Сара Кроссан

Ириска

© Т. Виноградова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Для Ифе

Можно забыть слова,

но никто никогда

не забудет чувства.

Карл В. Бюнер

Ее зовут Марла

Ее зовут Марла.

А я для нее – Ириска,

хотя родители назвали меня Эллисон.

Вообще-то

имя мне выбрала мама;

отцу не было дела до вопящей малышки —

как ее там назовут…

В тот день, когда я появилась на свет.

У него заботы поважнее.

Сейчас

Марла спит в соседней комнате,

на обоях

цветут незабудки;

похрапывает, лежа на спине

с открытым

ртом.

Бывает, ночью

она просыпается,

стонет,

машет руками и просит кого-то

оставить ее, оставить ее в покое.

Я вбегаю,

тихонько поглаживаю ей руки:

«Я здесь, все в порядке, просто

вам что-то плохое приснилось».

Это всегда помогает:

Марла глядит мне в лицо,

как будто ей только и нужно было

увидеть меня;

закрывает глаза и

вновь уплывает в сон.

У меня такой мягкий матрас, я просто тону в нем.

Застиранные простыни

тонкие, как бумага.

На окнах не занавески – прозрачный тюль:

не спасает от света

уличных фонарей.

Не мой дом.

Не моя комната.

Не моя кровать.

Я не та, за кого себя выдаю.

И Марла – не та, кем себя считает.

Я стараюсь забыть, а она – пытается вспомнить.

Я обычная девочка. Марла – ни на кого не похожа.

Мне грустно порой.

А она, бывает, сердится.

И все же.

Нигде, никогда,

мне

не было так хорошо

как здесь.

На автобусной остановке

На автобусной остановке

ко мне на скамейку

подсаживается бородатый тип.

Обломанные грязные ногти,

рваные кроссовки.

– Хочешь чипсов?

Как фокусник, достает из-за пазухи красную

банку.

Я отодвигаюсь,

смотрю себе под ноги, на рюкзак:

там одежда и несколько булочек.

Много с собой не возьмешь,

да вообще-то и брать было нечего.

– Черт возьми, что у тебя с лицом?

Он косится в мою сторону, хрустит чипсами,

оглядывает меня.

Крошки на куртке

и в бороде.

– Похоже, кто-то тебе хорошенько вмазал?

Отворачиваюсь,

в надежде —

может, подумает – не понимаю его.

Типа я иностранка.

Да я так и ощущаю себя —

для всех чужая, вдали от дома.

Мир вокруг – бестолковый. Шумный. Непонятный.

Подходит автобус. Вручаю водителю свой билет,

желтый квадратик. Подальше отсюда!

Оплачен картой отца.

Беглянка.

Лгунья.

Воровка.

Сажусь в самый конец

и прижимаюсь лбом

к холодному запотевшему стеклу.

Я еду на запад —

к Келли-Энн,

ведь она тогда не хотела —

не хотела уезжать без меня.

Автобус ревет, набирая скорость.

Не вернусь.

Кольцо с рубином

Ее чемодан выпирал посередине,

как живот у обжоры.

Похоже, Келли-Энн собрала вещи еще вчера – заранее.

– Элли, прости, мне нужно уехать.

Он совсем уже озверел.

И снимает с пальца кольцо. Матовый рубин, это отец

подарил ей.

Заплаканная, бледная.

Мрачная.

Давно не видела, чтобы она улыбалась.

– Не уезжай.

Я вцепилась ей в куртку.

– Поедем со мной!

Обулась, следит

за стрелками часов на стене.

– Найдем что-нибудь недорогое и

как-нибудь устроимся, да?

Пойди собери рюкзак.

И побыстрее.

Давай. Бегом!

Я отпустила ее.

– Ты разве его не любишь?

– Элли, он просто подонок.

Ткнула в огромный лиловый синяк у себя на руке – смотри.

– Мы же с тобой… Поедем!

Я не могу остаться. И не могу объяснить.

Глядит на кольцо.

– Уж ты-то меня лучше всех понимаешь.

– Конечно, но…

Меня бросило в жар,

подкосились колени.

– Ведь он не такой уж плохой?

Просто много работает.

Устает.

– Элли…

– Мы с тобой вместе могли бы сделать его счастливым,

мы обе.

Можно попробовать!

– Сколько можно пробовать, хватит, – огрызнулась она.

Сжала мне руки.

Келли-Энн никогда

не причиняла мне боль,

только сейчас

мне больно – она уезжает.

– И тебе тоже лучше не оставаться… здесь.

Она говорила про этот дом, но нечаянно указала на зеркало —

на себя.

Отражение оглянулось,

в смятенье,

растерянно.

Как она не понимает —

разве у меня есть выбор?

Конечно, останусь.

Он же мой отец, а не парень.

Нельзя просто взять и уйти от родителей.

У меня же никого нет, кроме него!

И у него – только я!

Я плакала в коридоре.

Келли-Энн вынула из сумки

смятую десятку,

а внутри еще фунт – будто подарок в обертке.

– Вот, – сказала она,

но при чем тут деньги?

– Я устроюсь и позвоню.

Держись. Постарайся не злить его.

Скажешь – не видела, как я ухожу.

Пусть верит, что я вернусь.

Чтоб не искал.

Вот и все.

Я смотрела на нее из окна.

Боялась – что будет, когда

папа вернется домой и увидит:

его подруга ушла.

И на столе в коридоре кольцо —

тот самый красный рубин, который носила

мама;

давно, когда папа любил ее,

очень любил.

Трасса M5

Наверное, эта дорога самая длинная в мире.

Бетон, бетон, бетон.

Кручу в руках телефон, слежу по карте,

как мы движемся по неровной синей линии. Скоро Бьюд.

Представляю себе: еще месяц назад я бы ехала и

отправляла бы Джеки глупые смайлики,

смешные фото

всяких чудиков в автобусе —

спят с открытым ртом!

А сейчас некому писать

и некуда возвращаться.

Надеюсь, в жизни Келли-Энн найдется

место для меня.

Бетон, бетон, бетон.

Самая длинная дорога в мире.

Бьюд

Лопаты и ведра

висят под тентом.

Над головой кричат белоснежные чайки.

Стайка девчонок под моросящим дождем. Болтают,

давятся мороженым из вафельных рожков.

Одна из них вдруг отстает,

но потом догоняет подруг:

– Подождите!

С рюкзаком за плечами

спускаюсь

по ступенькам автобуса,

шагаю по тротуару,

вдыхаю соленый воздух.

На клочке бумаги записан адрес,

в телефоне карта.

Две мили до Келли-Энн.

Насовсем

Мужчина в клетчатой футболке

открывает мне дверь.

– Э-э-э? – Откровенно уставился на мою распухшую щеку.

– А Келли-Энн дома?

Плечи горят,

снимаю рюкзак.

– Келс? Не-а.

Сомневаюсь, что мы ее снова увидим.

Свалила, и вроде как – насовсем.

Мужчина поднимает с коврика рекламу,

просматривает,

выходит из квартиры,

опускает всю пачку в мусорный бак.

– Она в Абердине.

Работает продавцом. Задолжала мне за квартиру.

Он ковыряет в ухе, разглядывает свой палец,

как будто наковырял что-то интересное.

– А ты позвони ей. Может, ответит.

– Да, конечно.

Не стану же я говорить,

что Келли-Энн давно мне не отвечает.

Звонить? Да какой смысл —

если она в Абердине,

а я приехала в Корнуолл.

Между нами вся страна.

– Что, проблемы?

Мужчина смотрит на мой рюкзак.

– Я, наверное, пойду, – говорю ему.

– Тебе есть куда идти?

Смотрит будто бы даже с участием.

Кошка трется ему об ноги.

Не знаю.

Но не домой,

Уж точно не домой.

Моя щека

Легонько трогаю

щеку

кончиками

пальцев.

До сих пор горит.

Сарай

Сумерки. Грохочут фейерверки,

в воздухе пахнет порохом,

хотя до праздника Гая Фокса еще больше месяца.

Прямо передо мной

между двумя рядами палисадников

посыпанная гравием дорожка;

карта гугл показывает – нужно

повернуть направо, но

я срезаю путь, иду обратно в город,

вниз к морю.

В одном дворике

стоит теплица с покосившимися окнами.

В другом —

сложены в кучу игрушки.

В третьем —

стоят вперемешку складные столики и шезлонги.

А во дворе, что ближе к концу переулка, —

ветхий сарай.

Дверь приоткрыта,

стоит в тени заброшенного дома.

В доме свет не горит.

По окнам, как кружево, вьется плющ.

Я пролезла через дырку в ограде,

толкнула дверь в сарай,

проскользнула внутрь.

Какие-то ржавые банки с краской,

остатки цемента в разорванном мешке.

На крючках висят инструменты;

единственное окошко

завешено рваным кардиганом.

Можно подложить под голову куртку вместо подушки.

И лечь, уперевшись ногами в дверь.

Бывают пристанища и похуже.

Ничего

На всякий случай проверила телефон.

Звук, конечно, не выключала,

и сразу бы услышала «би-ип»,

но от Келли-Энн – ничего.

И от отца ничего.

Пытаюсь улечься.

Представляю себе – завтра будет солнечный день,

и молюсь: поскорей бы уснуть,

пока не наступила глубокая ночь

и я буду бояться —

не крыс, не мышей, —

а вдруг они ночью

куснут обожженную щеку,

для них это будет как мясо на гриле,

мягкое, так легко его грызть…

а – людей.

Вот кто может обидеть,

а девчонка уже нахлебалась.

Сижу на корточках,

одна,

в темноте.

Беру в руку ржавый гаечный ключ,

да – довольно тяжелый,

и что есть силы

замахиваюсь

на невидимую опасность.

Пусть только войдет кто-нибудь!

Ноет щека.

Бросаю гаечный ключ, закрываю глаза.

Телефон молчит.

Ночью

Шорох, шорох за дверью сарая.

Сапоги по гравию?

Снова сажусь, удивляясь, что все же заснула.

Дверь скрипит.

Я тихонечко вскрикнула…

Медленно, крадучись

в сарай

входит серая кошка

глаза ее светятся – две маленькие луны.

– Кис-кис-кис, – подзываю ее,

складываю кончики пальцев

и протягиваю ей пустую ладошку.

Кошка нюхает воздух,

поворачивается,

задирает хвост,

тянется, выставив попку,

сторонится меня.

Попкорн

Как-то папа мне предложил:

– Устроим «вечер кино»?

Сказал – сама выбирай, что смотреть,

вот только сейчас он быстренько

примет душ.

Ему нравился

«Мужской стриптиз»,

Он всегда хохотал над ним,

и я выбрала эту комедию,

раз она нам обоим нравится,

настроила телевизор, все подготовила.

Папа любит свежий

соленый попкорн,

и я решила сделать немного попкорна.

Положила в сковородку кукурузу,

она там —

хлоп,

хлоп!

Хлопала и пыхтела.

Но передержала…

Масло так раскалилось!

Кухню окутало дымом,

и сработала сигнализация,

загудела

на весь дом.

Папа с мокрыми волосами прибежал на кухню, крикнул:

– Господи, черт возьми!

И прежде чем я успела

сказать, что это —

попкорн,

сюрприз!

схватил меня за запястье

больно

выкрутил,

вытолкал в сад. Я упала, ушиблась.

И не пускал домой —

я часа два там сидела

на холоде.

Папа сказал:

– Хорошенько подумай

о своем поведении.

Помятое и побитое

Не могу заснуть.

Вытащила из рюкзака банан,

очистила:

весь

в коричневых пятнах.

Выбросила его.

Никогда не могла есть

помятые, побитые, подпорченные фрукты.

Мне казалось, они в синяках. Как и я.

Есть что прятать

Длинный рукав и колготки

закрывали мои синяки,

и пришлось подделать записку, типа, из дома:

«Эллисон сегодня пропустит урок физкультуры,

потому что…»

Физкультурник закатил глаза

(никакого сочувствия – подумаешь, месячные!)

и позволил мне посидеть в сторонке.

Одноклассники в футболках и шортах упражнялись на батуте:

просто прыжки,

и сальто,

так высоко —

под самую крышу спортзала,

вопили от удовольствия,

ощущая полет,

а я в это время думала:

нужно

держаться от папы подальше;

пускай синяки

заживут, хотя бы пожелтеют.

Завтрак на пляже

Волны набегают на песок,

малыши подставляют волне ладошки, потом тянут их в рот.

Папину карту уже заблокировали.

На последние деньги

покупаю пакетик чипсов.

Запиваю их газировкой,

и десерт – леденец на палочке, розовый.

Как будто мне восемь лет.

С неба сыплется мелкий дождь,

песок покрывается темными точками.

Негде спрятаться, только в сарае.

Ну, я и пошла туда.

Пустой дом

Широкие окна плотно закрыты,

но вблизи они вроде бы чистые,

а из сада

казалось —

не очень.

Стоя у задней двери, подношу к глазам

ладонь,

рассматриваю кухню:

коричневые шкафчики, металлическая

сушилка —

дом, похоже, построен давно, уж точно до моего рожденья.

На плите чайник.

Кипит,

свистит-зовет:

«Давай скорей, иди скорей!

Я устал свистеть. Выключайте!»

Из-за дверцы холодильника

появляется женщина:

тонкие черты лица.

Замечает меня,

испугалась.

Глядим друг на друга.

Обе застыли на месте.

Приглашение

Я вихрем метнулась

обратно

в сад, в сарай,

схватила рюкзак

и

прочь,

шагаю

прочь.

Конечно же, нужно уйти —

нельзя оставаться.

Но.

– Ириска?

Голос тих, так карандаш шуршит по бумаге.

Не могу пробраться сквозь изгородь,

пытаюсь протолкнуться,

пролезть,

а вдогонку

тот же голос – уже погромче,

с ирландским акцентом:

– Вернись, ради бога!

Ириска!

Женщина поднимает руку,

как школьник на уроке.

– Ириска? – повторяет еще раз,

наверное, хочет пригласить

зайти, угостить чем-нибудь.

В голосе слышно отчаяние.

О да, мне это знакомо —

когда умоляешь кого-то не уходить.

Ну вот.

Через край

На кухне пахнет горячими булочками.

На тумбе

пустая тарелка с крошками.

С удовольствием съела б домашнюю булочку, с маслом!

– Я не могу закрыть воду.

Женщина

сжала в кулак узловатые пальцы,

крутит рукой.

– Краны такие тугие.

Думаешь, просто? Для меня все равно что подкову согнуть.

С этим чертовым краном мне нужен помощник —

какой-нибудь красавец-силач;

приходил бы сюда каждый день,

уж мы бы с ним покрутили!

Она подмигивает, хихикает,

ведет меня через кухню

по коридору,

затем в туалет,

а там ванна

вот-вот переполнится,

выльется на пол.

Выдергиваю пробку, закрываю кран.

Вода бурлит и уходит.

Моргает лампочка.

– Хотела постирать тюль.

Но знаешь, я его, пожалуй, выкину.

Лучше выкину, чем стирать.

Кому он нужен?

Гора тюлевых занавесок, не очень-то белых,

высится в раковине.

– Мне пора.

Я отступаю на пару шагов,

гляжу на входную дверь.

Женщина склоняет голову набок.

– Может, останешься?

Я накрою стол на двоих.

Вдруг у тебя дома нечего кушать?

– Что? Да нет, у меня дела, – хочу отказаться,

но не двигаюсь с места,

тело думает за меня:

денег нет, идти некуда…

Уйду – придется бродить под дождем.

Женщина улыбается,

мелкие желтые зубы, широкий рот.

Изучает мое лицо.

– Больно?

Я касаюсь обожженной щеки.

– Да, – говорю. – Немного.

Не очень-то похоже, что ей жалко меня, но она предлагает:

– У меня есть чем смазать. Сейчас найду…

Ковыляет обратно на кухню,

роется в шкафчике

и протягивает мне крем от солнца, 30-кратной защиты.

– То, что нужно?

Я читаю этикетку, улыбаюсь.

– Хм. Не совсем по погоде, пожалуй?

Она вдруг злится,

будто я ее обвиняю.

Желудок сжался от голода.

– А можно мне булочку?

– О, конечно,

ты, похоже, заходишь, когда голодна.

Она выдвигает стул.

– Садись.

Иди сюда, садись.

Горячая булочка

Хрустящая корочка, сочный изюм,

свежее масло.

В жизни не ела

такой вкуснотищи.

Марла

– Как вас зовут?

Она грозит мне пальцем,

немного мрачнеет,

обдумывает вопрос.

– Марла.

Да.

Я – Марла.

Сейчас…

Коннор тебе ответил

насчет субботы? Хоккей на траве?

Мы едем или нет?

Вечно он нам голову морочит, терпеть не могу эту его манеру.

Каждую долбаную неделю одно и то же.

На это он мастер. Согласна?

Пауза. Марла глядит в окно.

– Погода меняется, правда?

Вчера было вроде как лето.

Я собиралась мяту посадить.

Ты не чувствуешь – пахнет какой-то

гарью,

или это мне кажется?

Град, как стеклянные бусинки,

стучит по окнам.

Марла протягивает мне бесцветную помаду (пахнет вишней)

и указывает на мою щеку.

– Попробуй вот этим.

– Можно мне еще булочку?

Я – Ириска

Я сказала Марле свое настоящее имя,

дважды:

– Эллисон. Эллисон.

И она его несколько раз повторила,

глядя в окно,

и снова: «Ириска».

Ладно, пусть называет как хочет,

не стану ее поправлять,

да и

мне понравилось – буду Ириска:

сладкая, твердая.

Забавное имя —

можно жевать,

а можно сломать зубы.

Бекон

В ванной разглядываю в зеркале

разбитую, обожженную щеку.

Я думала, краснота уже спала,

и стало не так заметно,

но нет, не лучше.

Болит.

Похоже не на ожог,

а скорей на клеймо,

по цвету и форме – будто к щеке

прилип ломтик бекона.

Сзади подходит Марла,

глядит на меня,

хмурит едва заметные брови.

– Ужасно. Давай помогу.

– Не надо. – Я отстраняюсь,

не знаю, что делать, ведь она проявляет

заботу.

Отворачиваюсь, чтобы не было видно в

зеркале,

как морщусь от боли.

Она мне чужая, с чего ей меня жалеть?

Да, очень болит, но это не главное.

Почему я была такой дурой.

На что-то надеялась.

Что-то пыталась исправить.

– Заживет.

Голос Марлы дрожит от возмущения.

– Это жестоко. Разве так можно?

На руке у нее кольцо с ярко-синим

сапфиром.

В ушах жемчужные серьги.

И то, и другое, наверное, недешево стоит.

Ну что ей ответить?

Закрываю глаза на секунду.

– Пожалуй, пойду.

Выхожу в коридор.

На стойке перил висит

расстегнутая

кожаная

сумочка.

Марла качает головой. Похоже, ей грустно.

– Останься… Одной мне будет ужасно скучно.

А мы с тобой в покер сыграем. Ах, Ирисочка, не уходи.

– Ладно. Пойду, когда прекратится дождь.

В пепельнице —

кучка мелочи.

Прогноз погоды

на несколько дней —

дожди.

Чай с печеньем

Смотрим ток-шоу, новости,

пьем чай с печеньем.

В десять часов у Марлы пищит телефон – сигналит будильник.

– Ах да!

Она выключает телевизор.

– Когда я сдавала экзамены,

тоже ставила себе будильник,

чтобы кто-то напомнил мне – пора спать! —

моя самая длинная фраза за весь вечер.

– О, мне напоминают обо всем,

я забываю то одно, то другое, – отвечает Марла

и указывает на телефон.

– Это Пегги установила.

Ну, спокойной ночи.

Ты ведь тоже пойдешь спать?

Я просто с ног валюсь.

– Да, уже поздно.

Она кивает, выходит из комнаты,

по пути выключает свет.

Почему-то на цыпочках

я поднимаюсь по лестнице

следом за Марлой,

прислушиваюсь – что она делает там,

в своей комнате.

Толкаю соседнюю дверь,

там еще одна спальня —

пустая кровать,

зеленые стены.

Здесь явно больше

никто не живет.

Так что можно поспать эту ночь.

Никому же вреда не будет?

Бегу по лестнице вниз.

Может быть, все же вернуться в сарай?

Но вместо того, чтоб уйти,

запираю двери

и возвращаюсь

в эту

зеленую спальню.

Победа

Каждый час, что я не звоню отцу, —

это победа.

Как если бы я сказала:

«Ты мне не нужен.

Не хочу быть с тобой».

Хотя

чем больше проходит времени,

тем мне интересней:

то, что он мне не пишет —

означает ли

то же самое?

Сигнализация

Просыпаюсь от рева сигнализации,

бегу сломя голову вниз,

в одной футболке и трусиках.

Ээ-уууууу,

ээ-уууууу.

На кухне дымище – похоже, сгорели тосты.

Марла в ночной рубашке, забравшись на табурет,

что есть силы машет кухонным полотенцем

возле пожарного датчика на потолке.

Хватаю газету

и тоже разгоняю дым.

Вой наконец прекратился.

Я протягиваю Марле руку, помогаю ей

сойти с табурета.

– Кто ты, черт подери? – вопрошает она.

– Почему ты без юбки?

Нужно что-то придумать.

– Я пришла вчера вечером.

Уже ухожу, не волнуйтесь.

Извините.

Она смотрит мне на ноги:

фиолетовый лак

на кончиках ногтей уже стерся.

Наверное, от тесной обуви.

– Это ты спалила тосты? Уж точно не я.

Марла глядит на меня с подозрением.

– Я тосты вообще не люблю. Мне нравятся роллы с маслом.

Дверца холодильника открыта.

На одной из полок

несколько книг

в мягкой обложке:

Джейн Остин,

Эмили Бронте,

Джилли Купер.

– Я бы слона сейчас съела, – вдруг произносит Марла.

– Ты купила сосиски?

Убить готова за тарелку пюре.

Шесть пятнадцать утра.

Я не выспалась, режет глаза

и урчит в животе.

Нужно поесть, прежде чем я выберусь отсюда,

нельзя оставаться —

она явно не в своем уме!

– Давайте сделаю бутерброды с колбасой, – говорю я.

– А вы пока посмотрите – что там по телевизору?

Она протягивает руку к металлической хлебнице.

– Помогу тебе, намажу маслом.

Кусает ноготь,

осматривает кухню.

– А ты вообще кто такая?

Мэри и Донел знают, что ты здесь?

Пегги сегодня приедет?

– Я из Совета, – говорю ей,

беру ее под руку и

отвожу в гостиную.

– Из Совета? Не говори ерунды.

Тогда ты была бы одета.

Думаешь, я сумасшедшая?

Что-то с Пегги?

Вот так она мне отвечает.

А сама зевает, тоже не выспалась.

Я возвращаюсь на кухню готовить бутерброды.

Она идет следом и стоит – наблюдает за мной.

Как я готовлю завтрак

в нижнем белье.

– Твое лицо? Кто это сделал? —

спрашивает Марла.

– Никто мне ничего не сделал, —

отвечаю ей.

Помощь по дому

Натянула джинсы, застегиваю молнию,

и тут раздается чей-то голос.

– Марла! Это Пегги!

Хлопает входная дверь.

– Не могу надеть эти чертовы колготки, – кричит Марла

из спальни рядом с моей.

– Наверное, ноги распухли. И задница!

Слышу, как Пегги поднимается по лестнице.

Закрываю дверь в свою комнату

и прислушиваюсь.

– Главное, чтобы язык не распух, а то ничего не сможете мне рассказать.

Вы еще не оделись? Я же написала, напомнила.

Пегги смеется и начинает насвистывать —

как ножом по стеклу.

– Они прислали еще помощницу, – говорит Марла.

– Молоденькая.

Хорошенькая.

Чуть не спалила весь дом.

Пауза.

– Что, у меня конкуренты? – смеется Пегги.

– Она лучше справляется?

Как она попала сюда, залезла в окно?

Марла не отвечает.

Да Пегги и не нужен ответ —

она просто болтает.

И, конечно, не верит ни единому слову Марлы.

Видит, что та беспокоится, но —

мало ли что ей почудится, не принимать же всерьез.

– Наверное, у нее есть ключ, вот и вошла, – отвечает Марла.

– А может быть, ночевала здесь.

Она была в трусиках.

Из соседней комнаты доносится шум.

Наверное, уборка – Пегги наводит порядок.

– Что ж, посмотрю, обязательно.

Надо убедиться, что она ушла. —

Конечно же, Пегги не верит.

– Извините, что опоздала.

От самого Страттона всю дорогу

передо мной ехал трактор, ни разу не остановился.

Такая досада!

Я мечусь по комнате,

кидаю вещи в рюкзак,

затем осторожно

залезаю под кровать,

прижимаюсь к куче

пыльных шляпных коробок.

Дверь наконец открывается.

Прямо у меня перед глазами – огромные белые кроссовки,

зашнурованы до самого верха.

– Марла, в свободной комнате никого! – кричит Пегги.

Какое-то время стоит,

затем наклоняется

(волосы падают ей на лицо)

и подбирает носок – я забыла его

на ковре.

– Здесь, наверное, нужно прибраться.

И вышла

за дверь, кричит:

– У вас конфетки еще не закончились?

– Конфетки?

– Конфетки-таблетки, мэм. Ваши лекарства.

Сейчас проверю. Спускайтесь,

когда будете готовы.

В кармане вибрирует телефон.

Сообщение

Келли-Энн. Наконец-то!

«Ответь ради бога – где ты???»

В ответ я пишу одно слово:

«Бьюд».

Пока-пока!

– До завтра! – Пегги прощается.

Я выглядываю в окно:

Пегги выходит. Высокая, полная женщина.

Закрывает калитку, садится

в малюсенькую машину – как она там помещается?

Боковое зеркало обмотано скотчем.

Я на цыпочках спускаюсь по лестнице,

с рюкзаком.

В коридоре сумочка Марлы

так и висит на перилах.

Беру из нее кошелек,

вынимаю аккуратно сложенную

десятку,

кладу кошелек обратно.

А потом выбегаю

через заднюю дверь,

иду в сторону моря.

Птичьи мозги

На пляже почти никого; по песку ходят чайки.

Какой-то парень их передразнивает – шагает враскачку,

пронзительно вскрикивает.

У парня металлоискатель, собирает кусочки меди;

они стоят гроши. Даже на чипсы не хватит.

Женщина в наушниках читает;

рядом двое ее малышей-близнецов

колотят друг друга лопатками, измазанными в песке.

У самой воды, постелив полотенце, расположилась парочка.

Целуются взасос, обмениваются микробами.

Я засовываю носки в обувь,

оставляю вещи,

иду к воде.

Прохладные волны

лижут босые ступни.

Хочется окунуться,

ощутить всем телом эту прохладу,

но на мне джинсы и джемпер —

не нырнешь. А собака рядом ныряет, лает,

пытается укусить волну.

Потом начинается дождь

с ветром.

Крупный песок царапает ноги.

Возвращаюсь туда, где оставила вещи.

Но.

Рюкзак исчез.

Вместе со всем, что в нем было:

запасная одежда,

телефон,

шоколадный батончик (стащила у Марлы).

Черт!

Вот сволочи!

Офигеть…

Черт! Черт! Черт!

Мечусь по пустому

пляжу,

подбегаю к парню с металлоискателем.

Он останавливается,

раскрывает ладонь показать находку:

погнутая золотая сережка. Улыбается мне, говорит:

– Главное – это удача.

Просто нужно знать, когда твой день.

Помада

Как-то отец обнаружил у меня в школьной сумке помаду.

Потребовал объяснений:

– Что это?

Ну, помада. Вслух я, конечно, ничего не сказала.

А за неделю до этого поймал меня за чтением

«Космополитен» Келли-Энн. Разорвал его пополам, спросил:

– Ты с кем-то встречаешься? —

Обвиняющим тоном.

– Нет, папа.

– Тогда зачем красишься?

– Просто так.

А я и не красилась.

Раз или два подмазала губы,

Ну, ничего особенного,

и просто стерла через пару минут.

Он глубоко вздохнул.

– Ладно, Эллисон, в этот раз – без последствий, но

не заставляй меня терять терпение. Договорились?

Я вытерла рот рукавом,

хоть и была уверена —

у меня чистые губы.

– Хорошо, папа.

Продавщица сладостей

Магазины закрываются,

продавцы опускают металлические решетки,

чтоб не разбили окна,

не украли товар.

Женщина запирает кондитерскую – оставила на витрине

только ряды разноцветной помадки,

соблазнять прохожих.

Приветливое лицо, пышная прическа – как глазурь на кексе.

Улыбается мне,

подходит поближе.

От нее пахнет сладостями.

– У тебя все в порядке, милая?

Глядит на хмурое небо,

потом на мое лицо

и быстро отводит взгляд.

Я и забыла про щеку.

– Здесь в городе есть какой-нибудь хостел?

– Ты имеешь в виду – для туристов, или?..

На вид непонятно, сколько мне лет —

то есть нужно ли за меня волноваться.

– Я путешествую, – говорю ей.

Улыбка становится шире, женщина явно расслабилась.

К этому я привыкла —

соврешь, и

люди вздыхают с облегчением:

не нужно беспокоиться, что-то делать.

Учителя у нас в школе все такие.

Спрашивали, не отрывая глаз

от наших тетрадей:

«Дома все в порядке, Эллисон?»

Я охотно кивала. Снимала

с их плеч тяжкую ношу – заботиться.

Женщина из кондитерской советует:

– На Саммерлиз-Кресент есть неплохой отель, с завтраком.

В это время года можно снять неплохой номер.

Довольно дешево.

О да, я найду где остановиться.

Привлекать внимание

Нельзя привлекать внимание.

Я должна выглядеть так, будто есть какая-то цель:

нужно куда-то идти.

А мне никуда не нужно,

и это заметно.

– Эй, красавица, улыбнись!

Мужчина в машине сбавляет скорость,

едет рядом со мной.

– Хочешь прокатиться? Залезай.

Я ускоряю шаг. Дорога вверх по холму.

– А куда ты идешь?

Тебя кто-то ждет?

Садись! Милая, я не кусаюсь.

Останавливается на красный свет,

и я спешу

скрыться из виду,

вниз по переулку —

бегу, бегу, бегу.

Переулок кончается,

и передо мной дорожка, ведущая к дому Марлы.

Меня обгоняет мужчина с собакой.

Сзади громко сигналит автомобиль.

Стук, скрип

Ветер треплет окошко в сарае – стук, скрип.

Дождь барабанит по крыше.

Сижу в темноте,

сжавшись в комок,

пытаюсь согреться.

Да уж, надо признать,

когда уходила —

такого

не представляла себе.

А

без телефона

Келли-Энн никогда не найдет меня.

День рождения

Келли-Энн разбудила меня рано:

– Вставай, лентяйка, у тебя день рождения!

Приготовила французские тосты

с ягодами и взбитыми сливками.

После завтрака вручает мне пакет —

лук и стрелы, я столько об этом мечтала!

Конечно, не настоящие – стрелы не острые,

на конце присоски.

Келли-Энн купила и мел, которым рисуют на окнах,

начертила разноцветную мишень.

Мы весь день стреляли в это окно —

все точнее.

Наверное, нам хотелось уметь защищаться,

сражаться.

Келли-Энн всегда была на моей стороне.

Будто не слышит

Марла осматривает куст лаванды

в горшке на веранде.

Пегги возится на кухне.

Наблюдаю за ними из окна в сарае.

Марла что-то бормочет.

Пегги кричит ей:

– Что? Что вы говорите?

– Когда приедет Мэри? – громко повторяет Марла,

громче, чем нужно.

– Нужно что-нибудь еще приготовить,

хоть бутерброды.

В прошлый раз, когда она приезжала,

была похожа на этих… скейтбордистов.

Худющая. Так и хотелось ее накормить.

Я улыбаюсь, не совсем понимая,

о чем она говорит.

Ну, а Пегги, похоже, и не пытается вникнуть.

Марла срывает лаванду.

Растирает между пальцами,

нюхает.

Смотрит в сторону сарая.

Стою не шелохнусь.

Пегги выходит во двор. Произносит:

– Так, вам надо выпить таблетку.

Уводит Марлу от горшка с лавандой;

будто не слышит,

что говорит ей Марла.

Вместе с ними в дом влетает оса.

Компаньонка

Марла, конечно, может рассказать обо мне,

но Пегги же не слушает.

И вообще,

не защитит

ее от любого

вторжения —

непрошеного гостя,

взломщика,

вора.

Буду призраком.

Буду – Ириской,

или Тарой,

или Кларой,

или Клэр,

кем угодно – как хочет старушка.

Это, конечно, не значит, что Эллисон позволяется

все.

Буду тихой, как мышка,

почти невидимкой.

Вовсе не смертный грех —

называть себя другим именем.

Пожалуй, останусь.

Никто не поверит Марле,

даже если она меня заподозрит.

Ей в ответ ухмыльнутся, пообещают:

хорошо, мы осмотрим дом.

Подумают – сумасшедшая.

Останусь, буду брать все что нужно.

И никто мне

не помешает.

Он забыл

– Не смей спускаться вниз, пока не разрешу.

Слышишь меня?

Папа в бешенстве, лицо налилось кровью, на шее

вздулись вены.

– Да, папочка.

Я убежала,

пока он до меня не добрался.

Не обедала.

Не ужинала.

Утром он ушел на работу,

я выглянула за дверь

и снова спряталась в комнате.

К вечеру

ужасно болел живот.

– Элли? – крикнул отец мне наверх.

– Ты уже вернулась из школы?

Приоткрыла дверь. Отвечаю:

– Я не выходила из спальни.

Ты же запретил.

Он крутит пальцем у виска:

– Ведешь себя как идиотка.

Сама-то хоть понимаешь?

Возвращаюсь

Открываю

заднюю дверь.

Марла ковыряет отверткой

радиоприемник

и хмурится.

– Не могу заставить эту чертову штуку работать.

Столько кнопок! Зачем?

Может, нужны батарейки?

Не знаю, где они.

Поднимает глаза.

– Ты не Пегги.

Может, сказать ей правду?

Я лишь на долю секунды

засомневалась.

– Я Ириска.

Широко улыбаюсь, наверное – фальшиво. Ну, как могу.

Не то чтобы я не умела

притворяться:

конечно, я знаю, как выглядит счастье

со стороны.

Марла наклоняет голову.

– Тогда не стой столбом.

Разберись с этой штуковиной.

Фрукты

В вазе с фруктами два лимона,

сморщенное яблоко.

Рядом лежит

блестящая монета

в один фунт

и двадцатипенсовик.

Деньги кладу в карман,

ставлю чайник.

Покупатель всегда прав

Папа любил кого-нибудь

«переиграть».

Мне понадобились новые джинсы,

и мы с ним поехали в «Ривер-Айленд».

Он сначала прошел в мужской отдел,

снял с вешалки клетчатую рубашку,

оторвал у нее верхнюю пуговицу

и направился к кассе.

Я стояла рядом, не слушала их разговор с кассиром.

Мне ужасно хотелось взять

конфетку из вазочки на прилавке.

– Чека нет,

но ведь рубашка с дефектом,

это же факт?

Вы можете убедиться.

Смотрите.

Видите?

Вот!

Девушка робко предложила ему обменять рубашку.

– Нет, я хочу вернуть деньги.

Она еще раз предложила – возьмите другую.

– Нет, меня не устраивает обмен.

Девушка за кассой была чуть постарше меня —

волосы заплетены в длинные косы,

глаза подведены зеленым;

и я знала, каково это —

спорить с ним.

– Может быть, купите что-то в другом отделе,

я выдам вам чек на возврат, – пробормотала она.

– Наш менеджер уже целый час на обеде.

Папа побарабанил пальцами по прилавку

и согласился.

Потом, когда мы вышли из отдела,

сунул мне в руку

этот чек на возврат.

– Купи себе джинсы, – сказал он.

– Я буду в машине. Давай, в темпе.

Самый добрый папин поступок

за всю мою жизнь.

Лунный тигр

На книжных полках у Марлы много

всего,

в основном в мягкой обложке —

классика, поэзия, романы, детективы.

Потрепанные переплеты,

пожелтевшие страницы.

Свернувшись клубочком в кресле под

торшером,

листаю книгу: «Лунный тигр».

Шепчу про себя,

будто читаю молитву.

Марла сидит с отрешенным видом,

глядит в пустоту.

Что-то притихла —

наверное, устала.

Понятия не имею, где бродят ее мысли,

и от этого мне неуютно – ерзаю в кресле,

все время меняю позу.

Но вот у нее запищал телефон,

и Марла очнулась —

вернулась в реальность.

– Спать пора.

У двери она поворачивается.

– Ты домой?

– Да. Сейчас, дочитаю.

Поднимаю книгу над головой.

Марла бесстрастно кивает.

Поднимается наверх.

Я слышу, как она спускает воду

в туалете,

заходит в спальню, закрывает дверь.

А я остаюсь в полутемной комнате

с «Лунным тигром»,

но сон обнимает меня за плечи,

и дочитать до конца

не удается.

Что-то гудит и потрескивает

в электрическом щитке, под лестницей.

Но Марла не возвращается.

Наверное, спит.

Я одна у нее в гостиной.

Листаю ее книги,

притворяюсь Ириской. Да кто она, эта

Ириска?

Марла завтра увидит, что я никуда

не ушла.

Но это завтра, а пока что мне

есть где спать,

надежно

заперты двери.

И некуда идти.

Что ж, я остаюсь.

Слишком

Я не знала, что папа торопится,

пока не заметила – он стоит

в моей комнате,

наблюдает, как я кручусь перед зеркалом.

– Давно уже жду.

Келли-Энн в новом платье

заглянула к нам.

– На улице холодно?

Может, надеть пальто?

Папа ей не ответил.

– Я уже все, готова, – говорю.

Провожу еще раз расческой

по волосам

и делаю «конский хвост» на макушке.

Келли-Энн подошла к отцу и снова спросила:

– Так вы берете пальто?

Папа выбежал из комнаты. Молча.

Келли-Энн поджала губы – мог бы и ответить.

Он быстро вернулся —

с ножницами.

Я не успела понять, что он хочет сделать.

Ухватил

мои волосы

и начал срезать,

ножницами,

одной рукой резал,

а другой

держал меня за волосы.

Келли-Энн ахнула.

– Маркус!

– Это уж слишком, – пробормотал он.

Я кивнула.

Только не поняла, что ему было – слишком:

слишком долго заставила ждать?

или слишком длинные волосы?

Да, теперь они стали короче.

Уборщица

Выхожу из ванной,

И Марла снова пугается:

– Кто ты?

Закрывает лицо руками,

может, думает, я исчезну?

Иду в коридор, чтобы меня было

видно,

руки ладонями вверх,

собираюсь сказать ей,

что я – Ириска.

Марла пятится.

– Кто ты?

Смотрю на нее.

Кто я?

Кто же? Ну кто?

Думай, Эллисон, думай.

– Я у вас прибиралась.

Сажусь на ступеньку,

надеваю кроссовки.

На полу под столиком – паутина.

Марла хватает зонт,

тычет им в мою сторону.

– Мне не нужна уборщица.

Больше не приходи!

Сама сумею навести порядок.

– Хорошо.

Она поднимает зонтик над головой,

задевает за вешалку,

и неожиданно

он раскрывается.

Я подхожу к ней.

– Заплатите, и я ухожу.

Протягиваю ладонь.

Марла фыркает от злости. Наверное, думает: «Вот нахалка!»

– Я что, калека?

Нет, черт побери!

Вполне могу сама подмести.

А кое-кому и метлой по спине

достанется,

если вздумает морочить мне

голову.

Не сомневайся.

Разве ты занималась уборкой?

– Вы должны мне двенадцать

фунтов.

Не знаю, зачем я все это затеяла…

Нет чтобы просто уйти,

а потом вернуться.

Она закусила губу.

– Ваша сумочка в гостиной, —

говорю ей холодно

и насмешливо.

«Уходи, – говорю я себе. —

Зачем тебе с ней препираться?»

– Деньги? И не надейся.

Марла серьезна.

Прохожу мимо нее

в гостиную,

беру ее сумку

возвращаюсь, вручаю Марле.

– Двенадцать фунтов.

У меня самой трясутся колени.

Она уже смотрит растерянно,

может быть, даже боится.

– Ты давно уже здесь?

– Два часа убирала. Шесть фунтов

за час.

Марла глядит в потолок,

швыряет в угол раскрытый зонтик.

– Не смей приходить сюда.

Чтобы я больше тебя здесь не видела!

Слышишь?

Еще раз заявишься – вызову полицию.

Да, полицию!

На столике дисковый телефон.

Черный, в пыли.

Я пожимаю плечами.

Она протягивает мне десятку и две монеты.

– До свиданья, – прощаюсь.

Дождь

Плащ бы сейчас пригодился.

Мелкая морось быстро переходит в дождь.

Что называется – как из ведра.

Хляби небесные.

С моря дует холодный ветер.

Щека болит.

Я влезаю между двумя

покосившимися пляжными домиками,

чтоб не промокнуть,

и поднимаю глаза,

только когда передо мной появляются

чьи-то ноги в резиновых сапогах.

Девушка в дождевике глядит на меня недовольно; рядом с ней лабрадор.

Шкура как бархат. Виляет хвостом,

отряхивается.

С капюшона девушки капает вода.

– Ты поранилась?

Что у тебя с лицом?

– Ничего. Просто попала под дождь.

Пляжный домик № 13

Из пляжного домика не видно города —

окна выходят на море.

Атлантический океан

до самой Америки – плыви,

если хватит духу.

Деревянные стены пахнут мятой и плесенью.

– Я бы хотела здесь жить, – говорю задумчиво девушке,

а она вытирает собаку кухонным полотенцем.

Девушка смеется,

рассказывает про своего брата:

он как-то приехал сюда

на неделю,

еще когда учился в школе.

Чуть с ума не сошел – ему до смерти надоели барабаны!

– Кто играет на барабанах?

– Я, – небрежно отвечает она,

как будто это самое обычное занятие.

Ее зовут Люси;

она говорит так уверенно, словно

все в мире должны обожать ее барабаны.

Опускаю глаза.

Делаю вид, что разглядываю

половицы, лапы собаки,

коврик с рисунком медузы.

Она указывает на крышу – капли уже не стучат.

– Дождь перестал.

Наверное, хочет сказать мне:

«Можешь идти».

И я ухожу.

Друзья

Папе не нравилось, когда я проводила время с друзьями.

Он говорил:

– Ты думаешь, деньги даются легко? Нет!

Бездельничать может каждый.

Я же плачу за то, что ты учишься плавать,

так заслужи.

Для начала вымой посуду.

Он говорил:

– Сдашь экзамены —

устраивайся работать по выходным.

Я хороший отец. Ведь я же тебя кормлю?

Он говорил:

– Погулять? Нет, уже поздно.

Знаю я эти ваши прогулки!

Вроде бы можно было пригласить друзей в дом,

и в то же время

нельзя.

Софи и Джеки не держали бы язык за зубами,

если бы что-то показалось им странным.

Джеки вообще паникерша, а Софи – болтушка.

Мне не хотелось, чтоб они знали, какой он на самом деле —

грубый, вечно сердитый,

и как обращается с Келли-Энн.

– Что же ты не пришла к Мартину? – недоумевала Джеки.

– Ты ему точно нравишься, он все время тебя приглашает.

Его брат купил себе новый мотоцикл.

Сказал – даст покататься.

Только нужна подходящая обувь.

Там выхлопная труба… Ноги печет.

– Элли, кажется, задирает нос, – сказала Софи.

– А может быть, у тебя уже кто-то есть?

Кто? Случайно, не папа Джеки?

– Заткнись, – сказала ей Джеки.

Толкнула Софи,

и они засмеялись.

Папа Джеки встречался

с двадцатилетней.

Мы так шутили – будто она еще школьница,

а он педофил.

Джеки не обижалась.

– Я хотела пойти, – говорю им.

– Отец не пустил.

– Так приходи в субботу, – сказала Джеки.

– Сходим в кино.

Пройдем без билета.

Вряд ли там что-то хорошее, нечего зря тратить деньги.

Джеки продержалась дольше, чем Софи.

С Джеки

всегда

было проще.

– Не могу.

Я не знала, как объяснить,

почему не могу проводить с ними время?

Боялась, что папа скажет:

«Бездельница».

Или еще что похуже.

Скажет или сделает.

Она ждала меня?

Марла сидит за столом на кухне,

разгадывает кроссворд,

пишет, зачеркивает.

Стучу по косяку, чтобы она не испугалась.

– Я вернулась, – говорю

как можно небрежнее,

в надежде – она помнит Ириску,

а не уборщицу-самозванку.

Мне нужно остаться на ночь.

– О. – Она совершенно спокойна. Бормочет:

– Шесть по горизонтали.

Место жительства: три буквы.

Я тереблю рукав, натягиваю на ладошку.

Шепотом подсказываю ей:

– Дом…

Марла считает клеточки.

– А, ты дома.

Дом. Точно. Подходит!

Кроссворды

Папа всегда говорил загадками.

Намеки, подсказки,

пересечение слов

в

е

г о р и з о н т а л ь н о,

т

и

к

а

л

ь

н

о,

зачем все так усложнять?

Я умею разгадывать кроссворды.

Но никогда не могла понять своего отца.

Устал

Папа всегда разговаривал громко,

у него такой голос.

Ну, покричал, вот и все,

а потом тишина.

Но меня просто трясет от этого крика.

– Эллисон! Эллисон?

Сколько раз повторять —

не бросай обувь где попало!

Да, мои школьные туфли рядом с диваном.

Я сбросила их и уселась читать.

Кроссовки в ванной:

забыла убрать, после душа.

(Келли-Энн еще не жила у нас;

она-то потом меня научила держаться от папы подальше).

Мне тогда было лет семь;

иногда просыпалась в мокрой постели.

– Эллисон! Обувь должна быть на месте!

Эллисон? Где ты?

Уж точно не уборкой занимаешься.

Он тяжело поднимался

по лестнице.

– Неужели это так трудно?

Разве я многого требую?

– Чистый дом – это не так уж много.

Я же прав?

Так?

Мне казалось, стены дрожали от этого крика.

Вот-вот потолок упадет.

Я вышла из комнаты.

– Папа, прости.

Сейчас уберу.

И разрыдалась,

зашмыгала, из носу потекло.

Даже в горле забулькало.

И он

смягчился.

Наклонил голову и внимательно посмотрел на меня.

– Господи, Эл, я ужасно устал.

Все из-за этого.

Не реви. Мне, наверное, нужно отдохнуть.

Все в порядке?

Если папа бы просто обнял меня тогда —

я бы поняла, что он вовсе не хотел кричать,

что он меня любит.

Не обнял.

Вошел в свою спальню,

сбросил на пол ботинки, одежду,

упал на кровать и заснул.

Вот в чем дело.

Это правда!

Он действительно очень устал.

Во время рекламной паузы

Марла на пару минут задремала.

Вдруг вскидывает голову.

– Где Мэри?

Вцепилась в кресло.

– Я не знаю, где Мэри.

Поднимаю обе руки – не знаю!

– Я кушать хочу.

И тычет в меня пальцем, будто бы я

морю ее голодом.

– Ладно, я что-нибудь приготовлю.

Что вы хотите?

– Хочу, чтобы Мэри пришла. А ты кто такая?

Пусть придет Мэри!

– Я же Ириска.

Марла улыбается, искоса смотрит на меня,

уже забыла, что хочет кушать.

Разрумянилась, даже как-то помолодела;

откуда энергия?

– Ириска! О, нам же надо практиковаться!

– В чем? – спрашиваю ее.

– Смеешься?

Ну-ка давай! Иначе точно поколочу.

Марла танцует

И Марла

пошла танцевать:

да так задорно,

в бешеном темпе,

я даже испугалась —

вдруг налетит на что-нибудь

и ударится, ведь рядом камин.

– Ну-ка, Ириска, не отставай!

Роджер сказал, нам с тобой надо быть в форме.

Мойра ведь хочет, чтобы он вместо нас взял ее вместе с Фрэнсис.

Ах они сучки!

Ириска, танцуем!

Вытаскивает меня на середину комнаты,

и опять – крутит бедрами,

кружится, смеется!

Музыка гремит на весь дом,

только заканчивается

пластинка,

Марла ставит ее

заново.

Танец

Правую ногу вперед,

и сразу – назад,

быстро, быстро, быстро,

медленно, медленно;

руку вверх – поприветствуй зрителей!

И снова правой ногой:

вперед,

назад,

вперед-назад.

Улыбочка!

Еще раз, теперь быстрее:

левой ногой,

быстро, быстро, быстро,

медленно, медленно,

левую ногу

назад —

присела,

вперед —

присела,

три прохода, прыжок.

Танцы со звездами

Папа по выходным работает, подвозит клиентов:

народ выпивает в пабе, потом едет в клуб.

Если кого-то вырвет в машине – двойная оплата.

То есть вечером в эти дни

он не смотрит телевизор в гостиной.

Мы с Келли-Энн заказали пиццу,

включили «Танцы со звездами».

Любовались красивыми парами – шла прямая трансляция,

и звонили на шоу,

голосовали за лучших.

Потом решили – попробуем танго:

прижались друг к другу,

раскинули руки,

шагали из одного конца комнаты

в другой

и обратно. Было очень смешно!

В тот вечер папа закончил рано.

Вошел в гостиную. И, похоже, давно наблюдал за нами.

Мы заметили

его

у буфета,

он снимал на свой телефон,

как мы танцуем.

– О, продолжайте.

Но мы перестали.

Отошли друг от друга.

Почему-то вдруг стало стыдно,

что мы так веселимся.

– Мы просто дурачились, – сказала Келли-Энн.

Папа потер переносицу.

– Кто-то работает, кто-то дурачится.

Я выключила телевизор, пошла на кухню

подать папе ужин.

Он вошел следом за мной.

– Там одного парня вырвало у меня в машине.

Убери.

Я кивнула, взяла резиновые перчатки.

Больше мы с Келли-Энн не танцевали.

Поиски

Когда Марла ложится спать, я начинаю поиски.

Хочу понять, кто такая Ириска, обнаружить хотя бы след.

Роюсь в шкафах и комодах.

Целая куча газетных вырезок, черно-белых фотографий

в коробках из-под обуви.

Вытряхиваю себе на колени, рассматриваю.

В полутьме

перебираю осколки прошлого,

чтобы представить себе Ириску,

стать похожей на нее.

На фотографиях – Марла.

То в шляпке, то в модном наряде,

то с высокой прической, как взбитые сливки на торте.

Стройные длинные ноги,

озорные глаза —

вот-вот засмеется!

Но сумела сдержать улыбку, когда

щелкнула

камера.

На одной из фотографий

задерживаю взгляд.

Похоже, я искала именно это:

Марла под руку с девушкой,

обе в мини-юбках,

с распущенными волосами до бедер.

Рядом с Марлой,

должно быть, Ириска,

то есть

я.

Ириска

На щеке у нее пятно. Шрам или след от ожога?

Ириска глядит прямо в камеру,

пристально —

будто бы

умоляя

неизвестно кого,

кого-нибудь!

Кто держит в руках фотографию… хотя бы меня:

«Взгляните!»

Шрамы

Что у нее на щеке, и давно ли —

с рождения?

Родимое пятно, которое

она научилась не замечать,

глядя в зеркало?

Или, как и меня,

кто-то поранил Ириску,

изуродовал

ей лицо?

Когда она смотрела в зеркало,

что видела – шрам?

Просто себя?

Или того, кто причинил ей боль?

Убирайся вон!

– ВОН! – раздается вопль Марлы.

Я мыла посуду.

Вытираю мокрые руки о джинсы.

– О господи, Марла, что случилось?

В доме тихо,

слышно только,

как вентилятор

шумит над плитой.

Она тычет куда-то пальцем. Исходит слюной

как бешеная собака.

– Убирайся вон!

В первый раз

я ее испугалась.

Черт, не знаешь, чего ожидать.

– Да я уже ухожу.

– Убирайся!

– Ухожу.

– ВОН ОТСЮДА!

Осторожно прохожу мимо Марлы,

задеваю за стул,

стул опрокидывается.

– Развлекайтесь тут без меня, – бормочу себе под нос.

– Что ты сказала? – Она просто шипит.

– К вам не так уж часто заходят,

правда?

Говорю это громче, чем собиралась.

С папой я так никогда бы не спорила,

но на Марлу кричи не кричи —

никакого толка.

– Кто ты? – Марла искренне не понимает.

Думает: кто-то забрался к ней в дом,

кто-то чужой.

– Понятия не имею.

– Убирайся! – кричит она. – Вон!

Еще одно имя

Стою в закусочной,

покупаю жареную треску.

Врывается стайка девушек,

смеются, толкаются.

Одна говорит:

– Не может быть, чтобы он так ответил!

– Уж поверь мне. Он просто нахал, – отвечает другая.

Смеются, толкаются.

– Будешь брать пирог? – говорит одна.

– А можно кусочек твоего? – отвечает другая.

Расплачиваюсь за рыбу, сажусь у окна и ем.

И тут входит Люси с собакой.

Девчонки окликают ее, продолжают болтать.

– Ник такой грубый!

– Но ей все равно понравилось!

– Люси, пойдешь к Кейт в воскресенье?

– Кейт – сучка, – морщится Люси.

– Это точно, – отвечают ей чуть ли не хором.

Люси замечает меня. Но молчит. Подходит к прилавку.

– Чтоб вам не слали всякую хрень —

никому не давайте свой номер, – говорит она девушкам

и заказывает чипсы.

– Ник просто зануда.

Кейт еще нахлебается. Вот увидите, он ее бросит.

Все согласно кивают:

– Конечно!

Я оставляю половину еды на тарелке,

натягиваю куртку.

Дошагала до перекрестка, и тут Люси меня догоняет.

– Почему ты ушла?

– Доела и ушла, – отвечаю.

– Нет, не сейчас, а – тогда, из домика.

Мы могли бы…

Ну, не знаю …

Ты даже не сказала, как тебя зовут,

просто взяла и сбежала.

Как-то странно, да?

Но, может быть, ты всегда такая.

Да большинство людей ненормальные!

Я тоже. В хорошем смысле —

нормальный уровень ненормальности.

Ну и как же тебя зовут?

Пытаюсь сообразить.

Кто я?

Эллисон или Ириска?

А когда я с Люси —

кто-то еще?

Пошутить – и назваться какой-нибудь

исторической личностью,

типа, Маргарет Тэтчер?

Коко Шанель или Роза Паркс.

Или, как звали мою маму —

Дэвина Дэниэлс.

Но их уже нет на свете,

а я-то жива.

А современниц, кого я знаю?

Сильных, смелых…

Не тех, что спасаются бегством.

Или

стараются стать пустым местом.

Кто я?

– Джульетта. – Вот что пришло мне в голову.

Я помню – в четырнадцать лет

она умерла. Потому что отец у нее был придурок.

Лабрадор рвется вперед,

натягивает поводок.

Люси ускоряет шаг,

почти бежит за собакой.

– Джульетта! – кричит она, обернувшись.

– Как в «Макбете»?

Я смеюсь,

хотя не уверена, что она шутит.

Теоретическая подготовка

Полка толстенных книг.

Выбираю, какая потоньше,

сажусь с ней в уголок.

На другом конце читального зала

дети слушают сказку.

Практически с первых страниц понятно

(да, я уверена!) – у Марлы деменция. Старческое слабоумие.

Так что мне нужно: вести себя очень спокойно.

Улыбаться, объяснять простейшие вещи,

в разговоре называть ее по имени,

и

делать паузы,

сосредотачиваться на ней. В общем, больше внимания.

Я же хочу побыть у нее

какое-то время,

так что нужно понять, чем же она больна.

Понять ее.

Конечно, мелькнула мысль,

что я помогаю Марле, но

знаю, что делаю это только ради себя,

ради Эллисон.

Не ради кого-то другого.

На парковке «Рейндж Ровер»

пытается втиснуться

между двумя такси.

Кладу книгу на подоконник

и выхожу.

Хорошая девочка

Когда я была совсем маленькой, я не знала —

нельзя всем рассказывать, что происходит дома:

это секрет.

Секреты

нельзя выбалтывать учителям и друзьям.

А я не скрывала, как мы с папой живем; и однажды

к нам домой пришла женщина —

социальный работник.

В мешковатом костюме,

вся юбка в кошачьей шерсти.

Она осмотрела мою спальню:

папа поменял мне простыни,

пропылесосил ковер.

Она увидела – в доме порядок,

в холодильнике куча еды.

Ребенок без синяков.

После беседы с папой —

душевной беседы

она осталась довольна:

я говорила, что он кричит на меня —

а он нормально разговаривал;

я говорила, что он меня шлепает,

а он уверял – это было единственный раз

и больше не повторится.

– Держи язык за зубами, – сказал мне папа,

когда она ушла,

и приложил палец к моим губам.

– Да, папочка.

– Хорошая девочка, – сказал он и улыбнулся.

Так приятно. Я была рада —

он улыбнулся и

похвалил меня.

Когда?

Интересно, когда меня хватятся в школе?

Сколько времени пройдет, прежде чем спросят отца – где же Эллисон?

А если он станет мямлить, прятать глаза, говорить, что не знает, – что, вызовут полицию?

И как папа докажет,

что я сбежала,

а не

закопана где-то в саду?

Может быть, он бродит по улицам,

ищет меня,

звонит или пишет на почту.

Ждет, чтобы я вернулась.

Нет, не нужно, чтоб он нашел меня,

но хочется, чтобы искал —

грустил,

оттого, что меня нет рядом.

Все еще хочется.

И в голову лезут дурацкие мысли —

если бы он

и впрямь закопал мое тело в саду,

все было бы проще.

И еще раз – когда?

А Келли-Энн? Наверное, уже сто раз позвонила?

Но будет опять набирать мой номер.

Волнуется из-за меня,

а у нее у самой хватает забот.

Когда она подумает: «наверное, все бесполезно»?

Перестанет беспокоиться обо мне,

скажет: «хватит уже»?

Когда Келли-Энн забудет меня совсем?

Или я ее?

Все на виду

Какой бы ящик Марла ни открыла – ворчит.

В какой бы шкаф ни сунулась – ругается.

Толкает стулья,

пинает двери.

– Вам чем-то помочь?

– Куда подевались чайные пакетики?

Подхожу к тумбе,

открываю керамический горшок

(сбоку нарисована ежевика)

и достаю из него пропажу.

– Где же логика? – спрашивает Марла.

– Нарисована ягода – значит,

здесь должны быть ягоды.

И она права.

На жестянке для кофе – крыжовник.

На сахарнице – груши.

– Где логика? – повторяет она.

Я беру три высоких стеклянных стакана,

наполняю их:

чай, кофе, сахар,

и ставлю на столешницу.

– Вот теперь не потеряете.

Марла еле

сдержала улыбку:

– Вот хитрюга! Ладно, поставь-ка чайник.

М-да

Мне нечего надеть, так что я перерыла у Марлы шкаф.

Пытаюсь найти хоть что-нибудь

не очень нелепое.

Спускаюсь на кухню. На мне ее кремовая блузка

и желтый кардиган.

Жду, что она скажет —

обвинит меня или, по крайней мере,

обсмеет.

Марла оглядывает меня с головы до ног.

Ухмыляется.

– М-да… – Вот и все, что она сказала.

– М-да.

Неправильное решение

Люси сидит на корточках

возле пляжного домика с темной крышей,

пишет что-то мелом

на гладком бетоне у входа.

Лабрадор выбегает,

тычется мне в колени.

Люси встает.

Губы у нее обветрены;

нижняя треснула и кровоточит.

– Ты вернулась.

Указывает на надпись —

несколько формул, цифры и буквы

у себя под ногами.

– Это алгебра. Я бы сказала —

абсолютная, полная хрень.

Мне нужно решить

где-то четыреста уравнений.

– А что, можно сдавать в таком виде?

Она достает телефон и делает несколько фото.

– Ну, как-нибудь сдам… не всю жизнь с этим мучиться.

Вот в философии я разбираюсь!

– А, понятно, – смотрю на ее каракули.

Решено неправильно.

Может, помочь ей? Я вижу ошибку.

– Да это я так, прикололась, – произносит Люси.

– Просто люблю бесить учителя математики.

Он придурок. И трахает нашего

завуча.

Я начинаю стирать уравнение.

Лабрадор внимательно смотрит.

– И по истории много задали,

но по истории можно на ноутбуке,

все так делают.

Она замолкает, глядит мне в лицо.

– Ты поранилась? Больно?

– Все нормально.

Я напускаю

на щеку

волосы.

– Давай сходим вместе куда-нибудь?

Сжимаю рукой монеты в кармане,

последние четыре фунта.

– Погулять?

– Ну да! Я знаю отличное место, очень подходит для поцелуев.

– Что? – Я уставилась на нее.

– Да я пошутила, расслабься.

Шутка!

Место для поцелуев

Маяк. Ну да, идеальное место,

если есть с кем целоваться:

башня

на острых скалах,

высокие волны яростно бьются в нее

и отступают —

преграда тверда,

непреклонна.

– Лолли здесь нравится.

Люси зарывает руки в собачью шерсть.

Наверное, замерзла.

Небо хмурится. Темное, грозное,

спорит само с собой.

– Жутковато… Будто бы море сейчас нас проглотит

заживо, – я обращаюсь к Люси.

Медленно, с криком взлетает чайка.

Ну и ветер!

Боже, пусть волны подхватят меня,

унесут в океан.

Пока

все не утихнет.

Пока время не вылечит мир.

– Меня парень бросил, – вдруг произносит Люси.

– Ушел к моей лучшей подруге Кейт.

Я случайно узнала.

Нашла ее проездной у него в кармане. Вот же дрянь!

– Ничего себе! Тебе без него тоскливо?

Она смеется.

– Не-а.

Он похож на хорька.

Но я потеряла подругу.

Замолкает, отводит глаза,

затем кричит: «Лолли!»

Пара секунд, и лабрадор уже рядом.

Мокрый. Фыркает, тяжело дышит.

– Ах ты, вонючка! – Она надевает на пса поводок.

– Ты со своим парнем тоже так ласкова?

Может, он потому и

сбежал?

Косится на меня: обиделась?

Люди такие разные: с Софи и Джеки

можно было шутить

как угодно.

– Наверное, пойду. – Люси встает.

– Слушай, я часто бываю на пляже в домике,

после школы.

Заходи, если хочешь.

Ты ведь бездомная?

Идет прилив. Отвечаю:

– Да я же сирена. Обожаю топить моряков.

Долго сижу у маяка.

Вода набегает мне на ноги.

Холодно.

И никого нет рядом.

И никто меня не поцеловал.

Никто никогда не целовал меня

Меня никогда не целовали.

Ни в губы,

ни в щеку или хотя бы

в макушку.

Не помню.

Папа гладил по голове, но ни разу не чмокнул —

когда я вела себя хорошо.

А когда

появилась Келли-Энн,

я была уже слишком большая

для этих нежностей;

Келли-Энн говорила: «Дай пять!», и я – с удовольствием.

Ну, иногда обнимались.

Никто никогда не целовал меня.

Кровь

Крыльцо заляпано красными пятнами.

На двери кровавые отпечатки.

– Господи, Марла?!

Марла лежит в коридоре,

держится за нос,

залито кровью лицо.

– Шкафчик на кухне, – поясняет.

– Соскочил со стенки, и прямо на голову. Полтергейст!

Вызови «Скорую»!

Сердце заколотилось.

Что я скажу врачу – кто я?

И как я ее нашла?

Вдруг подумают – это я натворила?

Марла ведь не расскажет.

– Можно, я посмотрю?

Ощупываю ей голову – где рана?

Волосы в засохшей крови.

– Вы можете встать?

– Мне так плохо.

Вызови доктора!

Усаживаю Марлу на стул.

– Я приготовлю вам ванну.

Марла согласна. Отвлеклась.

На цыпочках

Марла внимательна,

то и дело поглядывает на меня —

будто ждет, что начну разговор.

Я молчу —

не хочу, чтобы она злилась

или смущалась,

или снова выгоняла меня.

Дома на цыпочках,

и здесь на цыпочках.

С одним отличием.

Марла меня не обижает.

Выглянуло солнце

Я ставлю еду на поднос

и несу его в сад.

Мы с Марлой в куртках, сидим за столиком,

жуем булочки, запиваем лимонадом. Она мне:

– Здесь просто бардак.

Вот мама ухаживала за садом.

– А давайте наведем порядок!

Марла подносит к губам стакан:

– Можно посеять все что угодно.

Давай посадим подсолнух!

Или какие-нибудь овощи.

Ты любишь капусту?

Папа бы точно не одобрил.

Он всегда считал, это

чушь собачья —

выращивать что-то съедобное.

– Да. Давайте капусту.

Наводим порядок

Марла надела шляпу от солнца, садовые перчатки.

Начинает выдергивать сорняки,

но не может долго стоять нагнувшись.

Идет в дом за водой.

Я наматываю на голову ее старую ночнушку,

собираю с травы осколки битого стекла,

камни с засохшей клумбы.

Возимся уже пару часов.

Мало что поменялось,

но у Марлы рот до ушей:

– Сад стал просто чудесным! Правда?

Я не уверена – она помнит, как было раньше?

Но сейчас дворик ей, кажется, нравится.

Марла довольна.

А это главное.

Остатки

Каждый день Пегги

оставляет обед. Накрывает фольгой.

Обычно

Марла на кухне снимает фольгу

и ест из коробки.

А сегодня забыла,

и я подаю ей обед

на подносе

и ставлю еще апельсиновый сок,

с водой.

Марла не спрашивает,

откуда взялась еда.

Поела, зовет, отдает мне поднос,

будто сидит в ресторане,

а я здесь – официант.

– Спасибо.

Марла кушает мало.

На тарелке осталась картошка —

выглядит аппетитно. Не выбрасывать же.

Доедаю остатки.

Снисходительность

Я приготовила картофель в мундире, с тунцом и кукурузой.

Папа сморщил нос,

словно в тарелке —

какашки:

– Самое простое не можешь как следует сделать.

– Я стараюсь, – ответила я ему.

Он поднял руку, хотел что-то добавить,

но передумал.

– Знаешь,

Элли,

очень трудно любить тебя.

Папа умел быть снисходительным.

Любовь

Если бы можно было научиться любить —

как играть на пианино,

или спрягать глаголы, —

тогда бы я сказала:

НАДО БОЛЬШЕ СТАРАТЬСЯ.

Мойка посуды

Я отлучилась с кухни,

а папа начал сам мыть посуду.

Соскреб холодный картофель в мусорное ведро

и вымыл сковороду начисто.

– Я бы помыла.

Он улыбнулся.

– Не-а. Моя очередь.

И, послушай, ужин хороший.

Я просто ворчун.

Я не ответила.

Начала вытирать тарелки

и думала – если у него изменилось настроение,

то что это значит – меня все-таки можно любить?

Дым, пар

Я кипячу чайник, Люси дымит косячком

и рассказывает о своем бывшем парне.

Он сделал рекламный ролик – как лечить прыщи.

– Ни за что не вернусь к нему.

Вот еще!

Пусть Кейт перед ним пресмыкается.

Она смеется, я тоже.

Добавляю молока в дымящиеся кружки.

Смеюсь

не потому, что смешно.

Просто

не хочу быть одна.

Нужно стараться.

Заживает

Обожженная щека заживает, начинает чесаться,

покрывается коркой.

Обдираю ее понемногу —

то, что само отстает

по краям,

то, что не больно.

Можно!

Марла сидит на крыльце

в плаще.

Подняла капюшон.

Мрачная.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Мне нельзя выходить.

Что, я здесь в тюрьме?

Кто повесил записку?

Я здесь хозяйка – и почему-то

нельзя выходить.

Я не ребенок!

– Не знаю…

Хорошо, что записка висит на двери,

и Марла знает – нельзя выходить

на улицу.

– А может быть, нам прогуляться в магазин на углу —

за сладостями?

Подаю Марле сумочку.

Она с улыбкой глядит на входную дверь,

там висит печатный листок.

– А это мы снимем:

«ВНИМАНИЕ: НЕ ВЫХОДИТЕ ОДНА.

ЕСЛИ ЧТО-НИБУДЬ НУЖНО, ЗВОНИТЕ ПЕГГИ».

Листок остается висеть.

Мы выходим из дома.

Каштаны

Марла останавливается, наклоняется,

подбирает с тропинки каштан:

– Такой приятный на ощупь.

Жаль, что каштаны не круглый год,

правда?

Оглянуться не успеешь —

а они уже сморщились.

Люди, наверное, точно так же.

Кладет находку в карман.

Я наклоняюсь —

мне тоже попался каштан

с плоским краем,

потом еще один, и еще.

У меня уже полный карман.

– Да, я тоже люблю каштаны.

но Марла не слышит, ушла далеко вперед,

к перекрестку.

Я бегу догонять,

не дай бог она выйдет на дорогу.

Марла глядит на меня с удивленьем.

– Еще раз привет.

Так приятно вместе гулять!

Жгучая крапива

Осень – пора каштанов.

Падают, трескаются,

стряхивают скорлупу:

снаружи твердую,

а внутри словно бархат.

Я просила Келли-Энн пойти со мной в парк, мечтала:

вот соберу огромную сумку каштанов,

отнесу их в школу,

похвастаюсь.

Папа поднялся с дивана.

– И я подышу свежим воздухом.

Келли-Энн просияла;

это было еще до того,

как он начал плохо с ней обращаться.

Я тоже была довольна.

Мы редко где-то бывали вместе —

только если ему хотелось.

Как-то ездили все втроем на базу

за краской

и один раз обедали в китайском

ресторане.

Мы отправились в парк. Моросило немного.

На зеленой траве хорошо было видно

коричневые каштаны.

Я побежала вперед —

добывать еду!

Быстро наполнила сумку

шоколадно-коричневыми шариками,

но хотелось все больше

и больше

и больше,

я ползала под деревьями, залезала под колючие кусты.

Под кустами

росла крапива,

а я не заметила, как вдруг стало покалывать

руки, колени —

все сильнее.

Я старалась добыть побольше каштанов!

Но крапива такая кусачая.

Руки болели.

– Бедняжка, – сказала Келли-Энн,

размяла листья щавеля, обернула мне руки.

Папа засмеялся:

– Даже я заметил крапиву.

А ты, как первоклашка, ничего не видела, кроме каштанов.

Мне было одиннадцать.

В двенадцать

мне уже было неинтересно,

что в сентябре собирают каштаны.

А в тринадцать я говорила

всем, кто каштанами хвастался:

«Тоже мне, сокровище!

Ерундой занимаешься.

Выброси!»

Не будь ребенком

Папа воспитывал меня:

Взрослей!

Быстрей!

Замолчи!

Не будь младенцем!

Не ной!

Хватит стонать!

Веди себя соответственно возрасту.

Веди себя как взрослая.

Не лей крокодиловы слезы.

Как будто

быть ребенком – это большая проблема

и мне

ее нужно решить.

Кэрол и Ли

Давно, когда я была маленькая,

папа решил, что влюблен

в одну женщину по имени Кэрол,

и она переехала к нам

вместе с сыном.

Кэрол и Ли

жили у нас с папой

несколько месяцев.

Сначала все было хорошо.

Кэрол пекла пироги и булочки.

Ли вел себя тихо.

Затем почему-то Кэрол перестала печь булочки,

почему-то кричала на Ли, а он начинал плакать.

Ли был старше меня —

наверное, лет восемь.

Я видела, как он ревет. Ну и что?

А он разозлился и ударил меня.

– Это ты виновата, – сказал.

– Она не хотела дочку.

Ты ей не нравишься.

Ли не врал. Это было нетрудно заметить

(я наблюдала за Кэрол):

Она не укладывала меня спать,

не стирала мне школьную форму.

Сердито смотрела на меня,

иногда и на папу!

Но однажды они уехали —

Кэрол и Ли.

Мы жили без них, как раньше.

Сделали вид, что их тут и не было.

Что нам и так хорошо.

Потеря

А вот с Келли-Энн – все совсем по-другому.

Как притвориться, что она никогда не жила с нами —

мы оба ее любили.

После ее ухода все стало хуже. Хотя казалось, что хуже некуда.

Вот что значит – потеря.

Может быть, папа не мог это вынести? Как после мамы?

Но я же не виновата?

Что у папы все так?

Порой сомневаюсь

Порой сомневаюсь – у меня и вправду была мама?

Ее добрые руки, улыбка?

И чувствую вину

Это правда – она так тосковала по мне,

так хотела, чтобы я родилась

и жила?

Бывают минуты – я вижу себя

глазами отца:

Одно беспокойство.

Никчемная.

Хорошо бы

куда-нибудь делась.

– Элли, не нужно себя винить. В жизни случается всякое, —

говорила мне Келли-Энн

и замолкала —

дома у нас не говорили о маме.

Разве прошлое

может

помешать настоящему?

Молчи не молчи – себя не обманешь,

а тучи

потихоньку сгущались.

И гроза разразилась.

Иначе и быть не могло.

Скандал за скандалом – спектакль одного актера.

Папа блистал: гневные речи, угрозы, внушения.

Наказания на неделю.

Порой сомневаюсь, что у меня и вправду была мама.

Любила свою малышку, вязала ей

ярко-оранжевый джемпер:

рукава, как две маленькие морковки.

Но умерла. Не закончила.

Покинула нас, как только я появилась.

Потому что я появилась.

Папа

Я порой забывала, каким может быть отец.

Улыбалась ему, говорила: «Спасибо»,

когда он давал мне деньги на обед

или хвалил за хорошие отметки.

В воскресенье папа мог приготовить цыпленка – для нас с Келли-Энн,

и я забывала, что случилось в субботу вечером.

Или представляла себе – это был вовсе не он,

я ошиблась.

Цеплялась за что-то хорошее, обманывала себя,

потому что…

Не хотела признать, что он и в самом деле такой.

Я порой забывала, каким может быть отец,

и любила его.

Я Не Сразу Убила Маму

Я родилась, и в тот же день она умерла.

Успела принести меня домой – маленький сверточек,

едва начавший дышать,

гусеничка в коконе.

Достала все детские комбинезончики, выбрала лучший

и уложила меня спать в новенькую кроватку.

Долго с любовью и гордостью

глядела на чудо – свою малышку.

Я спала.

Крепко.

А когда открыла глаза,

мамы не было.

И она не вернулась,

хотя я заходилась

от крика.

Ее увезли обратно в больницу

на «Скорой помощи».

Над ней колдовали врачи,

старались спасти мою маму.

Папа позвал соседей, чтобы присмотрели за мной.

Но на следующий день вернулся из больницы Сент-Барта

один:

жена умерла, на руках младенец,

и ему показалось,

что во всем виновата я.

Смотрел на меня и думал:

«Из-за тебя…»

Папа так никогда и не понял, как мне нужна была мама,

родное тепло, нежные руки.

Так никогда и не понял, как я любила маму —

еще изнутри,

до того,

как увидела.

И что он может найти себе другую жену,

а у меня никогда,

никогда!

Не будет другой мамы.

Ты моя дочка?

– Ты моя дочка?

Марла стоит в коридоре,

глядит себе на руку – на обручальное

кольцо.

– Я все забываю, – говорит она.

– Будто какая-то дурочка.

Не помню даже дни недели.

Сегодня пятница?

– Нет, – отвечаю. – Понедельник.

– Откуда ты знаешь?

– Ну… Потому что завтра

вторник.

Марла вздыхает.

Я включаю свет в ванной.

– Нет, я не ваша дочка.

Я Ириска.

Вам что-нибудь нужно?

Марла моргает,

в замешательстве водит руками

по бедрам.

– Мне нужно… поспать. Просто как следует выспаться.

Три часа дня.

Соска-леденец

В киоске на берегу Люси покупает нам

две соски-пустышки – огромные леденцы.

Разворачивает свой, облизывает.

– О, теперь целый месяц можно пить чай без сахара, – замечаю.

– Тихо, детка!

Она смеется,

снимает обертку с моего леденца,

толкает

мне в рот.

В общем, заткнула мне рот.

– У тебя есть парень?

Я улыбаюсь, качаю головой: «Нет».

– Так я и думала.

Сразу видно – ты девственница.

Хорошо, что во рту

леденец.

Не наболтаю лишнего.

Люси не нужно знать:

и по ней кое-что

«сразу видно».

Вопли

Марла бушует в ванной,

кричит, чиркает по зеркалу

фиолетовой помадой. От кого-то отбивается.

– Нет! Нет! Это не я. Кто это? НЕТ!

УБИРАЙСЯ!

Я обхватываю Марлу руками,

вывожу в коридор.

– Что случилось?

Она вся дрожит.

Руки трясутся.

– Там кто-то был.

Там, рядом со мной, кто-то был!

Старуха какая-то.

В зеркале.

Пусть убирается к черту!

О боже!

Ведь это не я?

Нужно сказать маме.

– Марла, успокойтесь, здесь никого кроме

нас.

Забираю у нее помаду,

и – не знаю зачем

рисую себе густые усы над верхней губой.

– Мадам Круассан?

Она дышит уже нормально. Отпускаю ее.

– Что за дурацкие шутки?

– Я люблю пошутить, – говорю ей.

Стираю усы.

– Кто там был? – Она шепчет.

– Кто эта женщина?

Нам нужно спрятаться.

Она просто ужасна!

– Она ушла, – говорю ей.

– Давайте потанцуем?

Роджер ведь говорил, чтобы мы занимались.

Нам нужно быть в форме.

Нельзя допустить, чтобы Мойра нас обскакала.

– Вот шлюшка…

Не ты,

а Мойра, конечно.

Ты у меня просто класс.

Под «Время картофельного пюре»

Встаем в позицию, начинаем!

Марла сияет – готова!

Шагает влево и вправо,

выписывает кренделя – вперед, назад,

ладони вверх,

ладони вниз,

и кружится, кружится, кружится.

Так широко улыбается —

даже видно,

где у нее нет зубов.

Я повторяю за ней —

танцуем под «Время картофельного пюре»,

поет Ди Ди Шарп.

Улыбаюсь – мне тоже нравится,

и вправду хочется потанцевать.

Хочется научиться.

Хлопает дверь

Я мою руки в туалете возле лестницы и слышу:

хлопает входная дверь.

В коридоре

чьи-то шаги.

– Мам? Это Донел.

Где ты?

О господи, мама!

Как потерянная

Донел выговаривает Марле,

как непослушному ребенку,

упрекает, ругает,

вздыхает.

Цедит слова,

будто делает ей одолжение.

– Мам, я знаю, ты любишь сыр,

но зачем же совать его в плеер?

А это что?

Его голос похож на садовый секатор.

Громкий. Язвительный.

Острый. Опасный.

Туалет внизу

как раз напротив гостиной – через коридор.

Смотрю сквозь щелочку.

Донел помахивает нашими боа из перьев.

У Марлы каменное лицо.

– Я сто раз говорил тебе – осторожней.

Не хватало только несчастного случая!

Надеюсь, на улицу не выходишь?

Донел ходит по комнате,

выискивает – что не на месте,

поднимает с ковра то журнал, то пластинку, то боа.

Марла будто застыла.

Незнакомая Марла.

Чужая. Такой я ее

не видела.

Как потерянная.

– Да что с тобой? – спрашивает Донел,

берет в руки пульт.

– Зря ты дуешься.

Что я такого сказал?

Ради бога, ну сколько можно?

Что-то очень знакомое.

Я затаила дыхание.

– Я устала, – бормочет Марла.

– Последнее время поздно ложусь.

– Думаешь, я не устал?

Всю неделю работаю,

и вот вам, извольте, награда.

Мать меня узнает через раз.

Здесь настоящий свинарник.

Что, Пегги не может прибраться? Мы же ей платим!

Сегодня она была?

Хотя ты, наверное, не помнишь.

– Я знаю, ты Донел, – вдруг произносит Марла.

– Правда?

Великолепно.

Вот тебе приз, – говорит он

и сует ей в руку

пульт.

Настоящее в схватке

с прошлым.

Я закрываю дверь,

затыкаю уши.

Хотела остановить

Донел ушел, только когда стемнело.

Марла сидит в гостиной,

молчит.

– Простите меня, – говорю ей.

– Не думала, что он будет язвить,

хотела остановить его, но…

– Кого? – спрашивает Марла.

– Кого ты хотела остановить?

Я не успела ответить – она начинает плакать,

бормочет: «Мэри!»

и снова: «Мэри!»

Снова,

и

снова,

и снова.

Через два часа

Марла оглядывает меня.

– Кто ты, подруга Мэри?

– Нет, Марла. Ваша.

Планирование

Надо бы знать,

кто и когда бывает у Марлы, а то мне так беспокойно.

Стараюсь почаще уходить;

каждый раз, когда звонят в дверь, чуть не подпрыгиваю.

Взяла ее телефон

и пролистала

напоминания в календаре:

каждый день – Пегги,

раз в неделю – Донел,

про Мэри – ничего.

И всякие мелочи:

когда пить лекарства,

когда придет врач,

дни рождения,

когда какой праздник.

Я знаю, это ей помогает,

видела – раздается сигнал, Марла проверяет телефон,

читает и успокаивается.

И кое-что добавляю в напоминания:

«Ириска».

Просто

подсказка,

вот и все.

Пусть будет.

Макияж

У Марлы целая куча старых пудрениц,

тональных кремов. Я делаю макияж,

чтобы выглядеть загорелой —

«абрикосовый цвет лица».

Смешно. Неестественно.

Все думаю:

разве можно так сразу сказать, что я девственница?

Домашнее задание

Мы сидим в пляжном домике. Люси смотрит в тетрадь.

Стонет, швыряет карандаш в сторону.

– Эта фигня просто портит мне жизнь!

Математика.

Ты, кажется, соображаешь. Помоги, ну пожалуйста.

Толкает в мою сторону учебник

по столу.

– Мой бывший парень в этой хрени хорошо разбирался.

Вот тут у него все в порядке.

Смотрю на примеры.

И впрямь фигня:

Можно сделать за пять минут

и пойти на маяк,

сесть подальше от брызг, полюбоваться морем.

– Давай покажу, как сделать?

– Нет. Просто реши. И знать не хочу эту чушь.

Подносит спичку к косяку, закуривает.

Через несколько минут

отдаю ей тетрадь обратно.

– Ты все решила? Но как?

– Да это легко.

Люси рассматривает меня, будто видит впервые:

– А в какой ты школе?

– Ни в какой. Занимаюсь дома.

– А, тогда все понятно.

Точно!

Во-первых, ты так одета…

как пожилая тетка.

Но дома и правда учиться лучше.

Люси вздыхает.

– Послушай. Как насчет заработать?

Работа

До ухода

мне нужно выполнить три задания:

по химии,

по математике

и написать небольшое эссе для колледжа.

Если сделаю, мне заплатят,

и не буду больше брать деньги у Марлы,

лазить к ней в сумочку.

Люси в доле.

– Почему они сами не хотят?

Ведь ничему не научатся.

Люси немного смутилась.

– Ты же не будешь читать мне мораль?

Кажется, в школе я пропустила довольно много.

Не знаю, поступила бы в колледж?

Но я же сбежала.

Теперь зато не надо готовиться к экзаменам —

обойдусь

и без этого.

Что ж, не выучусь и буду как Келли-Энн —

без нормальной работы, постоянно от кого-то зависеть.

Люси протягивает мне косяк.

– Нет. Лучше потом. Надо работать, —

беру из вазочки на столе

мармелад – разноцветные медвежата.

– Ты что-то скрываешь. – Люси за мной наблюдает.

Да, я скрываю —

Маму и папу

и папиных женщин.

Старый дом, новый дом,

своих старых друзей и Марлу.

Синяки,

шрамы, ожоги.

Скрываю – потому что надеюсь

забыть.

Люси уж точно не должна ни о чем догадаться.

Спрятать бы все это от себя.

Что я сказала Люси

– С чего ты взяла?

Я ничего не скрываю.

Круто

Люси запирает домик,

поворачивается ко мне:

– Думаешь, я не вижу – у тебя на лице эта штука.

Но макияж – это круто.

Как девочка-хиппи. Ты только не обижайся.

Я киваю.

– Да, знаю.

Чего уж тут обижаться.

Она подталкивает меня локтем, улыбается,

будто мы просто

болтаем,

вот и все.

– Ты умная – вот твоя фишка.

Нормальные

В школе у нас куча народу, больше тысячи.

И чтобы тебя заметили… Мало быть умной.

Лучше красивой —

фигура, роскошные волосы.

Или

ребенком

с проблемами.

Вот таких было много.

Какое-то время

Софи, Джеки и я называли себя —

«нормальные»,

но это мы так пытались

привлечь внимание.

«Дорогу! Дайте пройти нормальным», – говорила Джеки,

расталкивая длинноногих девчонок

с такими фигурками,

что заглядывались мужчины.

На нас даже ребята помладше не обращали внимания,

хотя Софи

на них покрикивала —

показать, что мы не пустое место.

Но Софи и Джеки

действительно были нормальные.

Дома о них заботились мамы.

Их иногда наказывали – оставляли в школе после уроков.

В парке ребята покупали им сидр.

Мои подружки вели себя беззаботно,

не боялись сделать что-то не так.

«Неудача – это наука» —

так сказала Джеки,

когда Софи провалила тест по французскому.

«Дай пять!

И пошли обедать в кафе».

«Нормальные», именно нормальные

у меня подружки.

Про себя бы я так не сказала —

со мной все не так.

Но мы дружили.

А потом все закончилось.

Первый ожог

Не могла я впустить к себе Джеки и Софи, ну просто – никак.

Джеки спросила:

– Почему нам нельзя к тебе?

Софи сказала:

– Что ты как стерва?

Джеки все же надеялась:

– Эл, мы ехали на такси. И потратили деньги, семь фунтов.

Софи:

– А ей-то что?

– Я сейчас занята. Позвоню вам попозже? – Все, что я могла им ответить.

Джеки спросила:

– И чем же ты занята?

Софи сказала:

– Наверное, с парнем.

Джеки спросила:

– А это не Питер?

Софи:

– Спорим, что Питер. Она его обожает.

– Я вас очень прошу, уходите!

– Что?

– Ты с ума сошла?

– Хорошо: ОТВАЛИТЕ! – Я захлопнула дверь.

Папа спал.

Я пошла в ванную,

обработала спиртом волдырь – ожог от его сигареты.

Маленькое красное пятнышко

на тыльной стороне

руки.

Ничего страшного

– по сравнению с тем, что случалось раньше.

Но почему он со мной так жесток?

Ушла Келли-Энн, перевернулась страница.

Новая тема. Ожоги.

Забавно?

Небольшой ожог

на руке —

это еще ничего.

Вот как-то неделю назад я ругнулась:

– Дерьмо!

Папа услышал.

Потащил меня в ванную,

заставил вычистить зубы

вместо пасты – с ягодным мылом.

Мыло пенилось.

Я наглоталась

кислой противной пены.

Горячий хлеб

– Мне хочется… – Марла колеблется.

– Хлеба.

По утрам

я покупаю свежий хлеб с семенами (лен, подсолнух).

Прошу пекаря, чтобы нарезал.

Хлеб еще теплый.

– Горячего хлеба, – повторяет она.

– Он остыл.

– Ну так сделай его горячим, – раздражается Марла.

Щиплет себя за руку.

– В этом, как его… Хочу хрустящую корочку!

Положи его туда, где он печется.

Нет, не печется. Его ведь уже испекли.

Жарится.

Дай, я сама!

От тебя никакого толка.

Она пытается встать, но диван слишком низкий,

ей трудно вставать.

Марла хватает подушку,

яростно стонет.

Я жду, пока она

Успокоится, и

спрашиваю:

– Вы говорите про тост?

Марла все еще

держит в руках подушку.

– Я хочу тост.

Вздыхает.

– Конечно тост. Сделай, пожалуйста.

Кто-то помнит

У Марлы пищит телефон.

Она вздрагивает, глядит на экран и улыбается.

Напоминание

или, может быть, сообщение.

Кто-то помнит о ней.

Наверное, приятно

знать, что

где-то

кто-то помнит о ней.

А я – не знаю,

думает ли кто обо мне или нет,

может быть, папа и Келли-Энн

шлют мне кучу отчаянных писем?

Но было бы приятно.

Знать,

что где-то

кто-то помнит меня.

И еще кое-что

Люси сидит на пляже, рядом с какой-то девушкой.

– Знакомься – Минди, моя подруга.

Минди кивает,

смотрит в свой телефон,

усмехается.

Подъезжает еще одна,

на горном велосипеде,

с сигаретой во рту.

– А это Джен.

Люси не глядя

тычет пальцем в ее сторону.

– Ей нравится ретро.

Должно быть, она имела в виду сигарету, но точно не знаю.

Люси дает мне двенадцать фунтов:

за полный комплект заданий

плюс два дополнительных по алгебре.

– А как у тебя с французским? – интересуется Джен.

Затягивается сигаретой,

жадно —

будто давно не курила,

и выпускает

дым.

– Нормально, как и со всем остальным.

Может быть, сказано чуть свысока,

но пускай они знают – с учебой

у меня все в порядке.

Хотя бы с учебой.

– Мне отец все печенки проел,

а в школе через неделю – родительский вечер. —

Джен смотрит на мой ожог.

Опускаю голову, волосы падают на лицо.

– Переводила в Гугле, но толку мало.

Нам задали «рассказ о семье».

Напишешь?

– Хорошо.

– Еще одному парню нужно эссе

для колледжа, – добавляет Люси.

– Могу дать для эссе основные моменты.

Я собиралась сказать «Спасибо», но вдруг заявляю:

– За шаблоны эссе – дополнительная оплата.

Это же куча времени.

– Конечно, – усмехается Люси.

– Время —

деньги.

Ты это имела в виду?

В сто раз сексуальнее

Сижу за столом на кухне, перевожу рассказ. Мне заплатят!

– Домашнее задание? – спрашивает Марла.

– Сейчас середина семестра.

Что это?

Боже, сестра Гвендолин никогда от меня не отстанет.

Смотрит мне через плечо:

– О! Французский. Как сексуально.

«Месье Хоган в сто раз сексуальнее, чем

месье Тейлор,

тебе не кажется?

Уи? Уи?»

– Уи! – отвечаю Марле,

передаю ей стопку бумаги —

пусть поработает, потренирует мозги.

Я не использую Марлу.

Вовсе нет: ей полезно.

Не потерялась

Читаю в новостях:

Пять дней назад

пропала девушка пятнадцати лет.

Не я.

Фэй Патерсон.

Родители сходят с ума!

Мама плачет.

Отец поседел.

У меня все не так.

В последний раз

Фэй видели возле кафе,

На ней были толстовка и джинсы, в руках телефон.

Похоже, ждала кого-то.

У меня все не так.

Фэй ПРОПАЛА,

полиция просит помочь.

Все волнуются.

Почему же не ищут меня?

Я тоже

пропала!

Но меня до сих пор

не хватились.

Сласти или страсти

Марла знает – сегодня Хеллоуин.

Просит меня: «Давай кого-нибудь разыграем,

попросим конфет!

Хоть прохожего с улицы!»

Ну, как ребенок.

Что с ней делать… Ладно,

мы густо раскрасили лица тенями для век

и еще

ярко-красной помадой —

будто у нас с подбородков

капает

кровь.

Все вышло чудесно – мы вернулись с добычей:

шоколадки,

леденцы,

и мармелад, и конфеты,

а вечером уселись смотреть телевизор

и давай вспоминать, как пугали прохожих на улице!

Шутили, хихикали.

Так что получилось неплохо.

Не парься

Сегодня у нас с Люси расчет:

за лабораторную работу и два эссе.

Беру у нее деньги, и:

– Слушай, у меня телефон потерялся.

Ты не знаешь, кто-нибудь продает

бэушные?

У Люси скучающий взгляд.

– А… Я думала, ты без мобильника,

у тебя же родители хиппи или типа того.

Хочешь, отдам тебе свой старый айфон.

– Я куплю.

– Да не парься. – Она отмахивается от меня.

– Где-то валяется, поищу.

Фейерверк

В темноте грохочут фейерверки.

В воздухе

пахнет порохом.

Марла прячется под пуховое одеяло,

словно котенок.

Как узнать,

о чем ее мысли?

Как проникнуть в чужой разум, чужое горе?

Кто что скрывает?

Фобия

Папа терпеть не мог кошек.

При виде их просто трясся от злости,

стучал по окнам,

когда бездомный котяра забредал в палисадник.

Если папе на глаза попадался кот,

я за себя не боялась.

Если папе на глаза попадался кот,

я была в безопасности.

До Келли-Энн

Папе нравилось хвастаться мной:

«Такая самостоятельная!

Эл с шести лет сама себе моет голову», —

говорил он своим подругам,

будто это его заслуга,

будто есть чем гордиться.

Женщины округляли глаза, пожимали плечами, улыбались,

потом поднимались с папой наверх.

Я слышала крики из папиной спальни,

будто он причинял им боль.

Я именно так и думала,

пока не начала понимать,

что им нравилось.

То, что он делал.

Мне говорили:

«Иди поиграй во дворе».

Кто-то из женщин оставался на несколько дней,

Таня – пару недель,

Кэрол – целых полгода,

Келли-Энн – дольше всех.

Только она согласилась

терпеть эту боль,

жить с ней.

Не считая меня.

Пропавшая девушка

Фэй Патерсон нашлась в Ньюкасле: жива и здорова,

работает в баре вместе со своим парнем. Он старше ее.

Сам позвонил в полицию после газетной шумихи.

– Никто ее не похищал!

Я не знал, что ей нет восемнадцати!

Честное слово, клянусь!

А подозревали

ее отца.

Он ничего не сказал журналистам,

просто плакал.

Пожилой мужчина, давно небрит

и рубашка застегнута на все пуговицы.

Ему не поверили.

Весь палисадник перекопали,

искали труп.

Марла спрашивает:

– Так, значит, она жива,

эта девушка?

– Да, жива и здорова, подает пиво в пабе.

Просто сбежала.

– А что с моей Мэри?

Она тоже там?

– Если честно, не знаю.

Марла долго молчит.

– Ну а ты? Почему ты сбежала?

Когда нужно было уехать

Кольцо на столе в коридоре еще сохраняло тепло,

а я уже пожалела,

что не уехала с Келли-Энн.

Нужно было бежать за ней по дороге

хоть босиком!

Нужно было уехать раньше.

Да и сама Келли-Энн слишком долго тянула с этим.

Но люди ведут себя странно: не уходят с футбольных матчей,

когда уже ясно – их команда сейчас проиграет,

им обязательно нужно увидеть ее поражение.

До конца досматривают фильм, даже если не нравится,

вместо того чтобы

встать и уйти.

Остаются – и терпят скуку.

Или горе.

До конца.

Уходят, только если

остаться – невыносимо.

Неправда, что любви всегда сопутствует боль.

Не всегда.

Необязательно.

Недоверие

Мы сидим у маяка на камнях,

океан обдает нас прохладными брызгами.

Люси спрашивает:

– Ты бездомная?

– Нет, я живу у холмов.

– Клево.

Надо зайти к тебе в гости.

По голосу слышно – она мне

не верит,

хотя непонятно, чем же я себя

выдала.

Наверное, то же самое чувствует

Марла?

Что мир над тобой смеется. Не верит

тебе.

В нескольких метрах от нас садится

чайка,

в клюве огромный ломоть хлеба.

– Да пожалуйста, если хочешь.

Можно прямо сейчас.

Чайка пронзительно вскрикивает.

– Нет, сейчас не могу. Надо кое с кем встретиться.

Люси бросает в чайку камнем.

– Птицы – безмозглые твари.

Тапочки

Я взяла себе тапочки Марлы.

У нее их четыре пары,

аккуратно стоят внизу в коридоре —

обычные шлепанцы. Главное, чистые.

Я выбрала коричневые,

с мехом внутри

и ношу их;

не ходить же в кроссовках.

Папа дома никогда не носил

ни пижаму,

ни тапки:

«Нечего днем надевать

то,

в чем спишь».

Говорил: «В домашней одежде люди выглядят бездельниками».

Марла указывает мне на ноги.

– Это мои?

– Что, волосатые лодыжки?

Лодыжки мои.

Хотите потрогать?

– Тапочки, – отвечает она

и смеется.

– А, тапочки… Тапочки ваши.

– Что ж, надеюсь, у тебя чистые ноги.

А у меня были грязные, когда я их последний раз надевала!

Твое лицо? Кто это сделал? —

спрашивает Марла.

Никто мне ничего не сделал, —

отвечаю ей.

Воспоминания

Если б забыть, что он сделал…

Я бы вернулась домой.

Притворилась бы, что ничего

не случилось.

И не пришлось бы его прощать.

Но не могу. Память —

будто голодный зверь,

впивается,

вгрызается

во

все.

Колдунья

– У меня был домашний кролик, – рассказывает Марла.

– Забыла только, как же его звали?

Он был похож

на белый пушистый шарик.

– Наверное, Пушистик?

– Да ты колдунья!

Пушистик! Точно, Пушистик.

Ты угадала – конечно колдунья!

– Ну, будь я колдуньей, я бы такого понаделала!

Как звали кролика – это легко.

Я бы заколдовала весь мир.

И себя.

– Тебе не нужно меняться!

Оставайся такой как есть.

Я не нашла что ответить.

Добрее слов

не слышала ни от кого.

Получается – мне тоже наплевать?

Домашнее задание – это быстро.

У Люси все больше клиентов,

Всем нравится, как я управляюсь —

кто-то даже спрашивает, можно ли сделать

подборку стихов. Но все же я беспокоюсь:

– А как же экзамены?

Они ведь провалят экзамены?

Люси выдувает пузырь из жевательной резинки,

вручает мне деньги (ого, восемнадцать фунтов!)

и задание по истории.

– Да мне наплевать… А тебе?

В супермаркете

Покупаю шоколадные батончики – сникерс, баунти, твикс.

Фруктовые йогурты, соленое масло.

Две порции спагетти для микроволновки,

капусту, зеленый салат, буханку черного хлеба.

Туалетную бумагу, тампоны, мыло.

Все то, что брала у Марлы

и что мне понадобится —

у меня теперь есть деньги.

В одиночестве

В доме темно.

Задняя дверь заперта.

Из-под каменного гномика

во дворе

достаю запасной ключ

и захожу.

Стеклянная дверца шкафчика

отражает мое лицо.

– Привет? —

Тишина.

Что же делать?

Где Марла?

С кем?

Может, с ней что-то случилось?

Через две ступеньки взбегаю по лестнице,

захожу в ее спальню.

У Марлы на туалетном столике

куча флаконов – духи.

Названия мне незнакомы,

жидкость желтая, как моча.

Запах спирта.

Коробочки с пудрой,

сверху —

розовая пуховка.

Я принюхиваюсь – так всегда пахнет от Марлы.

Именно пудрой.

В лакированной черной шкатулке

Бижутерия – цепочки, браслеты,

сплелись в клубок.

Касаюсь колец.

Одно – с рубином.

Сжимаю в руке кулон

у себя на груди – серебряная чаша.

Ее подарили маме

на первое причастие.

Единственное, что мне отдал отец.

– Я дома! – кричит Марла.

Выхожу из спальни, готова уже отозваться,

и отругать ее – где была?

Как вдруг замечаю Пегги – помогает Марле раздеться.

Обе что-то бормочут.

– Ириска? – Марла снова зовет меня. – Я вернулась.

Вжимаюсь в стену.

– Вы выиграли двадцать фунтов, —

говорит Пегги.

– Расскажете завтра Ириске.

Кажется, ее нет дома.

Жаль, с удовольствием бы познакомилась с ней.

– Она где-то здесь, – отвечает Марла.

Ковер у меня под ногами ожил и что-то шепчет.

Воздух такой тяжелый.

Боюсь вздохнуть.

Молюсь, чтобы Пегги не заметила мою дурацкую куртку,

а то спросит – откуда взялась…

– Может быть, спит, – предполагает Марла.

– Вот лентяйка!

Пегги тоже зовет:

– Ириска!

Но ясно —

Пегги просто подыгрывает.

Хочется выйти из комнаты,

встать наверху и крикнуть:

– Марла не сумасшедшая! Я существую.

Вот она я, перед вами.

Я живой человек!

И тут мне приходит в голову:

а что, если —

МЕНЯ НЕТ.

Марла

меня выдумала!

Я существую

только в ее голове.

Сжимаю кулон.

Может быть, я как мама —

мертва,

и вся моя связь

с жизнью —

то, что

кто-то меня вспоминает.

Уже взрослая

7 марта —

мамина годовщина.

Мы помним.

Идем на кладбище,

кладем на могилу розы,

рассказываем маме

о самых хороших

моментах нашей жизни.

Наверное, это не так уж и много.

Келли-Энн с нами не ходит.

И однажды

мы вернулись домой,

и папа долго искал что-то у себя в комнате,

потом спустился в гостиную

с серебряным кулоном на цепочке —

чаша.

– Это мамина.

Ты уже взрослая, надень и носи.

Береги его.

Задержал на мгновение в ладони и отдал.

– Спасибо…

Он пожал плечами:

– Ну, церковные побрякушки.

По мне,

так все это чушь.

Гулять так гулять

Только Пегги за дверь —

я бегом вниз.

Марла склонила голову,

держит журнал

вверх ногами.

– Привет.

Достает из кармана

две десятки. Торжественно заявляет:

– Выиграла в лото!

Покачивается в кресле.

– Мне помогли «три толстушки».

Нет, две – выпало «88».

Да здравствуют толстые дамы!

Обожаю толстушек

и толстяков.

И не только – мужчин всех подряд обожаю.

– Спрячьте подальше.

– Нет, потратим на джин, – усмехается Марла.

– Магазин же открыт.

Я из машины видела – окна светятся.

Я пробовала спиртное —

однажды Софи стащила

из буфета у тети

бутылку «Бакарди».

Противно на вкус,

но понравилось ощущение легкости в теле.

– Я принесу вам пальто.

Джин с тоником

Марла посмеивается и наливает:

сначала немного джина,

затем разбавляет тоником.

Напиток играет

в бокалах.

– Нужен лед, – говорит она.

– Посмотри в… этом самом… да как его?

– В морозильнике, – заканчиваю за нее

и отправляюсь за льдом.

Опускаю по кубику в каждый стакан,

немного выплескивается.

Марла, похоже, тоже слегка нервничает.

Подносит бокал к губам с таким видом

будто в жизни не пила ни капли,

хотя очень ловко смешала

джин и тоник.

Может, не помнит сама —

но помнят

руки.

– Немножко похулиганим.

– Ну да… – Я делаю глоток.

– Немножко.

Она касается моей руки.

– Если мама узнает,

отшлепает тапкой.

А если папа… Кожу сдерет с меня заживо.

– Никто никогда не узнает, Марла.

Чокаемся,

пьем.

«Незамужние девушки»

Мы с Марлой хихикаем,

цепляемся друг за друга,

качаемся – но под музыку.

«Незамужние девушки»,

поет Бейонсе.

– Теперь вот так! – Я показываю Марле.

– Кто не замужем —

поднимите руки!

Она повторяет за мной:

руки вверх,

руки на бедра,

кулаком вперед,

голову назад. Рывком!

– Слишком быстро. – Марла задыхается,

подходит к камину

и наливает себе еще джина.

– Покажи мне еще раз!

Я уже не держусь на ногах, валюсь на колени, мне ужасно смешно!

Бейонсе из Марлы не очень.

Но старается.

Похмелье

Перетряхиваю аптечку —

найти б аспирин или хоть что-нибудь от головной боли.

И снова в постель, голова раскалывается.

Выглотала литр воды из-под крана,

кляну себя последними словами

и обещаю:

никогда больше

не буду

пить.

А драгоценности?

Джен и Люси сидят в пляжном домике.

Они предложили мне пива,

неудобно было отказываться,

так что где-то в семь вечера

я бреду

домой,

абсолютно пьяная.

Люси обнимает нас с Джен за плечи —

ведет

и заодно опирается.

Джен у нее под рукой

хихикает:

– Ну, слабаки!

Будто у самой все нормально.

Заходим к Марле во двор.

Люси вдруг удивляется:

– Дом…

Я поясняю:

– Это дом мачехиной матери,

то есть мамы моей мачехи… в общем, я тут живу.

Люси интересуется:

– Там найдется что выпить?

Джен:

– Люси, тебе уже хватит! А драгоценности в доме есть?

– Завтра, – отвечаю им.

– Нужно сначала спросить.

Люси наклоняется и обнимает меня,

неожиданно крепко.

Я икаю, схватилась за столб

у ворот,

чтоб

не свалиться

на

землю.

– Знаешь что, приходи в субботу.

Надеюсь, родителей дома не будет.

Отдам тебе телефон, – говорит мне Люси.

Надо бы сказать ей «спасибо».

Но мне так плохо.

Тошнит.

Валяюсь в траве во дворе у Марлы,

а Люси ковыляет прочь

со своей подружкой.

Хихикают

как идиотки.

Ты не видела?

– Ты не видела мою ручку?

Марла ерзает в кресле,

хмыкает,

теребит подушку; на коленях – журнал с кроссвордом.

– Вот только что держала ее в руках.

Мне плохо —

снова похмелье,

кружится голова, но поднимаюсь

и начинаю искать:

перетряхиваю журналы,

роюсь в вазоне, куда обычно кладем ключи

и разную мелочь.

– Что ты делаешь? – спрашивает Марла.

– Ищу вашу ручку.

– Зачем?

Ты же ее не брала.

Или брала?

Где пульт?

Когда папа спрашивал:

«Где пульт?»,

подразумевалось:

«Найди мне пульт».

А если интересовался:

«Что сегодня на ужин?»,

это означало:

«Хочу есть. Накорми меня».

Он не просто спрашивал —

требовал

или указывал мне на мои промашки.

Я начинала нервничать:

вопрос означал проблему, которую нужно решить.

И я

старалась изо всех сил,

чтобы он был доволен.

Белый дом Люси

«Белый дом», —

сказала Люси:

я поняла это так:

какой-то

из белых

домов.

Но нет.

Ее дом – как она и сказала, —

именно

белый,

единственный на всей улице,

здесь всего-то три дома, разного цвета —

белый, желтый, коричневый,

красивая облицовка.

Глядят в океан, будто береговые стражи.

Я нажимаю на кнопку звонка, и мгновенно

рядом со мной появляется женщина в садовых перчатках,

в руках две пустые бутылки из-под вина.

– Привет!

Я не успела ответить,

в дверях появляется Люси,

тащит меня за собой.

Мама Люси тоже заходит,

волосы встрепаны,

на лице застыла улыбка.

– Может быть, ты голодна?

Я скажу Стейси, пусть что-нибудь вам принесет.

Мне нужно идти.

Я вручаю ей

шоколадку,

мама Люси берет ее, рассматривает обертку

с озадаченным видом.

– Спасибо, что пригласили.

Мне стыдно, что я принесла в подарок

такую мелочь.

– Что ты, так мило с твоей стороны.

Так необычно.

Люси, смотри!

А вот ты в прошлом месяце забыла про мой день рождения.

Я уж не говорю про День матери!

Мисс Забывалка.

Пусть лучше так, чем думать, что ей до меня нет дела.

Люси стонет, тащит меня наверх.

– О господи. Извини.

Я думала, она уже уехала. На собрание садоводов,

«Как выращивать лен». Или лук.

Я молчу, осматриваю комнату Люси

(главное, рот не раскрыть от изумления

и не слишком таращиться):

телевизор с огромным экраном,

а рядом компьютер,

а рядом ноутбук,

и шкаф-гардероб,

и двуспальная кровать,

акустическая гитара

и барабанная установка,

и отдельная ванная.

– Да у тебя тут своя квартира.

Люси обводит комнату взглядом и кривит

губы.

– Здесь воняет.

У меня же собака.

Я бы ее усыпила, но мама не хочет.

Мы поработаем или сперва сериальчик?

Люси вручает мне чье-то сочинение,

учитель пометил ошибки. Сплошная краснота.

– Мне дали вчера.

Нужно исправить.

Поможешь?

Не ожидала, что придется работать.

Пожимаю плечами.

– Конечно.

До самого вечера

сижу за столом с видом на океан,

печатаю на ноутбуке.

А Люси валяется на кровати,

смотрит телевизор,

иногда пробегает мимо меня

с бутербродом или фруктами.

Все это приносит в комнату экономка.

В шесть часов приезжает домой папа Люси.

Мы спускаемся вниз поздороваться.

На нем непромокаемая куртка,

хотя на улице солнечно.

– Сегодня ходил под парусом.

Такой подходящий день.

Делаю вид, что мне интересно, но непонятно,

что он имеет в виду —

катался на водном велосипеде?

Или на яхте?

А может быть, он капитан

рыболовного судна?

Вспоминаю Софи и Джеки…

Что бы они сказали, если б увидели этот дом,

эту семью?

Пораскрывали бы рты! Закричали бы:

«Такое и вправду бывает? Господи, черт побери!

Ущипните – это не сон?»

– Поужинай с нами, —

приглашает меня папа Люси.

Он произносит «по-уджи-най».

Выходит из кухни,

где кухарка готовит еду.

– Спасибо, мне нужно домой.

Марла, наверное, меня потеряла, или

это я по ней соскучилась, но ужинать не останусь.

Не хочу, чтобы за мной наблюдали —

правильно ли держу

нож, салфетку, стакан.

В коридоре

Люси сует мне еще одно задание:

– Нужно сделать ко вторнику.

Как-то ты медленно стала работать…

Но с этим я точно не справлюсь.

Да, и – вот:

Достает из кармана айфон.

– О, отдаешь?

– В счет оплаты, – отвечает Люси.

– Только нужно его разблокировать.

На столе

позади нее

шоколадка, которую я принесла.

Украдкой беру ее,

засовываю под куртку.

Маленький домик Марлы

Дом Марлы, должно быть, когда-то давно

был белым,

но сейчас он какого-то серого цвета —

от дождей, и еще потому

что никто не заботится.

Марла сидит на ступеньках у входа,

вертит в руках пачку сигарет.

– Это твои?

Я качаю головой.

– Наверное, Мэри оставила.

Нужно найти зажигалку.

Или прикурить от гриля.

Я достаю шоколад.

– Поменяемся?

– Это мне? Целая плитка?

– Что, со мной не поделитесь? – упрекаю ее.

– Так и быть.

Марла меняет сигареты

на шоколад.

Смакует каждый кусочек,

можно подумать – ей подали вкуснейшее

блюдо

в ресторане.

– Обожаю молочный.

Темный – невкусный.

– Ну да. Неужели темный кому-то нравится?

– Не думаю. Просто понты.

– Что, бывают шоколадные снобы?

– Снобы бывают любые.

Сразу видят «чужих» —

подмечают,

что мы носим, что покупаем, едим

и вообще.

Сноб за секунду поймет, что ты не его

круга, —

толкует мне Марла.

– Пожалуй, да.

Вспоминаю – ведь Люси сразу сказала,

что я «типа, хиппи»,

всего лишь взглянув на мои шнурки.

Марла испачкала бровь в шоколаде.

Вытираю ей пальцем.

– Будем ужинать?

Она глядит на закат.

– Но ведь спать еще рано.

Так какой в этом смысл?

– Да, – говорю. – Никакого.

И мы садимся – обедать.

Как разумные люди.

Знакомлю Люси с Марлой

Марла стоит на коленях на ковре в гостиной,

вырывает страницы

из книги в мягкой обложке.

– Привет! Познакомьтесь с Люси.

Марла не смотрит на нас.

– Ты не Пегги.

Поднимает книгу.

– С кем?

А вот это мое?

– Здесь все ваше, – уверяю ее.

Хоть бы Марла сегодня была в здравом уме.

– Это Люси.

Хотите чаю?

– Кофе, – рявкает Марла.

– И бутерброд. А ветчины ты купила?

Когда будем ужинать?

Я будто неделю не ела.

Представляешь, умер Майкл Джексон!

Сказали по телику.

Мне нравилась одна его песня… как это… «Киллер».

– «Триллер».

– «Триллер». Ну да.

Там про зомби.

Классная песня.

А больше никто не умер?

– У нас есть ветчина.

Люси идет за мной на кухню,

плюхается на стул.

– Что с ней?

Берет себе яблоко

из вазы с фруктами.

– Она все забывает. Деменция.

– Старики все чокнутые! – Люси смеется.

У меня засосало под ложечкой.

На цыпочках поднимаемся по лестнице,

последняя ступенька скрипит, ее нужно перешагнуть.

Люси подходит к окну.

– Так Марла твоя двоюродная бабушка?

Похоже – как я и думала —

Люси не слушала,

когда я

рассказывала про Марлу;

что ж, хорошо.

– Нет, это мама моей мачехи. – Я повторяю

то, что сочинила:

я приехала в Бьюд,

а Келли-Энн как раз не было,

просто вместо мужчины в футболке – Марла.

Почти правдивый рассказ.

– Мне тоже порой хочется сбежать.

Мама достала.

Люси берет в руки фарфоровую статуэтку

с туалетного столика —

ангел с арфой,

переворачивает, смотрит на донышко.

Может быть, разбирается в клеймах.

Лезет в комод:

в верхнем ящике лоскутные одеяла,

смотрит, трогает,

закрывает комод.

– Что ты ищешь?

– Да черт его знает… Ничего. Я, наверное, пойду,

в семь у меня урок. Барабаны.

Часы на стене громко тикают.

Ровно пять.

– А кофе?

Сейчас сварю кофе, и мы поболтаем с Марлой.

– Нет, мне еще нужно встретиться с Джен.

Я пойду, – повторяет она

и уходит.

Люди

Что им, в конце концов, нужно?

Пора помыться

– Эллисон! – позвала меня Келли-Энн.

Она приготовила ванну,

от воды поднимался пар.

Я подошла к двери,

думала – спросит меня,

где шампунь.

– Залезай, – сказала она.

Я осталась стоять,

чуть не фыркнула ей в лицо.

Я здесь живу!

А она мне не мама.

Мне уже десять:

сама знаю, когда нужно мыться.

Всего три дня у нас в доме,

а уже распоряжается.

– Посмотри, у тебя грязные волосы.

Так нельзя ходить в школу.

Давай залезай.

В гостиной орал телевизор,

у папы – футбол.

А «Тоттенхэм» вылетел из Кубка Англии.

К папе лучше не приставать.

– Завтра утром помоюсь в душе. —

Я ушла к себе в комнату,

хлопнула дверью —

показать ей, что нечего мной командовать,

но не громко – так, чтобы папа

не слышал.

Она постучала.

– Эллисон, нужно помыться.

Ну да, у меня руки в чернилах,

и я несколько дней не меняла носки.

Как же я не заметила?

Папа ничего не говорил…

Я понюхала подмышку. Фу!

Мне стало ужасно стыдно.

Я заплакала.

– Не хочу!

Келли-Энн ворвалась ко мне в комнату,

уперлась рукой в бедро,

указала в сторону ванной.

– Сейчас же иди и вымойся!

Я сжала губы, надулась,

так хотелось плюнуть в нее!

Но все же пошла и залезла

в ванну.

Долго плескалась.

Это было… чудесно.

Потом

с недовольным лицом

позволила Келли-Энн посушить мне волосы феном,

притворяясь, будто сержусь,

а сама в это время думала —

даже если бы

папа вдруг умер,

я осталась бы с Келли-Энн

навсегда.

Разблокирован

Айфон разблокирован,

я купила СИМ-карту.

У меня новый номер.

Была невидимкой, но теперь – человек.

Никому не звоню, не вхожу в социальные сети.

Ни с кем не пытаюсь связаться, боюсь

вернуться в прежнюю жизнь.

По некоторым причинам.

Проверка счетчика

На парне белая футболка,

рукава закатаны до плеч, так что бицепсы на виду,

синие джинсы низкой посадки.

– Так, ребята, нужно снять показания счетчика.

Он копается в щитке под лестницей,

нам с Марлой видно только его спину.

Насвистывает, бормочет себе под нос

и кашляет – похоже, курильщик.

Марла толкает меня локтем,

не сводит глаз с его задницы,

будто первый раз в жизни видит мужчину.

– А он ничего, —

произносит довольно громко.

Мне смешно.

Парень, не старше тридцати,

поворачивается к нам, показывает

свой электронный прибор.

– Готово. Все, больше не буду вам

надоедать.

Засунул большие пальцы за шлевки,

уставился на босые ноги Марлы:

ногти покрашены синим лаком.

Я ей покрасила,

вчера вечером.

Марла увидела мой педикюр

и потребовала

то же самое.

Мне не хотелось, конечно,

трогать руками корявые пальцы старушки.

Но покрасила.

Костлявые, легкие как перышко —

будто держишь птицу за лапку.

– Не спеши, – уговаривает его Марла.

– Я налью тебе выпить.

Или ты угости меня.

Я пью фруктовый коктейль.

А ты?

Может, сходим куда-нибудь ненадолго?

В смысле – выпить?

Парень потирает густую бровь.

– Что вы, моей хозяйке это вряд ли понравится.

Марла подкрадывается к нему —

берет его за руки.

– Ну, я ей не скажу, если ты не скажешь.

Под звуки дрели

Парня зовут Мартин,

Ему двадцать шесть,

у него есть жена и недавно родился ребенок.

Мартин решил задержаться на час,

а не сразу домой, —

«Малыш орет целый день…

Ладно, жена подождет». – Он смеется,

но неестественно как-то.

Марла нарезает лимон.

Я достаю стаканы.

Сидим во внутреннем дворике, пьем джин.

Слышно, как кто-то работает дрелью,

усердно сверлит.

– Никому не расскажешь? —

спрашивает Мартин.

– Никому, – обещаю.

– И я не скажу, – добавляет Марла,

глядя на Мартина.

Похоже, она совершенно забыла,

кто он такой.

Остальное попозже

У Люси для меня еще целая куча домашних заданий.

Что-то она сегодня задумчивая. Спрашиваю:

– У тебя все нормально?

Она смотрит

туда, сюда,

наклоняется,

гладит собаку.

– Да, все хорошо. Просто немного устала.

Наблюдаю за ней —

Люси считает, сколько должна мне.

– У меня только пять пятьдесят. Может быть, остальное попозже?

Я не забуду.

– Все нормально. Ты же мне отдала телефон.

Сколько он стоит?

– Ах да, телефон.

Ну, тогда мы в расчете.

Может быть, наоборот, это ты мне немного должна.

Усмехается, прячет деньги.

Черт! Я-то хотела на ужин пиццу,

с ветчиной, как любит Марла,

и мороженого на десерт.

– Ну да, – отвечаю небрежно.

А сама вспоминаю белый дом, где Люси живет,

ее спальню с отдельной ванной,

и как меня приглашали остаться.

– Пойдем, погуляем? Полазим по скалам.

Мы с ней давно собирались,

шутили – будем прыгать со скалы на скалу.

– Сегодня не могу.

Может быть, завтра получится.

Люси кивает на груду работы.

– Тебе хорошо, ты-то умная.

Не скажу, что крутая или веселая… нет.

Но умная.

Кексы с глазурью

Марла напекла малюсеньких кексов с белой глазурью,

разложила на подносе

и ждет меня —

почаевничать, поболтать.

– Как вкусно пахнет! – улыбаюсь,

и Марла сияет,

будто бы выиграла приз.

Но когда мы садимся пить чай,

Марла пробует кекс

и мрачнеет.

Я тоже откусываю.

О господи, нет!

Кексы соленые! Не сладкие, а соленые!

Хотя я не выплюнула,

удалось проглотить.

– От меня никакого толку! – Марла ужасно расстроена.

– Безрукая. Бестолочь!

Уж кексы испечь…

сможет даже ребенок.

Бьет себя по руке.

По плечам.

По лицу.

Я притихла:

может, и до меня доберется?

Боюсь даже что-то сказать.

Смотрю на заднюю дверь —

если что, добегу за секунду.

– Идиотка! – ругается Марла.

– Идиотка,

тупая,

тупая!

Ну да.

Я идиотка:

думала, здесь безопасно.

Только не с ней!

От Марлы не знаешь чего ожидать.

– Вы просто забыли сахар, вот и все, – говорю ей спокойно.

– Да уж понятно – забыла сахар.

Я не круглая дура.

Понимаю, что сделала. —

Марла скрипит зубами,

уставилась на меня.

А я тут при чем?

На меня-то что злиться?

Кулаком по столу,

Кулаком по руке.

– Дура Марла.

Дурацкие кексы.

Что, я выжила из ума?

Посмотри на меня.

Уфф! Понятно:

она злится на себя,

на свою забывчивость,

на свою болезнь.

Не на меня.

На столешнице продукты

и противень.

Духовка горячая.

Подаю Марле сахар.

– Научите?

Она отворачивается.

– Ты меня лучше не зли.

Это сумеет слепой. И косорукий.

Я беру кухонное полотенце,

завязываю себе глаза.

– Давайте проверим?

– Можно подумать, ты не умеешь.

Ты же не косорукая.

– Я слепая! – тяну к ней руки,

как зомби.

Марла хихикает.

– Иди-ка сюда, завяжу покрепче.

Вот так и печем:

я с завязанными глазами,

Марла руководит.

И у нас все прекрасно получается.

В конце-то концов.

Разговор за чаем и кексами

– Давно не видела Роба Клэнси, —

говорит Марла.

– Он вообще приходил?

Я же слышу, когда стучат в дверь.

Может быть, он стучался,

когда я была в туалете?

Господи, почему-то ужасно болит желудок.

Я что, ела креветки?

Я качаю головой.

– Нет, никакой Роб Клэнси не приходил.

Недавно у нас был Мартин —

помните, мы пили джин?

– Наверное, все шляется вместе с братом.

Они оба бездельники.

Устроились бы на нормальную работу. Так нет —

сидят на шее у матери, только и знают, что языком трепать.

А мать их все кормит, поди, ей уже надоело.

Его братец к тебе не подкатывал?

Роб Клэнси уж так старался меня охмурить,

но я всегда говорила ему: «Отвали, Роберт Клэнси.

Мне не нужен бездельник.

А ты лишний раз пальцем не шевельнешь».

Я не вру!

Роб Клэнси не встанет с кровати,

даже если пожар.

Даже если кровать загорится.

Да хоть его собственная задница.

Так и хочется взять и поджечь, просто проверить.

Он разносит газеты. Наверное, до сих пор.

Ему дали многоквартирный дом,

а он не стал разносить по квартирам,

вывалил все внизу, прямо в холле! Бестолковый, еще и ленивый.

Можно подумать, ноги болят.

Но вывалил, правда!

Хотя ноги у него крепкие.

Задница тоже. Как орех.

Ему ведь сейчас девятнадцать? Кажется, да.

Взрослый уже ерундой заниматься.

Если они к нам заявятся, пофлиртуй с его братом.

Он не красавец,

но будет стараться понравиться.

Роб ленивый, все бы ему дремать, как собака на солнце.

Положи работу в постель —

будет спать на полу.

Черт, как же зовут его брата?

Роджер.

Нет, не Роджер. Роджер – это… другой.

Вспомнила – Ричард!

Рич и Роб.

Точно.

Рич и Роб Клэнси.

Баламуты.

Роб симпатичный.

А у Рича на одной руке нет большого пальца.

Работал мясником, как-то рубил солонину

и сам себе отрубил нечаянно палец.

Господи боже, терпеть не могу солонину.

Как это можно есть?

Напоминает войну.

Слушай, а где же мама?

Еще не вернулась?

Где она ходит, в конце концов?

Она разрешила тебе остаться на ночь у нас?

Я вообще никогда не спрашивала. Но лучше подстраховаться.

В общем, если придут – ты развлекаешься с Ричем.

Договорились?

– Не собираюсь я развлекаться с Ричем, —

отвечаю ей.

– Вообще ни с кем не собираюсь развлекаться.

Марла удивлена.

– У тебя кто-то есть?

– Твой парень красавец? Готова поспорить, что да. Красавец?

Моя Мэри красотка.

А Донел сволочь.

Расскажи мне.

У тебя есть парень?

Ты кому хочешь понравишься.

Есть же такие счастливцы.

Ты кому хочешь понравишься

Да, есть

такие

счастливцы.

День святого Валентина

Мы с Келли-Энн испекли бисквитный торт,

украсили розовой глазурью

и ягодами.

Папа просто оторопел,

когда мы встретили его у порога,

поцеловали и

подарили открытки.

Молча съел кусочек торта,

не глядя на нас.

Пробормотал:

– Спасибо. Но мне так неловко,

я не готовил для вас сюрприз.

– Ну, если ты не веришь в День святого Валентина,

ничего страшного, – сказала я.

Келли-Энн кивнула и погладила его по плечу.

Папа резко поднялся из-за стола.

– Это ужасно…

Как назвать человека,

который на Валентинов день

не купил даже коробку конфет!

Я видела слезы в его глазах,

впервые за всю свою жизнь.

Келли-Энн обнимала его, пока он не успокоился.

Мы поняли – папа нас любит.

Ромео и Джульетта

В седьмом классе миссис Руфус повела нас

в театр, на «Ромео и Джульетту».

Мы как раз проходили Шекспира.

Красивые декорации, костюмы, головные уборы.

Кресла красного бархата.

Я сидела рядом с Джейсоном Клином.

От него всегда пахло хлоркой,

он носил на брелоке для ключей санитайзер.

Джейсона все звали «Дихлофос».

Не самое худшее прозвище.

Одну девочку в классе звали Уродиной —

просто Уродина.

Тут все понятно.

Джейсон взял меня за руку после антракта.

Я не противилась,

хотя у него были

потные пальцы.

Он прошептал мне:

– Хочешь, поцелуемся в автобусе?

– Ладно, давай.

Но мне было неловко.

Я уже обещала на обратном пути

сесть рядом с Софи – она сказала:

«В автобусе включим музон, я тебе дам один наушник».

Пришлось через весь ряд передать ей записку —

что я буду целоваться с Дихлофосом

и мы с ней не послушаем музыку,

то есть я не послушаю.

Было ужасно стыдно.

Я редко слушала что-то в смартфоне, папа не разрешал.

И мы с Дихлофосом не целовались:

его всю дорогу рвало в бумажный пакет, а в перерывах

он говорил мне: «Элли, прости. О, прости-прости, не могу».

Но думаю,

я ему нравилась.

В любви приходится жертвовать;

чтобы все само собой получилось – это бывает редко,

еще реже – так, как нам бы хотелось.

Как бы мне хотелось

С Келли-Энн я поняла, поверила —

любить легко.

Но даже с нею – в конце

было непросто.

Потому что она ушла,

а я отпустила ее.

Перед сном

– Зови меня блондинкой, хорошо?

Марла крутит в пальцах

вьющиеся кончики седых волос.

– Пожалуйста, если вам так нравится.

– Только не зови слишком рано утром! Я люблю поспать!

Она хихикает,

и хотя эту шутку я слышала

от нее уже раз пятнадцать,

тоже смеюсь.

Встаю у нее за спиной,

начинаю плести ей французскую

косу,

подбираю короткие пряди,

разглаживаю.

– У тебя шикарная грива.

Вряд ли она говорит обо мне,

о моих прямых волосах,

что падают мне на лицо.

Марла, должно быть, думает об Ириске —

вот у кого точно грива, до пояса,

волосы перехвачены

широкой повязкой.

– У меня ничего шикарного, – отвечаю ей шепотом.

Марла сердито оборачивается,

коса выпадает у меня из рук, рассыпается.

– Ты вообще нормальная?

Не болтай чепухи.

За лавкой мясника

От мусорных баков воняет протухшим мясом.

Земля в крови и опилках.

Люси и Джен покуривают

и болтают:

– А он мне, типа: «какая разница»!

– Что, так и сказал?

– Ну да.

– Надо было послать его.

– Да по фигу!

Я не спрашиваю, о чем они говорят.

Затягиваюсь косячком,

когда моя очередь.

– Здесь так мерзко пахнет, не чуете? —

почему-то никто из них

не замечает противный запах.

Люси отпрыгивает от мусорных баков.

– Фу, ты права!

Давайте лучше пойдем к тебе.

– У меня тренировка по плаванию, – говорит Джен.

Я отвечаю:

– Да, лучше не надо.

Люси пихает меня локтем.

– Тьфу. Ты просто зануда.

Мне вовсе не больно.

Свинство, конечно, с ее стороны.

Но добавляет уверенности – я живой человек.

По крайней мере, рядом с Люси

точно знаю: я не привидение

и не фантазия.

Я существую.

Темнота

Многие почему-то боятся темноты.

Я – нет.

Вот днем – боюсь:

нечаянно сказать правду,

особенно если кто-то наблюдает за мной —

вдруг заметят

то, чего предпочли бы не видеть.

Но вечером,

в сумерках,

когда свет

не слепит глаза,

со всем этим проще.

Как правило.

Предательство

Люси зловеще

ухмыляется,

на плече у нее плоский пустой

рюкзак.

Снизу нам слышно,

как в комнате Марлы скрипят пружины кровати.

Я веду Люси в сарай. Уж лучше там выпивать, не в доме.

Она пожимает плечами.

Я щедро наливаю из бутылки в стаканы —

буль-буль-буль,

хочу

показать Люси —

я не

зануда,

со мной можно водиться.

И потом

все кружится перед глазами,

я вдруг начинаю хихикать,

петь песни, которые слышала когда-то по радио,

только без слов.

Люси зачем-то лезет в рюкзак, и я вижу – внутри часы.

Старинные. Они стояли на камине,

Марла заводила их каждое утро.

Люси тоже пьяна,

мы обе смеемся.

Темнота.

Господи, как тяжело

на душе.

Пустое место

Марла глядит на каминную полку.

На пустое место, где были часы, но ничего

не говорит.

Безо всякой причины

Люси взяла часы безо всякой причины,

просто ей захотелось.

Не затем, чтобы ими владеть.

Не затем, чтобы мне не достались,

она же думает – это мой дом,

или я его

унаследую.

Украла, чтиобы просто

доказать – она это может.

Люси в вещах не нуждается.

И во мне.

Шоколадный батончик

Папа оставил в холодильнике шоколадный батончик.

Он лежал там чуть ли не месяц:

застыл,

стал жестким.

Однажды после школы я достала его

и съела.

Смаковала каждый кусочек,

запивала кока-колой,

листая какой-то журнал Келли-Энн.

Вечером папа сказал:

– Куда-то пропал мой шоколадный

батончик.

Келли-Энн подняла глаза от кроссворда.

– Не брала. От шоколада толстеют.

Я опустила голову.

– Это я.

Папа ничего не сказал,

громко захлопнул дверцу холодильника

и недовольный

ушел.

Он всегда замечал, если что-то вдруг исчезало.

А потом разбирался – кто виноват?

Он точно хотел,

чтобы я взяла этот чертов батончик!

Повод устроить разборки.

Черный дрозд

Пока я убирала в сарае

после нашей с Люси вечеринки,

туда залетел черный дрозд.

Моргает,

усевшись на старые провода.

Я вскрикнула от испуга,

подхожу к нему ближе,

но он не шевелится.

Снова моргает.

Глядит на меня, не боится.

Ранен? Или просто к людям привык?

Видел все вчера вечером?

Я широко открываю дверь,

чтобы он улетел.

Он отворачивается.

Заканчиваю уборку,

боюсь его потревожить.

Возвращаюсь в дом.

Марла смотрит телевизор, только без звука.

Вещи

Интересно, сколько Марле лет?

Наверное, семьдесят пять

или восемьдесят.

Если Марла умрет, кто заберет ее вещи?

Или продаст?

В доме нет свободного места.

На стенах картины, тарелки.

Полки забиты

пыльными книгами.

Много свечей, никто никогда не зажигал их:

белые фитили.

Столько вещей;

может быть, все они дороги Марле,

но все же

в конце пути

почти ничего не значат.

Если что-то значат

вообще.

Надеюсь, что да.

Забота

Соседский пес

случайно забежал к нам во двор.

Набросился

на меня.

Сосед его стукнул лопатой, но

пес успел прокусить мне губу —

столько крови!

Келли-Энн говорила потом,

я была как растерзанный труп из ужастика.

Я вытерла руки от крови

о свою белую футболку,

убежала в дом.

Папа видел все из окна.

– Нужно будет отбеливать, а то останутся пятна, – сказал

и продолжил помешивать суп.

Позже я слышала – он через стену

ругался с соседом:

– Ваша собака опасна!

Платите компенсацию, или…

Да если бы мне в тот момент в руки попалась лопата,

эта псина уже бы не гавкала.

Я больше не видела этого пса:

его усыпили.

А через неделю папа купил себе новые часы.

Тугие узлы

У Марлы на коленях пара туфель.

Пытается

развязать шнурки.

Непослушные пальцы

скользят по тугим узлам,

Марла дергает их, но без толку.

Сначала вздыхает, затем вопит:

– Господи! Что же делать…

Эти долбаные шнурки!

Швыряет туфли

к камину.

Я подбираю. Проверяю узлы —

да, довольно тугие,

но развязать можно.

– Не надо! – Марла вот-вот расплачется.

– Не трогай.

– И не собираюсь, – лукавлю, конечно,

из корзинки для шитья

беру ножницы

и отрезаю шнурки.

– Завтра мы купим новые.

Марла интересуется:

– Так мы выступаем в Тиволи-Парк?

Нужно спросить у Роджера.

Боже, надеюсь, он не позвал туда Мойру.

Она вечно шмыгает носом.

Завтра у нас будет обувь, потренируемся!

Ты завтра сможешь потанцевать, а, Тофф?

– Да, – отвечаю. – Смогу.

Под Джона Леннона

Мы танцуем.

«Битлз»,

«Любовь не купить».

Музыку выбрала Марла.

Говорит мне:

– Слушай, улыбнись, ради бога.

Разве можно на сцену с такой кислой миной?

Ты классно танцуешь рок.

Но какой от этого толк,

если лицо у тебя,

как у несчастной кряквы?

Кто тебе хвост прищемил?

Она в экстазе кружится,

закрывает глаза

и усмехается.

– Под Джона Леннона

невозможно не кончить. Ха! Мокрые трусики!

– Марла!

– Что «Марла»? Я же не вру.

После ухода Донела

Сегодня приходил Донел. Уже второй раз,

с тех пор как я в доме у Марлы.

В календаре написано «еженедельно»,

но это не так.

Он появляется – я тут же куда-нибудь прячусь.

Донел входит тяжелым шагом, по-хозяйски все оглядывает,

Басит:

– Пегги сказала, ты тут танцуешь.

Это, конечно, прекрасно, но только до тех пор, пока

не упадешь, и кто тогда будет

с тобой возиться?

Здесь же большой телевизор, тебе есть чем заняться.

Может быть, нужно что-то еще?

– Скучаю по Мэри, повидаться бы с ней.

Она скоро приедет в гости?

– Она не приедет.

Хватит уже, сколько можно об этом.

– Я просто интересуюсь.

– Лампочку в люстре

не надо поменять?

– Да, поменяй, пожалуйста.

Ты очень добр, – говорит ему Марла.

После его ухода

Марла мрачнеет.

Будто бы свечку

задули.

Очень хочется спросить ее:

«Марла, о чем вы задумались?»

У нее потускнели глаза.

Прикусила губу.

Руки висят как плети.

Но вслух говорю:

– Может быть, потанцуем?

Нахожу у себя в телефоне модную песенку,

включаю звук

и начинаю смешно выплясывать.

Пусть улыбнется!

– Когда начинается мой сериал?

«Улица Коронации»? – спрашивает Марла.

Я все выключаю. Нельзя же ее заставить.

Иду в магазин обедать,

а Марла остается одна со своими мыслями.

Пусть у нее будет время

выбраться

из темноты,

куда она прячется.

Когда сможет —

вернется,

и я

как раз тоже вернусь.

Позвоню в полицию

У меня в телефоне электронная почта,

Фейсбук, Инстаграм. Я все настроила.

Тут же начинает тренькать – пошли сообщения,

одно за другим, будто бы я звезда и мне пишет куча народа.

Папа отправил дюжину гневных писем,

в каждом – вопрос: «Ты заблокировала мой номер?»

В двух письмах: «Если ты не вернешься домой,

я позвоню в полицию!»

И в одном: «Мне одному очень грустно».

Келли-Энн тоже мне пишет:

«Эллисон, Бьюд большой. Отвечай на звонки.

Или набери по мессенджеру. ПОЖАЛУЙСТА.

Жду! Волнуюсь!

ПОЗВОНИ, РАДИ БОГА».

Чем хороша электронка —

тот, кто пишет, не знает – читали его письмо или нет.

Пока что я делаю вид: не читала.

Самой непонятно, почему не отвечаю

Келли-Энн.

Может быть, потому – что Эллисон

больше нет?

Я же Ириска.

Дрозд

Черный дрозд уселся на ветке

сливы в саду.

– Я видела его в сарае, – сообщаю Марле.

– Тот же самый? Пусть он будет нашим дроздом.

У меня в детстве был волнистый попугайчик.

Его кошка сожрала.

Вот так тупо. Но это правда.

Наша кошка была чудовищем —

ела своих же котят.

Марла складывает руки на груди.

– Почему он сидит, не летает? Может быть, болен?

Я открываю дверь.

Птица будто застыла на месте.

В желтых глазах – страдание.

– Ты болен?

Дрозд открывает клювик,

Закрывает его: «щелк», но не поет.

Марла берет в руки блюдце с водой.

– Наверное, ранен, – предполагаю.

Она подходит ближе,

протягивает ему блюдце.

Дрозд не шевелится.

А потом происходит вот что:

из-под куста

появляется серая кошка – она заходила в сарай в самую первую ночь,

крадется,

припав к земле,

глядит на дрозда.

– Чудесная птица, – сообщает мне Марла.

– Нужно его покормить.

Кажется, у меня есть семечки.

Сейчас принесу.

Или червей.

Папа держит червей для рыбалки.

Она пытается что-то вспомнить,

Водит глазами вправо и влево, будто бы ищет ответ,

где-то здесь, в воздухе.

– Где папа?

Он дома?

– Да, семечки, – отвечаю ей, – а если закончились,

схожу в магазин и куплю.

Помогу вам.

Кошка крадется по саду.

– Ты мне поможешь? Мне что, нужна чья-то помощь?

– Иногда.

– А я тебе помогаю?

Марла глядит на дрозда. Он так и сидит на ветке.

Я прогоняю кошку.

– Конечно, все время. Я бы просто пропала

без вас.

Разговор

Папа подъехал. Припарковался – резина скрипнула.

Я слушала аудио. Отключила.

Он видел меня из коридора, но не поздоровался.

Прошел на кухню, уселся за стол,

потер себе шею.

– Сегодня у нас спагетти. – Я помешала еду в кастрюле,

поставила на стол красный соус с маслинами.

Не обед из трех блюд,

но все-таки лучше, чем каша

или готовые вафли, разогретые в тостере.

Папа подошел к окну.

– Как дела на работе? —

Обычный вопрос, люди всегда

спрашивают друг друга —

«Как дела?»

Вопрос-ответ, взаимная вежливость.

– Да уж лучше б я был безработным, получал бы пособие.

Поскреб ногтем по пятну на столе.

– Ну что за дерьмо ты там приготовила – давай уж, накладывай.

Достал телефон,

начал листать,

не поднял глаза.

Так и ел.

Я разложила обед в две тарелки,

села напротив него,

но есть не хотелось.

Ждала, чтобы он пообедал,

и я бы пошла к себе в комнату.

Сделав вид, что занята.

Потому что безделье папа считал преступлением.

Не хотелось, чтобы он меня на этом поймал.

Впустую

Я впустую потратила дни, месяцы, годы,

ожидая – когда же папа станет добрее,

думая – может ли он измениться,

могу ли я изменить его,

если стану совсем незаметной,

буду как можно меньше

его беспокоить.

Лучше б я провела это время с пользой:

пересчитала шерстинки у собаки Софи;

вычерпала ложкой

воду из бассейна;

выучила все пьесы Шекспира

и все сонеты.

Драгоценное время – сквозь пальцы. Я размышляла —

что мне сделать, чтобы папа изменился?

Если бы я только знала,

что нужно сделать.

Покупка бюстгальтера

Мне казалось, что под джемпером

и жилеткой

совершенно не видно, что у меня есть бюст.

но Келли-Энн его все же заметила,

отвела меня в магазин

и заставила выбрать бюстгальтер.

Первый раз в жизни

я примеряла бюстгальтеры

в кабинке перед огромным зеркалом,

кричала оттуда:

– Тесноват. Слишком пышное кружево! И неудобный.

А она совала за шторку

все новые.

Потом мы пошли в кафе.

– Только не рассказывай папе, – попросила я Келли-Энн:

почему-то не хотелось, чтобы он об этом узнал.

Келли-Энн взяла с тарелки куриный наггетс,

откусила половину.

– Я твоему отцу вообще ничего не рассказываю.

У нее брякнул телефон, Келли-Энн взглянула и засмеялась.

Показала экран, смешное видео:

медведь улепетывал от оленя.

Я поняла, что когда-нибудь все закончится.

Она уйдет.

Щебет

Меня разбудил птичий щебет.

Откуда берется мелодия в крошечном тельце?

Приглашает:

– Просыпайся, взгляни на мир, – вот что поет птица.

– Просыпайся, здесь столько чудесного!

А я

в сто раз больше этой пичужки,

но мой голос и вполовину не так красив,

и негде мне взять

такую чудесную музыку.

Может быть, это щебечет наш дрозд?

К нему снова вернулся голос,

и он тут же похвастался?

Выглядываю в окно.

На кусте остролиста сидит воробей.

А черного дрозда

нигде

не видно.

Встаю, иду на кухню печь блинчики.

Переработка отходов

Струи дождя

барабанят по окнам.

Обуваю резиновые сапоги Марлы,

топаю к тротуару

выбросить упаковку

в контейнер для пластика (переработка

отходов).

На земле – черный комок:

горсть мокрых перьев.

Черный дрозд вернулся,

на этот раз навсегда,

только – мертвый.

Я уже вымокла,

но нельзя, чтобы Марла нашла его.

Мне б и самой не хотелось.

Подбираю его:

отнесу

на компостную кучу

в дальнем углу,

спрячу в опавших листьях.

Может быть, сначала он станет землей,

а потом прекрасным цветком…

У задней двери мяукает кошка.

Наверное, голодная.

Корочки

Марла ходит по патио,

зацепилась за что-то, до крови ободрала колено,

порвала колготки.

За неделю

ссадина затянулась,

покрылась коркой.

Марла сдирает ее по краям,

появляются новые ранки.

Накрываю ей пальцы ладонью:

– Не нужно, пожалуйста.

С края корочка чуть-чуть отстает.

– Последнюю, – умоляет она.

Понимаю – ей хочется

очистить все до конца:

раз начала, так нужно закончить,

немного осталось.

– Нельзя,

обдерете до крови.

Власть

Дома ко мне в спальню часто залетали

бабочки.

Летом окна были открыты, и бабочки

порхали по комнате,

а потом начинали отчаянно искать

выход.

Бывало, утром я просыпалась

и чувствовала —

тонкие крылышки

тихонько щекочут мне

щеки.

Хотелось поймать —

подержать в руках,

но они очень хрупкие,

так легко раздавить или сломать

крылья.

Я ловила их, но осторожно,

делала из пальцев

клетку,

чтобы не повредить.

Перед тем как выпустить в сад,

держала

несколько лишних секунд —

почувствовать трепет.

Как им хотелось вырваться!

Я могла сделать с ними все что угодно – раздавить

или выйти на улицу,

выпустить

в одуванчики.

Власть над живым существом…

Странное чувство.

Мне становилось не по себе.

Погулять по пляжу

Марла копается в кладовке под лестницей,

достала

ведро и лопату.

Все в паутине.

Указывает на них.

– Нельзя же весь день танцевать,

вот если бы были запасные ноги!

Нужно выйти из дома, проветриться.

И тебе.

– Ни за что. На улице дождь, – говорю ей.

Марла протягивает мне плащ.

– Хочу что-нибудь построить.

Хочу походить босиком по песку.

Тут же рядышком пляж?

Я чувствую запах моря.

Я колеблюсь.

Марле хочется погулять по песку!

Может, сказать ей,

что море от нас далеко?

В смысле – могу и солгать.

Этому я научилась.

Встреча с русалкой

Дождь. Пляж совершенно мокрый,

так что если мы

что-то построим,

то не развеет

ветер.

Копаем яму,

возводим несколько

башен

с острыми зубцами.

Люди смотрят на нас:

подросток и старуха

сидят на песке,

у обеих грязные руки.

Маленькая девочка пытается нам помочь

выкопать яму глубже —

чтобы спрятаться от пиратов.

– Я русалка, – говорит она нам.

– Волны вынесли меня на берег.

О, помогите!

– Помогите! – подхватывает Марла.

– Помогите! – повторяю и я.

– Помогите нам! Помогите!

Идет прилив,

волны лижут края нашей крепости.

Мы строили ее полдня,

но никто и не вспомнит

сколько сил мы вложили,

или как у нас хорошо получилось —

столько стараний и выдумки.

Все

это

смоет волной.

Прилив

Мы любовались приливом —

до тех пор

пока гладким не стал песок там, где мы строили.

Пока море

не смыло наш замок.

Ты моя

Я открываю дверь.

Марла спрашивает:

– Где это мы?

– Дома.

Заходим, включаю свет,

и белый коридор

становится зеленоватым (у лампы зеленый плафон).

Марла стоит и моргает.

Взгляд пустой.

– Я Ириска, – лучше напомнить, вдруг Марла забыла.

– Мне нужен… кто-то еще. Только – кто?

Не глядит на меня,

ковыряет ногтем

обои на стенке.

– Хотите, чтоб я ушла? —

Что же она ответит?

Марла, кажется, плачет.

– Нет, – говорит. – Ты же моя…

Но мне нужен кто-то еще.

После летнего праздника

– У меня золотая рыбка! Это мой приз! – Келли-Энн посмотрела

на меня, будто я привела к нам домой бродягу.

– Господи, Элли, ты с ума сошла?

– Дай мне глубокую вазу!

Лицо в полосках – я была зеброй.

Летний праздник прошел чудесно —

мы ездили в старую крепость, на карнавал.

Келли-Энн положила на противень

куриные наггетсы

и закрыла духовку.

– Вазу найдем, а вот где взять мозги для глупышки…

Ты что, не понимаешь, как взбесится твой отец?

Она порылась

под раковиной

и вытащила

большую круглую вазу, всю в пыли.

– Спрячь хорошенько.

И – если что, я не в курсе.

– Назову ее Золотинка!

Я чмокнула Келли-Энн в макушку.

От нее пахло лаком для волос.

Келли-Энн добрая. И она мне почти что мама.

Золотинка жила у нас дома

дольше, чем я ожидала —

несколько лет.

Как и мы с Келли-Энн.

Золотинка

– Ну-ка быстро сюда! – скомандовал папа,

как непослушной собаке.

Я заранее съежилась.

Что не так?

Не опоздала из школы,

прибралась,

даже сделала бутерброды с тунцом —

и накрыла их пленкой,

чтоб

не засохли.

Папа был в ванной.

И держал в руках вазу – аквариум, где жила Золотинка,

над унитазом.

Ужасно злой, на виске у него билась жилка.

И —

я знала, что будет дальше.

– Я же тебе говорил: никаких домашних животных. Говорил?

Золотинка дышала, плыла

и не понимала, что она в смертельной опасности.

Я ей завидовала:

она ничего не скрывала, не строила планы, не волновалась.

По вечерам я наблюдала за ней:

плывет себе: круг, и еще, и еще,

шевелит плавниками

и ничего не помнит.

Я б, наверное, так и хотела.

Но в памяти остается

и плохое и хорошее;

и когда бываю одна,

я все вспоминаю,

все.

Оглядываюсь назад,

будто ищу безопасное место. Не нахожу.

– Кто здесь хозяин?

Я опустила глаза —

может быть, он успокоится, если не стану с ним спорить.

– Ты, – тихо ответила я. – Но только…

– Помнишь, ты просила кота – что я

сказал?

Он помнил разговор про кота.

Папина память

не как у рыбки.

Папа хотел,

чтобы я признала:

он прав,

а я – нет.

Я вошла в ванную.

– Эта рыбка… Мне ее подарили на летнем празднике,

очень давно.

Я не знала, что с ней делать.

Он скривил губы.

– Что делать с этой безмозглой тварью? Не знала?

Ладно,

я тебе покажу, что с ней делать.

И выплеснул воду из вазы

вместе

с моей Золотинкой

в унитаз

и

смыл.

Вот и все.

Моя рыбка задохнулась в зловонной жиже.

Папа смешал Золотинку с дерьмом. В буквальном смысле.

– В следующий раз будешь слушаться.

Сунул мне в руки пустую вазу,

пробежал мимо Келли-Энн

вниз по лестнице.

Я и сказать ничего не успела.

Может, и к лучшему.

Но знала, он мне еще это припомнит.

Все случилось так быстро.

День рождения

Я спряталась в комнате —

вдруг появился Донел,

вне расписания.

И ворчит:

что – беспорядок,

что – чашки в буфете не в том порядке,

что у Марлы смешная прическа.

– Ты забыла!

Донел вдруг повышает голос.

– Конечно забыла.

– Но я же не знала, Донел.

Если бы знала, то купила б открытку.

Может, я и купила. Сейчас посмотрю.

– Нет, посиди.

– Я стараюсь…

Мне кажется, Мэри что-то скрывает.

Все время, правда?

Мэри?

– Мам, помолчи.

– Я разве плохая мать?

Донел, поговори со мной,

Прости меня.

Ну прости.

Донел? У Мэри все в порядке?

Или я про Луизу?

Как дела у Луизы?

– Мам, у Луизы все хорошо.

У нее родился ребенок.

– Она моя дочь?

– Нет. Внучка.

– А Мэри?

Как моя Мэри?

Что-то падает на пол. И долгая пауза.

– Господи, мама, Мэри давно умерла.

Сколько раз повторять?

Прошло много лет. Когда ты запомнишь?

Каждый раз все сначала.

Ой, только не плачь.

Он включил телевизор,

и Марлу уже не слышно.

Я на цыпочках крадусь к ней в комнату,

хватаю открытку

с ее туалетного столика,

выбрасываю

в мусорное

ведро.

Да, на прошлой неделе было напоминание.

И я купила открытку в «Фикс-прайсе» – всего за один фунт,

на ней клюшка для гольфа и надпись:

«С Днем Рождения, сын».

Но Донел ее не получит!

Не будет ему поздравления от Марлы.

Как успокоиться

Марла всхлипывает,

задыхается от рыданий.

– Забыла про день рождения сына!

Не помню, что дочь умерла…

Господи, кто же я после этого?

Кто?

Я глажу ее по руке.

– Вы их мать.

Вы Марла.

И будете ею всегда.

– Ничего не бывает «всегда». Все время что-то меняется.

А я не помню!

Я обнимаю ее.

Марла дрожит всем телом.

Рыдала, пока не заснула.

И к тому времени

забыла, о чем же плакала. Слава богу.

Может быть

Хочу, чтобы Марла не сомневалась —

она была

хорошей матерью,

но я же не знаю, как она в свое время

обращалась с Мэри и Донелом.

Почему Донел такой противный?

Мне кажется, Марла всегда была веселой и ласковой.

Как и сейчас.

А если и нет – может быть, это тоже

неплохо…

Если она ничего не помнит – значит,

стала добрее,

потому что забыла о прошлых грехах.

У Марлы не как у всех,

она каждый день начинает сначала,

не помнит своих сновидений

или забот.

И, наверное, папа тоже так сможет —

если вдруг заболеет, как Марла.

Будет помнить

только хорошее,

моменты, когда был счастлив.

Забудет все плохое из нашего прошлого

и своего,

исчезнут причины сердиться.

Мама

Мне не важно, что

у нас нет фотографий, где мы вместе с мамой.

И что я ее, в общем, не помню.

Потому что целых девять месяцев я была в ней

и знала ее.

Мама меня любила.

Я знаю, любила.

Чувствую это.

И не могу не любить

маму в ответ.

Что? «Беспокоюсь»?

Я перечитала письмо от отца, последнюю строчку.

«Позвони мне, ладно? Я беспокоюсь».

Но как же он

беспокоится —

ведь он меня до сих пор не ищет?

Есть разные способы.

Я ж не исчезла.

Не только больные

забывают своих детей.

Завтрак

Марла насыпала в миску сухие мюсли,

пробует – и плюется.

– Просто опилки.

Не собираюсь это жевать.

А нет у нас торта?

Я бы съела бисквитный торт.

Попрошу, чтобы Мэри купила

по пути.

– Нужно залить, – напоминаю Марле.

Не говорю ей, что Мэри

никогда не придет.

Какой смысл?

Зачем заставлять ее снова переживать эту боль?

Она берет яблочный сок,

льет себе в миску.

Жду реакции.

Марла пробует, улыбается.

Ну, на здоровье!

Оставить все как есть

Ночь.

Темно.

Стук в окно. Так резко – я вздрогнула.

Ну и пускай.

Нет, нужно посмотреть, кто это.

Почему?

Почему не могу

подняться наверх к себе в спальню —

оставить все как есть?

Стук в окно. Так громко – я вздрогнула.

Ночь. Светит луна.

Ухают совы. Темно.

Почему?

Почему не могу сказать «Нет»?

Почему никогда не могу просто

сказать

«Нет»?

Я не знала

– Открой!

Люси прижала язык к кухонному окну.

Через стекло я не чувствую запах,

но Люси, похоже, пьяна,

безобразно

пьяна.

Я не знала. Поняла слишком

поздно,

когда

открыла заднюю дверь.

Что Люси

пришла не одна.

Утешение

– Ко мне нельзя.

Нельзя.

Уходите!

Уходите сейчас же,

пока она не проснулась.

Люси. Постой!

Куда вы?

Хлопает дверь холодильника – ищут еду.

Кто-то пьет молоко из бутылки,

хватают кусочки сыра,

смеются,

берут что хотят…

Как же так можно?

– Джен и Минди ты уже знаешь.

Это Кенни и Джоэл. И Марк.

Я хватаю чайную бабу – парень напялил ее себе на башку.

– Идите домой!

Люси, она может проснуться…

Пожалуйста, очень тебя прошу!

Люси становится прямо,

будто солдат.

– Войско, смирно!

Ведите себя прилично.

И мне:

– Да не парься, все будет нормально.

Целует меня в кончик носа.

Немного притихли.

Не топают.

Но непохоже, что «все будет нормально».

Переходят в гостиную,

валятся на диван,

смеются: «Не стулья, а старая рухлядь!

Фотографии тоже. Прикольно».

Наливают себе спиртное,

попадает и на ковер.

Берут безделушки с полок, кладут их в карман.

– Положите на место!

Это не ваше!

Но стоит мне отвернуться —

снова что-нибудь тащат,

что им кажется ценным.

Наверху – тихо.

Марла спит.

Внизу бардак, а она так сладко спит…

Хоть какое-то утешение.

После нашествия

В тусклом свете торшера

стараюсь прибраться,

кладу на место подушки,

вытираю журнальный столик.

Но в ванной…

ничего не могу поделать —

весь коврик в моче. Воняет ужасно.

Это я выброшу

в мусорный бак.

Во дворе

одна из фарфоровых кукол

Марлы

лежит голая,

платье валяется

рядом,

а голова

разбита.

На следующий день

Марла находит в кармане халата

наушники.

Силится что-то понять.

Впрочем,

я тоже.

Плохая погода

Марла снова в постели,

укрылась с головой.

Отворачиваю уголок одеяла,

Марла прячет лицо.

– Вы спите?

– Нет.

– Будете кушать?

– Не знаю.

Не хочу вставать.

Пегги сказала, можно остаться в кровати,

пока тучи не разойдутся.

Сегодня так пасмурно.

Приподнимаю чуть-чуть одеяло,

Ложусь к ней в кровать.

Мы обе одеты.

– Мне тоже кажется – пасмурно.

Давайте встанем попозже.

Утыкаюсь лбом ей в плечо,

будто мы бродим в тумане.

– Твое лицо? Кто это сделал? —

спрашивает Марла.

Мой отец. —

Наконец-то я это сказала.

Ты просто дуешься

Месяц прошел, как уехала Келли-Энн.

Папа редко вспоминал о ней.

Говорил о другом —

что нужно ремонтировать дом,

что много машин на дорогах —

будто именно это

выводило его из себя.

Я старалась держаться от папы подальше.

Чувствовала —

надвигается буря.

Вечером в воскресенье

я гладила школьную форму.

Налила в утюг немного воды,

через отверстия в днище пошел пар.

– Где мой кошелек? – неожиданно

в гостиной появился папа.

Странный вопрос.

– Не видела, – ответила я,

продолжая гладить.

Не хотелось встречаться с ним взглядом,

и к тому же

я понимала – началось.

– Ты дуешься на меня,

как тогда из-за этой дурацкой рыбы,

– сказал он.

Я гладила юбку, не отрывая взгляда

от утюга.

Думала – как

переждать эту бурю.

– Ты о чем?

Он уперся кулаками в гладильную доску.

– Смотри на меня, я с тобой

разговариваю!

– Извини. – Я поспешила

поднять на него глаза.

– Ты что-нибудь знаешь о Келли-Энн?

Ну да.

Я много что знаю о Келли-Энн.

Живет в городке у моря.

У нее все хорошо.

– Нет.

Он прищурился, посмотрел на меня:

– А я кое-что о ней знаю.

Я отшатнулась.

Утюг зашипел.

– Она мне сказала, вы с ней общаетесь.

У меня за спиной, да?

Так какие у вас секреты?

Выкладывай!

Он говорил совершенно спокойно

и вдруг на глазах превратился

в злобного тролля.

– Вот он твой кошелек. – Я вдруг заметила пропажу

в пустой вазе для фруктов на столике рядом.

Повернулась к папе, хотела сказать, что – нашелся!

Но папа не слушал:

схватил

раскаленный

утюг

и с размаха

ударил

меня в лицо

изо всей силы,

вложив

весь свой гнев.

Вставай

Я пришла в себя – лежу на полу у холодильника.

Меня трясет.

И что теперь —

он еще раз меня ударит?

За окном стемнело,

но Салливаны еще сидели в саду —

пили пиво, играли в нарды,

со стороны их дома доносился веселый шум.

Я думала:

почему моя жизнь не может быть такой же,

чуть лучше или чуть хуже?

Хотя бы не так много боли?

Соседские дети визжали от радости:

им подарили щенка, он заливался лаем.

Восторженные вопли.

Счастливое тявканье.

Стучит в висках,

к щеке нельзя прикоснуться:

открытая рана. Ожог.

Я на полу

дрожу

от боли,

перед глазами папины ступни:

он шагает

туда и обратно.

– Не притворяйся. Вставай!

Тело тяжелое,

будто кирпич.

– Вставай, – повторил папа.

Под плитой

столько пыли.

Обычно ее не видно, если просто стоишь.

Я хотела подняться,

хотела сказать: «Дай мне руку»,

но не сказала.

Лучше самой.

Я лежала,

а он ткнул меня ногою в живот.

– Что с тобой, Элли? – произнес

удивленным голосом.

Он что, думал – я из железа?

Не слышал, как я кричала,

не видел,

как

падала?

Вздохнул.

– Я буду поздно.

Приберись.

Стряхнуть бы боль.

Стереть бы ожог.

Только как это сделать.

Сочувствие

Мы все еще под одеялом.

Марла берет меня за руку.

– Ты этого не заслужила.

Дело в том, что

Может быть – заслужила.

Заслужила и это,

и все, что случилось раньше.

Нет! Конечно же нет.

Он бы с кем угодно

так поступил.

Понимание

Марла отпускает мою руку.

– Ты ни в чем не виновата.

Дело в нем.

Только в нем!

Понимаешь?

Другие уроки

Когда учителя задавали нам в школе

задачи,

примеры, уравнения,

я решала все, даже самые сложные.

Есть задача – значит, должен быть и ответ.

Нужно просто подумать.

Миссис Сандерс всегда говорила:

– Эллисон Дэниэлс, ты, конечно, не гений,

но очень способная.

Ну и толку от этого?

Хвалила меня:

– Так держать!

Вы, юная леди, сможете кое-чего добиться.

Но она и представить себе не могла,

что мне нужны

совсем другие уроки.

Перед Рождеством

Перед Рождеством украсили огнями

главную улицу.

Набережная сияет

огнями белых снежинок.

Я купила Марле в подарок

танцевальные туфли,

два фунта потратила

на пироги.

– Я хочу елку, – говорит она Донелу. Будто ребенок.

– Нечего тратить деньги.

Марла не спорит.

Елки не будет. Ладно.

Без ветчины

– Прошлое Рождество… это было в прошлом году?

После маминой смерти.

Мама же умерла?

Марла отвлекается, разглядывает что-то вдали,

но продолжает:

– Папа тогда приготовил ужин.

Но, кажется, забыл ветчину?

Отправил всех нас в церковь,

а потом мы пошли к бабушке —

подарили ей шарф, который связала Нив.

Нив превосходно вяжет.

Любит вязать и хвалится этим.

Рукодельница!

Но такая тихоня.

Теперь у нее уже внуки.

Бабушке очень понравился шарф.

А священник, похоже, был пьян —

слишком много ему поднесли накануне.

Понимаешь, о чем я?

Мы вернулись домой ужасно голодные,

я начала накрывать на стол.

Слюнки текли, так хотелось мяса.

Нив помогла все разложить и вдруг спрашивает:

«Папа,

а ветчина?»

Он забыл, представляешь?

Кажется, Нив назвала его

безбожником!

И получила подзатыльник.

Ее отправили наверх, в спальню.

Так что за столом были только мы с папой

в золотых колпаках,

ели чертов морковный салат – все равно что солома!

На Рождество.

Как мама ушла, папа стал просто невыносим.

Она его бросила.

Нет, она умерла.

Она бросила всех нас.

Он тоже ее бил. Кричал на нее. И до сих пор кричит.

Давай с тобой сходим в кино?

У тебя есть деньги?

Можно взять у Роджера аванс.

Или попросим у Мэри.

Целую Марлу в щеку:

– Я принесу вам пальто.

Пойдем погуляем.

На берегу

В небе носятся чайки.

У каждой свой боевой клич,

враз отличит чужака.

Интересно, кто-нибудь узнает мой голос

по телефону?

В кармане тренькает – кто-то мне написал.

Пожалуйста

Еще одно письмо от Келли-Энн:

«Завтра приеду в Корнуолл,

Ты еще там?

Почему молчишь?

Я сто раз тебя набирала. ПОЗВОНИ МНЕ!

Пожалуйста».

Не звоню, и не пишу.

Не знаю,

что

отвечать.

«Бриолин»

Как-то в школьном театре мы ставили «Бриолин».

Я играла в массовке, а Софи получила роль Сэнди.

Для заключительной сцены

ей пришлось напялить дурацкие узкие брюки

и туфли на платформе.

Джеки сказала:

– Как-то неженственно, ты как пацан.

Софи в ответ покрутила задницей.

– Да ну, а по-моему, классно!

Папа и Келли-Энн

пришли на спектакль.

Уселись на заднем ряду,

папа уткнулся в свой телефон.

Потом он сказал:

– А подружка твоя ничего. Такой сильный голос.

– Софи поет в хоре, – пояснила я.

Келли-Энн обняла меня за плечи.

– Эллисон, ты была молодцом.

Папа засмеялся:

– Что?

После церковного хора

петь в таком мюзикле?

По дороге домой мы остановились перекусить.

Папа разрешил мне выбрать: мороженое

или чипсы,

но не то и другое.

– Ты тоже неплохо пела, – сказал он,

вручая кассиру пятерку.

Я чуть было не улыбнулась,

и тут он добавил:

– Ты, конечно, старалась.

Но не всем же быть звездами.

Я Эллисон

Смотрим новости:

политики говорят красивые речи,

обещают кучу всего. Лгут, так уж привыкли.

Марла глядит на меня. Спрашивает грустно:

– Кто ты?

– Я Эллисон.

У меня нет дома, мне некуда идти.

– Да, – Марла кивает.

– Мне тоже – некуда.

Море

Морю нет дела —

я в шелках и довольна

или рыдаю в рваной одежке.

Море

будет

катить свои волны туда и обратно,

будет спокойно дышать

или яростно,

просто БУДЕТ —

ему все равно,

что я кричу

с берега.

Слушает только себя —

не тех, кто поучает,

как следует поступать.

Хотела б я стать похожей на море.

Упала с лестницы

Я стою,

наблюдаю – девушка на скейтборде спускается со ступенек.

Засмотрелась,

пропустила зеленый свет. Ну, подожду, загорится.

На киоске висит объявление:

нужен разносчик газет.

Не хочу брать работу у Люси.

Иду домой.

Захожу, и

вижу Марлу – скорчилась внизу у лестницы,

стонет,

голова

в луже крови.

На этот раз

Как ей помочь, остановить кровь?

Я не знаю.

Нужно звонить.

Врач «Скорой помощи»

Марла жива,

лежит на носилках в машине;

врачи

принимают меня за внучку.

– Ты можешь поехать с нею.

И я сажусь рядом с Марлой.

Маска закрывает ей лицо;

одеяло натянуто до подбородка.

Марла глядит на меня.

– Ириска.

Я по тебе скучала.

Где ты была?

Мне нужно с кем-то поговорить о Мэри.

Ты единственная, кто меня понимает.

Ты уже не страдаешь по Оливеру?

Я поправлюсь?

– Вы упали.

Подлечитесь, и…

– Ах да. Я упала.

Но знаешь…

Я столько раз уже падала.

Я передам

– Вы член семьи? – спрашивает меня доктор.

– Да.

– Она неудачно упала, сильно ударилась.

И ничего не помнит.

Конечно, какое-то время побудет в больнице,

но ей нужно жить в доме,

где нет… лестницы.

Хотя бы так.

Вы скажете всем остальным?

– Да. Я передам ее сыну.

Отцу.

Ее сын – мой отец.

Он хмурится.

– Да. Хорошо. Спокойной ночи.

Дом мой

Оставляю записку для Пегги – типа, врач написал.

Ей же нужно знать, что случилось.

Слышу – вошла, прочитала. Ругается:

– Черт! Дерьмо! Ну надо же…

Кому-то звонит:

– Упала… Да… Нет, я не знаю…

Сейчас поеду в больницу.

И снова звонит:

– Упала… Да… Нет, я не знаю…

Донелу я сказала.

Да, поедет в больницу.

Я тоже.

Послушай, Луиза…

Конечно.

И уезжает.

И не вернется, по крайней мере, сегодня.

Дом мой.

Занять себя

От нечего делать занимаюсь уборкой:

мою посуду, протираю шкафы;

весь вечер со шваброй и тряпкой.

Чтобы только не слышать

тишину —

в спальне, на кухне, в гостиной,

везде.

Спит

Голова в бинтах.

Кожа белая, как бумага.

Рядом на мониторе бежит кривая – видно,

как бьется сердце:

жива,

жива, все-таки жива.

Я сижу у кровати.

Марла спит.

– Мне, наверное, нужно уйти.

Нельзя оставаться в доме, когда вас

там нет.

Это неправильно.

Марла?

За спиной у меня медсестра

изучает

медицинскую карту.

Марла стонет во сне.

– Что?

– Останься!

– Здесь или в доме?

– Останься, – повторяет она.

И тут появляется Пегги.

И тут появляется Пегги

– Ты кто?

Толстые руки упираются в толстые бедра,

Ни тени улыбки. Глядит подозрительно.

Я встаю и протягиваю ей руку.

– Я Эллисон.

Знакомая Марлы.

Живу на той же улице.

Звонок

Едва я настроила мессенджер —

проходит всего

пара часов,

и в трубке голос, который я так боялась услышать:

– Эллисон, где ты?

Я смотрю на экран.

Зачем я ответила?

Боже, зачем?

Он нашел меня!

Он нашел меня

и снова начнет мучить.

– Где только я тебя не искал.

Я так волновался.

Эллисон? Ответь мне!

Ты с Келли-Энн?

– Я не вернусь.

У меня все в порядке.

От окна слышно: водитель заводит

машину.

Вскрикивает девушка,

ее парень смеется.

Газонокосилка жужжит, как большая пчела.

– Так ты, значит, сбежала. Я думал,

тебя убили, спрятали труп.

Я просто не знал куда деться, Эллисон!

Пауза.

– Ты ударил меня.

Ты причинил мне боль.

Ты всегда

меня обижал!

Я говорю это вслух.

Не про себя.

Не спрашиваю.

Не извиняюсь.

Наконец-то говорю это вслух.

– Не нужно было сбегать.

Мы бы поговорили.

Это Келли-Энн тебя подбила?

Знаешь, ты тоже причинила мне боль.

Он кашляет в мундштук.

– Она уже родила?

Тоже сбежала; я хотел извиниться, а она не дала мне возможности.

Я всего только раз ошибся.

У меня в голове —

или в комнате? —

загудело.

– Келли-Энн была беременна?

– Одного ребенка украла, а другого заставила ненавидеть меня.

Ну да,

конечно!

Беременна.

Как же я сразу не поняла…

Нажимаю отбой,

падаю на ковер,

сжалась в комок.

Захлебываюсь слезами.

Никогда

так не плакала.

Без ответа

Келли-Энн не ответила

ни на одно сообщение.

Наверное, даже не прочитала.

И у меня нет ее номера

телефона.

Отправляю ей свой новый номер.

«ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИ МНЕ КАК МОЖНО СКОРЕЕ.

ПРОСТИ МЕНЯ!»

И каждые пять минут

проверяю – ответила?

Где она?

Господи,

где она?

Огонь

От горящей спички

занимается розжиг,

потрескивает.

Пламя охватывает

мятые газеты

прутья, поленья.

Искры летят, дым ползет

через пустую комнату.

Лежу на ковре,

наблюдаю за пламенем,

прикрываю рукой обожженную щеку.

Подкладываю дрова,

помешиваю кочергой,

тяжелой, чугунной —

зола опадает,

как прах.

Сыплется, сыплется, сыплется.

Как же мне одиноко.

Вторжение

Я просыпаюсь: угли в камине тлеют,

огонь потух.

В коридоре какой-то шум.

Замерла,

свернулась в клубок,

прижимаюсь

к ковру.

Кто-то бормочет себе под нос,

шагает по лестнице.

Свет в коридоре.

Быстро

скользнула

за Марлин диван,

затаила дыхание.

Наверху что-то хлопает;

наверное, ящики в комнате

Марлы.

Кто-то шарит в комоде,

и у нее в шкафу.

– Это тебе нужно было сделать, – рявкает

Донел,

я даже подумала – он ко мне обращается,

но он продолжает:

– Тут горы и горы трусов, и всего

прочего.

Я не желаю копаться в белье своей

матери.

Приезжай, тебе нужно этим заняться.

Или маме самой.

Это женское дело.

Но мама сейчас не может,

а мне просто некогда, слышишь, Луиза?

Если б жива была Мэри, попросил бы ее.

но Мэри…

Да нет, я не ругаюсь, просто…

Это он по телефону.

Нужны вещи в больницу.

Я могла бы собрать их (но это делает

Донел),

если бы не жалела себя,

не вела б себя так легкомысленно,

а старалась помочь.

– Да, я не могу уже больше!

Давно говорю —

ей этот дом не нужен.

Нужно чем-то пожертвовать.

Он продолжает искать,

грохочет, стучит,

не заботится о порядке.

И, наконец, уходит.

Ему не жаль пожертвовать

домом.

Я понимаю, это – предупреждение

мне:

время

пошло.

Собираю вещи

Все, что дала мне Марла —

носки и тапочки,

книги и ручки,

складываю на кровати.

Я не могу оставаться. Без нее – не могу.

И все же

мне нужно где-то побыть

прежде, чем кто-то найдет меня.

Пусть это будет Келли-Энн.

Свободное падение

Никогда не хотела покончить с жизнью.

Стою на вершине утеса у моря.

Ветер треплет мне волосы,

волны в барашках пены смеются злобно.

Стоит только

шагнуть:

несколько секунд полета

в свободном падении,

а потом —

НИЧЕГО.

Никогда не хотела покончить с жизнью,

но иногда

я не хочу

БЫТЬ.

И нелегко

удержаться.

Подарок

Марла глядит в потолок; крутится вентилятор.

Рядом с ней капельница.

– Марла, привет!

Садится, улыбается.

– Это вам.

Вручаю подарок – обернут красной бумагой,

обвязан лентой.

Она рвет обертку,

открывает коробку, чуть не визжит:

– Танцевальные туфли! Для джаза!

Розовые?

О, туфли для танцев!

Прижимает к груди,

целует носочек туфельки,

будто щеночка в носик.

– Подарок на Рождество.

Это завтра.

Сажусь на кровать рядом с ней,

беру ее за руку.

– А на Рождество мы что, не увидимся?

К нам можно в любое время.

Я тереблю одеяло.

Марла кладет туфли обратно в коробку,

отдает мне и говорит:

– Забери их домой, спрячь от Донела.

Я выйду отсюда,

и начнем заниматься.

Мойра нас не обскачет.

Она шепчет мне на ухо:

– Чудесный подарок! Самый лучший за всю мою жизнь.

А ведь мне дарили бриллианты!

Да, один старый чудак.

Он уже умер.

Ужасно скупой, и слишком стар для меня.

Хотел завещать мне свою яхту!

Зачем она мне?

Я сказала адвокату – пусть отдаст его сыну.

А потом узнала – старикан был женат.

Представляешь?

Так что досталась жене эта чертова яхта.

Старый козел.

Как ты узнала, что я люблю танцевать?

Я с улыбкой смотрю на нее.

– Эллисон?

Как ты узнала?

Я – Эллисон…

Я Эллисон!

Эллисон,

Эллисон!

Мир по-прежнему существует.

Она сразу поймет

Я

купила

елку,

так что когда

Марла вернется домой, обрадуется.

Сразу поймет – Рождество!

Большая, красивая елка. Украшаю ее гирляндой

и игрушками. Когда Марла вернется

ДОМОЙ.

Переключим канал

Я смотрю «Мэри Поппинс»,

ем холодную пиццу

и прислушиваюсь – снаружи

Рождество.

Всюду звучат рождественские песенки,

к полудню все уже празднуют.

И после обеда

в часы посещений

иду в больницу.

Марла в бумажном колпаке

слушает Речь Королевы.

– Лиззи так постарела.

И ей нужен новый бюстгальтер.

С ее-то деньгами,

надо думать, можно найти

получше, чем этот.

Медсестра улыбается.

Входит Пегги.

– Опять ты здесь.

Что, нечем больше заняться? Некуда

пойти?

– Некуда.

Пегги пожимает плечами, протягивает Марле подарок.

– Болтовня! Переключим канал?

Посмотрим хотя бы кулинарное шоу.

На следующий день

На следующий день

захожу в палату, а там Донел.

Склоняется над кроватью Марлы,

отчитывает ее:

– Чего ты так хрипло дышишь?

Как паровоз!

Я его прерываю:

– Главное, дышит.

Разве лучше, чтобы совсем не дышала?

Смеюсь. Надеюсь, он понял, что это шутка.

Донел смотрит на меня с удивлением.

Задирает подбородок

(в бороде застряло какое-то перышко).

– Марла, еще подарочек —

принесла вам пакетик клубничного мармелада.

Застревает в зубах, но у вас же вставная челюсть.

– Вы кто? – Донел сурово глядит на меня.

– Я? Эллисон.

Донел, я все про вас знаю.

Что же, приятно познакомиться.

По виду не скажешь, что я подросток.

Наверное, подумал —

социальный работник.

Он поднимается. Что-то пьет

из пластикового стакана.

– Черт, надо ехать. Кончилось время парковки.

Мам, я вернусь через несколько дней.

Увидимся позже.

Марла глядит ему вслед.

Подмигиваю ей:

– Сын у вас все-таки сволочь.

Келли-Энн звонит

Рыдаю в трубку. Слезы душат.

– Все хорошо. – Келли-Энн повторяет снова и снова.

– Все хорошо,

успокойся.

Все хорошо.

Правда?

В пекарне

Келли-Энн разламывает круассан из миндального теста,

вручает мне половину,

хотя у меня кекс.

Сверху вытекло немного черничной

начинки.

– Ну вот, – произносит она.

– Да, – отвечаю.

– Извини, что так получилось.

– Это ты извини…

– Кому извиняться – так это ему, – говорит Келли-Энн,

убирает волосы мне с лица. Глядит на ожог.

– Это он?

Роняю свой кекс.

Келли-Энн смахивает

крошки с моих колен.

У нее опухшие пальцы.

– Где ты живешь?

– У меня все в порядке.

– Я так волновалась. И вообще – я за тобой.

Хотела уже забирать тебя из Тоттенхема.

– Он бы убил тебя. —

Не знаю, может быть

я преувеличиваю.

Но допускаю, что мог.

– Когда у тебя срок? —

гляжу на ее животик.

– Скоро, осталось меньше недели.

Я так боюсь.

Знаешь, какого размера голова у младенца?

Я кладу ладонь на живот,

чувствую, как ребенок

внутри

плавает, словно медуза.

Даже снаружи видно,

как движется.

– Как это?

Келли-Энн усмехается —

что за вопрос?

Думаю об отце —

он причастен к появлению этого чуда,

и чудо в полном порядке?

Как это возможно?

– Ты сбежала тогда – не хотела рисковать малышом?

Теперь я понимаю.

Келли-Энн берет в ладони мое лицо.

– Пойдем. У меня есть жилье.

Жилье

«Жилье» по площади меньше,

чем гостиная Марлы.

На кухне – раковина, микроволновка

и сушилка для посуды.

Полка, на ней

одна кружка, один стакан, одна тарелка.

Пахнет лаком для ногтей.

– Только не говори, что здесь очень мило.

Я знаю – ужасно.

Она морщится,

гладит себе животик.

– Не будем тут ночевать, – я решилась.

У меня есть другое «жилье».

Не навсегда.

На сегодня.

В доме у Марлы

Не стоит

рассказывать Келли-Энн

правду,

и только правду.

Лучше

я

заварю ей чай,

постелю постель.

И мимоходом упомяну,

что Марла в больнице – потому что

упала,

не потому, что у нее другие проблемы.

– Но с головой у нее все в порядке?

В отличие от Люси,

Келли-Энн не трогает вещи,

не водит рукой

по стенам.

– Ты уверена – никто не будет возражать, если я останусь?

Я отвечаю ей: «Нет», и это правда.

Марла бы не возражала.

И все же.

Задергиваю шторы, не включаю

в комнате свет.

Так получилось

Марла сидит у себя на кровати.

Келли-Энн пожимает ей руку:

– Здравствуйте!

По глазам Марлы вижу —

она не помнит меня, и

тоже

пожимаю ей руку:

– Они снова сварили вам яйца вкрутую?

– Вкрутую?

Нет, запекли и сверху намазали маслом.

– Наверное, из-за сальмонеллы, —

улыбается Келли-Энн.

– Так и хотят разозлить меня.

Я слышала, медсестра говорила, что я слишком многого требую.

Капризничаю.

Скажут тоже!

Они бы не знали, что делать,

если бы я и вправду решила покапризничать.

У тебя там ребенок?

Или ты переела за завтраком?

Келли-Энн, похоже, не слышит.

Откидывается на стул, начинает стонать.

Глаза широко раскрыты.

Дышит с трудом.

– О господи, нет! Не сейчас. Пожалуйста!

– У нее уже срок?

Мы не в кино, нужно действовать! —

Марла нажимает кнопку вызова.

– Пусть дадут обезболивающее.

Не геройствуй!

Келли-Энн начинает плакать.

– Мне так одиноко!

– Нам всем одиноко, – утешаю ее.

– Но мы же вместе.

Сестренка

Я прижимаю к себе Хелену —

крошечное тельце,

ну просто котенок.

Помещается на руке.

Боже! Как я жила на свете

без нее.

Луиза

Марла уставилась в стенку.

Пегги ее тормошит:

– Пришла твоя подружка.

Отодвигает стул

дать мне место.

– Рассказывала Марле про Портсмут.

Ей там понравится, если решит переехать.

В Портсмуте живет Луиза.

Пегги понижает голос:

– Дочка Мэри.

Ты знала, что у нее есть дети?

– Я видела Донела.

Марла трогает капельницу.

– Я уже сказала – хочу жить у себя в доме.

Поменяем ковер на лестнице,

вот и все.

Пегги наклоняется.

– Не прямо сейчас. Вас никто не торопит.

И можете взять с собой все что захочется.

Мы упакуем.

Марла протягивает мне руку.

Глаза такие грустные.

– Ты только вернулась,

и снова прощаться.

Ириска. Я не хочу расставаться с тобой.

Навсегда

Нельзя попрощаться навсегда,

если не можешь

стереть в памяти все, что когда-либо

знал,

когда-либо чувствовал.

Я сбежала от папы

и решила:

все.

Расстались,

и забыла о нем.

Но иногда просыпаюсь – и слышу его голос,

и думаю – может быть, он любит меня,

и вспоминаю

все хорошее,

и забываю плохое,

и мне так грустно.

Если бы набраться смелости – поговорить с ним.

Если бы он изменился.

Я не видела маму живой,

но не проходит и дня, чтобы я не думала:

если бы только она не умерла.

Никто никогда не займет

ее место.

Нельзя попрощаться навсегда,

если не можешь

стереть в памяти все, что когда-либо

знал,

когда-либо чувствовал.

Марла дома

Келли-Энн с Хеленой вернулись из больницы

и устроились в моей бывшей спальне.

– Мне нужно тебе кое в чем признаться, – сказала я ей через несколько дней.

Келли-Энн запустила в меня погремушкой,

когда я объяснила

в чем дело.

– Мы захватчики!

И в тот день, когда Марла должна вернуться домой,

мы втроем, как беглецы,

сидим в сарае,

ждем, пока Пегги и Донел уйдут

и Марла будет одна.

Отругаю как следует

День клонится к вечеру.

Я провожу Келли-Энн с малышкой через заднюю дверь.

На столе квадратики с буквами:

Марла играет сама с собой в «балду».

– Скажите мне… «шомпол» – есть такое слово?

Келли-Энн хихикает.

Хелена плачет.

Марла выпрямляется.

– Что смешного?

Ох, посмотри на себя!

Волосы у Келли-Энн растрепаны, под глазами круги.

Ребенок закутан в ее футболку.

– Дай-ка мне малышку.

И на руках у Марлы Хелена вдруг замолкает.

– Юная леди, вам нужно как следует отдохнуть, —

Марла смотрит на Келли-Энн.

– Поднимайся наверх и – в постель.

Я потом тебя еще отругаю как следует.

Из себя и обратно

– Это ты поставила елку? – спрашивает Марла.

– Вы заметили.

– Да уж конечно.

Я еще не совсем сошла с ума.

Ты это имела в виду?

Что я вообще ничего не понимаю?

Не болели бы ноги, я б встала

и отхлестала тебя по щекам.

– Сперва выходите из себя, а потом возвращаетесь.

Марла смеется.

– Конечно, мы все так. А разве бывает иначе?

Ты мне должна

Песок мокрый, твердый,

ноги не вязнут.

Марла идет впереди с Келли-Энн.

Я с коляской.

Навстречу нам – Люси,

рядом с ней какая-то девушка.

Короткая стрижка, челка свисает, как коричневый мох.

Люси меня заметила. Скорчила рожицу —

что, я такая противная? —

направляется прямо ко мне.

– Тебя ждет куча работы.

Уставилась на мою щеку.

Ее подружка болтает по телефону.

– Ах да. —

Мне ужасно стыдно, ведь я обещала…

Но неожиданно для себя говорю:

– А ты задолжала мне деньги.

Восемь фунтов.

Люси колеблется:

– По-моему, нет.

– Да.

– Слушай, я…

– Заплати, что должна.

– Всего восемь фунтов, это ж немного.

Я молчу, гляжу на нее.

В небе носятся чайки.

Люси лезет в сумку, вытаскивает кошелек:

– У меня только десятка.

– Годится.

Я беру деньги.

Хелена морщится.

Похоже, сейчас будет мокрый памперс.

Скорее всего, уже.

Пончики

На эту десятку

мы покупаем горячие пончики

и устраиваем соревнование – нужно есть

и не слизывать сахарную пудру

с губ,

пока не закончим.

Побеждает Марла:

два укуса —

и пончика нет.

– Мне полагается медаль!

Звонок отцу

Он, как всегда, раздражен. Голос будто наждак:

острый, скрипучий.

Сказала ему все, столько всего вспомнила – как он пытался

перечеркнуть мою жизнь.

Однако к концу разговора

папа – как прежде:

не извинился,

все так же сердит.

Но я стала другой.

Нуждающаяся

Утром присматриваю за Хеленой,

Келли-Энн приводит в порядок съемную квартиру —

моет, красит. Хочет повесить яркие шторы.

Убеждает меня – нам всем будет здесь хорошо.

И все-таки

я иду в жилищное управление

и регистрируюсь как

«нуждающаяся».

Не знаю, что теперь будет с отцом.

Зачисление

Ученики в столовой толкаются,

смеются, ругаются, опрокидывают подносы.

Учителя делают вид, что не замечают.

Смотрят каждый в свою тарелку.

В школе пахнет известкой и ванильным печеньем.

Меня сразу зачисляют в одиннадцатый класс:

– Со следующей недели, – сообщает мне на ходу

классная руководительница. Ведет к себе в кабинет мальчишку,

нос у него в крови, под глазом синяк.

– Снова дрался, Филипп?

Когда уже это закончится…

Я считаю на пальцах, сколько недель

до экзаменов.

– Ты выживешь здесь? – говорит Келли-Энн.

– Настоящие джунгли.

Я смеюсь.

– Так мне и надо,

я же прогульщица.

Она улыбается.

– Хорошо, что мне не шестнадцать.

Громкий звонок, а потом

тишина в коридоре.

– Подумаешь, шумно.

Переживу.

Что случилось с Ириской?

От Марлы пахнет лекарствами.

В окне палаты – розовый закат.

– Расскажите, что случилось с Ириской?

Марла прерывисто дышит.

Может, уснула?

Наверное, к лучшему, а то такие вопросы

снова собьют ее с толку.

– Ириска? Что-то ты на себя не похожа.

Заболела?

Если тебе станет лучше, пойдем на пикник?

Возьмем бутерброды и чипсы.

Сейчас ведь тепло?

Или наденем пальто.

Дыра на колготках у Марлы, и стрелка ползет.

Голый палец торчит.

– Ириска нашла свое счастье?

В конце-то концов?

– Да.

Конечно.

Может, со мной будет так же?

Наверное, у Ириски

все хорошо.

Сбылись мечты, исполнились желания.

Марла кладет руку мне на колено.

– Ириска всегда была смелее меня.

Я была… взбалмошной.

Носила яркое, красилась, болтала что в голову взбредет.

Флиртовала с парнями намного старше меня.

Вытворяла такое… папа не знал, что со мной делать.

Ириска другая.

Серьезная.

Даже летом ходила в коричневых платьях.

Рассудительная. Понимаешь, о чем я?

Но она уехала.

Не просто из города —

из страны.

– Сбежала?

– Нет. – Марла садится прямо.

– Сразу после смерти Оливера

собрала чемодан, купила билет на пароход

и уехала в Бруклин.

Она сейчас в Бруклине?

Не знаю.

Она никогда не писала оттуда.

Почему?

Почему ты мне не писала?

Почтовые марки недорого стоят.

Марла поворачивается ко мне, и я вижу – она плачет.

– Но ты все же вернулась.

В конце концов все становится на свои места.

У тебя все нормально.

И у меня.

Слезы капают с подбородка.

Марла их смахивает.

– Теперь мне нужно уехать, ведь так?

– Да, – говорю я. – Но все будет хорошо.

Не сомневаюсь.

Наш выход

Келли-Энн начинает хлопать в ладоши.

Хелена пускает слюни.

Мы с Марлой немного запыхались —

танцуем наш танец,

и сегодня у нас есть зрители:

Правую ногу вперед,

и сразу – назад,

вперед

назад

вперед-назад

правой.

Теперь быстрее:

левой ногой,

вперед

назад

вперед-назад

левой.

Падаем на кучу коробок (их притащила Пегги, для упаковки),

хохочем до изнеможения,

даже губы болят.

А щека уже не болит.

Марла уезжает

– А, это ты.

Пегги закрывает багажник машины.

Марла стоит у ворот

в длинном красном пальто,

с сумочкой.

– Ириска.

Она

протягивает мне руку.

– Я… куда-то уезжаю.

Мимо нас несется малыш на самокате.

Испуганная мамаша пытается его догнать.

– А ты?

Беру ее за руку.

Тонкая, теплая.

– Я буду ходить на уроки танцев.

Это правда:

утром по субботам в местной церкви,

свинг и сальса,

для всех возрастов.

– Ну, пора отправляться, – пропела Пегги.

– Похоже, я уезжаю, – повторяет Марла.

– Можно, я возьму у вас книгу?

Не дочитала.

Она называется «Лунный тигр».

Осталась одна страница.

Можно?

Марла глядит на меня

умоляющими глазами,

и вдруг

бросается на шею, обнимает,

я чувствую ткань пальто

у себя на щеке.

– Буду скучать, – шепчет Марла.

– Еще не расстались, а я уже по тебе скучаю.

Я держусь как могу…

Отпускаю ее

и бросаю прощальный взгляд,

знаю:

мы вряд ли увидимся;

если встретимся —

Марла меня не узнает.

Но уверена:

в сердце, в душе

будем помнить друг друга. Мы обе.

И, надеюсь, многое сможем забыть.

Задние фонари

Она машет рукой из окна.

Серый день, ярко горят фонари у машины.

Днем будет дождь.

А потом – снова выглянет солнце.

Обязательно.

Об авторе

Сара Кроссан жила в Дублине, Лондоне и Нью-Йорке, а сейчас живет в Хартфордшире.

Окончила университет по направлению «Философия и литература», затем проходила обучение в Кембриджском университете, где получила знания в области преподавания английского языка и драматургии.

В 2016 году Сара Кроссан была удостоена одной из самых престижных литературных премий Британии – Медали Карнеги, а также литературной премии YA, премии Ирландии CBI в номинации «Книга года» и многих других наград за роман «Одно целое».

Сара Кроссан является действующим лауреатом (2018–2020) проекта Ирландии «Остров вечной юности».

sarahcrossan.com @SarahCrossan

Content

Сара Кроссан
Ириска

Ее зовут Марла

На автобусной остановке

Кольцо с рубином

Трасса M5

Бьюд

Насовсем

Моя щека

Сарай

Ничего

Ночью

Попкорн

Помятое и побитое

Есть что прятать

Завтрак на пляже

Пустой дом

Приглашение

Через край

Горячая булочка

Марла

Я – Ириска

Бекон

Чай с печеньем

Победа

Сигнализация

– Твое лицо? Кто это сделал? —

– Никто мне ничего не сделал, —

Помощь по дому

Сообщение

Пока-пока!

Птичьи мозги

Помада

Продавщица сладостей

Привлекать внимание

Стук, скрип

День рождения

Будто не слышит

Компаньонка

Он забыл

Возвращаюсь

Фрукты

Покупатель всегда прав

Лунный тигр

Слишком

Уборщица

Дождь

Пляжный домик № 13

Друзья

Она ждала меня?

Кроссворды

Устал

Во время рекламной паузы

Марла танцует

Танец

Танцы со звездами

Поиски

Ириска

Шрамы

Убирайся вон!

Еще одно имя

Теоретическая подготовка

Хорошая девочка

Когда?

И еще раз – когда?

Все на виду

М-да

Неправильное решение

Место для поцелуев

Никто никогда не целовал меня

Кровь

На цыпочках

Выглянуло солнце

Наводим порядок

Остатки

Снисходительность

Любовь

Мойка посуды

Дым, пар

Заживает

Можно!

Каштаны

Жгучая крапива

Не будь ребенком

Кэрол и Ли

Потеря

Порой сомневаюсь

И чувствую вину

Папа

Я Не Сразу Убила Маму

Ты моя дочка?

Соска-леденец

Вопли

Под «Время картофельного пюре»

Хлопает дверь

Как потерянная

Хотела остановить

Через два часа

Планирование

Макияж

Домашнее задание

Работа

Да, я скрываю —

Что я сказала Люси

Круто

Нормальные

Первый ожог

Ничего страшного

Забавно?

Горячий хлеб

Кто-то помнит

И еще кое-что

В сто раз сексуальнее

Не потерялась

Сласти или страсти

Не парься

Фейерверк

Фобия

До Келли-Энн

Пропавшая девушка

Когда нужно было уехать

Недоверие

Тапочки

Твое лицо? Кто это сделал? —

Никто мне ничего не сделал, —

Воспоминания

Колдунья

Получается – мне тоже наплевать?

В супермаркете

В одиночестве

Уже взрослая

Гулять так гулять

Джин с тоником

«Незамужние девушки»

Похмелье

А драгоценности?

Ты не видела?

Где пульт?

Белый дом Люси

Маленький домик Марлы

Знакомлю Люси с Марлой

Люди

Пора помыться

Разблокирован

Проверка счетчика

Под звуки дрели

Остальное попозже

Кексы с глазурью

Разговор за чаем и кексами

Ты кому хочешь понравишься

День святого Валентина

Ромео и Джульетта

Как бы мне хотелось

Перед сном

За лавкой мясника

Темнота

Предательство

Пустое место

Безо всякой причины

Шоколадный батончик

Черный дрозд

Вещи

Забота

Тугие узлы

Под Джона Леннона

После ухода Донела

Позвоню в полицию

Дрозд

Разговор

Впустую

Покупка бюстгальтера

Щебет

Переработка отходов

Корочки

Власть

Погулять по пляжу

Встреча с русалкой

Прилив

Ты моя

После летнего праздника

Золотинка

День рождения

Как успокоиться

Может быть

Мама

Что? «Беспокоюсь»?

Завтрак

Оставить все как есть

Я не знала

Утешение

После нашествия

Плохая погода

– Твое лицо? Кто это сделал? —

Мой отец. —

Ты просто дуешься

Вставай

Сочувствие

Дело в том, что

Понимание

Другие уроки

Перед Рождеством

Без ветчины

На берегу

Пожалуйста

«Бриолин»

Я Эллисон

Море

Упала с лестницы

На этот раз

Врач «Скорой помощи»

Я передам

Дом мой

Занять себя

Спит

И тут появляется Пегги

Звонок

Без ответа

Огонь

Вторжение

Собираю вещи

Свободное падение

Подарок

Она сразу поймет

Переключим канал

На следующий день

Келли-Энн звонит

В пекарне

Жилье

В доме у Марлы

Так получилось

Сестренка

Луиза

Навсегда

Марла дома

Отругаю как следует

Из себя и обратно

Ты мне должна

Пончики

Звонок отцу

Нуждающаяся

Зачисление

Что случилось с Ириской?

Наш выход

Марла уезжает

Задние фонари

Об авторе