, оказалась фальсификацией.

Полак позвонил в Ратанак и отправился в Амстердам. Он узнал, что Вахтер преподавал географию, был женат, но не имел детей, а жена незадолго до убийства от него ушла. Полак ошарашил ее новостью в офисе гостиничного предприятия, где она работала; удивительно привлекательная женщина, которая не пожелала с ним говорить, но все-таки уделила ему несколько минут в коридоре. Она слезно умоляла его не делать из Эгона контрабандиста. Она не имела представления, кем могла быть та женщина, с которой его нашли на парковке. Директор школы, где преподавал Эгон, рассказал, что тот нуждался в деньгах для участия в геологической экспедиции. Недалеко от школы находился дом, где купил квартиру Эгон. На табличке в холле значилось: Э. ВАХТЕР, ГЕОЛОГ. Сквозь тюлевую занавеску на веранде третьего этажа Полак разглядел опрятную кухню и маленькую спальню.

Все сходилось. Уход жены, денежный кризис, крохотная квартирка на окраине города – классическая новая жертва для повторения пути Доорненбоса. Полак написал статью об убийстве в Ратанаке, где упомянул Доорненбоса, «Грим» и Аксела ван де Графа.

На следующее утро в дверь позвонили. На пороге стоял Аксел ван де Граф. Небритый, в старом плаще, один. Впервые после «Грима» Полак видел его так близко. Всю свою жизнь он писал о нем, и сейчас его воображаемый герой воплотился в реальность.

– Полак, – сказал Аксел хриплым голосом, – старый скандальный журналист.

– Зачем ты пришел?

– Тебя напугать.

– А. Тогда входи.

Аксел проковылял в гостиную и сел за большой стол.

Вести себя как ни в чем не бывало, когда в твоем доме сидит живая легенда, не получалось. Странно было находиться рядом с тем, кто наверняка замышлял тебя убить. Ощущалась его власть. Плесни ты ему в лицо кофе, и в течение недели тебя непременно пристрелят на улице.

Аксел изменился с тех пор, как Полак видел его в последний раз. Совсем не тот, каким он себе его представлял. Медлительный, отнюдь не хозяин положения, забитый.

– Не для печати, – сказал он.

– Хорошо, – согласился Полак.

– Что ты опять пишешь, Полак? Тебя что, жизнь ничему не научила? «В старом здании клуба на улице Гримбюрхвал Вахтер познакомился с будущим международным наркодельцом Акселом ван де Графом». Как ты додумался до такого бреда?

– Тебя смущает слово «международный»?

– Не остри. Ты пишешь, что Вахтер познакомился со мной в «Гриме».

– Я пишу о том, что вижу.

– Ты интерпретируешь увиденное.

– Он рассказывал, что попал в «Грим» благодаря тебе.

– Значит, к тому времени мы уже друг друга знали. И значит, ты не должен писать, что мы познакомились в «Гриме».

Полак молчал. Аксел пришел не за этим. То были лишь фразы вежливости, вступление к тому, что он действительно хотел сказать.

Из внутреннего кармана Аксел достал конверт и вынул оттуда фотографию.

– Вот когда мы познакомились.

Он протянул фотографию Полаку. Выцветший любительский снимок: группа детей у руин замка, где проходила соколиная охота. Полак сразу узнал обоих по характерным позам. Аксел стоял на краю, театрально протянув руки к девочке, державшей на запястье сокола и казавшейся немного испуганной. Эгон наблюдал за ними, сложив руки на груди, как всегда делал это в «Гриме».

Значит, Аксел тоже был ребенком, подумал Полак. И это почему-то потрясло его больше всего.

– Могу я опубликовать эту фотографию? – спросил он. – Я верну тебе ее потом в целости и сохранности.

– Эгон был моим давним другом, – сказал Аксел. – Я не часто с ним встречался, но я любил его. А он меня нет. Что ж, нельзя иметь в этой жизни все. Я знал его с четырнадцати лет. Мы познакомились во время каникул, в бельгийском молодежном лагере «Дави Йохтрейзен». Во время таких каникул складываются отношения на всю жизнь. Я дико потрясен. Ты единственный, кто его знал и с кем я еще общаюсь.

– Мы с тобой не общаемся.

– Разве? Все те убийства, которые ты мне приписываешь, – разве это не общение?

– Ты знаешь, кто была та женщина? – спросил Полак и тут же заметил раздражение Аксела, смешанное с печалью. Это было объяснимо: Аксел хотел показать, что, как у любого, у него тоже есть чувства, но заданный Полаком вопрос обнажал его сущность – наркодельца, человека, владеющего тайнами преступного мира, сенсационного ньюсмейкера. И в то же время простейший, самый очевидный вопрос, который напрашивался сам собой, привел Аксела в замешательство – у него не было готового ответа.

Он знал.

– Какая тебе разница? – сказал он.

– Для ее семьи есть разница.

– А какое тебе дело до ее семьи?

– Это ты отправил Эгона Вахтера в Ратанак?

– Да, – сказал Аксел. Он покачал головой и снова взял фотографию. – Думаю, мне пора завязывать. Послушай, что я тебе расскажу. Через мое тело прошло несколько пуль. У меня две дочери. Знаешь, что из этого следует? Ты мудреешь. Но эта мудрость совсем не такая, какой я себе ее всегда представлял. Я думал, это своего рода безразличие, невозмутимость, осознание того, что ничто в этой жизни не имеет значения. Но это не так. Мудрость – это искусство случайно говорить правду. Так же как заводить детей. Сколько насчитывается миллионов сперматозоидов? Десять? Двадцать? Все они разные, и нельзя определить, какой из них приведет к зачатию и кто в результате родится на свет. И что оказывается: волею судеб ты обретаешь самое любимое существо на свете. Я много шутил в своей жизни, но лишь сейчас мои шутки стали правдой. Случайно. Вот это мудрость.

Он отказался пояснить, что именно хотел сказать, не назвал имя женщины и ударился в воспоминания о «Гриме» и о каникулах, проведенных в Арденнах. Часом позже он поблагодарил Полака за кофе и за то, что в свое время тот не упомянул его фамилию в статье о торговле людьми. Хромая, Аксел с трудом дошел до входной двери, а надежда Полака, что фотография осталась лежать на столе, развеялась как дым.

* * *

На старой лодочной пристани реки Тонле-Конг, под балдахинами, располагался оживленный ресторан. Вокруг пристани, глубоко врезавшейся в реку, и под ней покачивались лодки. Складывалось впечатление, что посетители ресторана восседают на троне.

Они ужинали вчетвером: посол Кейс Схилп с супругой Дороти, Мейнсхейренланд и Полак. На закуску они по совету Джоржа заказали рыбную пасту.

– Свежайшая, еще сегодня утром ее мяли чьи-то ноги в Рассей Кео.

К супругам Полак должен был обращаться по именам, что было не совсем удобно, поскольку Джорж этого не делал. Он просто молчал. Единственный, кто хотя бы немного знал Ратанакири, он проделал колоссальную работу, но плоды его трудов пожинали другие. Полак получил хороший материал для статьи, а Схилп – рупор (хотя Полак не совсем понимал, какой в этом смысл). Однако Полак не сомневался: все, что Мейнсхейренланд ему показывал или рассказывал, делалось с ведома Схилпа.

Полака не покидало чувство, что за их столом незримо присутствует кто-то еще. Пусть сейчас его и нет с ними, но в любой момент он может материализоваться. Ум Пен. Человек, чьи железы старательно вырабатывали здоровые соки и направляли их в нужные органы. Ему оставалось жить несколько часов. Возможно, он спал. И видел пророческий сон о том, что ждет его после смерти, что непременно сбудется.

В качестве главного блюда принесли тарелку с маленькими, зажаренными целиком птичками. Дороти держала их за голову и откусывала от их тельца, Джорж и Схилп следовали ее примеру. Немного поколебавшись, к ним присоединился и Полак.

Кейс Схилп, маленький белобрысый мужчина, был одним из тех немногих шестидесятилетних старичков, кто сохраняет детское выражение лица. Ратанак – его последнее место службы, и если они с женой и мечтали о пенсии, то лишь потому, чтобы когда-нибудь еще раз покататься на коньках в Голландии (оказывается, в молодости они совершили множество прогулок по тем же маршрутам, что и Полак).

Схилп считал, что Полаку следует принять приглашение на казнь. Ратанакирианский флот не отправится в Голландию, если он этого не сделает; хотя, впрочем, ни один их корабль не способен достичь даже собственной двенадцатимильной зоны, но все-таки было бы глупо не воспользоваться такой возможностью. Полак сполна насладился цирковым представлением, которое для него поставили, даже Софал показал, на что способен, – и теперь грех будет не посетить Великий Финал. Кроме того, его ждало нечто эксклюзивное: казнь невиновного.

– У меня возражения морального свойства, – сказал Полак.

– Что? – воскликнул Схилп. – Я просил тебя называть меня на ты, но при этом выражаться пристойно. Ты ведь журналист? Журналистам везде обеспечен бесплатный вход и бесплатный гардероб, куда они на время могут сдать свои моральные возражения. Такого рода возражения дозволены вам только в часы досуга. Этого мальчика казнят ради твоего удовольствия, поскольку ты представляешь Голландию. Так же, как и я. Это же прекрасно – не запачкать рук! Кто-то другой, может, и посетит такое омерзительное зрелище по собственной инициативе, но у тебя другая задача – написать о том, как это отвратительно. Журналисту необходимо перетерпеть чуточку вони, больше ничего особенного от него не требуется. В общем, как и от посла, за малым, впрочем, исключением – я еще должен уметь танцевать венский вальс. Ты танцуешь?

Случай с Доорненбосом произошел во время его пребывания в Ратанаке.

– Глупец, но смелый парень. Он отказался просить о помиловании, чтобы перестать надеяться. Только так он мог разобраться в себе. Подвести итог своей жизни. Джорж неоднократно виделся с ним. Последний раз – за два дня до казни.

– Да, смелости у него хватало, – сказал Джорж. – Все дело в точке, говорил он. Имея в виду, что они наделили его властью самому судить, что есть его жизнь. Он мог поставить точку. Затянуть петлю.

– Эту петлю ты придумал, – сказал Схилп.

– Нет, он об этом сам говорил.

– Красиво, – сказал Полак.

– Сартр, по-моему, – сказала Дороти.

– Ну, уж Доорненбос мог и сам до этого додуматься, – сказал Схилп. – Даже последний дурак в состоянии распознать то, что имеет настоящую ценность.

Он несколько раз беседовал с Софалом, которого считал обворожительным.

– Управлять – это искусство. Люди всегда удивляются, что кто-то может делать то, чего не умеют они. Когда видишь циркового артиста, ловко жонглирующего кеглями, то невольно думаешь, что, обладай ты минимальными способностями и бесконечным терпением, тоже так сможешь. Смастерить шкаф. Поучаствовать в конькобежном соревновании. Сочинить стихотворение. Мы все это умеем.

– Присутствовать на казни, – сказал Полак.

– Присутствовать на казни, пока жонглируешь кеглями, – уточнил Джорж.

– Но только не управлять, – продолжал Схилп. – Убивать – это я еще могу себе представить. Но презрение, необходимое для приведения приговора в исполнение, – нет.

– Ты знаешь, что он писал стихи? – спросила Дороти.

– Да, До, расскажи о своем письме, – сказал Схилп.

В Париже Софал публиковал стихи в студенческой газете, по-французски. После того как он пришел к власти, их шутки ради выпустили отдельным изданием. В дипломатических кругах циркулировало несколько экземпляров сборника, и у Дороти был один. Зная, что Софал не отрекся от своих сочинений, она коснулась этой темы однажды на приеме. Софал отреагировал весьма дружелюбно. Больше того, она осмелилась написать ему письмо, где расспрашивала о пагоде, упомянутой в одном из его стихотворений, – мол, реальная она или вымышленная. Софал прислал ответ – от руки исписанный с обеих сторон листок бумаги. На первой стороне листка, с отметкой внизу «просьба перевернуть», он подтвердил, что пагода – плод его фантазий; далее сослался на другие известные храмы и места в Ратанаке, а в конце указал на орфографическую ошибку в ее письме.

– И тогда моя До не на шутку испугалась за свою жизнь, – засмеялся Схилп.

– Но он меня пощадил, – сказала она.

– В то время как твое преступление было куда серьезнее, чем провинность того бедняги, который завтра утром лишится головы, – сказал Схилп. – Он лишь оказался не в том месте, не в тот час, не с теми двадцатью долларами в кармане. Ох уж эти проклятые наркотики! Они стоили жизни Вахтеру. И той женщине. И этому нищему. И двум мошенникам. И Доорненбосу. И никто из них не умер от самих наркотиков. Одному Богу известно, зачем нужно запрещать наркотики. Тем самым только обеспечиваешь работой преступников. Введение сухого закона – пустяк по сравнению с этим. Ну ладно, давайте еще чего-нибудь выпьем.

Наполнив бокалы и заказав новую бутылку, он спросил:

– Ты ведь знаком с этим ван де Графом? Что он за человек?

– Я с ним не знаком, – сказал Полак. – Я лишь о нем пишу.

Схилп улыбнулся и кивнул.

– Помните генерала Уэстморленда? Того американского главнокомандующего во Вьетнаме?

Полак знал, о ком речь, и вдруг вспомнил, как однажды говорил о нем с Эгоном Вахтером в «Гриме».

– Помните, что он сказал? – спросил Схилп. – В самый разгар войны? Что жизнь в этой части света значит меньше, чем у нас. Он прославился на весь мир. Это было самым скандальным заявлением, сделанным когда-либо о Юго-Восточной Азии. Если назвать три вещи, изменившие общественное мнение, под давлением которого Америка в конце концов проиграла войну, то это высказывание было одним из них. Голая девочка, убегающая от напалмовой бомбы, казнь в Сайгоне и Уэстморленд.

– И самосожжение монаха, – сказала Дороти.

– Ладно, четыре. И твой монах тоже, дорогая. Конечно, эта была большая ошибка со стороны Уэстморленда. Нельзя допускать подобных высказываний, коль скоро сам участвуешь в убийствах людей. Но если пожить здесь подольше, Михал… Если посмотреть по сторонам. Им ничего не стоит бросить под гильотину вот такого мальчишку, чтобы задобрить нас. И все это сходит им с рук. Так же просто, как тебе съесть вот эту птичку. А мы им помогаем. Это не в духе времени, но, возможно, нам стоит принять во внимание то качество жизни на которое мы, по желанию Софала, тратим свои миллионы.

В двенадцать часов Джорж высадил его у «Холидей Инн» и пожелал удачи. Оказавшись у себя в номере, Полак налил виски и посмотрел в окно на темную реку. Такой же вид открывался Вахтеру, хотя нет, не совсем такой: невзирая на все усилия, в том числе и со стороны Мейнсхейренланда, поселиться в номере Вахтера ему не удалось. Он получил комнату рядом. В своей статье он напишет, что жил в номере Вахтера.

Он до сих пор не знал, как поступить. Возможно, к их приезду он так и не примет никакого решения. Он боялся, что его стошнит, когда Ума Пена будут казнить. С другой стороны, он был уверен, что до конца жизни будет кусать себе локти, что не пошел на казнь.

Сидеть в номере было невыносимо. Не хватало движения. Он вышел из отеля, пересек площадь по направлению к центру города, взял мопедное такси и попросил отвезти его в аэропорт. Сошел на круге возле аэропорта и пешком отправился обратно. Кое-где вокруг костров еще сидели люди. Время от времени его обгоняли мопеды или микроавтобусы, аэропорт светился огнями. Нужно было внимательно смотреть под ноги, обходя глубокие ямы на дороге. Его разглядывали прохожие. Он обменивался с ними кивками. Он чувствовал себя в безопасности, хотя и понимал, что в любой момент из-за угла могут выскочить такие же убийцы, как те, что прикончили Эгона Вахтера и неизвестную женщину. Они бродили где-то здесь, провожали взглядом машины, заезжающие на парковку, разрабатывали план убийства.

Отличный будет материал для статьи, если его тоже убьют.

Он увидел темное здание и повернул на ведущую к нему узкую дорожку.

Парковка пустовала. Из аэропорта доносилось гудение моторов, а с дороги едва слышался гул проезжающих мимо машин. Он бросил взгляд на пустырь, где стояла кособокая пальма. Оттуда подкрадывались к парковке убийцы.

Вот то место, где убили Вахтера и женщину. Следов крови не осталось. Прошло так мало времени, что казалось, эти двое все еще здесь, и стоит напрячь воображение, как вновь увидишь, что там произошло.

Черная пустота над парковкой, напоминавшая высокий темный свод невидимого кафедрального собора, наверняка потрясла Эгона Вахтера и ту женщину. Двое наркокурьеров стали здесь навеки неразлучны.

Какой же мелочной в сравнении с этой трагедией казалась теперь вся та болтовня и смех на пристани! Шутки Мейнсхейренланда про плавающих доставщиков пиццы, его «Минерал-Шакал», орфографическая ошибка Дороти. И этот второсортный посол, которому не терпелось громко возмутиться маленькой страной, куда его сослали на закате его карьеры, дабы от него отделаться. Устами Полака он хотел во всеуслышание заявить диктатору: не думай, что это так просто сойдет тебе с рук, старый плут! Если ты так легко расправляешься с людьми, значит, они не стоят наших денег! И эта надменная ерунда про Уэстморленда…

Эгон Вахтер выглядел каким-то чистым. И та женщина тоже. Это было заметно даже на фотографиях: их мертвые лица излучали что-то возвышенное, чего нельзя было отыскать ни в одном из его недавних собеседников.

Его статья должна быть именно об этом.

Он принял решение. Он не пойдет на казнь. Речь шла об этих двух людях.

Ум Пен во всей этой истории – лишний.

4

Камни Марси

Его родители поженились в двадцатилетнем возрасте. «Нам тогда было по двадцать», – как часто он слышал от них эти слова, которые поначалу звучали даже забавно, словно бы это невинная шалость, но со временем интонации изменились, и в них все яснее прочитывалось: «Мы совсем потеряли голову». Они хранили фотографию своей встречи – редкие родители хранят такое. Если Артуру не изменяла память, увеличенное фото в рамке висело на стене в коридоре: зал – там вовсю веселятся; кто-то танцует, кто-то мирно беседует; на длинном столе выпивка и закуски; на сцене музыканты. На краю сцены, в правом нижнем углу, несколько юношей и девушек, среди которых Дэвид и Марей, они сидят рядом. Перед Дэвидом, наклонившись и, похоже, обращаясь к нему, стоит молодой человек. Марси молча смотрит в зал, вполоборота от девушки справа. Ровно через секунду, согласно семейной истории (от чего Дэвид всегда шутливо отнекивался), он попросит Марси подвинуться, чтобы дать возможность сесть его другу.

Фотография запечатлела не столько их встречу, сколько последний момент перед ней, момент, когда те юноша и девушка еще не знали друг друга. Артур мог часами изучать их лица, пытаясь разглядеть в них все возможные жизни, которые ожидали их впереди и из которых через мгновение останется лишь единственная.

Еще один снимок, где они вместе, – свадебный.

Они устроили это намеренно. Не саму свадьбу (хотя его старший брат Джейсон уже собирался появиться на свет), а свадьбу в двадцать лет. Дэвид был старше Марси почти на год, а точнее, на триста пятьдесят девять дней. Один из этих шести дней, когда им обоим было по двадцать, они и выбрали для торжества. Когда ей следовало ответить «да», она упала в обморок, но быстро пришла в себя, и церемония продолжилась. На свадебной фотографии у них такой вид, словно они только что выиграли путешествие на Луну.

Через полгода родился Джейсон, а еще через двадцать месяцев – он. В свои двадцать один – столько же исполнилось ему, когда она исчезла – Марси была уже матерью двоих детей.

Последний раз он видел ее в Оспрее, маленьком университетском городке на западе штата Массачусетс, в часе езды от Уотерхеда, где он вырос и где до сих пор жили его родители. В Оспрее он изучал журналистику и английский. Марси позвонила в воскресенье утром и сказала, что хочет заехать. Это было в начале нового учебного года, когда кампус, как и весь городок, был запружен пикапами и фургончиками, в которых первокурсники перевозили свои вещи. Из открытых окон гремела музыка, доносился перестук молотков.

Звонок застал его на пороге – он отправлялся с друзьями плавать на плоту. Теперь же ему придется следить за временем, чтобы вернуться к ее приезду. Она привезла выстиранные вещи и старый бинокль своего дедушки, который всегда стоял на ее рабочем столе.

– Он достаточно провалялся без дела, – сказала она, – и рано или поздно все равно достанется тебе, так почему бы не сейчас.

Они пили чай, а когда он признался, что хотел бы уделить больше внимания готовке, она тут же напечатала на компьютере рецепт свекольно-селедочного салата. Во время прогулки по кампусу он показал ей здание редакции газеты «Оспрей сентинел», где в будущем собирался стажироваться; они посидели на каменной скамейке у фонтанчика, глядя, как от разбрызгивающихся капель воды образуются радуги. Она рассказала об одной вечеринке давным-давно, еще в молодости, когда какой-то противный мальчишка то и дело выключал свет. При этом она нервно добавляла, что не знает, к чему это она.

Они ужинали в ресторане в старом центре Оспрея. Он всегда ненавидел вопрос «Что-нибудь случилось?», но позднее проклинал себя за то, что не задал его в тот день. Без сомнения, что-то случилось. Вид у нее был отсутствующий, говорила она невпопад, все время переспрашивала. Почти ничего не ела и разыгрывала веселье. Пила больше обычного, сбивчиво рассказывая о том, что через несколько дней уезжает в Таксон на выставку минералов. Она уже неоднократно там покупала и обменивала камни для своего магазинчика «Камни Марси» в Уотерхеде. Но в тот момент казалось, что она едет туда впервые и не представляет, что ее ждет.

Когда она неожиданно замолкала, лицо ее приобретало отрешенное выражение, так хорошо ему знакомое. Однако в последнее время к нему примешивалась еще и горечь, которая делала ее старше. Потом, вмиг, это лицо снова озаряла жизнь, она убегала в воспоминания о той поре, когда приходилось экономить, припомнила и историю с краской. Это случилось во время визита Мерл Инграхэм, жены судьи, которая пришла забрать свой заказ – запонки из темно-красной китайской яшмы.

– О, как я злилась, что эти камни принадлежат не мне! А ты, по уши извозившись с Джейсоном в краске, подал ей руку. И здорово запачкал ее! Но тут же вполне правдоподобно завопил: «Ой-ой, у этой госпожи грязные руки!»

Уже в который раз она изобразила недоумение Мерл Инграхэм, и они рассмеялись. Невероятно, каким образом ее блуждающий взгляд вдруг моментально просветлялся и она снова становилась красивой и привлекательной. У нее был особенный голос – молодой, ломкий, как тонкая медная проволока, с едва уловимым акцентом. Голос, созданный, чтобы благодушно восклицать: «О, как красиво!», а не заниматься бизнесом в Таксоне, в Аризоне.

Он так часто хотел поговорить с ней о том дне на озере Манчи. Но так этого и не сделал, опасаясь ее обвинений и собственного стыда. Сейчас, казалось, он был к этому готов, но тут она решила открыть ему свою тайну.

– Рассказать тебе то, чего ты еще не знаешь? – спросила она. – Джейсон был зачат в тот вечер, когда мы впервые встретились с Дэвидом. Вечер на фотографии. Ты удивлен?

Неожиданно для самого себя он на секунду разозлился и подумал: «Ты навязываешься. У нас не те отношения».

– Да уж, – сказал он. Ему неприятно было об этом слышать; как будто его насильно заставили смотреть, как двое незнакомцев, юноша и девушка с фотографии, занимаются любовью. Он не мог представить себе, что его отец в первый же вечер затаскивает девушку к себе в постель, а его мать согласно идет на это. Он всегда думал, что они стали близки только спустя несколько недель и что Джейсон родился раньше срока. Сама наивность.

– Ты была еще девственницей? – спросил он, раздраженный тем, что она вынудила его задать такой вопрос.

– Да.

– Такой поступок не в твоем духе.

– Нет. Я, наверное, старомодна, да?

– Того, кто позволяет лишить себя девственности в первый же вечер, нельзя назвать старомодным.

– Но я все же немножко старомодна. По крайней мере была тогда. Девочка, которая никогда не нарушает запретов. Сплошная добродетель. Взрослые ею гордятся, ставят в пример. Но сама она страшно недовольна собой, поскольку знает, что попросту трусовата. Она повсюду встречает детей, не таких послушных и правильных, но более счастливых. И она тоже мечтает совершить какой-то неординарный и даже опасный поступок, который изменит всю ее жизнь. Она знает, что не должна делать ничего такого, боится, но одновременно она в восторге, ее манит неизведанное. И она это делает.

Марси говорила резко, почти гневно, и, когда Артур спросил, была ли ее беременность неслучайной, она, очевидно, не поняла, что он имеет в виду. Как бы очнувшись от своих рассуждений, она улыбнулась привычной улыбкой.

– Джейсон хотел, чтобы я забеременела. Берегись, Арти, не стоит так рано заводить детей. Мы все пропустили. Мы никогда не были только вдвоем. У нас никогда не было времени для сумасшедших поступков. Эй, я тебя напугала? Нет, я всегда была счастлива с вами! Обещай мне, что будешь об этом помнить.

На обратном пути она взяла его за руку, а у машины прижала к себе. Он почувствовал ее запах, ощутил ее тело. Он подумал: это моя мать. В своей комнате, посмотрев в зеркало, он увидел след от ее губной помады на щеке, и в голову пришла шальная мысль – сфотографировать это.

Ему было четырнадцать, когда накануне пасхальных каникул он принес из школы дневник с плохими отметками. Дэвид тут же заявил, что предстоящие каникулы он посвятит предметам, оцененным ниже четверки. Отец собирался потом лично его проэкзаменовать. Выходило, что он должен отменить все совместные планы с друзьями, зарыться в учебники и с десяти до четырех каждый божий день корпеть над уроками.

Через несколько дней заточения, в котором он оказался по милости своего до смешного строгого папаши, он уже просто изнывал при виде голубого неба за окном и безумно завидовал Джейсону, днями напролет забавляющемуся с приятелями. И тут на помощь пришла Марси. За завтраком она первым делом сообщила, что на дворе прекрасная погода, и, поскольку он хорошо потрудился в последнее время, ему тоже пора развлечься.

– Сегодня Артур будет заниматься, – отрезал Дэвид.

– Мнения разделились, – констатировала Марси, – у Артура решающий голос.

– У нас не голосование, решение уже принято, – сказал Дэвид.

Но стоило отцу уйти из дома, как Марси громко объявила, что с уроками покончено и они отправляются на прогулку. Артур начал было отказываться, предвидя, как рассердится отец. Но Марси выглядела такой расстроенной, что он не смог устоять. В ее открытой машине, минуя контору Дэвида, они двинулись в направлении совершенно незнакомых прежде деревенек, беспорядочно разбросанных по лесистым холмам; солнечная погода добавляла удовольствия.

Они остановились у озера Манчи. По воде на фоне голубого неба мчались первые в этом году парусные лодки. Взяв напрокат маленькую рыболовецкую лодку, Марси и Артур качались по волнам, болтая руками в холодной воде и мешая парусникам. Они причалили к необитаемому острову посередине озера, с пляжем, устланным плоскими камешками, которые так здорово было кидать в воду и загибать пальцы – сколько раз прыгнул камешек. Он хотел научить Марси правильно бросать, но она уже и так знала, как это делается. Они швыряли камешки, считали подскоки, и, казалось, их смех и крики прыгают вместе с камнями. И тут впервые в жизни он увидел свою мать как бы отдельно от себя, как личность, как женщину – вот она в белых джинсах и синей рубашке на корточках передвигается по пляжу, ищет плоские камешки, женщину, которая не всегда была его матерью. Интересно, что она сейчас думает о себе – Марси Нассбаум, жене Дэвида Нассбаума, маклера и подрядчика в Уотерхеде, штат Массачусетс, матери двоих детей.

Он был тогда влюблен в Шарлотту Pop, свою одноклассницу. Позже он задумается над тем, не была ли эта влюбленность шлейфом воспоминаний, навеваемых разговором с Марси в тот день. Она спросила, до какой степени он осведомлен о сексе. Артур рассмеялся и сказал, что Дэвид уже давно его просветил, еще когда ему было одиннадцать.

– Прекрасно, теперь ты достаточно взрослый, чтобы я могла поведать тебе настоящую тайну, – сказала она. – Секс сам по себе не так важен. Он всегда приходит только в сопровождении настоящей любви. Например, такой день, как сегодня, может запомниться надолго. Конечно, когда ты не в компании с собственной матерью, а наедине с девушкой. По сравнению с этим днем секс – ничто. Об этом знают очень немногие четырнадцатилетние мальчики. И будь откровенен с Шарлоттой. Дай ей понять, что ты влюблен. И, если она отвечает тебе взаимностью, не упускай свой шанс. Не тяни время, а то будет слишком поздно. Знаешь, чем ты займешься в оставшиеся дни каникул? Каждый день, с десяти до четырех, ты будешь упражняться в любви. А потом я пришлю к тебе Шарлотту Pop, чтобы она оценила твои знания.

Вернув лодку, они перекусили и прошлись по окрестностям. В спортивном магазине Марси купила последнюю модель плоского летающего диска-фризби. На лужайке перед озером, куда они вернулись, они стали кидать друг другу диск. Фризби выписывал в воздухе умопомрачительные круги, при малейшем порыве ветра взмывая под облака и снова опускаясь вниз, затем неожиданно замирал и рикошетом возвращался обратно. Они играли, бегали, смеялись, и, вспоминая потом этот день, Артур хотел продлить их игру навечно.

Вдруг диск завис в воздухе над головой Марси, свернул в сторону и боком упал на воду. Они сразу поняли, что он вот-вот утонет. Они смотрели на то место, где далеко от берега он исчез под водой, понимая, что потеряли его навсегда. Марси обнимала его за плечи.

– Вещественное доказательство уничтожено, – сказала она.

По дороге домой они болтали и пели, радуясь тому, что даже потеря диска не испортила веселого настроения, но, оказавшись в привычном мире, притихли, занятые лишь мыслями о Дэвиде.

Когда они вернулись, он был уже дома.

– Где вы пропадали? – спросил он.

И не успела Марси открыть рот, как Артур выкрикнул:

– Я не хотел, это она меня заставила!

Не проходило и дня, чтобы фантик от конфеты, осенний лист или ржавое пятно не уносили его обратно в детство. Он стал различать их цвета еще до того, как выучил их названия, – и все благодаря коллекции камней своей матери. Она начала собирать камни еще ребенком и позже продолжала заниматься своим хобби с такой одержимостью, словно это было олицетворением ее прежней жизни. Часть чердака в их доме она оборудовала в свой «каменный» кабинет. Там находились ее книжки, микроскоп, шкафы со стеклянными дверями и широкими плоскими ящиками, где в открытых картонных коробочках хранились камни. Эти коробочки она мастерила сама из больших листов розового и светло-желтого картона, специально вырезая их по размеру для каждого отдельного камня, а затем складывая и сажая на клей.

На столе, где она часто выставляла свои новейшие приобретения, всегда хранился самый первый камень, с которого все и началось, – черный грубый осколок с зеленым, светящимся и похожим на сахар кусочком внутри – оливковый базальт.

Ее коллекцию составляли камни со всего мира, всех времен – возраст некоторых дотягивал до нескольких миллиардов лет. Однажды, вложив ему в руку два камня, она спросила, что он чувствует. Ничего особенного он не почувствовал, но прекрасно помнил ее восторг по поводу этих камней: ведь их разделяло три миллиарда лет – возраст нашей планеты.

– Ты словно держишь в своих руках вечность! В одной руке! Неужели ты не чувствуешь? Сожми их еще раз хорошенько!

Иногда они с Джейсоном помогали ей вырезать и клеить коробочки и пару раз все вместе совершили поход на заброшенные каменоломни и утесы, где она искала новые экспонаты для своей коллекции. Однако это особенно их не увлекало, и постепенно воскресенье стало обычным днем, когда рано утром они, попрощавшись с Марси, уходили на рыбалку, или купаться, или кататься на яхте и встречались только вечером, когда она, грязная и уставшая, с набитым камнями рюкзаком возвращалась домой и в мгновение ока исчезала на чердаке.

Она покупала и обменивала камни на выставках-продажах или по почте, но больше всего любила искать их сама, иногда одна, иногда с коллегами по клубу минерологов в Оспрее. Позже, когда Артур заканчивал школу и у нее появилось больше свободы и денег, она отправлялась в целые экспедиции в Вайоминг и Аризону, несколько раз ездила в Южную Америку, Колумбию и Бразилию. В гараже неустанно гремела и гудела машина времени – так она называла свой шлифовальный станок, который обрабатывал грубые камни, делая их гладкими и цветными, почти драгоценными. В течение одной-двух недель станок умудрялся сотворить то, на что реке потребовался бы миллион лет.

Со своими камнями Марси забывала о времени, и тогда, глядя на лестницу, ведущую на чердак, Дэвид говорил:

– Нужно быть ископаемым, чтобы заслужить внимание твоей матери.

Или же напевал «Сердце камня» «Роллинг стоунс». Или спрашивал, есть ли такие экземпляры, которые способны излечить ее от каменной любви.

– Их-то я и ищу, – отвечала она, – но нахожу лишь те, которые поступают со мной ровно наоборот.

Ей не было дела до сверхъестественных сил камней. Так же, как до слова «хобби».

– В мире существует лишь одно хобби – собирать марки. Я этим не занимаюсь.

Как бы скептически ни относился Дэвид к ее увлечению, Марси не переставала мечтать о собственном магазине. Дэвид считал эту затею эфемерной, поскольку, кроме нее, в Уотерхеде ни один человек не интересовался камнями. Со временем, однако, все его доводы свелись к единственной просьбе:

– Подожди, пока мальчики начнут жить самостоятельно.

Когда Артур наконец поступил в колледж, а родители Марси умерли, она распорядилась завещанными ей деньгами: в самом красивом месте улицы Бертранд-стрит открыла собственный магазинчик под названием «Камни Марси».

На презентации было море цветов, множество речей, поздравительных телеграмм. Дэвид гордо улыбался, но Артур знал, что скрывалось за этой улыбкой: ни одна из жен всех влиятельных персон в Уотерхеде – пусть дипломированных, пусть не без творческой жилки – не удостоилась целого магазина.

Однако сбылись худшие предсказания: дела в магазине шли из рук вон плохо. Уже через несколько недель Артур стал обходить Бертранд-стрит стороной, опасаясь, что в магазине вообще не будет посетителей. Если кто-то туда и захаживал, то в основном коллекционеры, такие, например, как пожилой господин Хаммермачер, или пенсионеры – с единственной целью поболтать о своем пристрастии. Марси варила им кофе и иногда угощала бутербродами. Те, однако, никогда ничего не покупали. Постоянными клиентами были дети, которые с утра до вечера рылись в мешках с отшлифованными камешками, набирая полные пакеты, за что Марси брала с них всего по полдоллара. По желанию она наклеивала на камни специальные кружочки, чтобы те было удобно носить на шее, – за эту услугу она не брала ни цента. Огромные куски горного хрусталя, доисторические окаменелости, за которые она выложила тысячи долларов, так и красовались на витрине.

Артур понимал, что «Камни Марси» – не только магазин, но и ателье украшений, собственноручно изготовляемых ею на заказ, торгово-рассылочная фирма, а также пункт сбора как дилетантов, так и профессионалов-минерологов из широкой округи; но хотя бы одного настоящего клиента ее детище, несомненно, заслуживало.

Однажды, когда они вместе были в магазине, зазвонил дверной колокольчик. Марси просияла от радости, которая тут же улетучилась – в дверях стоял Джейсон. Значит, такое же разочарование постигало ее всякий раз, когда приходил и Артур.

Дэвид после посещения нью-йоркского магазина камней рассказал им, что там, помимо всего прочего, продаются скелеты животных, гигантские черепа, а также камни от различных болезней (ревматизма, головной боли), камни знаков зодиака, привораживающие камни. За те несколько минут, что он там провел, в магазин заглянули четыре или пять человек, которые сделали покупки на тридцать – сорок долларов. По-видимому, подобная продукция сейчас в ходу. Почему бы и ей не попробовать привлечь клиентов целебными камнями?

– Если в своем магазине я наткнусь на камень, излечивающий одновременно и СПИД, и рак, я выкину его в воду, – сказала Марси.

Артур сделал вывод, что Марси знает, как вести дела, поскольку ни в первый, ни во второй год своего существования магазин так и не разорился. Наверное, она унаследовала больше денег, чем он думал, или многое продавала по почте. Он ни о чем не спрашивал. Однажды дома во время ужина между Дэвидом и Марси завязалась дискуссия, и, как показалось, не в первый раз. Стало ясно, что дела в магазине обстоят намного хуже, чем он подозревал. Наследство уже давно потрачено на ремонт и закупку инвентаря; годовые доходы «Камней Марси» не покрывали и месячной арендной платы. Первые два года за аренду – две тысячи долларов в месяц – платил Дэвид. Двадцать четыре тысячи в год. Итого сорок восемь тысяч. Артур пришел в ужас от этих сумм. Как раз в это время партнер Дэвида по бизнесу, владеющий сетью туристических бюро в Массачусетсе, но не имеющий филиала в Уотерхеде, приглядел местечко на Бертранд-стрит и предложил Марси купить у нее магазин. Дэвиду и Джейсону его предложение показалось приемлемым. Артур тоже понимал, что для Марси это – единственно разумный выход из создавшегося положения.

Он еще никогда не видел свою мать столь озабоченной и столь серьезной. Камни были ее страстью, частью ее самой. Она поняла это еще в детстве и с помощью «Камней Марси» хотела разделить свое увлечение с другими. Адрес магазина упоминался в журналах, пусть в маленьких, но распространяемых по всему миру. Как-то раз магазин посетил австралиец, а позже поляк. Они ничего не купили, но это не имело значения. Те, кто все на свете, включая «Камни Марси», привык переводить на деньги, ни черта не смыслили. Естественно, что расходы на содержание магазина в их глазах выглядели безумием, да и Марси они считали сумасшедшей. Однако им не стоило волноваться, их благосостоянию ничто не грозило.

– Уотерхед – это место для тупых материалистов, как я, а не для таких тонко чувствующих натур, как ты, – говорил Дэвид. – Здесь все заботятся о завтрашнем дне, а не о глубокой древности. Камни служат для того, чтобы строить дома. В один прекрасный день я вынужден буду прекратить тебя субсидировать.

– Ну что ж, тогда мне придется искать другой источник финансирования, – парировала Марси.

Она исчезла через два дня после ужина в Оспрее, во вторник, 15 августа 1995 года, около половины четвертого, на платформе номер семь Южного вокзала в Бостоне, куда прибыла поездом из Уотерхеда. Ее видел там Майкл Далиастро, учитель химии из Гринфелда, который ехал вместе с ней в одном купе. При себе у нее был коричневый чемодан, на вид весьма тяжелый, и Далиастро помог ей поставить его на полку. Ее лицо показалась ему довольно знакомым, но он не мог припомнить, где ее видел. Он поискал глазами бирку с ее именем на чемодане, но безуспешно.

Они обменялись парой дежурных фраз, после чего полтора часа молчали. Неожиданно Далиастро осенило, и он неуверенно спросил:

– Извините, вы не из Уотерхеда? Это вы владеете магазином «Камни Марси» на Бертранд-стрит?

Марси ответила коротким «да», а Далиастро, в свою очередь, рассказал ей о своих родственниках, живущих в Уотерхеде, которые как-то раз заходили к ней в магазин.

– Ну и как? Что-нибудь купили? – поинтересовалась она.

Она была явно не в настроении продолжать разговор, и всю оставшуюся дорогу читала журналы «Бостон глоуб» и «Ньюсуик» или просто смотрела в окно. Взглядом человека, который, по мнению Далиастро, думал о чем-то сугубо конкретном.

Когда поезд остановился в Бостоне, Марси сама достала с полки свой чемодан и попрощалась с Далиастро. Через минуту он столкнулся с ней на перроне. Она поставила чемодан на землю, и Далиастро предложил ей помощь. Сам он ехал налегке.

– Спасибо, я позову носильщика, – ответила Марси.

Они снова попрощались, и Далиастро последовал дальше. Марси осталась на перроне номер семь, одна со своим чемоданом – в гуще натыкающихся на нее пассажиров, запахов багажа и ржавчины, звуков резонирующих объявлений, тарахтения дрезины и бряцанья тележек. На том же перроне, семь месяцев спустя, будет стоять и Артур, отправляясь на ее поиски.

Всего вероятнее, что именно там ее видели в последний раз. Когда Далиастро скрылся из виду, она через какое-то время позвала носильщика и пошла дальше, растворившись в толпе. На битком набитом вокзале сотни, тысячи людей были тому свидетелями, но никто так и не поведал Артуру продолжение истории, никто не видел ее стоящей на стартовой площадке, готовой устремиться в новую реальность, которая могла бы стать и его реальностью, но он не владел информацией, и это приводило его в отчаяние и ярость.

Когда отец позвонил ему и сказал, что Марси вот уже два дня как должна была вернуться из Таксона, а от нее ни слуху ни духу, то первое, о чем подумал Артур, было: она мертва. Его словно втолкнули в комнату, куда посторонним вход запрещен. Если бы она задерживалась или хотела остаться, она бы их предупредила. Значит, у нее не было такой возможности. Она не могла сделать того, что само собой разумеется при нормальных обстоятельствах. Что это значило? Что она вообще больше ничего не могла?

Его дальнейшие мысли заходили в тупик.

Дэвид попросил его приехать в Уотерхед. Джейсон тоже обещал быть.

* * *

Она так и не появилась. В гараже гудела машина времени. На вешалке в коридоре висел ее красный жакет. По телу пробежали мурашки, когда он попытался поймать ее взгляд на фотографии: ее там больше не было. Рядом с Дэвидом чернело пятно. В то же мгновение он сообразил, что смотрит на набалдашник пустого крючка вешалки, что стоит лишь повернуть голову, и он увидит ее лицо, но эта темная дыра словно околдовала его: его мать на фотографии больше не встречалась с его отцом.

Джейсон приехал раньше него. Они обнялись, как-то неловко и робко. Впервые он ощутил на своей щеке щетину Джейсона. Весь дом заполняло отсутствие Марси: как ни в чем не бывало продолжали цвести ее растения; на придиванном столике валялись ее журналы, на ковре – оставленное ею пятно от кофе, лестница на чердак. В то время как девушка с фотографии пропала, более чем странным было присутствие сейчас, рядом, их отца – того юноши со сцены, неуклюжего и неуверенного.

Он уже позвонил в полицию. Ситуация не предвещала ничего хорошего. А может, и наоборот. В день отъезда Марси из Бостона в Таксон был всего один прямой рейс, но в списке пассажиров Марси не значилась. Марси не бронировала свою поездку ни в одном туристическом бюро, которых в Уотерхеде было всего два. Она придумала эту поездку, чтобы скрыть от них то, чего они не должны были знать. Таким образом, вероятность несчастного случая сводилась к минимуму, зато возникало великое множество других предположений.

Артур вспомнил о том, как они вместе ужинали в Оспрее. Он видел, что она напряженно о чем-то думает. О чем-то опасном и безответственном – ее собственные слова. Если бы он тогда спросил: «Что-нибудь случилось?» – она бы рассказала.

Теперь, когда задействована полиция и, возможно, начнется расследование, сказал Дэвид, он должен кое в чем им признаться, прежде чем они услышат это от других. У него роман. С Лилиан Снид. Вот уже восемь лет.

У них с Марси все складывалось не так, как он думал, хотя Артур не особенно удивился. Но Лилиан Снид! Немыслимо и в то же время логично. Лилиан Снид, жена Хэролда Снида, мать Руди и Бена. Дни рождения, школа, хоккей в Бостоне, прогулки на яхтах.

– Марси знает об этом? – спросил Джейсон.

«Знает», – подумал Артур.

– Да, – сказал Дэвид.

– И как она к этому относится?

– У нее есть камни. Ей все равно. Я не хочу винить ни ее, ни себя. Нам было тогда по двадцать лет. Мы были слишком молоды. В двадцать лет нужно заниматься со своей девушкой глупостями, а не молить об ипотечном кредите или мастерить люльку. Времени друг для друга уже не остается. В какой-то момент в твою жизнь приходит ложь. И ты бессилен.

– Только не говори об этом Лилиан, – попросил Артур.

– В моей жизни лжи нет, – сказал Джейсон.

И еще кое-что, продолжал Дэвид. Первые два года он оплачивал аренду магазина. Третий год Марси оплатила сама. Двадцать четыре тысячи долларов. Он понятия не имел, откуда у нее такие деньги. Он неоднократно спрашивал ее, но она отвечала что-то невразумительное. Что-то связанное с камнями. Полиция должна в этом разобраться.

«Невероятно, – думал Артур. – Мы тут сидим и разглагольствуем, а ее больше нет в живых. Впрочем, что за чепуха! Конечно же, она жива. Произошло какое-то недоразумение, а мы просто не в состоянии понять какое. Так иногда не можешь найти вещь, на которую смотришь. Завтра все образуется. Я позвоню ей, и она возьмет трубку. И я мигом прилечу к ней».

Но какую историю она тогда ему поведает, он не представлял.

Джейсон рассказал, что накануне своего отъезда в Таксон Марси навестила их с Дженис. Она нервничала и подарила ему булавку для галстука, принадлежавшую ее отцу.

Грудь Артура будто сковали железные тиски. Она прощалась. Сначала со своим младшим сыном, а затем со старшим.

На Уотерхед словно вылили ведро невидимой краски. Все в городе напоминало об исчезновении Марси: патрульная машина агента Лэйса, дочка которого часто приходила в магазин за камешками; Малый театр, где теперь без нее репетировал хор; Томми Серио – разносчик газет, которые она читала; почтовый ящик на углу улицы, где проживала чета Снидсов; туристические бюро, где она не бронировала своей поездки в Таксон; деревья вдоль Пересхэм-роуд, которые провожали ее по пути в Бостон.

Прошла неделя, потом еще две. Абсурд, мистика. Она исчезла. Как вчерашнее облако. Вначале свидетельские показания давались одно за другим, словно били рекорды в только что придуманном виде спорта, но на учителе химии расследование прервалось. В ящике стола на чердаке Дэвид обнаружил ее паспорт. Несколько раз в магазин звонили, но когда Джейсон подходил к телефону, тут же вешали трубку. Они были бессильны. Их попросили составить список недостающей одежды. Руководствуясь фотографиями, они обыскали шкафы, где хранились брюки и блузки Марси, которые теперь казались мертвыми. Оставалось только одно – ждать. Ежегодно в Америке пропадали пятьдесят тысяч человек. Сорок девять тысяч из них в течение месяца возвращались домой. Из оставшейся тысячи не возвращался почти никто. Месяц еще не прошел, но кто знал, когда именно объявлялись эти люди? Может, этот день уже наступил?

Он вдруг вспомнил о давно позабытом случае из далекого прошлого. Во время каникул, когда ему было лет девять-десять, они все вчетвером забрались на гору. Это была долгая, утомительная прогулка по крутым скалистым тропинкам, которые то тут, то там подводили их близко к обрывам. Дэвид строго-настрого запретил им отклоняться от маршрута, не сходить с тропинок. Они и не сходили, только вот Марси никого не слушала. И в конце концов терпение Дэвида лопнуло:

– Осторожно! Если сейчас ты сорвешься в пропасть, это испортит нам всем каникулы!

Тогда эти его слова они пропустили мимо ушей, но сейчас Артур ясно представил себе эту картину. Они бы гуляли, ловили рыбу, вкусно ели, вместе играли до тех пор, пока не возобновились занятия в школе, куда бы они вернулись с легким послевкусием испорченных каникул.

Марси больше не было – как же ему жить дальше?

В Уотерхеде никто не верил, что Марси действительно пропала без вести. Дэвид обещал тысячу долларов осведомителю. Марси стала притчей во языцех. Среди причин ее исчезновения называли и неудачный брак, и фактическое банкротство ее магазина. Говорили еще, будто она вернулась в Голландию, откуда родом ее родители и где она провела детство.

Помимо неверующих, были и недовольные: как будто Марси теперь уделяли больше внимания, чем она заслуживала. Она никогда не была душой компании на вечеринках, не флиртовала, не выигрывала парусную регату, не размахивала флагами в бассейне, поддерживая Джейсона в заплыве на стометровку. Она все время проводила дома, со своими камнями, любила беседовать о кристаллах со старичками вроде господина Хаммермачера. А теперь она оказалась чуть ли не на первых полосах газет как самая большая загадка в истории Уотерхеда.

Средства массовой информации не интересовались ее исчезновением.

– Это же не покушение на Кеннеди, – сказал Джейсону один телевизионщик. В Америке полным-полно автобусных остановок, парковок, магазинов, дискотек, где пропадают люди, причем в отличие от Марси без всяких на то причин.

Она что-то скрывала. Все трое помнили, как в сердцах она сказала однажды, что, если понадобится, найдет другой источник финансирования для «Камней Марси». Что она и сделала. Полиция обнаружила, что незадолго до своей предыдущей поездки в Таксон, следы которой тоже отсутствовали, третий год аренды магазина она оплатила наличными.

Откуда взялись деньги? Она их одолжила? Это наверняка были «левые» деньги. «Левые» или нет – но кому пришло бы в голову вкладывать их в «Камни Марси»? Может, это были деньги от продажи наркотиков? По утверждению полиции, наркодельцы часто вербовали курьеров по отработанной схеме: давая им взаймы необходимую сумму, они затем отправляли их на дело – услуга за услугу. Но откуда у такого человека, как Марси, могли взяться контакты в подобном мире? Если во время своей первой вымышленной поездки в Таксон она получила деньги в долг, что означало тогда второе? Она стала наркокурьером? Но почему же тогда не вернулась или не сидит где-то в тюрьме? Собиралась ли она выплатить долг или просить об отсрочке? Или одолжить более крупную сумму? Может, ее попросили сделать что-то взамен, а потом, когда она отказалась, убили? Секс? С Марси, в ее сорок три года?

Расследование не принесло никаких результатов. Полиция не исключала факта исчезновения, но этим все исчерпывалось. Они тоже полагали, что Марси просто ушла из дома. Интересно, думал Артур, прослушивается ли его телефон? А телефоны Дэвида и Джейсона? Время от времени его вызывали в полицейский участок и показывали сломанные чемоданы, фотографии трупов, любительские снимки. Все втроем они отправились в Бостон, чтобы осмотреть одежду, найденную в чулане маньяка-убийцы. Как на блошином рынке, на длинном столе были разложены рубашки, брюки, лифчики, которые сохранили еще тошнотворный запах духов. Они наверняка лежали там уже многие годы и пролежат еще столько же, создавая у родных и близких убитых иллюзию непрекращающихся поисков, – Памятник Без Вести Пропавшей Женщине.

Иногда он и сам думал, что Марси просто от них ушла. К какому-то мужчине, которого встретила в своем «каменном» мире. Ее брак обратился в ничто, мечта так и осталась мечтой. Джейсон и он выросли. Она всегда чувствовала себя в Уотерхеде чужой, гостьей из какой-то другой реальности и почти не присутствовала в их жизни. Их воспитанием занимался Дэвид: играл с ними в бейсбол, рыбачил, следил, чтобы они вовремя возвращались домой, выделял деньги на карманные расходы, наказывал. Бабушка и дедушка тоже были родителями Дэвида.

Отсутствовать было в духе Марси.

Но Марси никогда бы не ушла, не сказав ни слова. Все чаще представляя ее на перроне, он старался мысленно увидеть, куда же она направилась. В тот магический миг, когда она еще существовала, он, казалось, просто преклонялся перед ней. Иногда он на нее злился. Она стала наваждением, таким же, каким были для нее камни! Ему исполнился двадцать один, он учился, работал, у него были друзья, увлечения, подружки. А тут он изображает из себя Мальчика, У Которого Пропала Мать. Но когда он видел кого-то мчавшегося мимо – тут же представлял себе Марси, которая уносилась куда-то в последний раз. Когда это было? Каждый телефонный звонок, чей-то неожиданный голос, рука на плече – до конца его жизни все это будет Марси.

Она умерла, а может, и нет – он не знал. Кто же, как не он, должен докопаться до истины? Он надеялся, что она вернется, надеялся с той всепоглощающей и убийственной силой, которую хотел в себе истребить, как Марси истребила самое себя. Иногда казалось, что лишь эта надежда сохраняет в ней остатки жизни, а он пытается задушить ее. Иногда это у него, похоже, получалось – он переставал надеяться. Но когда он спрашивал себя, что же при этом меняется, то ответ напрашивался сам собой: есть надежда, что она жива. Она не вернулась, но можно сочинить тысячу историй с ее счастливым возвращением, правдивых историй. Как в игре, в которую они, бывало, играли с ней в детстве. Она называла два происшествия, а остальные должны были установить причинно-следственную связь между ними. Например, в Рио-де-Жанейро некто давится пудингом, а спустя двадцать лет некто в Париже покупает кнопки. Ты всегда мог связать события как душе угодно. И всегда все сходилось. Однако ты знал наверняка, что этого никогда не может быть в реальной жизни – ни сейчас, ни потом. То же касается и сегодняшних событий: они никогда не происходили в прошлом и никогда не повторятся в будущем. Ребенок на пляже набирает и высыпает обратно горсть песка. Какова вероятность того, что те же самые песчинки попадут в ладошку кого-то другого? Нулевая. А тысячу лет назад? Тоже нулевая. И все-таки эти песчинки соединились, образуя горсть песка. Случилось невозможное. И так со всем в жизни. Оставленный след, упавшая из крана капля, присевшая на ветку птица – эти сиюминутные события неповторимы в будущем и невозможны в прошлом. Но если мир состоит из невозможностей, то почему бы Марси тогда не вернуться?

«Камни Марси» на Бертранд-стрит пустовали еще пару недель – молчаливый хмурый виновник событий. Витрину с камнями, большинство из которых так и не покинули своего пьедестала с самого первого дня существования магазина, загородили решеткой. На дверь повесили табличку ВРЕМЕННО ЗАКРЫТО. Мало-помалу опустела и витрина, пропала табличка, исчезли с фасада сделанные вручную блестящие буквы КАМНИ МАРСИ. Вместо этого на окне появилась наклейка с надписью: ЗДЕСЬ БУДЕТ ФИЛИАЛ ТУРИСТИЧЕСКОГО БЮРО «АРХИ».

Артур продолжал жить, ему исполнилось двадцать два, потом двадцать три, и она, возможно, тоже продолжала жить – и в то же время она была мертва. Иногда он так и говорил. Камни продали оптовику, у которого Марси их покупала; хор выступал с концертами; господин Хаммермачер потерял связь с реальностью; Джейсон женился на Дженис и переселился в Вермонт; чета Снидсов уехала в Калифорнию; сам Артур написал статью в «Бостон глоуб», а Дэвид познакомил его с Мэг, вдовой из Бостона с двумя маленькими сыновьями. Он хотел продать дом в Уотерхеде и поселиться у нее.

Однажды вечером, почти через два года после исчезновения Марси, Артур приехал в Уотерхед, чтобы обсудить дальнейшие жизненные планы. Фотография еще висела на стене, и теперь ему показалось логичным, что его отец и мать были друг другу чужими в момент, который они превратили в символ их брака.

Дэвид приготовил ужин. Настроение у всех было веселое и несколько сентиментальное – скорее всего они в последний раз ужинали дома вместе. Дэвид не скрывал своей радости по поводу начала новой жизни с Мэг. Они хотели еще детей. У него впереди была целая вечность, ведь ему всего сорок шесть! Мэг казалась оазисом спокойствия и счастья, особенно после тех лет с Лилиан, полных лжи, обманутых надежд, ссор, номеров в мотелях – всего, что превратило их отношения в жалкую пародию на любовь.

Его несостоявшейся любовью была именно Лилиан. Не Марси.

– Знаешь, как ты появился на свет? – спросил Дэвид поздно вечером. – Нет, скорее Джейсон, с тобой уже не было проблем. Хотите услышать настоящую историю этой фотографии?

Хмель как рукой сняло. Дэвида словно выдернули из легкого, расслабленного состояния души, как штепсель из розетки. Осталась лишь история, которая определила их жизнь и терпеливо ждала, когда ее расскажут. Такой момент настал.

– Она забеременела в тот вечер, – сказал Артур.

– Ты уже знаешь.

– Она поделилась этим со мной в Оспрее. Когда я видел ее в последний раз.

– А про то, что я якобы попросил ее подвинуться, вы знаете правду?

– Нет.

– Не понимаю, зачем она это придумала. Может быть, она хотела приукрасить изображенное на фотографии. Все было не так. Мы уже смотрели друг на друга.

Артуру никогда не приходило в голову, что за этой фотографией скрывалось прошлое: одежду, которую он видел на танцующих, нужно было сначала надеть; человеку, жующему сандвич, нужно сначала его взять; Дэвиду и Марси нужно сначала дойти до сцены и лишь потом сесть возле нее.

– Я видел, как она на меня смотрела, – продолжал Дэвид. – Я тоже исподтишка на нее взглянул. Она мне понравилась. Мы стояли рядом, но я не осмеливался заговорить. Инициатива исходила от нее. Сидя на сцене, я видел, как она присела поблизости.

Юноша на фотографии, рядом с ним, был его другом. Он вовсе не спрашивал разрешения присоединиться, он уже там сидел и в какой-то момент просто отошел. Улучив момент, когда никто им не мешал, Дэвид и Марси вновь посмотрели друг на друга и засмеялись. Она спросила его:

– Эй, тебя зовут Дэвид?

– Да, откуда ты знаешь?

– Я слышала, как к тебе обращались.

Они танцевали, все оставшееся время провели вместе, и Дэвид проводил ее домой.

– Я вовсе не собирался тут же лечь с ней в постель. Я был не такой. И она мне такой не показалась. Мы еще немного поговорили перед дверью ее дома. Я сказал, что не прочь еще раз с ней встретиться. Я было хотел протянуть ей руку и уйти, и тут она пригласила меня к себе. Сидя в комнате, я ожидал, что она предложит мне чаю, но она просто сказала: я хочу, чтобы ты остался. На этом я закончу свой рассказ.

– Почему она оставила ребенка?

Артур видел, как его отец мысленно возвращается в тот вечер – возможно, впервые за двадцать лет, – как ему нравится его мать и как он хочет узнать ее поближе.

– Мы были молоды. Вероятно, ей хотелось иметь кого-то рядом. Тебя и Джейсона. Я же существовал как приложение. Она не так давно приехала в Америку. Сначала я думал, что в тот вечер я легко ее добился, но на самом деле мне так никогда и не удалось заполучить ее. Когда я это понял, у нас уже было двое детей. Этого не должно было случиться, но теперь это не важно. У человека должна быть своя жизнь. Дарована ли она тебе, или ты сам ее выбрал, нужно попытаться достигнуть в ней высшей планки. Если начинаешь жизнь с любви, то оказывается, что она может иссякнуть. Если без любви, то она в конце концов может тебя найти. Мы же начали с детей. Я не сержусь на нее. Она мне дорога. Я достаточно ее люблю, чтобы пожалеть за то, что никогда в жизни у нее не было мужчины, которого бы она по-настоящему любила. Я бы хотел, чтобы она вернулась, тогда бы мы смогли по-человечески расстаться.

* * *

Дэвид продал дом. Артур и Джейсон приехали помочь разобрать последние вещи Марси и поделить их между собой. Артур взял себе оливковый базальт, с которого началась ее коллекция камней; Джейсон – пробирку на подставке, где еще осталось мокроватое коричневое пятно: тест на беременность, подтвердивший начало его жизни. Бумаги, счета, письма, дискеты они упаковали в коробки и папки, а затем в ящик, специально купленный Дэвидом. Вся процедура выглядела как своего рода похороны – так им необходимые. Они вспоминали прошлую жизнь, смеялись, пили, рассматривали старые фотографии Марси, в том числе и голландского периода. Марси в младенчестве; школьница Марси в нарядном платье в своем классе; Марси с бантом в волосах на велосипеде; Марси с соколом на запястье возле замка, с двумя мальчиками, один из которых вылитый Дэвид; Марси с родителями перед их первым домом в Бостоне; Марси на скамейке в парке с девушкой со сцены. Странно было видеть ту девушку где-то еще, помимо свадебного снимка, как будто киногерой вдруг сошел с экрана.

Свадебную фотографию они тоже положили в ящик. Никто не хотел брать ее себе, и никто не знал, что с ней делать.

Под руку попалась маленькая записная книжка с золотым обрезом, яркими завитушками и цветочными лепестками. Артур узнал аккуратный почерк Марси, которым она записывала имена и адреса. Адреса в Голландии; некоторые города звучали знакомо: Амстердам, Утрехт, Гронинген, Харлем и Хилверсум – место ее рождения. С внутренней стороны обложки была наклеена глянцевая этикетка магазина, где она купила эту книжку: Ла-Рош, Бельгия. Наверняка в ней были записаны фамилии и адреса детей, с которыми она ездила в Бельгию на каникулы. Там-то и началась ее любовь к камням, во время посещения пещеры. Вим Аркенбаут, Франк Бимонд, Стивен Блау, Карла Бланкен, Франсин Калфф, Аксел ван де Граф, Менно Хоорнтье, Петра Инкелаар, Кейс де Йонг, Ивонне Костер, Флорри Ланакер, ВераЛанакер, Щыорд Мюлдер, Дорин Радемакерс, Вим Сетзекорн, Эгон Вахтер, Мария Велтер, Дик Виннубст, Ян Замел; и как бы необычно ни звучали эти голландские имена, показалось, что даже после беглого прочтения он не забудет их никогда.

Дэвид и Джейсон не возражали, чтобы Артур взял книжку себе. Она хорошо сочеталась с камнем; наверное, во время каникул они хранились вместе в ее дорожной сумке.

В последующие за «похоронами» дни Артур часто разглядывал записную книжку и вспомнил историю, которую Марси однажды рассказала ему. По ее мнению, камни состоят из одной пустоты за исключением лишь нескольких мелких вкраплений материи – как звезды во Вселенной. Она считала себя точно такой же. Что он о ней знал? Немного. Девятнадцать детей из ее блокнота, которым теперь уже перевалило за сорок, знали ее совсем другой. Они были с ней в той пещере. Они могли бы ему рассказать, какой была Марси, когда нашла то, что на всю жизнь захватило ее и что в конце концов стоило ей жизни. Если он поедет в Голландию, разыщет этих детей, поговорит с ними, звезды сойдутся – и Марси благодаря своему исчезновению возродится вновь.

В один из дней, совершенно спонтанно, следуя какому-то внутреннему зову, не умолкавшему в нем со дня ее исчезновения, Артур сел в машину и отправился к западным холмам штата Массачусетс на поиски озера Манчи. Он не поехал в Голландию. Те дети ничего о ней не знали. Все, чем была Марси, сосредоточилось в Уотерхеде, потому что именно там она была его матерью – вот-вот она метнет ему летающий диск.

Он нашел озеро, городок, где они гуляли, лужайку, на которой играли. Он подошел к воде и посмотрел на то место, где утонул диск. Возможно, он лежит там и сейчас. Артур не собирался его вытаскивать. Он принадлежит только им двоим. Диск останется там навсегда. Пока не умрет. Миллиард лет.

Он почувствовал, что она совсем близко – так близко, как никогда, с тех пор как они вместе приезжали сюда. Он больше не держал на нее зла. Пусть ее тайна останется с ней навечно.

Она наконец обрела себя.

5

Пещера

Мальчик и девочка обнаружили, что остались вдвоем. Между обедом и экскурсией в пещеру дети были свободны и могли делать все, что заблагорассудится. Некоторые отправились на прогулку, другие нежились в траве с книжкой в руках, третьи играли в «монополию» на столе у центральной палатки.

Они же, не сговариваясь, пошли к воде, на тропинку, которая была своего рода граничной полосой между лагерем и рекой.

Они заметили друг друга и от неожиданности испугались.

Несколько секунд они стояли друг против друга, не говоря ни слова. К ним приблизились гуляющие пары, и, чтобы освободить проход, они встали на валуны в воде. Река в том месте была широкой и неглубокой, а течение не таким сильным. Булыжники и каменные глыбы торчали над поверхностью, сухие галечные отмели обросли сорняками и пучками травы.

Нещадно палило солнце.

– Ты когда-нибудь был в пещере? – спросила Марьоке.

– Нет, ни разу, – ответил Эгон. – А ты?

– И я нет. Но хотела бы.

– Я тоже, – сказал он. – А что это за «окно»?

– Понятия не имею. Наверное, через него можно куда-то смотреть.

– Это пещера совсем новая, да?

– Ага, ей всего триста двадцать пять миллионов лет.

Они рассмеялись ее шутке – именно тогда образовался известняк в этой части Арденн. Юреннские пещеры в двадцати километрах от Ла-Роша, куда они собирались пойти после обеда, были обнаружены два года назад и лишь этим летом открыты для публики. Значит, они попадут в число самых первых посетителей.

Они сели и окинули взглядом реку. Никто не купался – слишком мелко. Кто-то ловил рыбу невдалеке, мимо них попытались проехать две каноэ, но безуспешно – пассажирам пришлось вылезти и протащить лодки через мелководье.

Все снова стихло. Рыбаки не издавали ни звука, каноэ исчезли из виду. На противоположном берегу возвышался холм, куда в тот вечер им предстояло отправиться за черникой. По его вершине бродили какие-то люди, но трудно было разглядеть, кто это.

Они бросали камешки в реку и смотрели на расходящиеся по воде круги, которые все увеличивались в диаметре и уносились течением.

– Ты здорово говоришь по-французски? – спросил Эгон.

– Да как тебе сказать… – смутилась Марьоке.

– Нет, ты действительно отлично говоришь по-французски.

– Я несколько раз ездила с родителями во Францию на каникулы. И я изучаю французский в школе. Мне очень нравится.

– А в каком ты классе?

– Перешла в третий.[2]

– Я тоже. Ты учишься в гимназии?

– Да, – ответила Марьоке.

– Я тоже. Значит, мы с тобой одногодки. Мне четырнадцать.

– И мне.

Они засмеялись, как бы недоумевая: надо же, у них столько общего, а они еще ни разу не сидели вместе на берегу реки – вот так, как сейчас.

Но в чем-то они были и непохожи. Из школьных предметов она больше всего любила французский и рисование, а он физику. Его отец работал архитектором, ее – кибернетиком. Он никогда не слышал о такой профессии, а Марьоке знала лишь, что кибернетика – это производное от математики и что связана она с крупными вычислительными машинами. Всякий раз, когда они понимали, что не во всем совпадают, они снисходительно вздыхали – мол, в конце концов невозможно править миром исключительно в унисон.

Она родилась в Хилверсуме, что тоже было своего рода совпадением, потому что там родился Аксел, с которым Эгон жил в одной палатке. И это было не случайно: отец Марьоке работал в больнице, которую возглавлял отец Аксела. Их родители обменялись информацией о лагере «Дави Йохтрейзен».

– Ты знала Аксела раньше? – спросил Эгон.

– Еще с детства.

– Каким он был тогда?

По выражению ее лица Эгон понял, что ей не хочется говорить об Акселе, что он ей не нравится, но не могла же она признаться в этом его другу.

Они болтали о своих домах и родителях; у обоих не было ни братьев, ни сестер. Марьоке сказала, что будущее кибернетики – в Америке. Ее отец разработал компьютерный язык специально для медицины, которым пользуются и в американских больницах. Он уже получил несколько предложений оттуда. Дома поговаривали о том, что, не исключено, они эмигрируют, но она надеялась, что этого не случится.

Пока они беседовали, Эгон собирал плоские камешки и метал их по поверхности воды. Некоторые подпрыгивали аж по семь-восемь раз. Марьоке тоже попробовала, но у нее ничего не получилось. Эгон объяснил ей, что нужно держать камень между большим и указательным пальцами и в момент броска слегка его закрутить.

– Ура! – радостно воскликнула она, когда ее камешек несколько раз подпрыгнул по воде. Они на пару фантазировали, как бы так кинуть камешек, чтобы он вприпрыжку пересек всю реку. А куда, собственно, впадает Урт?

– В Маас? – предположила Марьоке.

– По-моему, в Рейн, – сказал Эгон.

– Нет! – засмеялась она. – Это же совсем в другой стороне!

– Но Маас впадает в Рейн, разве не так?

– Не совсем. Через несколько промежуточных рек.

– Бедная река, которая не впадает в море, а сливается лишь с другой рекой, – сказал Эгон.

– Да, – согласилась Марьоке. – Давай поможем Урту. Построим дамбу и пустим его в обход.

– Так, чтобы он влился в Рейн! – сказал Эгон.

– Или сразу в море! – воскликнула Марьоке.

– Точно! А в школе представим это в качестве экзамена по географии. Если нам его не засчитают, то мы возьмем с собой учителей – пусть лично убедятся, что Урт теперь впадает в Северное море.

– Твой город будет называться Алфен-на-Урте, – сказала Марьоке.

– А твой – Хилверсумна-Урте!

Вдоволь насмеявшись, они разулись и вошли в воду. В метре от берега над поверхностью воды торчал огромный булыжник, и они начали строить плотину из камней в проеме между берегом и булыжником. Поскольку они собирали камни в непосредственной близости от сооружаемой ими плотины, она то и дело обваливалась. Тогда Эгон стал отыскивать камни дальше по течению, а Марьоке осторожно укладывала их в ряд. Укрепленная плотина теперь даже немного сдерживала речной поток. Натыкаясь на нее, вода в этом месте огибала булыжник и снова вливалась в общее течение. Сразу за плотиной образовывался люфт, где дрейфовало, не находя выхода, бесчисленное множество пузырьков и веточек.

Так им уже удалось немножко изменить течение реки Урт.

Они решили продолжить строительство плотины дальше от берега. Эгон собирал камни, а Марьоке сооружала из них новое крыло задуманной плотины. Совсем другая глубина и спровоцированное ими сильное течение осложняли задачу. Они решили положить укрепляющий фундамент – несколько рядов мелких камней прямо за плотиной. Марьоке просила Эгона подыскивать строго определенные камни, а он подсказывал ей, как лучше строить. Это была тонкая работа: один неверный элемент – и Хилверсум никогда не будет стоять на Урте!

Дело спорилось не так быстро, как возле берега, камни постоянно скатывались обратно в воду, но Эгон и Марьоке не собирались сдаваться. Плотина уже простиралась на метр от булыжника в сторону противоположного берега и была довольно крепкой, чтобы осторожно на нее встать. И тут их позвали.

– Эй, куда вы пропали? – кричал вожатый Хейс. – Мы идем в пещеру. Вы что, забыли?

Провозившись со своей плотиной больше двух часов, они и не заметили, как пролетело время.

В стареньком поезде, который тянул паровоз, в вагоне с деревянными скамейками, они выехали из Ла-Рошак Юреннским пещерам. Они проезжали через туннели, мимо пастбищ, но большая часть пути лежала вдоль реки Урт, которая, ничего не подозревая, текла себе в своем привычном русле. Время от времени Эгон и Марьоке переглядывались и кивали в сторону реки. Они хранили ее тайну.

В Юреннах они добирались до пещеры пешком, вверх по узкой крутой тропинке, спрятавшейся под кронами деревьев. Они пели песни, то и дело жалобно восклицая, как же далеко и тяжело приходится идти. Наконец деревья расступились и они очутились на краю пастбища: между стогами сена паслись коровы, как будто здесь, на этой высоте, снова начиналась равнина. С противоположной стороны пастбища, у входа в пещеру, виднелась кирпичная пристройка. В ожидании выхода из пещеры очередной группы они заглянули туда, и оказалось, что там можно купить мороженое, прохладительные напитки, открытки, яркие разноцветные минералы, окаменелости, а также путеводители и геологические карты окрестностей.

Но все покупки они отложили до окончания экскурсии. Предыдущая группа тем временем вышла. Визит в Юреннские пещеры начался.

По подвальной лестнице дети спустились к массивной двери, которую открыл гид. Струя холодного воздуха окатила оголенные плечи и ноги. Слабый свет лампочек, висевших на одинаковом расстоянии друг от друга, позволил разглядеть лестницу, ведущую вниз. На мокрых и скользких ступеньках, как будто после дождя, стояли лужи. Время от времени в них с плеском падали капли.

Внизу гид включил свет, и по группе пронесся вздох восхищения, как во время салюта. Они очутились в огромном высоком зале, похожем на кафедральный собор. С потолка свисали всевозможные известковые наросты: сосульки, вуали, слоновые уши, тряпки, напоминавшие постиранное белье в итальянском переулке. С пола до потолка пещеру перерезали столбики, и повсюду виднелись зачатки новых образований – сталагмитов на земле, сталактитов на потолке.

С сильным французским акцентом – в группе еле сдерживали смех – гид рассказал, что известковая порода Юренн сформировалась триста двадцать пять миллионов лет назад из скелетов планктона в морях, которые здесь тогда преобладали. Известняк растворялся в воде; дождевая и речная вода проникала в известняк, в результате чего и возникали пещеры. Если приглядеться, то на некоторых сосульках можно увидеть капли, которые просачивались через всю скалу, внося свою мизерную лепту в образование известняка. Когда падала такая капля, на земле происходило то же самое. Таким образом, становилось понятно, что подобный столб появился здесь не вчера и не сегодня: сталактитам и сталагмитам требуется несколько веков, чтобы вырасти хотя бы на сантиметр.

Один сантиметр! Этой малюсенькой сосульке на потолке и крошечному столбику на земле было уже много сотен лет. Сколько же тысяч, сотен тысяч лет уходит на то, чтобы сталактиты и сталагмиты слились в единую колонну?

Марьоке стояла рядом с Эгоном.

– Жутко, правда? – прошептала она. – Все это время!

По пещерным лабиринтам они продвигались за гидом в темноте, которая лишь на время, на пороге нового отсека, переставала быть темнотой. Потом гид снова выключал свет, пока совсем не потушил его. Внезапно они оказались в объятиях тьмы. В группе хихикали и шушукались, Аксел смеялся во весь голос, Флорри вскрикнула.

– Тихо, ребята! – попытался призвать их к порядку Кейс.

По словам гида, в тишине можно услышать нечто особенное. Все затаили дыхание, даже Аксел. Через какое-то время откуда-то издалека донеслись едва уловимые звуки, похожие на гул моря в ракушке.

– То, что вы сейчас слышите, – сказал гид, – журчание подземной реки. Более девяноста девяти с половиной процентов пресной воды на нашей планете находится под землей. Это один из невидимых источников, питающих Урт. В конце концов – через Маас, Ваал и Рейн – эта вода попадает в Северное море.

– Это он так думает, – съязвила Марьоке.

Гид снова включил свет, и стало ясно, что они стоят на краю глубокого зеленого озера, светящаяся влага в котором была настолько прозрачной, что казалось, озеро бездонно.

Но самое потрясающее ждало их впереди: Юреннское окно. Такого нет ни в одной пещере мира. Гид повел группу в следующий отсек, но когда зажег свет, они не обнаружили ничего необычного.

– Здесь можно видеть время, – сказал гид. Он указал на стену, где серо-белый известняк переходил в черную горную породу с зелеными блестящими вкраплениями – оливковый базальт. Этот сорт базальта назывался «юреннит». Ребята могли купить его наверху и недорого.

Зал, где они теперь находились, возник на разломе между пластами известняка и базальта сто миллионов лет назад. Базальтовый слой не встречается больше нигде на земном шаре. Подобное явление называлось «геологическим окном». Это дыра во времени, взгляд в скрытое прошлое, которое открывается лишь в этой крошечной точке Земли. Все известные жителям нашей планеты «геологические окна» можно распахнуть только на поверхности Земли; это же – единственное «окно» в пещере.

– В музее предметов старины ни к чему нельзя прикасаться руками, – сказал гид. – Здесь же это разрешается. Стоит только дотронуться до линии разлома, как вы преодолеете сто миллионов лет.

Уже ближе к концу его рассказа в группе начали перешептываться и смеяться, и теперь, прикоснувшись к линии разлома, некоторые начали уходить.

– Ну прямо точка соединения трех стран,[3] – сострил кто-то.

Эгон подошел к стене и положил руку на границу между белым и черным. Марьоке положила свою руку рядом с его рукой. Они посмотрели друг другу в глаза и ощутили невероятную близость.

* * *

Он решил попросить ее пойти вместе с ним собирать чернику. Поскольку она в то время дежурила, он побежал на речную переправу, откуда они всей группой должны были отправиться на холм за ягодами. Балансируя на камнях, он перешел на другую сторону реки. Чуть дальше, в излучине реки, виднелась их плотина. Он хотел было пойти проверить, все ли в порядке, но, наверное, так погрузился в свои мысли, что не заметил, как туда уже подтягивались ребята, увешанные корзинками и пакетами. Марьоке шла одна, и он понял, как оплошал: пока он тут стоял, ей мог сделать предложение любой другой мальчишка. К счастью, этого не произошло, а может, и произошло, но она отказала, потому что хотела быть в паре именно с Эгоном.

Он быстро вернулся обратно. И что он так разнервничался? Идиот! Речь ведь шла только о чернике. Кроме того, он явно ей нравился, и она рассчитывала составить ему компанию. Она улыбалась ему. Только он собрался протянуть ей руку, как тут, откуда ни возьмись, выскочил Аксел и подтолкнул к нему Веру.

– Эй, Эгон, – крикнул он. – Послушай, что я тебе скажу.

Примечания

1

Кёйфье – главный герой популярных комиксов. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Третий класс гимназии. В нидерландской гимназии шесть классов.

3

Точка, где граничат три страны: Нидерланды, Бельгия и Германия.

Content

Тим Краббе
Пещера

1 Доставить чемодан в Ратанак

2 Друзья

3 Ум Пен

4 Камни Марси

5 Пещера

Примечания