Агустина Бастеррика

Особое мясо

ОДИН

…и его выражение было настолько человеческим.

Что оно наполнило меня ужасом…

ЛЕОПОЛЬДО ЛУГОНЕС

1

Туша. Разрезанная пополам. Ошеломление. Линия убоя. Спрей-мойка. Эти слова возникают в его голове и поражают его. Уничтожают его. Но это не просто слова. Это кровь, густой запах, автоматизм, отсутствие мыслей. Они врываются в ночь, застают его врасплох. Когда он просыпается, его тело покрыто пленкой пота, потому что он знает, что его ждет еще один день расправы над людьми.

Никто не называет их так, думает он, прикуривая сигарету. Он не называет их так, когда ему приходится объяснять новому сотруднику цикл производства мяса. Они могут арестовать его за это, даже отправить на муниципальную скотобойню и обработать. Правильнее было бы назвать его убийцей, но это слово нельзя использовать. Пока он снимает свою промокшую рубашку, он пытается избавиться от настойчивой мысли, что они такие и есть: люди, выращенные как животные для употребления в пищу. Он идет к холодильнику и наливает себе холодной воды. Он пьет ее медленно. Его мозг предупреждает его, что есть слова, которые скрывают мир.

Есть слова, которые удобны, гигиеничны. Законны.

Он открывает окно; жара удушающая. Он стоит и курит, вдыхая тихий ночной воздух. С коровами и свиньями все было просто. Этому ремеслу он научился на «Кипарисе», мясокомбинате, доставшемся ему от отца. Правда, крики свиньи, с которой снимают кожу, могли ввести вас в оцепенение, но использовались защитные слуховые аппараты, и в конце концов это стало просто еще одним звуком. Теперь, когда он стал правой рукой босса, ему приходится следить за новыми сотрудниками и обучать их. Учить убивать – хуже, чем убивать. Он высовывает голову из окна. Вдыхает густой обжигающий воздух.

Ему хочется обезболить себя и жить, ничего не чувствуя. Действовать автоматически, наблюдать, дышать и ничего больше. Видеть все, понимать и не говорить. Но воспоминания есть, они остаются с ним.

Многие люди натурализовали то, что СМИ настойчиво называют «Переходом». Но он этого не сделал, потому что знает, что переход – это слово, которое не передает того, насколько быстрым и безжалостным был процесс. Одно слово для подведения итогов и классификации непостижимого. Пустое слово. Изменение, трансформация, сдвиг: синонимы, которые на первый взгляд означают одно и то же, хотя выбор одного из них говорит об особом взгляде на мир. Они все натурализовали каннибализм, думает он. Каннибализм, еще одно слово, которое может создать ему большие проблемы.

Он помнит, как они объявили о существовании ГГБ. Массовая истерия, самоубийства, страх. После ГГБ животных больше нельзя было есть, потому что они были заражены вирусом, смертельным для человека. Такова была официальная линия. Эти слова имеют вес, необходимый для того, чтобы одурманить нас, подавить все сомнения, думает он.

Босиком он идет по дому. После ГГБ мир окончательно изменился. Пробовали вакцины, противоядия, но вирус сопротивлялся и мутировал. Он помнит статьи, в которых говорилось о мести веганов, другие – об актах насилия над животными, врачей на телевидении, объяснявших, что делать с недостатком белка, журналистов, подтверждавших, что лекарства от вируса животных пока нет. Он вздыхает и прикуривает очередную сигарету.

Он одинок. Его жена ушла жить к своей матери. Не то чтобы он по ней скучал, но пустота в доме не дает ему уснуть, беспокоит его. Он берет с полки книгу. Больше не уставая, он включает свет, чтобы почитать, затем выключает его. Он трогает шрам на руке. Это случилось давно, и он больше не болит. Это была свинья. Он был очень молод, только начинал работать и не знал, что мясо нужно уважать, пока мясо не укусило его и чуть не оторвало ему руку. Бригадир и остальные не могли остановиться от смеха. Ты крещеный, сказали они. Его отец ничего не сказал. После этого укуса они перестали видеть в нем сына босса, и он стал одним из членов команды. Но ни команды, ни перерабатывающего завода «Кипарис» не существует, думает он.

Он берет телефон. Есть три пропущенных звонка от его тещи. Ни одного от жены.

Не в силах выносить жару, он решает принять душ. Он включает кран и сует голову под холодную воду. Он хочет стереть далекие образы, воспоминания, которые не дают покоя. Кучи кошек и собак, сожженных заживо. Одна царапина означала смерть. Запах горелого мяса сохранялся неделями. Он помнит группы в желтых защитных костюмах, которые по ночам рыскали по кварталам, убивая и сжигая всех животных, которые попадались им на пути.

Холодная вода попадает ему на спину. Он садится на пол в душе и медленно трясет головой. Но он не может перестать вспоминать. Группы людей начали убивать других и тайно поедать их. В прессе был задокументирован случай с двумя безработными боливийцами, на которых напала группа соседей, расчленила их и зажарила на барбекю. Когда он прочитал эти новости, то содрогнулся. Это был первый публичный скандал такого рода, который привил обществу мысль о том, что в конечном итоге мясо есть мясо, неважно, откуда оно.

Он наклоняет голову, чтобы вода падала ему на лицо. Хочет, чтобы капли стерли его разум. Но он знает, что воспоминания есть и будут всегда. В некоторых странах иммигранты стали массово исчезать. Иммигранты, маргиналы, бедняки. Их преследовали и в конце концов убивали. Легализация произошла, когда правительства уступили давлению со стороны индустрии больших денег, которая пришла в упадок. Они адаптировали перерабатывающие заводы и правила. Вскоре после этого они начали разводить людей как животных, чтобы обеспечить массовый спрос на мясо.

Он выходит из душа и с трудом вытирается. В зеркале он видит, что под глазами у него мешки. Он верит в теорию, о которой некоторые люди пытались говорить. Но тех, кто сделал это публично, заставили замолчать. С самым выдающимся зоологом, чьи статьи утверждали, что вирус – это ложь, произошел несчастный случай. Он считает, что все это было инсценировано, чтобы уменьшить перенаселение. Сколько он себя помнит, всегда говорили о нехватке ресурсов. Он помнит беспорядки в таких странах, как Китай, где люди убивали друг друга в результате перенаселения, хотя ни одно СМИ не освещало новости под этим углом. Человеком, который сказал, что мир взорвется, был его отец: «Планета взорвется в любую минуту. Вот увидишь, сынок, Земля либо разлетится на куски, либо все мы умрем от какой-нибудь чумы. Посмотри, что происходит в Китае, они уже начали убивать себя, потому что там так много людей, что нет места для всех. А здесь, здесь еще есть место, но у нас заканчивается вода, еда, воздух. Все летит к чертям». Он смотрел на своего отца почти с жалостью, потому что думал, что тот просто старый человек, который бредит. Но теперь он понял, что отец был прав.

Чистка принесла и другие плоды: население и бедность сократились, появилось мясо. Цены были высокими, но рынок рос ускоренными темпами. Массовые протесты, голодовки, жалобы, поданные правозащитными организациями, и в то же время статьи, исследования и новостные сюжеты оказывали влияние на общественное мнение. Престижные университеты утверждали, что животный белок необходим для жизни, врачи подтверждали, что растительный белок не содержит всех незаменимых аминокислот, эксперты уверяли, что выбросы газов сократились, но недоедание растет, журналы публиковали статьи о темной стороне овощей. Центры протеста начали расходиться, а СМИ продолжали сообщать о случаях смерти людей, которые, по их словам, умерли от животного вируса.

Жара продолжает душить и он выходит на крыльцо голым. Воздух неподвижен. Он ложится в гамак и пытается заснуть. В голове снова и снова проигрывается рекламный ролик: красивая, но консервативно одетая женщина ставит на стол ужин для своих троих детей и мужа. Она смотрит в камеру и говорит: «Я подаю своей семье особую еду, это то же мясо, что и всегда, но вкуснее». Вся семья улыбается и ест свой ужин.

Правительство, его правительство, решило переименовать продукт. Они дали человеческому мясу название «особое мясо». Вместо просто «мясо» теперь есть «специальная вырезка», «специальные котлеты», «специальные почки».

Он не называет это специальным мясом. Он использует технические слова для обозначения того, что является человеком, но никогда им не станет, того, что всегда будет продуктом. К количеству голов, подлежащих обработке, к партии, ожидающей на разгрузочной площадке, к линии убоя, которая должна работать постоянно и упорядоченно, к экскрементам, которые должны быть проданы на навоз, к сектору отходов. Никто не может назвать их людьми, потому что это означало бы придать им индивидуальность. Их называют продуктом, или мясом, или едой. Но он предпочел бы не называть их вообще никак.

2

Дорога к кожевенному заводу всегда кажется длинной. Грунтовая дорога, которая идет прямо, мимо километров и километров пустых полей. Когда-то здесь были коровы, овцы, лошади. Теперь нет ничего, ничего, что можно было бы увидеть невооруженным глазом.

Звонит телефон. Он останавливается на обочине и отвечает на звонок. Это теща, и он говорит ей, что не может говорить, потому что находится в дороге. Она говорит низким голосом, шепотом. Она говорит, что Сесилии лучше, но ей нужно еще время, она пока не готова вернуться. Он ничего не отвечает, и она вешает трубку.

Кожевенный завод угнетает. Запах сточных вод, полных волос, земли, масла, крови, мусора, жира и химикатов. И сеньор Урами.

Пустынный пейзаж заставляет его вспомнить, снова задаться вопросом, почему он до сих пор занимается этой работой. Он проработал в «Кипарисе» всего год после окончания средней школы. Затем решил изучать ветеринарию. Отец одобрил это решение и был счастлив. Но вскоре вирус животных стал эпидемией. Он вернулся домой, потому что его отец сошел с ума. Врачи поставили диагноз «старческое слабоумие», но он знает, что отец не мог справиться с Переходом. Многие люди страдали от острой депрессии и сходили с ума, другие отрешились от реальности, третьи просто кончали жизнь самоубийством.

Он видит указатель: «Кожевенный завод Хифу. 3 км». Сеньор Урами, японский владелец кожевенного завода, презирает мир в целом и любит кожу в частности.

Когда он едет по пустынной дороге, он медленно качает головой, потому что не хочет вспоминать. Но он вспоминает. Отец рассказывает о книгах, которые сторожили его по ночам, отец обвиняет соседей в том, что они киллеры, отец танцует с мертвой женой, отец пропадает в поле в одних трусах, поет национальный гимн дереву, отец в доме престарелых, перерабатывающий завод продан, чтобы выплатить долг и сохранить дом, отсутствующий взгляд отца по сей день, когда он приезжает к нему.

Он входит на кожевенный завод и чувствует, как что-то ударяет его в грудь. Это запах химикатов, которые останавливают процесс разложения кожи. Этот запах душит его. Работники работают в полной тишине. На первый взгляд, это почти трансцендентная тишина, похожая на дзен, но это сеньор Урами наблюдает за ними из своего кабинета. Он не только наблюдает за работниками и следит за их работой, у него есть камеры по всему кожевенному заводу.

Он поднимается в кабинет сеньора Урами. Там его никогда не ждут. Неизменно две секретарши-японки приветствуют его и подают ему красный чай в прозрачной кружке, не удосужившись спросить, хочет ли он еще. Он думает, что сеньор Урами не смотрит на людей, а измеряет их. Владелец кожевенного завода всегда улыбается, и ему кажется, когда этот человек наблюдает за ним, на самом деле он подсчитывает, сколько метров кожи он сможет снять одним куском, если зарежет его, распластает и снимет плоть на месте.

Офис простой, элегантный, но на стене висит дешевая репродукция картины Микеланджело «Страшный суд». Он видел эту репродукцию много раз, но только сегодня заметил человека, держащего в руках содранную кожу. Сеньор Урами наблюдает за ним, видит растерянное выражение его лица и, угадав его мысли, говорит, что этот человек – святой Варфоломей, мученик, которого запытали до смерти, что это красочная деталь, не правда ли. Он кивает, но не говорит ни слова, потому что считает это ненужной деталью.

Сеньор Урами говорит, декламирует, как будто раскрывает перед большой аудиторией ряд непреложных истин. Его губы блестят от слюны; это губы рыбы или жабы. В его движениях чувствуется сырость, зигзагообразность.

В сеньоре Урами есть что-то похожее на угря. Он может только молча смотреть на хозяина кожевенного завода, потому что, по сути, каждый раз говорит одно и то же. Он думает, что сеньору Урами нужно подтвердить реальность с помощью слов, как будто слова создали и поддерживают мир, в котором он живет. Он представляет себе это в тишине, в то время как стены офиса начинают медленно исчезать, пол растворяется, а японские секретарши растворяются в воздухе, испаряются. Все это он видит, потому что он этого хочет, но этого никогда не произойдет, потому что сеньор Урами говорит о цифрах, о новых химикатах и красителях, которые испытываются на кожевенном заводе, и рассказывает ему, как будто он этого еще не знает, как трудно теперь работать с этим продуктом, что он скучает по работе с коровьей кожей. Хотя, уточняет он, человеческая кожа самая гладкая в природе, потому что у нее самое мелкое зерно. Он снимает трубку и говорит что-то по-японски. Входит одна из секретарш с огромной папкой. Сеньор Урами открывает ее и показывает образцы различных видов кожи. Он прикасается к ним, словно к церемониальным предметам, объясняя, как избежать дефектов, если партия будет ранена при транспортировке, что случается, поскольку человеческая кожа более нежная. Сеньор Урами впервые показывает ему папку. Он смотрит на образцы шкур, разложенные перед ним, но не прикасается к ним. Пальцем сеньор Урами указывает на очень белый образец с отметинами на нем. Он говорит, что это одна из самых ценных шкур, хотя большую часть пришлось выбросить из-за глубоких ран. Он повторяет, что ему удается скрыть только поверхностные раны. Сеньор Урами говорит, что эта папка была собрана специально для него, чтобы он мог показать ее людям на перерабатывающем заводе и в питомнике, и чтобы было понятно, с какими шкурами им нужно быть наиболее осторожными. Сеньор Урами встает, достает из ящика распечатку, протягивает ему и говорит, что уже отправил новый дизайн, хотя его еще нужно довести до совершенства, потому что важен разрез в момент распалубки, так как плохо сделанный разрез означает, что метры кожи будут потрачены впустую, а разрез должен быть симметричным. Сеньор Урами снова берет трубку. Входит секретарь с прозрачным чайником. Он жестом подзывает секретаршу, и она подает еще чая. Сеньор Урами продолжает говорить с ним размеренными, гармоничными словами. Он берет кружку, делает глоток, хотя ему ничего не хочется. Слова сеньора Урами создают маленький, контролируемый мир, который полон трещин. Мир, который может расколоться от одного неуместного слова. Он говорит о важности машины для разделки, о том, что если ее неправильно откалибровать, она может порвать кожу, о том, что свежая кожа, которую ему присылают с завода по переработке, требует дополнительного охлаждения, чтобы последующее снятие плоти было не таким обременительным, о том, что партии должны быть хорошо увлажнены, чтобы кожа не высохла и не потрескалась, о том, что ему приходится говорить об этом с людьми в центре разведения, потому что они не соблюдают жидкую диету, о том, что оглушение должно проводиться с точностью, потому что если продукт забит небрежно, это будет видно на коже, которая становится жесткой и с ней сложнее работать, потому что, как он отмечает, «все отражается на коже, это самый большой орган в теле». « Его улыбка никогда не исчезает, сеньор Урами утрированно произносит эту фразу на испанском языке и этим заканчивает свою речь, после чего наступает размеренное молчание.

Он знает, что не должен ничего говорить этому человеку, просто согласиться, но есть слова, которые бьют по его мозгу, накапливаются, наносят ущерб. Он хотел бы сказать сеньору Урами «зверство», «жестокость», «чрезмерность», «садизм». Он хотел бы, чтобы эти слова разорвали улыбку мужчины, прорвали регламентированную тишину, сжали воздух до удушья.

Но он молчит и улыбается.

Сеньор Урами никогда не провожает его, но в этот раз они вместе спускаются по лестнице. Перед уходом сеньор Урами останавливает его возле бака с белилами, чтобы проконтролировать, как работник обрабатывает шкуры, еще покрытые шерстью. Должно быть, они из питомника, думает он, потому что шкуры с завода по переработке совершенно безволосые. Сеньор Урами делает жест. Появляется менеджер и начинает кричать на рабочего, который снимает мякоть со свежей шкуры. Кажется, он плохо справляется со своей работой. Чтобы оправдать явную неэффективность работника, управляющий пытается объяснить сеньору Урами, что ролик машины для снятия мяса сломан и что они не привыкли снимать мясо вручную. Сеньор Урами прерывает его еще одним жестом. Менеджер кланяется и уходит.

Затем они идут к барабану для дубления. Сеньор Урами останавливается и говорит ему, что ему нужны черные шкуры. Ни с того ни с сего, без всяких объяснений. Он лжет и говорит, что скоро прибудет много. Сеньор Урами кивает и прощается.

Каждый раз, когда он выходит из здания, ему нужна сигарета. Неизбежно появляется сотрудник, который рассказывает ему ужасные вещи о сеньоре Урами. Ходят слухи, что он убивал и распластывал людей перед Переходом, что стены его дома покрыты человеческой кожей, что он держит людей в подвале и что ему доставляет огромное удовольствие распластывать их заживо. Он не понимает, почему сотрудники рассказывают ему эти вещи. Все это возможно, думает он, но единственное, что он знает наверняка, это то, что сеньор Урами управляет своим бизнесом с помощью террора, и это работает.

Он покидает кожевенный завод и чувствует облегчение. Но затем он снова задается вопросом, почему он подвергает себя этому. Ответ всегда один и тот же. Он знает, почему он делает эту работу. Потому что он лучший, и платят ему соответственно, потому что он не умеет делать ничего другого и потому что от этого зависит здоровье его отца.

Бывают моменты, когда приходится нести на себе всю тяжесть мира.

3

Перерабатывающий завод ведет дела с несколькими селекционными центрами, но он включает в них только те, которые обеспечивают наибольшее количество голов на мясном рынке. Guerrero Iraola раньше был одним из них, но качество их продукции снизилось. Они начали отправлять партии с агрессивными головами, а чем агрессивнее голова, тем сложнее ее оглушить. Он был в "Тод Вольделиг" , чтобы завершить начальную операцию, но это первый раз, когда он включил селекционный центр в мясной цикл.

Перед тем как войти, он звонит в дом престарелых своего отца. Отвечает женщина по имени Нелида. Нелиде действительно наплевать на то, за что она отвечает, и она страстно преувеличивает это. Ее голос нервный, но под ним он чувствует усталость, которая разъедает ее, поглощает. Она говорит ему, что у его отца, которого она называет дон Армандо, все хорошо. Он говорит Нелиде, что скоро заедет в гости, что уже перевел деньги за этот месяц. Нелида называет его «дорогой», говорит: «Не волнуйся, дорогой, дон Армандо стабилен, у него бывают моменты, но он стабилен».

Он спрашивает ее, имеет ли она в виду под «моментами» эпизоды. Она говорит ему, чтобы он не волновался, ничего такого, с чем они не могли бы справиться.

Звонок заканчивается, и он несколько минут сидит в машине. Он ищет номер своей сестры, собирается позвонить ей, но потом передумывает.

Он входит в центр разведения. Эль Гринго, владелец "Тод Вольделиг", извиняется, говорит, что с ним человек из Германии, который хочет купить большой участок, говорит, что должен показать этому человеку все вокруг, объяснить ему суть бизнеса, потому что немец новый и ничего не понимает, он просто заехал ни с того ни с сего. Эль Гринго не успел его предупредить. Не проблема, говорит он, он присоединится к ним.

Эль Гринго неуклюж. Он двигается так, словно воздух слишком плотный для него. Не в состоянии оценить размеры своего тела, он натыкается на людей, на вещи. Он потеет. Очень сильно.

Когда он встретил Эль Гринго, то подумал, что работать с его селекционным центром было ошибкой, но он эффективен и один из немногих, кто смог решить ряд проблем с партиями. Его интеллект не нуждается в совершенствовании.

Эль Гринго знакомит его с человеком из Германии. Эгмонт Шрай. Они пожимают друг другу руки. Эгмонт не смотрит ему в глаза. На нем джинсы, которые кажутся совсем новыми, слишком чистая рубашка. Белые кроссовки. Он выглядит неуместно в своей выглаженной рубашке, его светлые волосы прилипли к черепу. Но он знает это. Эгмонт не говорит ни слова, потому что знает это, и его одежда, которую мог бы надеть только иностранец, никогда не ступавший на поле, служит для того, чтобы поставить его на то расстояние, которое необходимо для заключения сделки.

Он видит, как Эль Гринго достает автоматический переводчик, устройство, с которым он знаком, хотя ему никогда не приходилось им пользоваться. Он никогда не был за границей. Это старая модель, он может сказать, потому что здесь всего три или четыре языка. Эль Гринго говорит в машину, и она автоматически переводит все на немецкий. Машина сообщает Эгмонту, что его поведут по селекционному центру, что они начнут с дразнящего жеребца. Эгмонт кивает и не показывает своих рук, которые находятся за спиной.

Они проходят через ряды крытых клеток. Эль Гринго говорит Эгмонту, что племенной центр – это большой живой склад мяса, и поднимает руки, как будто передает ему ключ от бизнеса. Эгмонт, похоже, не понимает. Эль Гринго отказывается от величественных определений и переходит к основам, объясняя, как он держит головы отдельно, каждую в своей клетке, чтобы избежать вспышек насилия, а также чтобы они не ранили и не съели друг друга. Устройство переводит на механический голос женщины.

Он видит, как Эгмонт кивает, и не может удержаться от иронии. Мясо, которое ест мясо.

Эль Гринго открывает клетку жеребца. Солома на полу выглядит свежей, а к прутьям прикреплены два металлических контейнера. В одном – вода. Другая, пустая, предназначена для корма. Эль Гринго говорит в устройство и объясняет, что он вырастил этого дразнящего жеребца, когда тот был совсем маленьким, что он – Чистое Первое Поколение. Немец с любопытством смотрит на жеребца. Он достает свой автоматический переводчик, новую модель. Он спрашивает, что такое «чистое поколение». Эль Гринго объясняет, что FGP – это головы, рожденные и выращенные в неволе. Они не были генетически модифицированы и не получали инъекций для ускорения роста. Эгмонт, похоже, понимает и ничего не комментирует. Эль Гринго переходит к более интересной для него теме и объясняет, что жеребцов покупают за их генетические качества. Этот жеребец – тизерный, говорит он, потому что, хотя он не кастрирован, пытается осеменить самок и мастит их, он не используется для разведения. Эль Гринго говорит немцу, что он называет жеребца тизером(дразнящим - прим.), потому что он определяет самок, готовых к оплодотворению. Другие жеребцы – это те, кому предназначено наполнять консервные банки спермой, которая затем будет собрана для искусственного осеменения. Прибор переводит.

Эгмонт хочет войти в клетку, но останавливает себя. Жеребец двигается, смотрит на него, и он делает шаг назад. Эль Гринго не понимает, насколько немцу неудобно, поэтому продолжает говорить, рассказывает, что жеребцов покупают в зависимости от коэффициента конверсии корма и качества мускулатуры, но он гордится тем, что не купил этого, а вырастил его, уточняет он во второй раз. Он объясняет, что искусственное осеменение является основополагающим фактором, чтобы избежать болезней, и что оно позволяет производить более однородные партии для перерабатывающих заводов, помимо многих других преимуществ. Эль Гринго подмигивает немцу и заканчивает словами: «Вкладывать деньги стоит только в том случае, если вы имеете дело с более чем сотней голов, потому что речь идет о больших затратах на обслуживание и специализированный персонал».

Немец говорит в устройство и спрашивает, почему они используют жеребца-дразнителя, ведь это не свиньи и не лошади, это люди, и почему жеребец сношает самок, спрашивает он, ему не должны позволять, говорит он, это вряд ли гигиенично. Мужской голос переводит. Он звучит более естественно, чем голос женщины.

Эль Гринго немного неловко смеется. Никто не называет их людьми, ни здесь, ни там, где это запрещено. «Нет, конечно, это не свиньи, хотя генетически они очень похожи. Но они не переносят вирус». Затем он замолкает; голос на аппарате срывается. Эль Гринго смотрит на него. Он слегка нажимает на него, и он начинает. «Этот самец способен определить, когда у самки тихая течка, и он оставляет ее в оптимальном для меня состоянии. Мы поняли, что когда жеребец манит самку, она охотнее идет на осеменение. Но ему сделали вазэктомию, поэтому он не может оплодотворить ее; нам нужен генетический контроль. В любом случае, его регулярно осматривают. Он чист и привит».

Он видит, как пространство заполняется словами Эль Гринго. Это легкие слова, они ничего не весят. Это слова, которые, как он чувствует, смешиваются с другими, непонятными, механическими словами, произносимыми искусственным голосом, голосом, который не знает, что все эти слова могут скрыть его, даже задушить.

Немец молча смотрит на жеребца, и в его глазах что-то похожее на зависть или восхищение. Он смеется и говорит: «Этот парень ведет не такую уж плохую жизнь». Машина переводит. Эль Гринго удивленно смотрит на Эгмонта и смеется, чтобы скрыть смесь раздражения и отвращения, которые он испытывает.

Наблюдая за тем, как Эль Гринго отвечает Эгмонту, он видит, как в его мозгу возникают и забиваются вопросы: как Эгмонт способен сравнивать себя с головой? Как он может хотеть стать одним из них, животным? После долгого и неловкого молчания Эль Гринго отвечает: «Это недолговечно, когда жеребец становится бесполезным, его отправляют на завод по переработке, как и всех остальных».

Эль Гринго продолжает говорить, как будто другого выхода нет. Владелец Тод Вольделиг нервничает, бисеринки пота скатываются по его лбу и задерживаются, едва-едва, в ямках на лице. Эгмонт спрашивает, разговаривают ли головы. Он удивлен, что все так тихо. Эль Гринго рассказывает ему, что с младенчества их изолируют в инкубаторах, а позже – в клетках. Он говорит, что им удаляют голосовые связки, чтобы их было легче контролировать. «Никто не хочет, чтобы они разговаривали, потому что мясо не разговаривает», - говорит он. «Они общаются, но на упрощенном языке. Мы знаем, холодно ли им, жарко ли, в общем, все».

Жеребец почесывает яичко. На его лбу горячим железом выбиты перекрещивающиеся буквы «Т» и «V». Он голый, как и все головы во всех центрах разведения. Его взгляд непрозрачен, как будто за невозможностью произнести слова скрывается безумие.

«В следующем году я покажу его в Сельском обществе», - говорит Эль Гринго торжествующим голосом и смеется, и это звучит, как крыса, скребущаяся в стене. Эгмонт смотрит на него, не понимая, и Эль Гринго объясняет, что Сельское общество дает призы за лучшие головы из самых чистых рас.

Они проходят мимо клеток. Эль Гринго отходит от Эгмонта и подходит к нему, как раз в тот момент, когда он думает, что в сарае должно быть больше двухсот голов. И это не единственный сарай. Мужчина кладет руку ему на плечо. Рука тяжелая. Он чувствует жар, пот, исходящий от этой руки, который начинает увлажнять его рубашку. Эль Гринго говорит низким голосом: «Техо, слушай, я пришлю новую партию на следующей неделе. Мясо высшего сорта, экспортное качество. Я добавлю несколько FGP».

Он чувствует хриплое дыхание Эль Гринго рядом со своим ухом.

«В прошлом месяце вы прислали нам партию с двумя больными головами. Агентство по пищевым стандартам не разрешило упаковку. Нам пришлось выбросить их падальщикам. Криг просил передать вам, что если это повторится, он переведет свой бизнес в другое место».

Эль Гринго кивает. «Я закончу с Эгмонтом, и мы это обсудим», - говорит он и ведет их в свой кабинет.

Здесь нет ни японских секретарш, ни красного чая. В комнате почти нет места, а стены сделаны из ДВП. Вот о чем он думает, когда Эль Гринго протягивает ему брошюру и говорит: «Вот, Техо, прочти это», после чего объясняет Эгмонту, что он экспортирует кровь из специальной партии оплодотворенных самок. Он уточняет, что кровь обладает особыми свойствами. В брошюре большими красными буквами написано, что процедура сокращает количество непродуктивных часов товара.

Он думает: товар, еще одно слово, которое заслоняет мир.

Эль Гринго продолжает говорить. Он поясняет, что применение крови беременных женщин безгранично. Он говорит, что в прошлом бизнес на крови не эксплуатировался, потому что был незаконным. И что ему платят целое состояние, потому что, когда у женщины берут кровь, она неизбежно делает аборт из-за анемии. Машина переводит. Слова падают на стол с тяжестью, которая приводит в замешательство. Эль Гринго говорит Эгмонту, что в это дело стоит вложить деньги.

Эгмонт ничего не говорит. Ни один из них не говорит. Эль Гринго вытирает лоб рукавом рубашки. Они выходят из офиса.

Они проходят мимо сектора молочных голов. Машины отсасывают вымя самок, так их называет Эль Гринго, и в аппарат он говорит: «Молоко из этого вымени высшего качества». Эль Гринго предлагает им обоим по стакану, который принимает только Эгмонт, и говорит: «Недавно подоили». Он объясняет, что эти самки пугливы и имеют короткую продуктивную жизнь. Они легко впадают в стресс, и когда они больше не нужны, их мясо нужно отправить на перерабатывающий завод, который поставляет продукцию для индустрии быстрого питания, чтобы получить максимальную прибыль. Немец кивает и говорит: «Sehr schmackhaft», а машина переводит: «Очень вкусно».

По пути к выходу они проходят мимо сарая, где содержатся оплодотворенные самки. Некоторые из них находятся в клетках, другие лежат на столах. У них нет ни рук, ни ног.

Он смотрит в сторону. Он знает, что во многих центрах разведения принято калечить оплодотворенных самок, которые в противном случае убивают свои плоды, ударяясь животом о прутья клетки или не принимая пищу, делая все, что угодно, лишь бы их дети не родились и не умерли на перерабатывающем заводе. Если бы они только знали, думает он.

Эль Гринго ускоряет шаг и что-то говорит Эгмонту, который не замечает оплодотворенных самок на столах.

В соседнем сарае находятся малыши в инкубаторах. Немец останавливается, чтобы посмотреть на машины. Он делает снимки.

«Техо, - говорит Эль Гринго, подходя к нему, от его липкого пота исходит тошнотворный запах. «То, что ты рассказал мне о FSA, вызывает беспокойство. Завтра я еще раз позвоню специалистам и попрошу их приехать, чтобы осмотреть головы. Если попадется такая, которую нужно выбросить, дайте мне знать, и я ее уценю».

Специалисты изучали медицину, думает он, но когда их работа заключается в осмотре партий в центрах разведения, никто не называет их врачами.

«Еще одно, Гринго, тебе придется перестать экономить на транспортных грузовиках. На днях два из них прибыли полумертвыми».

Эль Гринго кивает.

«Никто не ожидает, что они поедут первым классом, но не наваливайте их, как мешки с мукой, потому что они могут потерять сознание или удариться головой, а если они умрут, кто будет платить? Кроме того, они получают травмы, и тогда кожевенные заводы платят меньше за кожу. Босс тоже не в восторге от этого».

Он отдает Эль Гринго папку с образцами от сеньора Урами. «Вам придется быть особенно осторожным с самыми светлыми кожами. Я оставлю эту папку у вас на несколько недель, чтобы вы могли хорошенько оценить стоимость каждого образца, а к самым дорогим шкурам отнестись с особой осторожностью.»

Эль Гринго покраснел. «Я понял, больше такого не повторится. Грузовик сломался, и я навалил их немного больше, чем обычно, чтобы выполнить заказ».

Они проходят через другой сарай. Эль Гринго открывает одну из клеток. Он достает самку с веревкой на шее.

Он открывает ей рот. Она выглядит холодной, дрожит.

«Посмотри на этот набор зубов. Совершенно здоровые», - говорит Эль Гринго. Он поднимает ее руки и раздвигает ноги. Эгмонт подходит ближе, чтобы посмотреть. Эль Гринго говорит в аппарат: «Важно вкладывать деньги в вакцины и лекарства, чтобы поддерживать их здоровье. Много антибиотиков. У всех моих голов документы в полном порядке».

Немец внимательно смотрит на нее. Он ходит вокруг, приседает, смотрит на ее ноги, раздвигает пальцы. Он говорит в прибор, который переводит: «Она из очищенного поколения?».

Эль Гринго подавляет улыбку. «Нет, она не из Поколения Чистых. Она была генетически модифицирована, чтобы расти намного быстрее, и мы дополняем это специальной пищей и инъекциями».

«Но разве это меняет ее вкус?»

«Ее мясо довольно вкусное. Конечно, FGP – это мясо высшего сорта, но качество этого мяса превосходное».

Эль Гринго достает прибор, похожий на трубку. Техо знаком с ним. Он использует его на перерабатывающем заводе. Эль Гринго помещает один конец трубки на руку женщины. Он нажимает на кнопку, и она открывает рот от боли. На руке остается рана не больше миллиметра, но она кровоточит. Эль Гринго жестом указывает сотруднику, который подходит, чтобы перевязать рану.

Внутри трубки находится кусок мяса из руки женщины. Он вытянут и очень маленький, не больше половины пальца. Эль Гринго передает его немцу и говорит, чтобы тот попробовал. Немец колеблется. Но через несколько секунд он пробует и улыбается.

«Довольно вкусно, не правда ли? И то, что у вас там, - это цельный кусок белка», - говорит Эль Гринго в аппарат, который переводит.

Немец кивает.

«Это первосортное мясо, Техо», - говорит Эль Гринго низким голосом, подходя к нему.

«Если ты пришлешь нам пару голов с жестким мясом, я смогу прикрыть тебя; босс знает, что оглушители могут оплошать, когда наносят удар, но с FSA шутить нельзя».

«Конечно, конечно».

«Они принимали взятки, когда речь шла о свиньях и коровах, но сегодня забудьте об этом. Вы должны понять, что у них паранойя из-за вируса. Они предъявят тебе претензии и закроют твой завод».

Эль Гринго кивает. Он берет веревку и сажает самку в клетку. Она теряет равновесие и падает на сено.

В воздухе витает запах барбекю. Они идут в зону отдыха, где работники фермы жарят на кресте кусок мяса. Эль Гринго объясняет Эгмонту, что они готовят его с восьми утра, «чтобы оно таяло во рту», и что на самом деле ребята собираются съесть ребенка. «Это самый нежный вид мяса, его совсем немного, потому что ребенок весит не так много, как теленок. Мы празднуем, потому что один из них стал отцом», - объясняет он. «Хочешь бутерброд?»

Эгмонт кивает, но отказывается, и двое других смотрят на него с удивлением. Никто не отказывается от такого мяса, за его поедание можно отдать месячную зарплату. Эль Гринго ничего не говорит, потому что знает, что его продажи зависят от количества голов, которые покупает перерабатывающий завод Крига. Один из работников фермы отрезает кусок детского мяса и делает два сэндвича. Он добавляет острый соус красновато-оранжевого цвета.

Они идут к небольшому сараю. Эль Гринго открывает другую клетку и приглашает их подойти. Он говорит в аппарат: «Я начал разводить тучных голов. Я перекармливаю их, чтобы потом продать на перерабатывающий завод, который специализируется на жире. Они делают все, даже изысканные крекеры».

Немец немного отстраняется, чтобы съесть свой бутерброд. Он делает это согнувшись, не желая испачкать одежду. Соус падает очень близко к его кроссовкам. Эль Гринго подходит, чтобы дать ему платок, но Эгмонт жестами показывает, что все в порядке, что сэндвич хороший; он стоит и ест.

«Гринго, мне нужна черная кожа».

«Вообще-то я как раз договариваюсь о том, чтобы многое привезти из Африки, Техо. Ты не первый, кто обращается с просьбой».

«Количество голов я уточню позже».

«Видимо, какой-то известный дизайнер сейчас делает одежду из черной кожи, и спрос на нее подскочит этой зимой».

Ему пора уходить. Он больше не может выносить голос Эль Гринго. Он не может вынести того, как слова этого человека накапливаются в воздухе.

Они проходят мимо нового белого сарая, который он не заметил по пути сюда. Эль Гринго указывает на него и говорит в аппарат, рассказывая, что он инвестирует в другой бизнес и собирается выращивать головы для пересадки органов. Эгмонт подходит ближе и кажется заинтересованным. Эль Гринго откусывает от бутерброда и с набитым мясом ртом говорит: «Они наконец-то приняли закон. Это потребует больше лицензий и проверок, но это более прибыльно. Еще один хороший бизнес для инвестиций».

Он не желает больше слушать слова Эль Гринго и прощается. Немец собирается пожать ему руку, но останавливается, увидев, что на ней осталось масло от бутерброда. Он делает жест извинения и говорит под нос: «Entschuldigung»[1], а затем улыбается. Машина не переводит.

Из уголка его рта медленно падает оранжевый соус и начинает капать на его белые кроссовки.

4

Он встает рано, потому что ему нужно зайти в мясную лавку. Его жена еще у своей матери.

Он заходит в комнату, которая пуста, за исключением раскладушки в центре. Он прикасается к белому дереву раскладушки. На изголовье нарисованы обнявшиеся медведь и утка. Их окружают белки, бабочки, деревья и улыбающееся солнце. Нет ни облаков, ни людей. Это была его кроватка, а потом она стала кроваткой его сына. Товары с изображением милых, невинных животных больше не продаются. Их заменили маленькие кораблики, изящные цветы, феи, гномы. Он знает, что должен избавиться от этого, уничтожить и сжечь до возвращения жены. Но он не может.

Он пьет мате, когда слышит гудок грузовика у входа в свой дом. Это пугает его, он роняет мате и обжигается. Он подходит к окну и видит красные буквы "Тод Воделинг" .

Его дом довольно изолирован. Ближайшие соседи находятся в двух километрах. Чтобы добраться до него, нужно открыть ворота, которые, как он думал, он запер, и идти по дороге, изборожденной с обеих сторон эвкалиптовыми деревьями. Он удивляется, что не слышал мотора грузовика и не видел облака пыли. Раньше у него были собаки, которые преследовали машины и лаяли на них. Их отсутствие оставило тишину, гнетущую, полную.

Кто-то хлопает в ладоши и зовет его по имени.

«Здравствуйте, сеньор Техо?».

«Да, это я».

«У меня подарок от Эль Гринго. Не могли бы вы здесь расписаться?»

Он расписывается, не задумываясь. Мужчина передает ему конверт, а затем подходит к грузовику. Он открывает заднюю дверь, заходит внутрь и достает женщину.

«Что это?»

«Это самка FGP».

«Отведите ее обратно, хорошо? Сейчас же.»

Мужчина стоит, не зная, что делать, и смотрит на него, растерявшись. Никто бы не отказался от такого подарка. Продажа женщины составит небольшое состояние. Мужчина дергает за веревку на ее шее, потому что не знает, что делать. Самка покорно двигается.

«Я не могу. Если я заберу ее обратно, Эль Гринго избавится от меня».

Мужчина затягивает веревку и протягивает другой конец. Но женщина не дотягивается до него, и мужчина бросает веревку на землю, делает несколько быстрых шагов, садится в грузовик и уезжает.

5

«Гринго, что ты мне прислал?».

«Подарок».

«Я убиваю головы, я их не развожу, понятно?»

«Просто подержи ее у себя несколько дней, а потом мы устроим барбекю».

«У меня нет ни времени, ни средств, чтобы оставить ее на несколько дней. Она мне не нужна».

«Я пришлю завтра людей, чтобы они зарезали ее для тебя».

«Если я хочу зарезать ее, я сделаю это сам».

«Тогда решено. Я послал тебе все бумаги на случай, если ты захочешь ее продать. Она здорова, все ее вакцины актуальны. Вы также можете скрестить ее. У нее как раз подходящий возраст для размножения. Но самое главное, что она ФГП».

Он не отвечает. Эль Гринго говорит ему, что эта самка – роскошь, повторяет, что у нее чистые гены, как будто он этого не знает, и говорит, что она из партии, которой уже больше года дают корм на основе миндаля.

«Это для требовательного клиента, который заказывает мясо, выращенное на заказ», - объясняет он и говорит, что выращивает несколько дополнительных голов на случай, если кто-то умрет. Эль Гринго прощается, но сначала уточняет, что подарок предназначен для признания того, как высоко он ценит сотрудничество с перерабатывающим заводом «Криг».

«Хорошо, спасибо», - говорит он и в ярости бросает трубку. Мысленно он проклинает Эль Гринго и его подарок. Он садится и смотрит на время. Уже поздно. Он выходит, чтобы отвязать самку от дерева, где он ее оставил. Она не сняла веревку с шеи. Конечно, думает он, она не знает, что это возможно. Он подходит к ней, и она начинает дрожать. Она смотрит на землю. Мочится. Он отводит ее в сарай и привязывает к двери разбитого и ржавого грузовика.

Он идет в дом и думает о том, что оставить ей поесть. Эль Гринго не прислал никакого сбалансированного корма; все, что он прислал, - это проблемы. Он открывает холодильник. Один лимон. Три бутылки пива. Два помидора. Половина огурца. И кастрюля с остатками какой-то еды, которую он нюхает и решает, что она все еще хороша. Это белый рис.

Он выносит миску с водой и еще одну, полную холодного риса, в сарай. Затем он запирает дверь и уходит.

6

Самая трудная часть мясного бизнеса – это мясные лавки, потому что ему приходится выходить в город, потому что ему приходится видеть Спанеля, потому что от жары бетона трудно дышать, потому что ему приходится соблюдать комендантский час, потому что здания, площади и улицы напоминают ему, что когда-то людей было больше, намного больше.

До Переходного периода в мясных лавках работали низкооплачиваемые сотрудники. Хозяева часто заставляли их подделывать мясо, чтобы его можно было продать после того, как оно начнет гнить. Когда он работал на перерабатывающем заводе своего отца, один работник сказал ему: «То, что мы продаем, мертво, оно гниет, и, видимо, люди не хотят с этим мириться». Между глотками мате этот человек рассказал ему секреты фальсификации мяса, чтобы оно выглядело свежим и не пахло: «Для упакованного мяса мы используем угарный газ, мясо на витрине должно быть сильно охлажденным, отбеливатель, бикарбонат натрия, уксус и приправы, много перца». Люди всегда признавались ему в чем-то. Он считает, что это потому, что он хороший слушатель и ему неинтересно рассказывать о себе. Работник объяснил, что его босс восполнял убытки, покупая мясо, конфискованное FSA, туши, полные червей, и что он должен был обработать мясо, а затем выставить его на продажу. Он объяснил, что «обработать мясо» означает оставить его надолго в холодильнике, чтобы холод избавил его от запаха. Он сказал, что начальник заставлял его продавать больное мясо, покрытое желтыми пятнами, которые ему приходилось удалять. Работник хотел уйти, устроиться на Кипарисный перерабатывающий завод, поскольку у него была такая хорошая репутация. Он просто хотел честно работать, чтобы содержать свою семью. Он не мог выносить запах отбеливателя, вонь гниющей курицы вызывала у него рвоту, он никогда не чувствовал себя таким больным и несчастным. И он не мог смотреть в глаза покупателям, женщинам, которые пытались свести концы с концами и просили самое дешевое, чтобы сделать панированное миланезе (куриная грудка - прим.) для своих детей. Если хозяина не было дома, он давал им все самое свежее, иначе ему приходилось продавать им тухлое мясо, и после этого он не мог заснуть из-за чувства вины. Эта работа постепенно поглощала его. Работник рассказал ему обо всем этом, и он поговорил со своим отцом, который решил прекратить продавать мясо в мясную лавку и нанять этого человека к себе на работу.

Его отец – человек честный, поэтому он и сошел с ума.

Он садится в свою машину и вздыхает. Но тут же вспоминает, что едет к Спанель, и улыбается, хотя встреча с ней всегда сложна.

Пока он едет, в его сознание врывается образ. Это самка в его сарае. Что она делает? Достаточно ли у нее еды? Не замерзла ли она? Он думает об этом и беззвучно проклинает Эль Гринго.

Он подъезжает к мясной лавке Спанель и выходит из машины. Тротуары в городе стали чище, когда нет собак. И более пустыми.

В городе все экстремально. Ярость.

После Перехода мясные лавки закрылись, и только позже, когда каннибализм был узаконен, некоторые из них открылись вновь. Новые магазины являются эксклюзивными и управляются их владельцами, которые требуют исключительно высокого качества продукции. Немногие могут открыть вторую точку, а у тех, кто это делает, есть родственник или человек, которому они могут абсолютно доверять.

Специальное мясо, продаваемое в мясных магазинах, не по карману, поэтому существует черный рынок, чтобы продавать более дешевый продукт, который не нужно проверять или прививать, это простое мясо, с именем и фамилией. Так называют нелегальное мясо, мясо, полученное и произведенное после комендантского часа. Но оно также никогда не будет генетически модифицировано и подвергнуто контролю, чтобы сделать его более нежным, вкусным и вызывающим привыкание.

Спанель была одной из первых, кто вновь открыл свой мясной магазин. Он знает, что она равнодушна к миру. Единственное, что она умеет делать, - нарезать мясо, и делает она это с хладнокровием хирурга. Вязкая энергия, холодный воздух, в котором витают запахи, белый кафель, призванный подтвердить гигиену, фартук, испачканный кровью, - для нее все это одно и то же. Для Спанель прикосновение, измельчение, перемалывание, обработка, обвалка, разрезание того, что когда-то дышало, - это автоматическая задача, но она выполняется с точностью. Ее страсть сдержанна, рассчитана.

С особым мясом нужно было приспособиться к новым отрубам, новым мерам и весам, новым вкусам. Спанель была первой и самой быстрой в этом деле, потому что обращалась с мясом с леденящей душу отстраненностью. Поначалу у нее было всего несколько клиентов: служанки богачей. Но у нее было деловое чутье, и она открыла первый магазин в районе с самой большой покупательной способностью. Служанки подбирали мясо, с отвращением и смущением, и всегда уточняли, что их прислал мужчина или женщина, на которых они работали, как будто это было необходимо. Спанель смотрела на этих женщин с гримасой, но это была гримаса понимания, и служанки всегда возвращались за добавкой, все более уверенно, пока наконец не перестали давать объяснения. Со временем клиенты стали приходить все чаще. То, что магазином управляла женщина, успокаивало всех.

Но никто из них не знает, что думает эта женщина. Кроме него. Он хорошо ее знает, потому что она работала на перерабатывающем заводе его отца.

Спанель говорит ему странные вещи, пока курит. Он хочет, чтобы визит закончился как можно скорее, потому что ее застывшая напряженность не дает ему покоя. И Спанель держит его там – она делает это каждый раз, как тогда, когда он начал работать на заводе отца, и она привела его в разделочный цех после того, как все ушли.

Он думает, что ей не с кем поговорить, не с кем поделиться своими мыслями. Он также считает, что Спанель охотно ляжет на разделочный стол снова и что она будет такой же эффективной и отстраненной, какой была, когда он еще не был мужчиной. Или нет. Теперь она будет уязвимой и хрупкой, откроет глаза, чтобы он мог войти, там, за холодом.

У нее есть помощник, человек, о котором он никогда не знал ни слова. Помощник выполняет тяжелую работу: грузит туши в холодильную камеру и убирает цех. Его взгляд, как у собаки, полон безусловной преданности и сдерживаемой свирепости. Он не знает, как зовут помощника, поскольку Спанель никогда не обращается к нему, а когда он в магазине, «Эль Перро», собака, обычно не дает о себе знать.

Сначала Спанель копировала традиционные куски говядины, чтобы перемены не были такими резкими. Покупатель заходил в магазин и чувствовал себя как в мясной лавке прошлых времен. С годами магазин постепенно, но настойчиво преображался. Сначала это были упакованные руки, которые Спанель откладывала в сторону, где они прятались среди миланезас а-ля провансаль, отрубов трехколенной вырезки и почек. На этикетке было написано «Особое мясо», но на другой части упаковки Спанель уточнила, что это «Верхняя конечность», стратегически избегая слова «рука». Затем она добавила упакованные ноги, которые были выставлены на грядке салата с надписью «Нижние конечности», а позже – блюдо с языками, пенисами, носами, яичками и надписью «Деликатесы Спанель».

Вскоре люди стали просить передние или задние рысаки, используя отрубы свинины для обозначения верхних и нижних конечностей. Промышленность восприняла это как разрешение и начала маркировать продукты этими эвфемизмами, которые сводили на нет весь ужас.

Сегодня Спанель продает брошеты из ушей и пальцев, которые она называет «смешанными брошетами». Она продает ликер из глазных яблок. И язык а-ля винегрет.

Она ведет его в комнату в задней части магазина с деревянным столом и двумя стульями. Их окружают холодильники, в которых хранятся полутуши, которые она достает из холодильной камеры, чтобы нарезать и затем продать. Человеческое туловище называется «тушей». Возможность назвать его «полутушей» не рассматривается. В холодильниках также лежат руки и ноги.

Спанель просит его присесть и подает ему стакан вина, выжатого ногами. Он пьет вино, потому что ему это нужно, чтобы смотреть ей в глаза, чтобы не вспоминать, как она толкнула его на стол, который обычно был покрыт коровьими внутренностями, а тут был чист, как операционный стол, и спустила ему брюки, не сказав ни слова. То, как она подняла свой фартук, который все еще был испачкан кровью, забралась на стол, где он лежал голый, и осторожно опустилась, ухватившись за крюки, которые использовались для перемещения коров.

Дело не в том, что он считает Спанель опасной или сумасшедшей, не в том, что он представляет ее голой (потому что он никогда не видел ее голой), не в том, что он встречал всего несколько женщин-мясников, и все они были непостижимы, их невозможно было расшифровать. Ему также необходимо вино, чтобы спокойно выслушать ее, потому что ее слова бьют по его мозгу. Это фригидные, колющие слова, как тогда, когда она сказала «нет», схватила его за руки и с силой прижала их к столу, после того как он попытался прикоснуться к ней, снять фартук, провести пальцами по ее волосам. Или когда он подошел к ней на следующий день, и единственное, что она сказала, было «до свидания», без объяснений, без поцелуя на прощание. Позже он узнал, что она унаследовала небольшое состояние, на которое и купила мясную лавку.

Он дает ей на подпись бланки, удостоверяющие ее взаимодействие с перерабатывающим заводом «Криг» и подтверждающие, что она не фальсифицирует мясо. Это формальности, потому что известно, что никто этого не делает, не сейчас, не с особым мясом.

Спанель подписывает бланки и делает глоток вина. Сейчас десять утра.

Она предлагает ему сигарету и зажигает ее. Пока они курят, она говорит: «Я не понимаю, почему улыбка человека считается привлекательной. Когда кто-то улыбается, он показывает свой скелет». Он понимает, что никогда не видел ее улыбки, даже когда она взялась за крючки, подняла лицо и закричала от удовольствия. Это был один-единственный крик, крик одновременно жестокий и темный.

«Я знаю, что когда я умру, кто-то продаст мою плоть на черном рынке, один из моих ужасных дальних родственников. Вот почему я курю и пью, чтобы вкус у меня был горький и никто не получил удовольствия от моей смерти». Она быстро затягивается и говорит: «Сегодня я мясник, а завтра, возможно, стану скотом». Он пригубил вино и сказал ей, что не понимает, что у нее есть деньги и она может сделать так, чтобы ее не съели, когда она умрет, многие так делают. Она смотрит на него с жалостью: «Никто ни в чем не может быть уверен. Пусть они меня съедят, у них от меня будет ужасное несварение». Она открывает рот, не показывая зубов, и издает гортанный звук, который мог бы быть гоготом, но не является им. «Меня окружает смерть, весь день, в любое время суток», - говорит она и указывает на туши в холодильниках. «Все указывает на то, что моя судьба там. Или ты думаешь, что нам не придется за это платить?».

«Тогда почему бы тебе не отказаться от этого? Почему бы не продать магазин и не заняться чем-нибудь другим?»

Она смотрит на него и делает длинную затяжку. Некоторое время она ничего не говорит, как будто ответ очевиден и не нуждается в словах. Затем она медленно выдыхает дым и говорит: «Кто знает, может быть, однажды я продам твои ребра по хорошей цене. Но не раньше, чем я попробую одно».

Он выпивает еще немного вина и говорит: «Тебе лучше, не сомневайся, я вкусный», - и широко улыбается ей, демонстрируя свой скелет. Она смотрит на него ледяными глазами. Он знает, что она серьезна. И что этот разговор запрещен, что эти слова могут обернуться для них большими проблемами. Но ему нужно, чтобы кто-то сказал то, что никто не говорит.

Звонок в дверь магазина. Клиент. Спанель оставляет его, чтобы заняться делами.

Появляется Эль Перро и, не глядя на него, достает из холодильника полутушу и относит ее в холодную комнату со стеклянной дверью. Он может видеть все, что делает Эль Перро. Мужчина подвешивает полутушу, чтобы она не была загрязнена. Он снимает этикетки с разрешением NMSA и начинает разделывать мясо. Он делает тонкий надрез над ребрами, чтобы извлечь хороший кусок юбочного стейка.

Наблюдая за Эль Перро, он думает о том, что больше не знает наизусть отрубы мяса. В процессе адаптации многие названия бычьих отрубов были перенесены и смешаны с названиями свинины. Были составлены новые справочники и переделаны плакаты, на которых были изображены отрубы особого мяса. Эти плакаты никогда не показываются публике. Эль Перро берет пилу и отрезает затылок.

Входит Спанель и подает еще вина. Она садится за стол и говорит, что люди снова стали заказывать мозги. Один врач подтвердил, что употребление мозгов вызывает неизвестно какую болезнь, с каким-то сложным названием, но теперь, очевидно, другие врачи и несколько университетов подтвердили, что это не так. Она знает, что вязкая масса не может быть полезной для вас, если она не находится внутри вашей головы. Но она купит их и порежет на ломтики. Это трудно сделать, говорит она, потому что они довольно скользкие. Она спрашивает его, может ли он сделать для нее заказ на эту неделю, но не дожидается его ответа. Она берет ручку и начинает писать. Он не уточняет, что она может сделать заказ через Интернет. Ему нравится наблюдать за тем, как Спанель пишет: она молчалива, сосредоточена, серьезна.

Он внимательно смотрит на нее, пока она заканчивает заказ, буквы, которые она пишет, плотно прижаты друг к другу. В Спанель есть какая-то затаенная красота. Его беспокоит, что под жестокой аурой, которую она старается создать, есть что-то женственное. В ее искусственном безразличии есть что-то восхитительное.

В ней есть что-то, что он хотел бы сломать.

7

После Перехода он всегда ночевал в городе, в гостинице, когда ехал на мясо, а на следующий день отправлялся в заповедник. Таким образом он экономил несколько часов на дорогу. Но когда самка в его сарае, ему приходится возвращаться домой.

Перед отъездом из города он покупает сбалансированный корм, специально разработанный для домашних голов.

Когда он приезжает домой, уже ночь. Он выходит из машины и направляется прямо в сарай, проклиная Эль Гринго. Именно сейчас, в середине недели, когда у него мясной забег, Эль Гринго вываливает на него эту проблему. Именно тогда, когда Сесилии нет рядом.

Он открывает сарай. Самка свернулась калачиком на полу в позе эмбриона. Она спит и выглядит холодной, несмотря на жару. Рис и вода исчезли. Он слегка подталкивает ее ногой, и она вскакивает. Она защищает голову и сворачивается калачиком.

Он идет в дом и берет несколько старых одеял, которые приносит в сарай и кладет рядом с самкой. Затем он берет миски, наполняет их и возвращается с ними в сарай. Он садится на тюк сена и смотрит на нее. Она приседает над одной из мисок и медленно пьет воду.

Она никогда не смотрит на него. Ее жизнь – это страх, думает он.

Он знает, что может вырастить ее, что это разрешено. Он знает, что есть люди, которые так делают, и которые едят головы своих домашних живьем, часть за частью. Они говорят, что мясо вкуснее, утверждают, что оно действительно свежее. Имеются учебники, в которых объясняется, как, когда и где делать надрезы, чтобы продукт не умер раньше времени.

Владение рабами запрещено. Он помнит обвинения в адрес семьи, которая впоследствии была привлечена к ответственности за содержание десяти женщин-рабынь в подпольной мастерской. Они были заклеймены. Семья купила их в центре разведения и обучила. Все они были доставлены на муниципальную скотобойню. Самки и семья стали особым мясом. В прессе об этом деле писали несколько недель. Он помнит фразу, которую все повторяли с ужасом: «Рабство – это варварство».

Она никто и она в моем сарае, думает он.

Он не знает, что делать с самкой. Она грязная. Когда-нибудь ему придется ее помыть.

Он закрывает дверь в сарай и идет к дому. Внутри он раздевается и идет в душ. Он может продать ее и избавиться от проблемы. Он мог бы вырастить ее, осеменить, начать с небольшой партии голов, отделить от перерабатывающего завода. Он мог бы сбежать, бросить все, отказаться от отца, жены, мертвого ребенка, кроватки, ожидающей уничтожения.

8

Звонок Нелиды будит его. «У дона Армандо случился срыв, дорогой. Ничего серьезного, но я подумала, что ты должен знать. Мне не нужно, чтобы ты заходил, хотя это было бы приятно. Ты знаешь, что твой отец рад тебя видеть, даже если он не всегда тебя узнает. Когда бы ты ни приехал, в течение нескольких дней после этого никаких эпизодов не происходит».

Он благодарит ее за то, что она сообщила ему об этом, и говорит, что как-нибудь заедет. Он кладет трубку и ложится в постель, думая о том, что не хочет, чтобы день начинался.

Поставив чайник на плиту, он одевается. Пока он делает первый глоток мате, он звонит в заповедник. Он объясняет, что у него неотложные семейные дела, и говорит, что перезвонит, чтобы перенести визит. Затем он звонит Кригу и говорит, что ему нужно больше времени на заготовку мяса. Криг говорит, что он может взять столько времени, сколько ему нужно, но что он ждет его, чтобы провести собеседование с двумя претендентами на работу.

Подумав несколько секунд, он звонит своей сестре. Он говорит ей, что у их отца все хорошо и что она должна навестить его. Она отвечает, что занята, воспитание двоих детей и ведение домашнего хозяйства отнимают все ее свободное время, но она скоро поедет. Ей труднее добираться до дома престарелых из города, говорит она, это так далеко, и она боится возвращаться после комендантского часа. Она говорит это с презрением, как будто весь мир виноват в ее выборе. Затем она меняет тон голоса и говорит ему, что они не виделись целую вечность, говорит, что хочет пригласить его и Сесилию на ужин, спрашивает, как у нее дела, живет ли она по-прежнему у матери. Он говорит, что когда-нибудь перезвонит, и кладет трубку.

Он открывает дверь в сарай. Женщина лежит на одеялах. Она просыпается. Он берет миски и возвращается с водой и сбалансированным кормом. Затем он видит, что она нашла место, где можно облегчиться. Когда он вернется, ему придется все убрать, устало думает он. Он почти не смотрит на нее, потому что она досаждает ему, эта голая женщина в его сарае.

Сев в машину, он сразу же едет в дом престарелых. Он никогда не сообщает Нелиде заранее о своем приезде. Это лучшее и самое дорогое учреждение в районе, которое он оплачивает, и он считает, что это его право – приходить без предупреждения.

Дом престарелых расположен между его домом и городом. Он находится в жилом районе закрытого типа. Когда он едет навестить отца, он делает остановку за несколько километров до дома.

Он паркуется и идет к входу в заброшенный зоопарк. Цепи, запиравшие ворота, сломаны. Трава заросла, клетки пусты.

Идти в зоопарк рискованно, потому что животные все еще на свободе. Он знает это, и ему все равно. Массовые убийства происходили в городах, но долгое время находились люди, которые цеплялись за своих питомцев, не желая их убивать. Говорят, что некоторые из этих людей погибли от вируса. Другие бросали своих собак, кошек, лошадей за городом, в глуши. С ним никогда ничего не случалось, но люди говорят, что опасно ходить в одиночку, без оружия. Там есть стаи животных, и они голодны.

Он идет к логову льва. Придя туда, он садится на каменные перила. Он прикуривает сигарету и смотрит в пустоту.

Он думает о том времени, когда отец привел его сюда. Он не знал, что делать с мальчиком, который не плакал, который ничего не говорил с тех пор, как умерла его мать. Его сестра была совсем маленькой, за ней присматривали няни, не замечая всего этого.

Отец водил его в кино, на площадь, в цирк, куда угодно, лишь бы подальше от дома, от фотографий улыбающейся матери, держащей в руках диплом архитектора, от одежды, все еще висящей на вешалках, от гравюры Шагала, которую она выбрала, чтобы повесить над кроватью. Париж через окно: кошка с человеческим лицом, человек, летящий с треугольным парашютом, красочное окно, темная пара и человек с двумя лицами и сердцем в руке. Есть что-то, что говорит о безумии мира, безумии порой веселом и жестоком, хотя все они серьезны. Сегодня эта гравюра висит в его спальне.

Зоопарк был полон семей, карамельных яблок, сахарной ваты оттенков розового, желтого, голубого; смеха, воздушных шаров, чучел кенгуру, китов, медведей. Его отец говорил: «Смотри, Маркос, обезьяна-синица. Смотри, Маркос, коралловая змея. Смотри, Маркос, тигр». Он смотрел молча, потому что чувствовал, что у отца нет слов, что те, которые он произносит, на самом деле не существуют. Он чувствовал, не будучи уверенным, что слова отца вот-вот оборвутся, что они держатся на тончайших прозрачных нитях.

Когда они дошли до львиного логова, отец стоял и смотрел, ничего не говоря. Львицы отдыхали на солнце. Льва там не было. Кто-то взял печенье, чтобы накормить животных, и бросил его в логово. Львицы смотрели с безразличием. Они так далеко, подумал он, и в этот момент ему захотелось прыгнуть в логово, лечь с львицами и заснуть. Он хотел бы погладить их. Дети кричали, рычали, пытались рычать, люди сгрудились рядом, говорили «извините». Но вдруг все замолчали. Лев вышел из тени, из пещеры, и медленно зашагал рядом. Он посмотрел на своего отца и сказал: «Папа, лев, лев вон там, ты видишь его?». Но отец опустил голову, он померк среди всех этих людей. И хотя он не плакал, слезы были там, за словами, которые он не мог произнести.

Он докуривает сигарету и бросает ее в каморку. Затем он встает, чтобы уйти.

Медленно идет к своей машине, засунув руки в карманы брюк. Он слышит вой. Это вдалеке. Он останавливается и оглядывается по сторонам, пытаясь что-нибудь разобрать.

Он подъезжает к дому престарелых «Новая заря». Это большой дом, окруженный ухоженной территорией со скамейками, деревьями и фонтанами. Ему рассказали, что когда-то в небольшом искусственном пруду водились утки. Сегодня пруда нет. И уток тоже.

Когда он звонит в звонок, ему отвечает медсестра. Он никогда не может запомнить их имена, хотя все они помнят его. «Сеньор Маркос, как вы поживаете? Проходите, мы сейчас приведем дона Армандо».

Он позаботился о том, чтобы все сотрудники в доме были сиделками. А не сиделки или ночные санитары без образования и подготовки. Там он и встретил Сесилию.

Первое, что он замечает каждый раз, когда входит в дом, - слабый запах мочи и лекарств. Искусственный запах химикатов, которые поддерживают дыхание этих тел. В доме безупречно чисто, но он знает, что от запаха мочи почти невозможно избавиться, когда пожилые люди в подгузниках. Он никогда не называет их дедушками.

Не все из них бабушки и дедушки, или будут ими. Они просто пожилые люди, люди, прожившие много лет, и, возможно, это их единственное достижение.

Медсестра ведет его в приемную и предлагает что-нибудь выпить. Он садится в кресло напротив огромного окна, выходящего в сад. Никто не выходит на прогулку в сад без охраны. Некоторые пользуются зонтиками. Птицы не агрессивны, но люди панически боятся их. Черная птица садится на ветку небольшого куста. Он слышит вздох. Женщина, пожилая женщина, пациентка дома престарелых, со страхом смотрит на птицу. Она улетает, а пожилая женщина что-то бормочет, как будто она может защитить себя словами. Затем она засыпает в своем кресле. Похоже, ее недавно искупали.

Он вспоминает фильм Хичкока «Птицы» и то, как сильно повлиял на него этот фильм, когда он его увидел, и как он жалеет, что его не запретили.

Он вспоминает, как познакомился с Сесилией. Он сидел в том же кресле и ждал. Нелиды не было, и Сесилия отвела его к отцу. В те дни его отец ходил, разговаривал, был немногословен во время визитов. Когда он встал и увидел ее, он не почувствовал ничего особенного. Просто еще одна медсестра. Но потом она начала говорить, и он обратил внимание. Этот голос. Она рассказывала о специальной диете, на которой сидел дон Армандо, о том, как они следили за его давлением и проводили регулярные осмотры, о том, что теперь он стал спокойнее. Он видел бесконечные огни, окружавшие их, и чувствовал, что ее голос может поднять его. Что ее голос – это выход из мира.

После того, что случилось с ребенком, слова Сесилии превратились в черные дыры, они стали исчезать в самих себе.

Включен телевизор без звука. Это повтор старого шоу, где участники должны убивать кошек палкой. Они рискуют жизнью, чтобы выиграть автомобиль. Зрители аплодируют.

Он берет в руки брошюру о доме престарелых. Она лежит на столике рядом с журналами. На обложке улыбаются мужчина и женщина. Они пожилые, но не совсем старики. Раньше в брошюрах были фотографии пожилых людей, резвящихся на лугу или сидящих в парке в окружении зелени. Сегодня фон нейтральный. Но пожилые люди улыбаются так же, как и всегда. Внутри круга красными буквами написано «Безопасность гарантируется 24/7». Известно, что в государственных домах престарелых, когда большинство пожилых людей умирают или остаются умирать, их продают на черном рынке. Это самое дешевое мясо, которое можно купить за деньги, потому что оно сухое и больное, напичканное фармацевтическими препаратами. Это мясо с именем и фамилией. В некоторых случаях члены семьи пожилого человека разрешают частному или государственному дому престарелых продать его тело и использовать вырученные деньги для погашения долгов. Похороны больше не проводятся. Очень трудно проследить за тем, чтобы тело не было выкопано и съедено. Поэтому многие кладбища были проданы, а другие заброшены. Некоторые все еще остаются как реликвии того времени, когда мертвые могли покоиться с миром.

Он не позволит, чтобы его отца разрезали на куски.

Из комнаты ожидания он видит лаунж-зону, где отдыхают пожилые люди. Они сидят и смотрят телевизор. Так они проводят большую часть своего времени. Они смотрят телевизор и ждут смерти.

Их не так много. В этом он тоже убедился. Он не хотел, чтобы его отец находился в доме престарелых, полном запущенных пожилых людей. Но их также не так много, потому что это самый дорогой дом в городе.

В этом месте время замирает. Часы и секунды прилипают к коже, пронзают ее. Лучше игнорировать его течение, хотя это невозможно.

«Привет, Маркос. Как поживаешь? Я так рада тебя видеть, дорогой». Нелида привезла его отца в инвалидном кресле. Она обнимает его, потому что любит его, потому что все медсестры знают историю этого человека, который не только преданный сын, но и спас одну из медсестер и женился на ней.

После смерти ребенка Нелида стала обнимать его.

Он приседает, смотрит отцу в глаза и берет его за руки. «Привет, папа», - говорит он. Взгляд его отца потерянный, опустошенный.

«Как папа, лучше?» - спрашивает он, вставая. «Ты знаешь, что послужило причиной?»

Нелида велит ему присесть. Она оставляет его отца рядом с креслом, смотрящим в окно. Они садятся рядом, за стол с двумя стульями.

«У дона Армандо был еще один эпизод, дорогой. Вчера он снял с себя всю одежду, и когда Марта – она медсестра, которая работает по ночам – пошла присмотреть за одним из других постояльцев, твой отец пошел на кухню и съел весь праздничный торт, который мы приготовили для дедушки, которому исполняется девяносто лет».

Он скрывает улыбку. Черная птица взлетает и садится на другой куст. Его отец радостно показывает на птицу. Он встает и подкатывает кресло-каталку к окну. Когда он садится обратно, Нелида смотрит на него с нежностью и жалостью. «Маркос, нам придется вернуться к тому, чтобы привязывать его на ночь», - говорит она. Он кивает. «Мне нужно, чтобы ты подписал бланк разрешения. Это для блага самого дона Армандо. Ты знаешь, что мне не нравится это делать. Но твой отец очень чувствителен. Он не может есть все, что захочет, это вредно для него. Кроме того, сегодня это торт, а завтра – нож».

Нелида идет за бланками.

Его отец уже почти не говорит. Он издает звуки. Жалобы.

Слова там, в капсуле. Они гниют за безумием.

Он садится в кресло и смотрит в окно. Затем он берет отца за руку. Отец смотрит на него так, словно не знает его, но и не отдергивает руку.

9

Он прибывает на перерабатывающий завод. Он изолирован и окружен электрической оградой. Его поставили, потому что падальщики постоянно пытались проникнуть внутрь. До того, как ограда была электрифицирована, падальщики ломали ее, перелезали через нее и резали себя, чтобы получить свежее мясо. Теперь они обходятся остатками, кусками, не имеющими коммерческого применения, больным мясом, тем, что никто, кроме них, есть не будет.

Перед тем как зайти на завод, он несколько секунд сидит в машине и смотрит на комплекс зданий. Они белые, компактные, эффективные. Ничто не указывает на то, что внутри них убивают людей. Он вспоминает фотографии скотобойни в Саламоне, которые ему показывала мать. Здание было разрушено, но фасад остался нетронутым, слово «Скотобойня» бросается в глаза в тишине. Огромное и одинокое, это слово сопротивлялось, но не исчезало. Оно устояло, не поддавшись непогоде, ветру, пронизывающему камень, климату, разъедающему фасад, который, как рассказывала его мать, был выполнен в стиле арт-деко. Серые буквы выделяются на фоне неба. Неважно, каким выглядит небо, будь оно гнетуще-синим, полным облаков или бешено-черным, слово остается, слово, говорящее о непримиримой правде, скрытой за красивым зданием. «Бойня», потому что там происходила бойня. Его мать хотела обновить фасад Кипарисового перерабатывающего завода, но отец не согласился. Он считал, что скотобойня должна оставаться незамеченной и сливаться с пейзажем, что ее никогда не следует называть так, как она есть на самом деле.

Охранник, который работает по утрам, мужчина по имени Оскар, читает газету. Когда Оскар видит его, сидящего в машине, он сразу же закрывает газету и нервно машет рукой. Оскар открывает перед ним дверь и говорит немного принужденным голосом: «Доброе утро, сеньор Техо, как поживаете?». Он подтверждает слова охранника движением головы.

Он выходит из машины. Прежде чем войти, он закуривает, опираясь руками на крышу машины, неподвижно, наблюдая. Он вытирает пот со лба.

В окрестностях перерабатывающего завода ничего нет. Ничего, что можно было бы увидеть невооруженным глазом. Есть только расчищенное пространство, за исключением нескольких одиноких деревьев и ручья. Ему жарко, но он курит медленно, растягивая минуты до входа на завод.

Он поднимается прямо в кабинет Крига. Несколько сотрудников приветствуют его по дороге. Он отвечает, почти не глядя на них. Он целует секретаршу Мари в щеку. Она предлагает ему кофе и говорит: «Я сейчас принесу, Маркос, я очень рада тебя видеть». Сеньор Криг начал нервничать. Это случается каждый раз, когда вы находитесь на мясном фронте». Он входит в кабинет без стука и садится, не спрашивая разрешения. Криг разговаривает по телефону. Он улыбается и говорит, что сейчас подойдет.

Слова Крига жесткие, но скудные. Он говорит мало и медленно.

Он один из тех людей, которые не созданы для жизни. Его лицо похоже на портрет, который получился неудачным, художник скомкал его и выбросил в мусорное ведро. Это человек, который нигде не может прижиться. Его не интересуют человеческие контакты, поэтому он переделал свой кабинет. Сначала он изолировал его, чтобы только его секретарь мог его слышать и видеть. Затем он добавил еще одну дверь. Дверь открывается на лестницу, которая ведет его прямо на частную автостоянку за заводом. Сотрудники видят его редко, а то и вовсе не видят.

Работая на Крига, он видел, как тот управляет бизнесом в совершенстве: когда речь идет о цифрах и сделках, он лучший. Если речь идет об абстрактных понятиях, тенденциях рынка, статистике, Криг превосходит его. Его интересуют только съедобные люди, головы, продукт. Что его не интересует, так это люди. Он ненавидит здороваться с ними, вести светскую беседу о холоде или жаре, выслушивать их проблемы, узнавать их имена, следить за тем, кто в отпуске или у кого родился ребенок.

Вот почему он нужен Кригу. Он тот, кого они все уважают и любят, потому что никто из них его не знает. Мало кто из них знает, что он потерял ребенка, что от него ушла жена, что его отец погрузился в мрачное и безумное молчание.

Никто не знает, что он не способен убить самку в своем сарае.

10

Криг повесил трубку.

«Меня ждут два претендента на работу. Разве вы не видели их, когда входили?».

«Нет».

«Я хочу, чтобы вы устроили им тест. Я заинтересован в том, чтобы нанять только лучшего из них».

«Понял.»

«Когда все будет готово, сообщите мне последние новости. Это более срочное дело».

Он встает, чтобы уйти, но Криг просит его снова сесть.

«Есть еще кое-что. Сотрудник был найден с женщиной».

«Кто?»

«Один из ночных охранников».

«Я ничего не могу с этим поделать. Они не в моей компетенции».

«Я сообщаю вам об этом, потому что мне снова придется менять охранную компанию».

«Как они его поймали?»

«По записям камер наблюдения. Мы стали проверять их каждое утро».

«А женщина?»

«Он изнасиловал ее до смерти. Затем он бросил ее в одну из групповых клеток с остальными. Он даже не посадил ее в правильную клетку, идиот».

«Что теперь будет?»

«Нужно позвонить в FSA и подать заявление в полицию об уничтожении движимого имущества».

«Охранная компания должна будет возместить нам стоимость самки».

«Верно, и это тоже, особенно потому, что она была ФГП».

Когда он встает, чтобы уйти, он видит Мари с кофе. Она выглядит хрупкой, но он знает, что если бы этой женщине сказали зарезать всю партию, она бы сделала это сама, ни один мускул в ее теле не дрогнул. Он просит ее забыть о кофе и просит представить ему претендентов на работу. «Они в приемной, разве вы не видели их, когда входили?» - спрашивает она и предлагает ему спуститься вниз. Он говорит, что пойдет один.

Двое молодых людей молча ждут. Он представляется и говорит им следовать за ним. Он говорит, что они собираются совершить небольшую экскурсию по перерабатывающему заводу. Когда они идут к разгрузочной площадке, он спрашивает их, почему они хотят получить эту работу. Он не ожидает развернутых ответов. Он знает, что соискателей не хватает, текучка кадров постоянная, мало кто может справиться с работой в таком месте. Ими движет необходимость зарабатывать деньги; они знают, что эта работа хорошо оплачивается. Но вскоре необходимость становится недостаточной. Они предпочитают зарабатывать меньше и заниматься чем-то, что не связано с чисткой человеческих внутренностей.

Тот, что повыше ростом, говорит, что ему нужны деньги, потому что его девушка беременна, и он должен начать экономить. Второй мужчина смотрит на это с тяжелым молчанием. Он не сразу отвечает, а потом говорит, что друг, который работает на фабрике гамбургеров, посоветовал ему подать заявление. Он не верит мужчине ни на секунду.

Они доходят до разгрузочного двора. Мужчины палками собирают экскременты с последнего груза. Они складывают их в мешки. Другие мужчины моют шлангами прицепы с клетками и пол. Все они одеты в белое и обуты в черные резиновые сапоги до колен. Мужчины приветствуют его. Он кивает без улыбки. Тот, что повыше, собирается прикрыть нос, но тут же опускает руку и спрашивает, почему они хранят экскременты. Второй мужчина молча смотрит на него.

«Это для навоза», - говорит он заявителю, а затем объясняет, что именно здесь груз разгружают, взвешивают и клеймят. Головы животных также бреют, потому что их волосы продаются. Затем их приводят в клетки для отдыха, где они отдыхают в течение дня. «Мясо с напряженной головы жесткое или невкусное, оно становится низкосортным», - говорит он им. «Именно в этот момент проводится посмертный осмотр».

«Что до?» - спрашивает более высокий претендент.

Он объясняет, что любой продукт с признаками заболевания должен быть удален. Заявители кивают. «Мы отделяем их в специальные клетки. Если им становится лучше, они возвращаются в цикл забоя, а если нет, их выбраковывают».

«Под «выбраковываются» вы имеете в виду, что их забивают?» - спросил более высокий мужчина.

«Да».

«Почему их не возвращают в центр разведения?»

«Потому что транспортировка стоит дорого. В центр разведения сообщают о головах, которые пришлось выбросить, и позже их уценивают».

«Почему их не лечат?»

«Потому что это слишком большие инвестиции».

«А бывают ли головы мертвыми?» - продолжает более высокий заявитель.

Он смотрит на мужчину несколько удивленно. Соискатели обычно не задают подобных вопросов, и тот факт, что этот соискатель задает их, заинтриговал его. «Немногие прибывают мертвыми, но время от времени мы получаем одного. Когда такое случается, об этом сообщают в Федеральное управление гражданской обороны, и они приезжают и забирают голову». Он знает, что это официальная правда, что делает ее относительной правдой. Он знает (потому что следит за этим), что работники оставляют несколько голов для мусорщиков, которые режут мясо мачете и забирают все, что могут. Им все равно, что мясо больное; они идут на риск, потому что не могут позволить себе купить его. Он отпускает их и пытается рассматривать этот жест как акт благотворительности или, возможно, милосердия. Но он делает это и для того, чтобы утолить голод падальщиков. Жажда мяса опасна.

Когда они идут в сектор клеток для отдыха, он говорит им, что сначала им придется выполнять простую работу, связанную с уборкой и сбором мусора. Когда они продемонстрируют свои способности и преданность, их обучат другим заданиям.

В секторе клетки для отдыха стоит резкий, пронзительный запах. Он думает, что это запах страха. Они поднимаются по лестнице на подвесной балкон, откуда можно наблюдать за отправкой. Он просит их не разговаривать громко, потому что головы должны быть спокойны. Резкие звуки их беспокоят, а когда они раздражены, с ними труднее справиться. Клетки находятся под ними. Головы все еще взволнованы после поездки, несмотря на то, что разгрузка происходила рано утром. Они испуганно двигаются.

Он объясняет, что когда головы прибывают, их моют из пульверизатора, а затем осматривают. Им нужно поститься, добавляет он, и им дают жидкую диету, чтобы уменьшить количество кишечного содержимого и снизить риск заражения при обращении с ними после забоя. Он пытается сосчитать, сколько раз за свою жизнь он повторял это предложение.

Тот, что покороче, указывает на головы, которые были заклеймены зеленым крестом. «Что означают зеленые метки на их груди?»

«Эти головы были отобраны для заповедника. Специалисты осматривают их и отбирают те, которые находятся в наилучшем физическом состоянии. Охотникам нужна добыча, которая бросает им вызов, они хотят гоняться за головами, сидячие мишени их не интересуют.»

«Так вот почему большинство из них – самцы», - говорит более высокий мужчина.

«Верно, самки обычно покорны. Они пробовали с оплодотворенными самками, и результат получился совсем другой, потому что они стали злобными. Время от времени мы получаем запросы на них».

«А как насчет тех, что с черными крестами?» - спрашивает тот, что пониже ростом.

«Они для лаборатории».

Мужчина пытается спросить его о чем-то еще, но тот продолжает идти. Он не собирается ничего рассказывать о том месте, о лаборатории Вальки. Даже если бы он захотел, то не смог бы этого сделать.

Сотрудники, осматривающие груз, приветствуют его из клеток. «Завтра только что прибывшие головы переведут в синие клетки, а оттуда они пойдут прямо на убой», - говорит он просителям, пока они спускаются вниз и идут в боксерскую.

Мужчина поменьше замедляет шаг, чтобы посмотреть на головы в синих клетках, и предлагает ему подойти. Мужчина спрашивает, будут ли головы забиты в этот день. «Да», - говорит он, и мужчина молча смотрит на них.

По пути в сектор боксов они проходят мимо специальных клеток красного цвета. Клетки большие, и в каждой из них находится одна голова. Прежде чем заявители успевают спросить, он говорит им, что это мясо экспортного качества, что эти головы – чистое мясо первого поколения. «Это самое дорогое мясо на рынке, потому что на выращивание голов уходит много лет», - говорит он. Затем ему приходится объяснять, что все остальное мясо генетически модифицировано, чтобы продукт рос быстрее и приносил прибыль.

«Но тогда является ли мясо, которое мы едим, полностью искусственным? Это синтетическое мясо?» - спрашивает более высокий претендент.

«Ну, нет. Я бы не сказал, что оно искусственное или синтетическое. Я бы сказал – модифицированное. По вкусу оно не сильно отличается от мяса FGP, хотя FGP – это высший сорт, для изысканных вкусов». Двое мужчин стоят в тишине, глядя на клетки, в которых находятся головы с буквами FGP по всему телу. По одному набору инициалов на каждый год роста.

Он замечает, что более высокий претендент выглядит немного бледным. Вряд ли он сможет выдержать то, что будет дальше, думает он, его, скорее всего, вырвет или он упадет в обморок. Он спрашивает мужчину, все ли с ним в порядке.

«Да, я в порядке. Я в порядке», - отвечает мужчина.

То же самое происходит каждый раз с более слабым претендентом. Мужчине нужны деньги, но денег не хватает.

Он так устал, что это может убить его, но он продолжает идти.

11

Они входят в сектор бокса, но останавливаются в комнате отдыха, где есть большое окно, выходящее в комнату десенсибилизации. Там так бело, что их ослепило.

Он заставляет их подождать там, и мужчина пониже ростом спрашивает, почему они не могут войти внутрь. Мужчина повыше садится. Он отвечает, что туда может войти только уполномоченный персонал в соответствующей форме, что принимаются все необходимые меры, чтобы мясо не было заражено.

Серхио, один из оглушителей, машет ему рукой, а затем входит в зал. Он одет в белое, на нем черные ботинки, маска для лица, пластиковый фартук, шлем и перчатки. Серхио обнимает его. «Техо, где ты был, приятель?»

«На мясной работе, общался с клиентами и поставщиками. Позволь мне тебя представить».

Он иногда выпивает пиво с Серхио. Он считает его настоящим парнем, который не ухмыляется над ним за то, что он правая рука босса, который не пытается получить от него что-то, который без проблем говорит ему то, что думает. Когда ребенок умер, Серхио не смотрел на него с жалостью и не говорил: «Лео теперь маленький ангел». Он не молчал рядом с ним, не зная, что делать, не избегал его и не относился к нему по-другому. Серхио обнимал его, водил в бар, напоил его и не переставал рассказывать ему анекдоты, пока они оба не смеялись так сильно, что плакали. Боль все еще была, но он знал, что в Серхио у него есть друг. Однажды он спросил его, почему он работает оглушителем. Серхио ответил, что это либо головы, либо его семья. Это было единственное, что он умел делать, и за это хорошо платили. Всякий раз, когда он чувствовал угрызения совести, он думал о своих детях и о том, как эта работа позволила ему дать им лучшую жизнь. Он сказал, что, хотя запрет на оригинальное мясо не устранил перенаселение, бедность и голод, он помог бороться с ними. Он сказал, что в этой жизни у всего есть цель, а цель мяса – быть зарезанным, а затем съеденным. Он сказал, что благодаря его работе люди сыты, и это то, чем он гордится. Серхио продолжал говорить, но он не мог больше слушать.

Они пошли праздновать, когда старшая дочь Серхио поступила в университет. Поднимая бокалы, он спрашивал себя, сколько голов заплатили за образование детей Серхио, сколько раз в жизни ему приходилось махать дубинкой. Он предложил Серхио работать рядом с ним, в качестве его помощника, но тот ответил прямо: «Я предпочитаю наносить удары». Он оценил ответ и не стал просить объяснений, потому что слова Серхио просты и понятны. Это слова, у которых нет острых углов.

Серхио подходит к претендентам и пожимает им руки. «Его работа – одна из самых важных, оглушать головы. Он бьет их до потери сознания, чтобы можно было перерезать им горло. Давай, покажи им, Серхио», - говорит он и велит мужчинам подняться по ступеням, которые были сделаны под окном. Так они смогут увидеть, что происходит внутри ящика.

Серхио входит в комнату с ящиком и встает на платформу. Он хватает дубинку. Затем он кричит: «Пришлите следующего!». Открывается дверь гильотины, и входит обнаженная женщина, которой едва исполнилось двадцать лет. Она мокрая, ее руки связаны за спиной кабельной стяжкой. Она побрита. Внутри бокса очень мало места. Ей почти невозможно пошевелиться. Серхио надевает на шею женщины кандалы из нержавеющей стали, которые идут по вертикальной направляющей, и зажимает их. Самка дрожит, немного трясется, пытается освободиться. Она открывает рот.

Серхио смотрит ей в глаза и несколько раз гладит ее по голове, почти как будто гладит ее. Он говорит ей что-то, чего они не слышат, или поет ей. Самка становится неподвижной, успокаивается. Серхио поднимает дубинку и бьет ее по лбу. Это резкий удар. Такой быстрый и бесшумный, что просто безумие. Самка теряет сознание. Ее тело замирает, и когда Серхио размыкает кандалы, она падает на землю. Автоматическая дверь открывается наружу, и основание ящика наклоняется, чтобы извлечь тело, которое сползает на пол.

Входит служащий и связывает ее ноги ремнями, прикрепленными к цепям. Он разрезает кабельную стяжку, скрепляющую ее руки, и нажимает кнопку. Тело поднимают и переносят лицом вниз в другую комнату по системе рельсов. Работник смотрит в зал и машет ему рукой. Он не помнит имени этого человека, но знает, что нанял его несколько месяцев назад.

Работник берет шланг и смывает с ящика и пола брызги экскрементов.

Более высокий соискатель спускается со ступенек и садится на стул, свесив голову. Вот когда этого человека стошнит, думает он, но тот встает и берет себя в руки. Серхио входит с улыбкой, гордый демонстрацией. «Ну, что вы думаете? Кто хочет попробовать?» - говорит он.

Мужчина пониже ростом делает шаг вперед и говорит: «Я хочу».

Серхио громко смеется и говорит: «Не так быстро, приятель, пройдет немного времени, прежде чем ты будешь это делать». Мужчина выглядит разочарованным. «Позволь мне объяснить тебе несколько вещей. Если ты забьешь их насмерть, то испортишь мясо. А если ты не собьешь их без сознания, и они будут живы, когда пойдут на заклание, ты тоже испортишь мясо. Понял?» Он обнимает мужчину и слегка встряхивает его, смеясь. «Дети сегодня такие, Техо. Они хотят захватить весь мир и даже не знают, как ходить». Все они смеются, кроме того, кто пониже ростом. Серхио объясняет, что новички используют пистолет с автоматическим затвором. «Погрешность меньше, но мясо получается не таким нежным. Это понятно? Рикардо, это тот оглушитель, который сейчас отдыхает на улице, пользуется пистолетом и тренируется пользоваться дубинкой. Он здесь уже шесть месяцев». Серхио заканчивает: «Клуб только для тех, кто знает, что делает».

Более высокий мужчина спрашивает Серхио, что он сказал мясу, почему он говорил с ним. «Мясо», - с удивлением думает он, пока они ждут ответа Серхио, и удивляется, почему мужчина назвал оглушенную самку именно так, а не головой или продуктом. Тогда Серхио говорит, что у каждого оглушителя есть свой секрет, как успокоить головы. Он говорит, что каждый новый оглушитель должен найти свой метод.

«Почему они не кричат?» - спрашивает мужчина.

Он не хочет отвечать, он хочет быть в другом месте, но он там. Серхио отвечает: «У них нет голосовых связок».

Более низкорослый претендент поднимается по ступенькам и снова заглядывает в комнату с ящиками. Он прижимает руки к окну. В его взгляде нетерпение. В нем есть нетерпение.

Он думает, что этот человек опасен. Тот, кто так сильно хочет совершить убийство, - это человек неуравновешенный, который не хочет принимать рутину убийства, автоматический и бесстрастный акт расправы над людьми.

12

Они выходят из комнаты отдыха. Он говорит им, что они переходят в сектор забоя. «Мы идем туда?» - спрашивает тот, что пониже ростом.

Он сурово смотрит на мужчину. «Нет, - говорит он, - мы не войдем, потому что, как я уже говорил, наша одежда не соответствует нормам».

Мужчина смотрит в пол и не отвечает, затем нетерпеливо засовывает руки в карманы брюк. Он подозревает, что этот человек – фальшивый заявитель. Время от времени люди притворяются, что хотят получить эту работу, чтобы стать свидетелями убийства. Люди, которым нравится сам процесс, для которых это источник любопытства, интересный анекдот, который можно добавить в свою жизнь. Он считает, что это люди, которым не хватает смелости принять и взять на себя тяжесть работы.

Они проходят через коридор с широким окном, которое смотрит прямо в цех продольной резки. Рабочие одеты в белое, внутри белая комната. Но кажущаяся чистота запятнана тоннами крови, которая падает в ванночку для кровопускания и забрызгивает стены, комбинезоны, пол, руки.

Головы входят через автоматический поручень. Три тела висят лицом вниз. У первого перерезано горло, два других ждут своей очереди. Один из них – женщина, которую Серхио только что оглушил. Рабочий нажимает кнопку, и тело, обескровленное кровью, движется по рельсам, в то время как следующее тело перемещается на место над желобом. Быстрым движением рабочий перерезает горло головы. Тело слегка вздрагивает. Кровь падает в корыто. Она пачкает фартук, брюки и ботинки рабочего.

Мужчина пониже ростом спрашивает, что они делают с кровью. Он решает проигнорировать мужчину. За него отвечает тот, что повыше, и говорит: «Из нее делают удобрения». Он смотрит на этого человека, тот улыбается и объясняет, что его отец недолго работал на перерабатывающем заводе, одном из старых, и что он научил его кое-чему. Когда он говорит «один из старых», он опускает голову и понижает голос, как будто чувствует грусть или покорность.

«Коровья кровь использовалась для изготовления удобрений», - говорит он мужчине. «У этой крови есть и другие применения». Он не говорит, какие именно.

«Например, чтобы сделать хорошую кровяную колбасу, я прав?» - говорит более низкорослый претендент. Он смотрит на мужчину и не отвечает.

Он заглядывает в комнату для резки и видит, что рабочий рассеянно разговаривает с другим работником. Это занимает слишком много времени, понимает он. Женщина, которую Серхио оглушил, начинает шевелиться. Рабочий не замечает этого. Она трясется, сначала медленно, а потом все сильнее. Движение настолько сильное, что она освобождает ноги от ремней, удерживающих ее на ногах. Она падает с грохотом. Она корчится на полу, и ее белая кожа испачкана кровью тех, чьи горла были перерезаны до нее. Женщина поднимает руку. Она пытается встать. Рабочий оборачивается и смотрит на нее с безразличием. Он хватает пистолет с передернутым затвором, приставляет его к ее лбу и спускает курок. Затем он подвешивает ее обратно.

Тот, что пониже ростом, подходит к окну и наблюдает за происходящим с ухмылкой на лице. Более высокий мужчина прикрывает рот рукой.

Пока просители стоят, он стучит по стеклу. Рабочий вскакивает. Он не видел своего начальника в окне и знает, что ошибка может стоить ему работы. Он просит рабочего выйти. Мужчина просит заменить его и выходит из разделочной.

Он обращается к рабочему по имени и говорит ему, что то, что только что произошло, не должно повториться. «Это мясо умерло в страхе, и у него будет плохой вкус. Ты испортил работу Серджио, затянув время». Рабочий смотрит на пол и говорит ему, что это была ошибка, извиняется, говорит, что это больше не повторится. Он говорит мужчине, что до дальнейших распоряжений он будет переведен в отсек для отбросов. Рабочий не может скрыть выражение отвращения на своем лице, но кивает.

Самку, которую Серхио оглушил, теперь обескровливают. Осталась еще одна голова, которой нужно перерезать горло.

Он видит, как высокий мужчина приседает и кладет его голову между ладонями. Мужчина остается на месте, и он подходит к нему и похлопывает его по спине, спрашивает, все ли с ним в порядке. Мужчина не отвечает и только сигнализирует, что ему нужна минута. Другой заявитель продолжает смотреть, завороженный, не понимая, что происходит позади него. Высокий мужчина встает. Он побелел, на его лбу выступили капельки пота. Но он приходит в себя и продолжает наблюдать.

Они видят, как бескровное тело женщины движется по рельсам, пока рабочий не расстегивает ремни вокруг ее ног, и тело падает в ошпаренный бак, где в кипящей воде плавают другие трупы. Другой работник погружает трупы под поверхность с помощью палки и перемещает их. Более высокий соискатель спрашивает, наполняются ли их легкие зараженной водой, когда их толкают под поверхность.

«Умный парень», - думает он и отвечает, что да, вода попадает внутрь, но совсем немного, потому что они больше не дышат. Он говорит, что следующей инвестицией завода станет система ошпаривания распылением. «В этих системах ошпаривание происходит индивидуально и вертикально», - объясняет он.

Рабочий помещает одно из плавающих тел в решетку загрузочного контейнера, который поднимается и бросает его в обезволашивающую машину, где оно начинает вращаться, пока система роликов, оснащенных скребковыми лопастями, удаляет волосы. Эта часть процесса все еще беспокоит его. Тела вращаются с большой скоростью; кажется, будто они исполняют странный и загадочный танец.

13

Он приглашает просителей следовать за ним. Следующая остановка – помещение для отбросов. Они идут туда очень медленно, и он рассказывает им, что продукт используется почти полностью. «Почти ничего не пропадает», - говорит он. Более короткий кандидат останавливается, чтобы посмотреть, как рабочий обрабатывает ошпаренные трупы паяльной лампой. Когда они станут совсем безволосыми, их можно будет потрошить.

По пути туда они проходят через разделочный цех. Все помещения соединены рельсами, по которым трупы перемещаются с одного этапа на другой. Через широкие окна они видят, как отрезают пилой голову и конечности женщины, оглушенной Серхио.

Они останавливаются, чтобы посмотреть.

Рабочий берет ее голову и переносит на другой стол, где удаляет глаза и кладет их на поднос с надписью «Глаза». Он открывает ей рот, вырезает язык и кладет его на поднос с надписью «Языки». Он отрезает ей уши и кладет их на поднос с надписью «Уши». Рабочий берет шило и молоток и осторожно простукивает нижнюю часть ее головы. Он продолжает в том же духе, пока не расколет часть черепа, затем осторожно извлекает мозг и кладет его на поднос с надписью «Мозги».

Теперь ее голова пуста, и он кладет ее на лед в ящик с надписью «Головы».

«Что вы делаете с головами?» - спрашивает более короткий кандидат, едва сдерживая волнение.

Он машинально отвечает: «Несколько вещей. Одна из них – отправка в провинцию, где головы все еще варят, как раньше, в ямах в земле».

Более высокий претендент говорит: «Я никогда не ел головы, приготовленные таким образом, но слышал, что это очень вкусно. Там совсем немного мяса, но это дешево и вкусно, если хорошо приготовить».

Другой работник уже собрал и очистил руки и ноги самки и положил их в ящики с соответствующими этикетками. Руки и ноги продаются мясникам, прикрепленными к тушам. Он объясняет, что все продукты моют и проверяют инспекторы, прежде чем поместить их в холодильник. Он указывает на мужчину, который одет так же, как и остальные работники, но имеет при себе папку, в которую записывает информацию, и сертификационный штамп, который он время от времени достает и использует.

Самка, которую Серхио оглушил, теперь распластана и неузнаваема. Без кожи и конечностей она превратилась в тушу. Они видят, как рабочий собирает снятую машиной кожу и аккуратно растягивает ее в больших ящиках.

Они продолжают идти. Широкие окна теперь выходят либо на промежуточную комнату, либо на разделочный цех. Распластанные тела движутся по рельсам. Рабочие делают точный разрез от лобка до солнечного сплетения. Более высокий проситель спрашивает его, почему на одно тело приходится два работника. Он объясняет, что один рабочий делает разрез, а другой зашивает анус, чтобы выделения не загрязняли продукт. Второй претендент смеется и говорит: «Я бы не хотел такую работу».

Он считает, что даже не стал бы нанимать этого человека на такую работу. Более высокий соискатель тоже сыт по горло и смотрит на него с презрением.

Кишки, желудки, поджелудочная железа падают на стол из нержавеющей стали и уносятся работниками в отвал.

Вскрытые трупы перемещаются по рельсам. На другом столе рабочий разрезает верхнюю часть полости. Он вынимает почки и печень, отделяет ребра, вырезает сердце, пищевод и легкие.

Они продолжают идти. Когда они доходят до помещения для разделки мяса, они видят столы из нержавеющей стали. К столам подсоединены трубки, по поверхности которых течет вода. Сверху на них выложены белые внутренности. Рабочие перемещают внутренности по воде. Это похоже на медленно кипящее море, которое движется в своем собственном ритме. Внутренности осматривают, чистят, промывают, раздвигают, сортируют, разрезают, измеряют и складируют. Они втроем смотрят, как рабочие собирают кишки и покрывают их слоями соли, прежде чем сложить в ящики. Они смотрят, как рабочие соскабливают брыжеечный жир. Они смотрят, как они нагнетают сжатый воздух в кишки, чтобы убедиться, что они не были проколоты. Они наблюдают, как промывают желудки и вскрывают их, чтобы выпустить аморфное вещество зеленовато-коричневого цвета, которое затем выбрасывают. Они наблюдают, как чистят пустые, разорванные желудки, которые затем сушат, уменьшают, разрезают на полоски и сжимают, чтобы сделать что-то вроде съедобной губки.

В другой, меньшей комнате, они видят красные внутренности, висящие на крюках. Рабочие осматривают их, моют, сертифицируют, хранят.

Он всегда спрашивает себя, каково это – проводить большую часть дня, храня человеческие сердца в коробке. О чем думают рабочие? Знают ли они, что то, что они держат в руках, билось всего несколько мгновений назад? Не все ли им равно? Затем он думает о том, что на самом деле большую часть своей жизни он проводит под руководством группы людей, которые, следуя его приказам, перерезают горло, потрошат и разделывают женщин и мужчин так, как будто это совершенно естественно. Можно привыкнуть почти ко всему, кроме смерти ребенка.

Сколько голов им приходится убивать каждый месяц, чтобы он мог оплачивать дом престарелых своего отца? Сколько людей нужно убить, чтобы он забыл, как укладывал Лео в кроватку, укладывал его, пел ему колыбельную, а на следующий день увидел, что он умер во сне? Сколько сердец нужно сложить в коробки, чтобы боль трансформировалась в нечто иное? Но боль, как он понимает, это единственное, что помогает ему дышать.

Без печали у него ничего не остается.

14

Он говорит двум мужчинам, что они подходят к концу процесса забоя. Далее они заходят в комнату, где туши делят на части. Через маленькое квадратное окно они видят комнату, более узкую, но такую же белую и хорошо освещенную, как и остальные. Двое мужчин с бензопилами разрезают тела пополам. Мужчины одеты по уставу, но в касках и черных пластиковых ботинках. Пластиковые козырьки закрывают их лица. Кажется, что они сосредоточены. Другие работники осматривают и хранят позвоночные столбы, которые были удалены перед распилом.

Один из операторов пилы смотрит на него, но не признает его присутствия. Этого человека зовут Педро Мансанильо. Он берет бензопилу и режет тело с большей силой, как будто в ярости, хотя разрез он делает точно. Мансанильо всегда на взводе, когда он рядом. Он знает это и старается не пересекаться с этим человеком, хотя это неизбежно.

Он рассказывает заявителям, что после того, как туши разрезают пополам, их моют, осматривают, герметизируют, взвешивают и помещают в холодильную камеру, чтобы обеспечить достаточный уровень холода. «Но разве холод не делает мясо жестким?» - спрашивает тот, что пониже ростом.

Он объясняет химические процессы, которые позволяют мясу оставаться нежным в результате воздействия холода. Он использует такие слова, как молочная кислота, миозин, АТФ, гликоген, ферменты. Мужчина кивает, как будто понимает. «Наша работа закончена, когда различные части продукта доставлены по назначению», - говорит он, чтобы закончить экскурсию и пойти за сигаретой.

Мансанильо кладет бензопилу на стол и снова смотрит на него. Он удерживает взгляд мужчины, потому что знает, что сделал то, что нужно было сделать, и не чувствует за собой вины. Мансанильо работал с другим оператором пилы, которого все называли «Энси», потому что он был как энциклопедия. Он знал значения сложных слов и в перерыве всегда читал книгу. Сначала остальные смеялись над ним, но потом он начинал описывать сюжет того, что читал, и завораживал их. Энси и Мансанильо были как братья. Они жили в одном районе, их жены и дети были друзьями. Они вместе ездили на работу и были хорошей командой. Но Энси начал меняться. Постепенно. Как начальник этого человека, он был единственным, кто сначала заметил это. Энси казался более тихим. Когда у него был перерыв, он смотрел на груз в клетках для отдыха. Он похудел. Под его глазами появились мешки. Он стал задерживаться перед разделкой туш. Он заболевал и пропускал работу. Энси нужно было что-то решать, и однажды он отвел его в сторону и спросил, что происходит. Энси ответил, что ничего страшного. На следующий день все вроде бы пришло в норму, и какое-то время он думал, что с человеком все в порядке. Но однажды днем Энси сказал, что уходит на перерыв, и незаметно для всех взял бензопилу. Он подошел к клеткам для отдыха и начал их разрезать. Каждый раз, когда работник пытался остановить его, он угрожал ему бензопилой. Несколько голов сбежали, но большинство осталось в клетках. Они были растеряны и напуганы. Энси кричал: «Вы не животные. Они собираются убить вас. Бегите. Вам нужно бежать», - как будто головы могли понять его слова. Кому-то удалось ударить его дубинкой по голове, и он потерял сознание. Его диверсионный акт позволил лишь отсрочить расправу на несколько часов. Единственными, кто выиграл от этого, были служащие, которые получили возможность отдохнуть от работы и насладиться перерывом. Головы, которым удалось сбежать, не успели далеко уйти, и их вернули в клетки.

Ему пришлось уволить Энси, потому что сломанного человека уже не исправить. Он поговорил с Кригом и проследил, чтобы тот организовал и оплатил психологическую помощь. Но не прошло и месяца, как Энси застрелился. Его жене и детям пришлось уехать из района, и с тех пор Мансанильо смотрит на него с искренней ненавистью. Он уважает Мансанильо за это. Он считает, что это будет поводом для беспокойства, когда тот перестанет так смотреть на него, когда ненависть перестанет его поддерживать. Потому что ненависть дает человеку силы идти дальше; она поддерживает хрупкую структуру, она сплетает нити, чтобы пустота не захватила все. Он хотел бы ненавидеть кого-то за смерть своего сына. Но кого он может винить за внезапную смерть? Он пытался ненавидеть Бога, но он не верит в Бога. Он пытался ненавидеть все человечество за то, что оно такое хрупкое и эфемерное, но не смог удержаться, потому что ненавидеть всех – то же самое, что не ненавидеть никого. Он также хотел бы сломаться, как Энси, но его крах никогда не наступает.

Претендент покороче молчит, его лицо прижато к окну, и он смотрит, как тела разрезают на две части. На его лице улыбка, которую он больше не пытается скрыть. Он хотел бы чувствовать то, что чувствует этот человек. Он хотел бы почувствовать счастье или волнение, когда он продвигает рабочего, который раньше смывал кровь с пола, на должность сортировщика и хранителя органов в коробках. Или он хотел бы, по крайней мере, быть равнодушным ко всему этому. Он присматривается к кандидату и видит, что тот прячет телефон под пиджаком. Как это могло произойти, если охрана обыскивает их, спрашивает телефоны и говорит, что нельзя ничего снимать или фотографировать? Он подходит к мужчине и хватает телефон. Он бросает его на землю и разбивает. Затем он с силой берет его за руку и, сдерживая ярость, говорит ему на ухо: «Больше сюда не приходи. Я разошлю твою контактную информацию и фото на все известные мне перерабатывающие заводы». Мужчина поворачивается к нему лицом и не показывает ни удивления, ни смущения, ни слова. Он нагло смотрит на него и улыбается.

15

Он ведет претендентов к выходу. Но сначала он звонит начальнику охраны и говорит ему, чтобы тот пришел за более низким мужчиной. Он объясняет, что произошло, и охранник говорит ему, чтобы он не волновался, он позаботится об этом. Им нужно поговорить, говорит он охраннику, так как этого не должно было случиться. Он делает мысленную пометку обсудить это с Кригом. Передача персонала охраны на аутсорсинг – это ошибка, он уже говорил об этом Кригу. Придется сказать ему еще раз.

Более низкий кандидат больше не улыбается, но и не сопротивляется, когда его уводят.

Он прощается с высоким мужчиной рукопожатием и добавляет: «Вы еще о нас услышите». Мужчина благодарит его без особого убеждения. Так всегда бывает, думает он, но любая другая реакция была бы ненормальной.

Ни один человек, находящийся в здравом уме, не будет рад выполнять эту работу.

16

Он выходит на улицу, чтобы покурить, прежде чем подняться и отдать Кригу отчеты. Звонит телефон. Это его теща. Он отвечает на звонок и говорит: «Привет, Грасиэла», не глядя на экран. На другом конце – тишина, одновременно серьезная и напряженная. Тогда он понимает, что это Сесилия.

«Привет, Маркос».

Она звонит впервые с тех пор, как уехала к матери. Она выглядит изможденной.

«Привет». Он знает, что разговор будет трудным, и делает еще одну затяжку сигареты.

«Как дела?»

«Я здесь, на заводе. А ты?»

Прежде чем она отвечает, наступает пауза. Долгая пауза. «Я вижу, ты там», - говорит она, хотя не смотрит на экран. Несколько секунд она молчит. Затем она говорит, но не смотрит ему в глаза. «Я нездорова, - говорит она, - все еще нездорова. Я не думаю, что готова вернуться».

«Почему бы тебе не разрешить мне навестить тебя?»

«Мне нужно побыть одной».

«Я скучаю по тебе».

Слова – это черная дыра, дыра, которая поглощает каждый звук, каждую частицу, каждый вздох. Она не отвечает.

Он говорит: «Со мной это тоже случилось. Я тоже его потерял».

Она беззвучно плачет. Она закрывает экран одной рукой, и он слышит ее шепот: «Я больше не могу». Открывается яма, и он свободно падает, везде острые края. Она отдает телефон матери.

«Привет, Маркос. Ей сейчас очень тяжело, прости ее».

«Все в порядке, Грасиэла».

«Береги себя, Маркос. Она справится».

Они вешают трубку.

Он остается на месте еще некоторое время. Сотрудники проходят мимо и смотрят на него, но ему все равно. Он находится в одной из зон отдыха, на открытом воздухе, где можно курить. Он смотрит, как шевелятся верхушки деревьев от ветра, который немного ослабляет жару. Ему нравится этот ритм, звук листьев, ударяющихся друг о друга. Здесь всего несколько деревьев – четыре, окруженных ничем, но они находятся совсем рядом друг с другом.

Он знает, что Сесилии никогда не станет лучше. Он знает, что она сломана, что ее части не могут соединиться.

Первое, о чем он думает, это о лекарстве, которое они хранили в холодильнике. Как они принесли его домой в специальном контейнере, заботясь о том, чтобы не нарушить холодную цепочку, с надеждой, в глубоком долгу. Он думает о том, как она впервые попросила его сделать ей укол в живот. Она сделала их миллионы, триллионы, бесчисленное количество инъекций, но она хотела, чтобы он открыл ритуал, положил начало всему этому. Его рука немного дрожала, потому что он не хотел, чтобы было больно, но она сказала: «Давай, дорогой, просто введи иглу, давай, ты справишься, ничего страшного». Она схватилась за складку на животе, и он ввел иглу, было больно, лекарство было холодным, и она почувствовала, как оно вошло в ее тело, но она скрыла это с улыбкой, потому что это было началом возможности, будущего.

Слова Сесилии были подобны реке огней, воздушному потоку, светящимся светлячкам. Она говорила ему, когда они еще не знали, что им придется прибегнуть к лечению, что хочет, чтобы у их детей были его глаза, но ее нос, его рот, но ее волосы. Он смеялся, потому что смеялась она, и вместе с их смехом исчезали и его отец, и дом престарелых, и перерабатывающий завод, и головы, и кровь, и резкие удары электрошокеров.

Другой образ, который возникает перед ним, как взрыв, - это лицо Сесилии, когда она открыла конверт и увидела результаты теста на антимюллеров гормон. Она не понимала, как число может быть таким низким. Она смотрела на лист бумаги, не в силах говорить, пока очень медленно не сказала: «Я молода, я должна производить больше яйцеклеток». Но она была в замешательстве, потому что как медсестра она знала, что молодость ничего не гарантирует. Она посмотрела на него, ее глаза просили о помощи, а он взял у нее бумажку, сложил ее, положил на стол и сказал, чтобы она не волновалась, что все будет хорошо. Она начала плакать, а он просто обнял ее, поцеловал в лоб и лицо и сказал: «Все будет хорошо», хотя знал, что это не так.

После этого были еще уколы, таблетки, некачественные яйцеклетки, туалеты и экраны с голыми женщинами на них, и давление, чтобы наполнить пластиковый стаканчик, крещения, на которых они не присутствовали, вопрос: «Так когда же появится первый ребенок? «, повторяющийся до бесконечности, операционные, в которые его не пускали, чтобы он мог взять ее за руку и она не чувствовала себя такой одинокой, еще больше долгов, чужие дети, дети тех, кто мог, задержка жидкости, перепады настроения, разговоры о возможности усыновления, звонки в банк, детские дни рождения, от которых они хотели сбежать, еще больше гормонов, хроническая усталость и еще больше неоплодотворенных яйцеклеток, слезы, обидные слова, Дни матери в тишине, надежда на эмбрион, список возможных имен, Леонардо, если мальчик, Ария, если девочка, тесты на беременность, беспомощно выброшенные в мусорное ведро, ссоры, поиск донора яйцеклетки, вопросы о генетической идентичности, письма из банка, ожидание, страхи, признание того, что материнство – это не вопрос хромосом, ипотека, беременность, роды, эйфория, счастье, смерть.

17

Он возвращается домой поздно.

Когда он открывает дверь в сарай, он видит самку, свернувшуюся калачиком и спящую. Он меняет ей воду и заменяет корм. Она просыпается от звука удара сбалансированного корма о металлическую миску. Она не подходит ближе и смотрит на него в страхе.

Ее нужно помыть, думает он, но не сейчас, не сегодня. Сегодня у него есть дела поважнее.

Выходя, он оставляет дверь сарая открытой. Самка медленно следует за ним. Веревка останавливает ее у входа.

Вернувшись в дом, он идет прямо в комнату сына. Он берет раскладушку и выносит ее во двор. Затем он берет топор и керосин из сарая. Самка стоит на ногах и наблюдает за ним.

Он стоит рядом с раскладушкой, парализованный, посреди ночи, наполненной звездами. Небесные огни во всей их ужасающей красоте подавляют его. Он идет в дом и открывает бутылку виски.

Теперь он снова рядом с койкой. Слез нет. Он смотрит на нее и делает глоток из бутылки. Он берется за топор, чувствуя необходимость разрушить кровать. Разбивая ее на куски, он вспоминает крошечные ножки Лео в своих руках сразу после его рождения.

После этого он обливает кроватку керосином и зажигает спичку. Он делает еще один глоток. Небо похоже на неподвижный океан.

Он смотрит, как исчезают рисунки, нарисованные от руки. Обнимающиеся медведь и утка горят, теряют форму, испаряются.

Женщина наблюдает за ним. Он видит ее там. Кажется, она очарована огнем. Он заходит в сарай, и она в испуге сворачивается калачиком. Он остается на ногах, покачиваясь. Самка дрожит. А если он уничтожит и ее? Она его, он может делать все, что захочет. Он может убить ее, зарезать, заставить страдать. Он поднимает топор. Молча смотрит на нее. Эта самка – проблема. Он поднимает топор. Затем подходит ближе и перерезает веревку.

Он выходит и ложится в траву под тишину небесных огней, их миллионы, застывших, мертвых. Небо сделано из стекла, стекла непрозрачного и твердого. Луна кажется странным богом.

Его больше не волнует, сбежит ли самка. Его больше не волнует, вернется ли Сесилия.

Последнее, что он видит, это дверь в сарай и самку, ту женщину, которая смотрит на него. Кажется, что она плачет. Но она никак не может понять, что происходит, она не знает, что такое койка. Она ничего не знает.

Когда остаются только угли, он уже спит в траве.

18

Он открывает глаза, затем снова закрывает их. Свет причиняет боль. Его голова раскалывается. Ему жарко. В правом виске колющая боль. Он лежит неподвижно, пытаясь вспомнить, почему он снаружи. Затем в его сознании появляется смутный образ. Камень в его груди. Это и есть образ. Это сон, который он видел. Он садится с закрытыми глазами. Он пытается открыть их, но не может. Несколько секунд он неподвижен, его голова покоится на коленях, руки обхватывают их. Его разум пуст, пока он не вспоминает сон с ужасающей ясностью.

Он голый и входит в пустую комнату. Стены испачканы влагой и чем-то коричневым, что может быть кровью. Пол грязный и разбитый. Его отец стоит в углу, сидя на деревянной скамье. Он голый и смотрит в пол. Он пытается подойти к отцу, но не может сдвинуться с места. Он пытается позвать его, но не может говорить. В другом углу волк ест мясо. Всякий раз, когда он смотрит на волка, животное поднимает голову и рычит. Он обнажает клыки. Волк ест что-то движущееся, живое. Он присматривается. Это его сын, который плачет, но не издает ни звука. Он впадает в отчаяние. Он хочет спасти младенца, но тот неподвижен, немой. Он пытается кричать. Отец встает и ходит кругами по комнате, не глядя на него, не глядя на внука, которого волк разрывает на куски. Он плачет, но слезы не падают, он кричит, хочет вылезти из своего тела, но не может. Появляется человек с пилой. Мужчина может быть Мансанильо, но он не видит его лица. Оно размыто. На крыше висит свет, солнце. Солнце движется, создавая эллипс желтого света. Он перестает думать о своем сыне, как будто его никогда не было. Человек, который мог бы быть Мансанильо, разрезает ему грудь. Он ничего не чувствует. Просто проверяет, хорошо ли выполнена работа. Он передает Мансанильо поздравительное рукопожатие. Входит Серхио и внимательно смотрит на него. Кажется, что он глубоко сосредоточен. Ничего не говоря ему, Серхио наклоняется и тянется к его груди. Он осматривает ее, шевелит пальцами, копается в ней. Серхио вынимает сердце. Он съедает кусочек. Кровь вытекает изо рта Серхио. Сердце еще бьется, но Серхио бросает его на землю. Пока он раздавливает его, Серхио говорит ему на ухо: «Нет ничего хуже, чем не иметь возможности видеть себя». В комнату входит Сесилия с черным камнем. Ее лицо – лицо Спанель, но он знает, что это она. Она улыбается. Солнце движется быстрее. Эллипс становится больше. Камень сияет. Он бьется. Волк воет. Его отец садится и смотрит в пол. Сесилия еще больше раскрывает его грудь и кладет в нее камень. Она прекрасна, он никогда не видел ее такой сияющей. Она отворачивается, он не хочет, чтобы она уходила. Он пытается позвать ее, но не может. Сесилия радостно смотрит на него, берет дубинку и бьет его прямо в середину лба. Он падает, но пол разверзается, и он продолжает падать, потому что камень в его груди погружает его в белую бездну.

Он поднимает голову и открывает глаза. Потом снова закрывает их. Он никогда не помнит свои сны, не с такой ясностью. Он закладывает руки за шею. Это был всего лишь сон, думает он, но чувство нестабильности проникает в него. Архаичный страх.

Он смотрит в одну сторону и видит пепел от койки. Он смотрит на другую сторону и видит самку, лежащую очень близко к его телу. Он встает, но неустойчиво стоит на ногах и садится обратно. Мысли приходят быстро: Что я сделал? Почему она свободна? Почему она не убежала? Что она делает рядом со мной?

Самка свернулась калачиком во сне. Она выглядит умиротворенной. Ее белая кожа блестит на солнце. Он подходит к ней, хочет прикоснуться к ней, но она слегка вздрагивает, словно во сне, и он убирает руку. Он смотрит на ее лоб, где у нее клеймо. Это символ собственности, ценности.

Он смотрит на ее прямые волосы, которые еще не остригли и не продали. Они длинные и грязные.

В этом существе, не способном говорить, есть какая-то чистота, думает он, проводя пальцем по контуру ее плеча, руки, бедра, ноги, пока не доходит до ступней. Он не прикасается к ней. Его палец проходит в сантиметре над ее кожей, в сантиметре над инициалами, FGP, разбросанными по всему ее телу. Она великолепна, думает он, но ее красота бесполезна. Она не станет вкуснее оттого, что красива. Эта мысль не удивляет его, он даже не задерживается на ней. Так он думает всякий раз, когда на перерабатывающем заводе замечает какую-нибудь голову. Странная женщина, которая выделяется среди многих, проходящих через это место каждый день.

Он ложится очень близко к ней, но не прикасается к ней. Он чувствует тепло ее тела, ее медленное и неторопливое дыхание. Он придвигается чуть ближе и начинает дышать в ее ритме. Медленно, еще медленнее. Он чувствует ее запах. У нее сильный запах, потому что она грязная, но ему это нравится, он думает о пьянящем аромате жасмина, диком и резком, ярком. Его дыхание учащается. Что-то в этом возбуждает его, эта близость, эта возможность.

Он резко встает. Женщина просыпается от неожиданности и смотрит на него в замешательстве. Он берет ее за руку и ведет в сарай, не насильно, но решительно. Затем он закрывает дверь и идет в дом. Он быстро принимает душ, чистит зубы, одевается, принимает два аспирина и садится в машину.

Сегодня у него выходной, но он едет в город, не думая, не останавливаясь.

Когда он приезжает к мясникам Спанель, еще очень рано, и магазин еще не открыт. Но он знает, что она там спит. Он звонит в колокольчик, и Эль Перро открывает дверь. Он отталкивает помощника, не поздоровавшись, и направляется прямо в комнату в задней части. Он закрывает дверь. Запирает ее на ключ.

Спанель стоит рядом с деревянным столом. Она явно расслаблена, как будто ждала его. В ее руке нож, и она режет руку, висящую на крюке. Она выглядит очень свежей, как будто она оторвала ее несколько секунд назад. Рука не с завода по переработке, потому что ее не обескровили и не раздели. Кровь есть на столе и на полу. Капли падают медленно. Образуется лужа, и единственный звук в комнате – это звук крови, брызгающей со стола на пол.

Он движется к Спанель, как будто собирается что-то сказать, но проводит рукой по ее волосам и хватает ее за шею. Он силой удерживает ее на месте и целует ее. Сначала это хищный поцелуй, полный ярости. Она пытается сопротивляться, но лишь немного. Он стягивает с нее окровавленный фартук и снова целует ее. Он целует ее так, словно хочет сломать, но движется медленно. Он расстегивает ее рубашку, покусывая ее шею. Она выгибает спину, дрожит, но не издает ни звука. Он поворачивает ее лицом к столу и толкает на него. Затем он спускает брюки и спускает ее нижнее белье. Она тяжело дышит, ждет, но он решает заставить ее страдать, он хочет войти в нее за холодом ее резких слов. Спанель смотрит на него, умоляя, почти умоляя, но он не обращает на нее внимания. Он подходит к другому концу стола, хватает ее за волосы и заставляет расстегнуть молнию ртом. Кровь, капающая из руки, попадает прямо на край стола, между ее губами и его промежностью. Он снимает ботинки, джинсы, а затем рубашку. Обнаженный, он подходит к столу. Кровь капает на него, пачкает его. Он показывает ей, где чистить, там, где плоть твердая. Она повинуется и лижет его. Сначала осторожно, потом отчаянно, как будто крови, запятнавшей все вокруг, недостаточно и ей нужно больше. Он хватает ее за волосы с большей силой и просит замедлиться. Она повинуется.

Он хочет, чтобы она закричала, чтобы ее кожа перестала быть неподвижным и пустым морем, чтобы ее слова раскололись, растворились.

Он возвращается на другой конец стола. Он снимает с нее брюки, срывает нижнее белье и раздвигает ее ноги. Затем он слышит звук и видит Эль Перро, который заглядывает через окно в двери. Молодец, думает он, выполняя свою роль верного животного, покорного слуги, защищающего своего хозяина. Он получает удовольствие от слепого взгляда Эль Перро, от того, что тот может напасть раз и навсегда.

Затем он делает толчок. Только один раз, точно. Она молчит, дрожит, сдерживает себя. Кровь продолжает капать со стола.

Эль Перро пытается открыть дверь. Она заперта. Ярость мужчины видна, ощутима. В глазах Эль Перро видны клыки, он видит их и наслаждается отчаянием мужчины. Он продолжает смотреть на Эль Перро и дергает Спанель за волосы. Она молча царапает когтями по столу, под ногти попадает кровь.

Он разворачивает Спанель и делает несколько шагов назад. Потом смотрит на нее. Он садится на стул, а она движется к нему, останавливается прямо над его ногами. И вдруг он встает на ноги, стул падает на пол. Он поднимает ее и прижимает своим телом к одной из стеклянных дверей. По другую сторону от нее – руки, ноги, мозг. Она целует его мучительно, торжественно.

Спанель обхватывает его ногами за талию и цепляется руками за его шею. Он сильнее прижимает ее к стеклу. Затем он проникает в нее, захватывает ее лицо и смотрит ей прямо в глаза. Он двигается медленно, не отводя взгляда. Она начинает неистовствовать, трясет головой, хочет вырваться. Но он не позволяет ей этого сделать. Он чувствует ее неровное дыхание, она почти в агонии. Когда она перестает извиваться, он проводит рукой по ее коже, целует ее и продолжает медленно двигаться. В этот момент Спанель кричит, она кричит так, словно мир не существует, она кричит так, словно слова разделились на две части и потеряли всякий смысл, она кричит так, словно под этим адом есть другой ад, из которого она не хочет выбираться.

Он одевается, а Спанель, все еще голая, сидит на стуле и курит. Она улыбается, показывая все свои зубы.

Эль Перро все еще смотрит в окно. Спанель знает, что он там, по ту сторону двери, но не обращает на него внимания.

Он уходит, не попрощавшись.

19

Он садится в машину и закуривает сигарету. Но прежде чем он заводит двигатель, у него звонит телефон. Это его сестра.

«Алло.»

«Привет, Маркос. Где ты? Я вижу здания. Ты в городе?»

«Да. Мне нужно было выполнить кое-какие поручения».

«Тогда почему бы тебе не зайти ко мне на обед».

«Я не могу, мне нужно идти на работу».

«Маркос, я прекрасно знаю, что сегодня у тебя выходной». Мне сказала женщина, которая отвечала по телефону на заводе. Я не видела тебя целую вечность».

Он предпочел бы увидеть свою сестру, чем вернуться домой к женщине.

«Я приготовлю особые почки в маринаде из лимона и трав. Ты будешь слизывать его с пальцев».

«Я не буду есть мясо, Мариса».

Его сестра смотрит на него с удивлением и некоторым подозрением.

«Ты ведь теперь не один из этих веганоидов?».

«Это по состоянию здоровья, мой врач посоветовал мне перестать есть мясо. Это только на время».

«Все в порядке? Не пугай меня, Маркос».

«Ничего серьезного. У меня немного повышен холестерин, вот и все».

«Хорошо, я что-нибудь придумаю. Но приходи, я хочу тебя видеть».

Это не по состоянию здоровья. После смерти сына он так и не вернулся к мясной пище.

Перспектива увидеть сестру тяготит его. Посещение ее – это поручение, которое нужно выполнить, когда у него нет другого выбора. Он не знает, кто его сестра.

Он медленно едет по городу. Вокруг есть люди, но он кажется пустынным. Это не только потому, что население сократилось. С тех пор как уничтожили животных, в городе воцарилась тишина, которую никто не слышит, но она есть, она всегда звучит по всему городу. Это пронзительная тишина, которая видна на лицах людей, в их жестах, в том, как они смотрят друг на друга. Как будто жизнь всех людей замерла, как будто они ждут, когда закончится этот кошмар.

Он подъезжает к дому своей сестры и выходит из машины. Немного успокоившись, он звонит в дверь.

«Привет, Маркитос!»

Слова его сестры похожи на коробки, заполненные чистой бумагой. Она обнимает его, прихрамывая, быстро.

«Давай я возьму твой зонтик».

«У меня его нет».

«Ты с ума сошла? Что значит, у тебя его нет?»

«У меня его нет, Мариса. Я живу в деревне, и птицы ничего не делают. Это только в городе люди становятся параноиками».

«Поторопись и заходи в дом».

Сестра заталкивает его в дом и оглядывается по сторонам. Она беспокоится, что соседи увидят ее брата без зонта.

Он знает, что за этим последует ритуал разговора о пустяках, во время которого Мариса намекает, что не может взять на себя ответственность за их отца, а он говорит, что ей не стоит беспокоиться, и видит двух незнакомцев, которые являются ее детьми, и она сбрасывает вину на полгода, пока все не повторится.

Они идут на кухню.

«Как дела, Маркитос?»

Он ненавидит, когда она называет его Маркитос. Она делает это, чтобы выразить толику привязанности, которой не чувствует.

«Я в порядке».

«Немного лучше?»

В ее глазах жалость и снисходительность. Только так она смотрела на него с тех пор, как он потерял сына.

Он не отвечает, ограничиваясь тем, что прикуривает сигарету.

«Прости, но не здесь, ладно? Ты наполнишь дом запахом дыма».

Слова его сестры накапливаются одно на другом, как папки, наваленные на папки внутри папок. Он тушит сигарету.

Он хочет уйти.

«Еда готова. Я просто жду вестей от Эстебана».

Эстебан – муж его сестры. Всякий раз, когда он думает о своем шурине, он видит сгорбленного человека с лицом, полным противоречий, и полуулыбкой, которая пытается их скрыть. Он считает Эстебана человеком, попавшим в ловушку обстоятельств, жены, которая является памятником глупости, и жизни, о выборе которой он сожалеет.

«О, Эстебан только что перезвонил мне. Очень жаль. У него много работы, и он не сможет приехать».

«Ничего страшного».

«Дети скоро вернутся из школы».

Дети его сестры. Их двое. Он думает, что ее никогда особо не интересовало материнство, что она родила детей, потому что это одна из тех вещей, которые ты должен сделать в жизни, как устроить вечеринку в свой пятнадцатый день рождения, выйти замуж, отремонтировать дом и есть мясо.

Он ничего не говорит, потому что ему неинтересно их видеть. Она подает ему лимонад с мятой и ставит тарелку под стакан. Он делает глоток и ставит ее обратно. У лимонада искусственный вкус.

«Как дела, Маркитос? Правда.»

Она едва касается его руки и наклоняет голову, сдерживая жалость, которую чувствует, хотя и не полностью, потому что хочет, чтобы он ее заметил. Он смотрит на пальцы, которые она положила поверх его руки, и думает, что совсем недавно эта рука схватила Спанель за загривок.

«Я в порядке».

«Как это возможно, что у тебя нет зонтика?».

Он слегка вздыхает и думает о том, что опять начнется спор, который они ведут каждый год.

«Мне он не нужен. Он никому не нужен».

«Он нужен всем. Есть районы, где нет защитных крыш. Ты хочешь, чтобы тебя убили?»

«Мариса, ты серьезно думаешь, что если птица нагадит тебе на голову, ты умрешь?».

«Да».

«Я повторюсь, Мариса, в деревне, на заводе, никто не пользуется зонтиком, никому даже в голову не придет им воспользоваться. Разве не логичнее считать, что если тебя укусит комар, который до тебя мог укусить животное, то ты можешь заразиться вирусом?».

«Нет, потому что правительство говорит, что с комарами нет никакого риска».

«Правительство хочет манипулировать вами, это единственная причина его существования».

«Здесь все пользуются зонтиком, когда выходят на улицу. Это логично».

«Вы когда-нибудь задумывались о том, что, возможно, индустрия зонтиков увидела возможность, и правительство в нее влезло?».

«Ты всегда думаешь, что есть какой-то заговор, когда его нет».

Он слышит, как она постукивает ногой по полу. Медленно, почти не издавая ни звука, но он знает, что его сестра достигла своего предела, что она не способна обсуждать эту тему дальше, больше всего потому, что она не думает сама. Именно поэтому она не может долго отстаивать свою точку зрения.

«Давай не будем спорить, Маркитос».

«Хорошо.»

Она перебирает пальцами виртуальный экран на кухонном столе. В меню появляется фотография ее детей. Она прикасается к ней, и появляется окно. В нем показаны двое ее детей, почти подростков, идущих по улице с воздушными зонтиками.

«Как долго вы еще будете?»

«Мы почти пришли».

Она закрывает виртуальный экран и нервно смотрит на брата. Она не знает, о чем говорить.

«Эти зонтики подарили бабушка с дедушкой, ты не представляешь, как они балуют детей. Они просили их много лет, но они такие дорогие. Кому придет в голову сделать зонтик с воздушным пропеллером? Но дети счастливы, им завидуют все их одноклассники».

Он ничего не говорит и смотрит на фоторамку на стене кухни. В рамке проецируются изображения дешевых натюрмортов. Фрукты в корзинах, апельсины на столе, серия неподписанных рисунков. Рядом с рамкой он видит таракана на стене. Таракан сползает на столешницу и исчезает за тарелкой с хлебом.

«Дети просто обожают эту виртуальную игру, которую им подарили бабушка с дедушкой. Она называется «Мой настоящий питомец».

Он ни о чем ее не спрашивает. Слова его сестры пахнут задержанной влажностью, заточением, сильным холодом. Она продолжает говорить.

«Ты создаешь свое собственное животное и можешь гладить его, играть с ним, кормить его. Моя белая ангорская кошка по имени Миши. Но она еще котенок, потому что я не хочу, чтобы она становилась больше. Я предпочитаю маленьких кошек, как и все».

Он никогда не любил кошек. Или маленьких кошек. Он делает глоток лимонада, скрывая свое отвращение, и смотрит, как меняются изображения в рамке. Натюрморт мелькает, а затем становится пиксельным. Рамка становится черной.

«Дети создали дракона и единорога. Но мы знаем, что скоро им это надоест, так же как и Боби, который был роботом-собакой, которого мы им купили. Мы так долго копили деньги, и через несколько месяцев он им надоел. Боби стоит в гараже, выключенный. Он действительно хорошо сделан, но это не то же самое, что настоящая собака».

Его сестра всегда старается, чтобы он понимал, что у них нет много денег, что их жизнь аскетична. Он знает, что это неправда, но ему все равно, и он не держит зла, потому что она ничего, ни копейки, не вкладывает в уход за их отцом.

«Я приготовила для тебя теплый салат с овощами и рисом. Ты не против?»

«Да».

Он замечает дверь возле раковины, которую он не помнит. Такие двери встречаются в домах, которые поднимают голову. Он может сказать, что она новая и ею не пользовались. За дверью – холодная комната. Теперь он понимает, зачем сестра пригласила его к себе. Она собирается попросить у него головы по хорошей цене, чтобы вырастить их.

Они слышат звуки с улицы, и в комнату заходят дети.

20

Дети – близнецы. Девочка и мальчик. Они почти не разговаривают, а когда разговаривают, то только шепотом, используя секретные коды и слова со значениями, которые только подразумеваются. Он смотрит на них так, словно они – странное животное, состоящее из двух отдельных частей, управляемых единым разумом. Его сестра настаивает на том, чтобы называть их «дети», в то время как все остальные называют их «близнецы». Его сестра и ее идиотские правила.

Близнецы садятся за обеденный стол, не поздоровавшись.

«Вы не поздоровались с дядей Маркитосом».

Он встает из-за кухонного стола и медленно идет в столовую. Он хочет, чтобы формальности закончились, чтобы этот обязательный визит закончился как можно скорее.

«Привет, дядя Маркитос».

Они говорят это в унисон, механически, подражая роботу. Они сдерживают смех, который отражается в их глазах. Они смотрят на него, не мигая, ожидая реакции. Но он садится на стул и наливает себе воды, не обращая на них никакого внимания.

Его сестра подает еду, ничего не замечая. Она забирает у него стакан с водой и заменяет его лимонадом. «Ты забыл это на кухне, Маркитос. Я приготовила его специально для тебя».

Хотя близнецы не идентичны, их герметичная и непоколебимая связь придает им зловещую атмосферу. Бессознательные жесты, которые дублируются, одинаковые взгляды, пакты молчания заставляют других чувствовать себя неловко. Он знает, что у них есть тайный язык, который вряд ли сможет расшифровать даже его сестра. Слова, которые понимают только они двое, превращают других в иностранцев, чужаков, делают их неграмотными. Дети его сестры – тоже клише: злые близнецы.

Сестра подает ему еду без мяса. Она холодная. Без вкуса.

«Вкусно?»

«Да».

Близнецы едят особые почки, приготовленные с лимоном и травами, картофель а-ля провансаль и горох. Они смакуют мясо и с любопытством смотрят на него. Он видит, как мальчик, Эстебансито, делает жест девочке, Мару. Он всегда смеется при мысли о том, в какой катастрофической дилемме оказалась бы его сестра, если бы у нее родились две девочки или два мальчика. Называть детей в честь родителей – значит лишать их индивидуальности, напоминать им, кому они принадлежат.

Близнецы смеются, подают друг другу знаки, шепчутся. Волосы на головах у обоих грязные или жирные.

«Дети, мы обедаем с вашим дядей. Не будьте грубыми. Мы с отцом поговорили с вами об этом. За столом мы не шепчемся, а разговариваем как взрослые, понятно?».

Эстебансито смотрит на него с блеском в глазах, блеском, полным слов, как лес щепных деревьев и беззвучных торнадо. Но говорит Мару. «Мы пытаемся угадать, каков на вкус дядя Маркитос».

Его сестра берет свой нож и вонзает его в стол. Звук яростный, стремительный. «Хватит», - говорит она медленно, взвешивая слово, контролируя его. Близнецы смотрят на нее с удивлением. Он никогда не видел, чтобы его сестра так реагировала. Он молча смотрит на нее и жует еще немного своего холодного риса, чувствуя грусть от всей этой сцены.

«С меня хватит этой игры. Мы не едим людей. Или вы двое – дикари?»

Выкрикивает она вопрос. Затем она смотрит на нож, воткнутый в стол, и бежит в туалет, словно очнувшись от транса.

Мару, или Марисита, как называет ее сестра, смотрит на кусочек особой почки, который она собирается положить в рот, и с намеком на улыбку подмигивает брату. Слова его племянницы похожи на кусочки стекла, плавящиеся при сильной жаре, на ворон, выклевывающих глаза в замедленной съемке.

«Мама сумасшедшая».

Она говорит это голосом маленькой девочки, дуется и водит указательным пальцем по кругу возле своего виска.

Эстебансито смотрит на нее и смеется. Похоже, он находит все происходящее весьма комичным. Он говорит: «Игра называется «Изысканный труп». Хочешь поиграть?»

Возвращается его сестра. Она смотрит на него, смущенная, немного покорная. «Я прошу прощения», - говорит она. «Эта игра сейчас популярна, и они не понимают, что им нельзя в нее играть».

Он пьет воду. Она продолжает говорить, как будто понимает, что ему нужны объяснения, которых он не просил.

«Проблема в социальных сетях и тех маленьких виртуальных группах, в которых они состоят, - вот где все это начинается. Вы понятия не имеете, потому что никогда не бываете в сети».

Она замечает, что нож все еще застрял в столе, и быстро вытаскивает его, как будто ничего не произошло, как будто она не отреагировала слишком остро.

Он знает, что если он встанет и уйдет, как будто его обидели, то вскоре ему придется пройти через все это снова, потому что сестра будет просить его извиниться столько раз, сколько потребуется. Вместо этого он ограничивается словами: «Я думаю, что вкус Эстебансито должен быть немного прогорклым, как у свиньи, которую слишком долго откармливали, а вкус Мару похож на розового лосося, немного крепковат, но вкусен».

Сначала близнецы смотрят на него, не понимая. Они никогда не ели свинину или лосося. Затем они улыбаются, забавляясь. Его сестра смотрит на него и ничего не говорит. Она способна только сделать еще один глоток воды и поесть. Ее слова застревают внутри нее, словно в вакуумных пластиковых пакетах.

«Так скажи мне, Маркитос, продает ли завод головы индивидуальным хозяйствам, таким, как я?»

Он проглатывает то, что, по его мнению, является овощами. Он не может определить, что он ест, ни по цвету, ни по вкусу. В воздухе витает кислый запах. Это может быть его еда или дом.

«Ты меня слушаешь?»

Он смотрит на нее несколько секунд, не отвечая. Ему приходит в голову, что с тех пор, как он приехал, она не спросила его об их отце.

«Нет».

«Это не то, что сказала секретарша на заводе».

Он решает, что пора заканчивать визит.

«С папой все в порядке, Мариса, если тебе интересно».

Она опускает глаза, распознав признак того, что с ее брата достаточно.

«Это замечательно».

«Да, это замечательно».

Но он решает пойти дальше, потому что она перешла черту, когда позвонила на завод, чтобы спросить о том, о чем не следовало.

«У него был эпизод некоторое время назад».

Его сестра оставляет вилку висеть в воздухе, на полпути ко рту, как будто она искренне удивлена.

«Правда?»

«Да. Он в порядке, но это случается время от времени».

«Да, конечно».

Он указывает вилкой на племянницу и племянника и, немного повысив голос, говорит: «А дети, его внуки, навестили его?».

Его сестра смотрит на него с удивлением и сдерживаемой яростью. Их негласный договор подразумевает не унижать ее, и он всегда его соблюдал. До сегодняшнего дня.

«Между школой, домашними заданиями, тем, как далеко он находится, это действительно трудно. А тут еще и комендантский час».

Мару собирается что-то сказать, но мать трогает ее за руку и продолжает говорить.

«Ты должна понять, что они учатся в лучшей школе – это отличная школа, государственная, конечно, потому что частные школы ужасно дорогие. Но если они не будут успевать, им придется перевестись в платную, а это мы не можем взять на себя».

Слова его сестры похожи на сухие листья, сваленные в углу и гниющие.

«Конечно, Мариса. Я передам папе привет от всех, хорошо?».

Он встает и улыбается племяннице и племяннику, но не прощается.

Мару бросает на него вызывающий взгляд. Она откусывает кусочек особой почки и говорит, открыв рот, почти крича: «Я хочу навестить дедушку, мама».

Эстебансито смотрит на нее, забавляясь, и продолжает: «Давай, мама, пойдем в гости, разве мы не можем пойти в гости».

Его сестра смотрит на них с замешательством; она не улавливает жестокости просьбы, не видит подавленного смеха.

«Хорошо, хорошо, думаю, мы можем пойти».

Он знает, что не увидит близнецов еще долгое время, и знает, что если бы он отрезал руку каждому из детей своей сестры и съел бы их в этот самый момент на деревянном столе, они были бы на вкус именно такими, как он предсказывал. Он смотрит им прямо в глаза. Сначала Мару, потом Эстебансито. Он смотрит на своих племянников и племянниц так, словно пробует их на вкус. Это пугает их, и они опускают глаза.

Он идет прямо к двери. Его сестра открывает ее и быстро целует его на прощание.

«Рада тебя видеть, Маркитос. Возьми этот зонтик, сделай одолжение».

Он открывает зонтик и уходит, ничего не ответив. Прежде чем сесть в машину, он видит урну. Он бросает в него раскрытый зонт. Его сестра наблюдает за ним из двери. Она медленно закрывает ее, опустив голову.

21

Он ездит в заброшенный зоопарк.

Обед с сестрой всегда держит его в напряжении. Не до такой степени, чтобы он перестал ходить, но он чувствует необходимость собраться с мыслями, чтобы понять, почему этот человек, который является частью его семьи, такой, какая она есть, почему у нее такие дети, какие есть, почему она никогда не заботилась о нем или их отце.

Он медленно проходит мимо клеток с обезьянами. Они сломаны. Деревья, которые были посажены в них, засохли. Он читает одну из табличек, буквы на которой обесцвечены:

Обезьяна-ревун

Alouatta caraya

Класс: Млекопитающие

Рядом со словом «Млекопитающие» - непристойный рисунок.

Порядок: Приматы

Семейство: Atelidae

Среда обитания: Леса

Адаптации: Самки имеют золотистый или желтоватый мех, в то время как мех самца

Последующие слова стерты.

У них есть особенности, которые позволяют им издавать звуки. Особенно сильно развиты гортань и подъязычная кость, последняя образует большую капсулу, которая усиливает вокализацию.

Диета: Растения, насекомые и фрукты

Природоохранный статус: Вне опасности

Надпись «Вне опасности» перечеркнута крестом.

Распространение: Центральная зона Южной Америки, от восточной Боливии и южной Бразилии до северной Аргентины и Парагвая.

Здесь есть фотография самца обезьяны-ревуна. Лицо обезьяны искажено, как будто камера запечатлела момент, когда ее поймали. Кто-то нарисовал красный круг с крестом в центре.

Он заходит в одну из клеток. Между трещинами в цементе растет трава, на полу валяются сигареты и иголки. Он находит кости и думает, что они могут принадлежать обезьяне. Или нет. Это может быть что угодно.

За клеткой растут деревья, и он оставляет ее, чтобы погулять под ними. День жаркий, небо ясное. Деревья дают немного тени. Он вспотел.

Он натыкается на торговый киоск. Когда он просовывает голову в пустую дверную раму, он обнаруживает банки, бумаги, грязь. Внутри он читает список товаров, нарисованный на стене: чучело льва Симбы, чучело жирафа Риты, чучело слона Дамбо, чашка «Царство животных», пенал «Обезьяна-синица». Белые стены покрыты граффити, предложениями, рисунками. Кто-то написал «Я скучаю по животным» маленькими, сдержанными буквами. Кто-то другой перечеркнул эти слова и добавил: «Надеюсь, ты умрешь за то, что ты такой тупой».

Когда он выходит из торгового киоска, он прикуривает сигарету. Он никогда не бродит по зоопарку, а всегда идет прямо в логово льва и сидит там. Он знает, что зоопарк большой, потому что помнит, как часами исследовал его со своим отцом.

Он спускается в несколько пустых бассейнов. Бассейны маленькие. В них могли жить выдры или тюлени, думает он, но не может вспомнить. Таблички сорваны.

Пока он идет, он закатывает рукава. Он расстегивает пуговицы на рубашке и оставляет ее расстегнутой, свободной.

Вдалеке он видит огромные вольеры, они высокие, увенчанные куполами. Он вспоминает вольер. Разноцветные птицы, летающие, вздымающие перья, запах, одновременно густой и хрупкий. Когда он доходит до вольеров, то видит, что на самом деле это один вольер, разделенный на секции. Внутри есть большой висячий мост, покрытый стеклянным куполом, который когда-то позволял посетителям гулять среди птиц. Двери сломаны. Деревья, которые были посажены внутри клетки, выросли и пробили стеклянные купола над крышей и мостом. Он наступает на листья и осколки стекла, чувствуя, как они хрустят под его ботинками. К висячему мосту ведет лестница. Он поднимается по ней и решает перейти мост. Он проходит через ветки, перешагивает через них, отталкивает их со своего пути. На поляне он смотрит на крышу и видит верхушки деревьев и один из куполов, тот, что в центре. Это единственный витраж с изображением человека с крыльями, летящего к солнцу. Он узнает Икара, знает о его судьбе. Крылья сделаны из разных цветов, и Икар летит по небу, полному птиц, как будто они составляют ему компанию, как будто этот человек – один из них. Он подбирает ветку с листьями и немного расчищает пол моста, чтобы можно было лечь, не порезавшись о стекло. Некоторые части купола разбиты, но он наименее поврежден из всех, потому что он самый высокий и самый удаленный от ветвей деревьев, которые еще не добрались до него.

Ему хотелось бы провести весь день, лежа там и глядя на разноцветное небо. Он хотел бы показать этот вольер своему сыну, такой, какой он есть, пустой, разбитый. Ему вспоминаются телефонные звонки его сестры, когда умер Лео. Она говорила только с Сесилией, как будто его жена была единственной, кто нуждался в утешении. На похоронах, плача, она держалась за своих детей, словно боялась, что они тоже умрут внезапной смертью, словно ребенок в гробу способен заразить своей судьбой других. Он смотрел на всех так, словно мир отдалился на несколько метров; казалось, что люди, обнимающие его, находятся за матовым стеклом. Он не смог заплакать, ни разу, даже когда увидел, как маленький белый гроб опускают в землю. Он подумал, что хотел бы, чтобы гроб был менее заметным; он знал, что он белый из-за чистоты ребенка внутри, но действительно ли мы настолько чисты, когда приходим в этот мир, задался он вопросом. Он думал о других жизнях, думал о том, что, возможно, в другом измерении, на другой планете, в другую эпоху он мог бы оказаться рядом со своим сыном и наблюдать за его ростом. И пока он думал обо всем этом, а люди бросали розы на гроб, его сестра плакала, как будто этот ребенок был ее собственным.

Не плакал он и позже, после симулякра похорон, который все еще ожидался в те времена. Когда гости ушли и они остались вдвоем, работники кладбища подняли гроб, вытерли землю и цветы, брошенные на него, и отнесли его в комнату. Они вынули тело его сына из белого гроба и положили в прозрачный. Они с Сесилией смотрели, как их ребенок медленно опускается в печь, в которой его кремируют. Сесилия упала в обморок, и ее отвели в другую комнату с креслами, которая была оборудована для этой цели. Он получил пепел и подписал бумаги, подтверждающие, что его сын был кремирован и что они были свидетелями этого.

Он выходит из вольера и проходит мимо детской игровой площадки. Горка сломана. У качелей отсутствует одно из сидений. Карусель в форме вертушки сохранила свой зеленый цвет, но на ее деревянном полу нарисованы свастики. В песочнице растет трава, и кто-то поставил посреди нее шаткий стул и оставил его там гнить. Остались только одни качели. Он садится на них и прикуривает сигарету. Цепи все еще держат его вес. Он раскачивается, осторожно двигая ногами, его ступни касаются земли. Затем он начинает качать ногами, поднимая ноги в воздух, и видит, что вдалеке на небе появляются облака.

Это жаркий день. Он снимает рубашку и повязывает ее на талии.

Недалеко от детской площадки он видит еще одну клетку. Он подходит к ней и читает надпись.

Сернохвостый какаду

Cacatua galerita

Класс: Aves

Порядок: Psittaciformes

Семейство: Psittacidae

Кто-то написал «Я люблю тебя, Ромина» красными буквами над описанием среды обитания.

Адаптации: У самцов глаза цвета темного кофе, а у самок – красные. Во время ухаживания самец поднимает хохолок и двигает головой в форме восьмерки, издавая при этом вокальные звуки. Оба родителя несут ответственность за высиживание и кормление птенцов. В дикой природе птица живет примерно до 40 лет, а в неволе – почти до 65 (есть данные о какаду, который прожил более 120 лет).

Оставшаяся часть знака сломана и валяется на полу, но он не наклоняется, чтобы поднять ее.

Он подходит к большому зданию. Дверная коробка обгорела. В здании есть комната с большими окнами, которые были разбиты. Он думает, что это помещение, должно быть, было баром или рестораном. Есть встроенные стулья, которые не были убраны. Большинство столов исчезли, но два остались припаянными к полу. Есть продолговатая конструкция, которая могла быть баром.

Затем он видит вывеску с надписью «Серпентарий» и стрелку. Он идет по темным и узким коридорам, пока не попадает в более просторное помещение с широкими окнами. На стене нарисована еще одна вывеска. На ней написано: «Серпентарий, пожалуйста, подождите в очереди». Он заходит в комнату с высоким потолком, часть которого разбита. Сквозь трещины видно небо. Здесь нет клеток. Вместо этого стены разделены на отсеки стеклянными панелями. Он думает, что они называются террариумами. Когда-то в них жили разные змеи. Некоторые из стеклянных панелей разбиты, другие исчезли совсем.

Он садится на пол и достает сигарету. Когда он оглядывает граффити и рисунки, его внимание привлекает одно изображение. Это маска, которую кто-то нарисовал с большим мастерством. Она похожа на венецианскую маску. Рядом с ней большими черными буквами написано: «Маска кажущегося спокойствия, мирского спокойствия, радости, одновременно маленькой и яркой, от незнания, когда эта вещь, которую я называю кожей, будет содрана, когда эта вещь, которую я называю ртом, потеряет плоть, которая ее окружает, когда эти вещи, которые я называю глазами, наткнутся на черную тишину ножа». Это не подписано. Никто не выцарапал ее и не нарисовал поверх, но слова и образы окружают ее. Он читает некоторые из тех, что написали люди: «черный рынок», «почему бы тебе не порвать это», «мясо с именем и фамилией вкуснее всего!», «радость? Маленькая и яркая? Серьезно? ЛОЛ!», «потрясающий стих!!!», «после комендантского часа мы сможем тебя съесть», «этот мир – дерьмо», «YOLO», «О, ешь меня, ешь мою плоть / О, среди каннибалов / О, не спеши меня разделывать / О, среди каннибалов / Soda Stereo навсегда».

Пока он пытается вспомнить, что означает «YOLO», он слышит звук. Он замирает. Это слабый крик. Он встает и идет через серпентарий к одному из самых больших окон. Оно целое.

Ему трудно что-либо разобрать. На полу лежат сухие ветки, грязь. Но он видит, что тело шевелится. И вдруг поднимается крошечная голова. У нее черное рыло и два коричневых уха. Затем он видит еще одну голову, и еще, и еще.

Он стоит и смотрит на них, думая, что у него галлюцинации. Затем он чувствует желание разбить стекло, чтобы потрогать их. Сначала он не понимает, как они туда попали, но потом осознает, что это три террариума, соединенные дверями, и что стекло вокруг двух из них разбито. Они находятся не на уровне земли, поэтому, чтобы войти в них, ему нужно подняться. Он встает на четвереньки и пролезает через дверь в самый большой террариум – тот, что посередине, где находятся щенки. Дверь открыта. Террариум широкий и довольно высокий. Он думает, что в нем могла бы поместиться анаконда или питон. Щенки скулят, они напуганы. Конечно, думает он, они никогда в жизни не видели человека. Он ползет осторожно, потому что пол усыпан камнями, сухими листьями, грязью. Щенки лежат под ветками, которые неплохо их укрывают. Ветви, вокруг которых мог бы обвиваться удав, думает он. Они свернулись калачиком рядом друг с другом, чтобы согреться и защитить себя. Он садится рядом, но не трогает их, пока они не успокоятся. Затем он начинает гладить щенков. Их четверо, они тощие и грязные. Они обнюхивают его руки. Он берет одного из них на руки. Он почти ничего не весит. Сначала он дрожит, но потом начинает отчаянно двигаться. Он мочится от страха. Остальные лают, скулят. Он обнимает щенка, целует его, пока тот не успокаивается. Щенок проводит языком по его лицу. Он смеется и тихо плачет.

22

Со щенками он теряет счет времени. Они играют в нападения на него, пытаются поймать ветки, которые он перебирает в воздухе. Они кусают его руки своими крошечными зубками, и это почти щекотно. Он хватает их за головы и осторожно трясет, как будто его рука – это пасть чудовищного зверя, который охотится за ними. Он нежно дергает их за хвосты. Когда они скулят и лают, он тоже это делает. Они лижут ему руки. Все четверо щенков – самцы.

Он дает им имена: Джаггер, Уоттс, Ричардс и Вуд.

Щенки бегают по террариуму. Джаггер кусает Ричардса за хвост. Вуд кажется спящим, но внезапно встает, хватает ртом одну из веток и трясет ею в воздухе. Но Уоттс недоверчив, он обнюхивает этого человека в террариуме, затем играет вокруг него, обнюхивает его и лает, после чего неуклюжими движениями взбирается на его ноги. Он нападает на Уоттса, щенок немного плачет и щиплет его за руку, виляя хвостом. Затем Уоттс прыгает на Ричардса и Джаггера. Он нападает на других щенков, но они бегут за ним.

Он думает о своих собаках. Паглизе и Коко. Ему пришлось зарезать их, зная, подозревая, что вирус – это ложь, придуманная глобальными силами и узаконенная правительством и СМИ. Он думал бросить своих собак, чтобы избежать необходимости убивать их, но он боялся, что их будут пытать. Оставлять их у себя было бы гораздо хуже. Они все могли быть замучены. В те времена продавались инъекции, чтобы домашние животные не страдали. Они продавались везде, даже в супермаркете. Он похоронил Паглизе и Коко под самым большим деревом во дворе. Они втроем сидели под его тенью во второй половине дня, когда стояла сильная жара, а ему не нужно было работать на перерабатывающем заводе отца. Пока он потягивал пиво и читал, они были рядом с ним. Он брал с собой старый отцовский портативный радиоприемник и слушал программу, в которой исполнялся инструментальный джаз. Ему нравился ритуал, когда нужно было настроиться на станцию. Время от времени Паглизе вставал и гнался за птицей. Коко поднимала сонную голову и смотрела сначала на Паглизе, потом на него, что, по его мнению, означало: «Паглизе сошел с ума, сошел с ума. Но мы любим его таким, какой он есть, сумасшедшим», и он всегда гладил ее по голове, улыбался и тихо говорил: «Милая Тейлор, моя прекрасная Коко». Но когда приходил его отец, Коко была совсем другой собакой. Она не могла сдержать своего счастья. Что-то зажглось внутри нее, неработающий двигатель, и она начала прыгать, бегать, вилять хвостом, лаять. Когда она видела его, как бы далеко он ни находился, она бросалась в его сторону и прыгала на него. Он всегда встречал ее с улыбкой, обнимал, брал на руки. Коко по-разному виляла хвостом для своего отца, так она узнавала, что отец рядом. Она делала это только для человека, который нашел ее на обочине шоссе, свернувшуюся калачиком, грязную, несколько недель от роду, обезвоженную, на грани смерти. Его отец держал Коко рядом с собой двадцать четыре часа в сутки; он отнес ее на завод и ухаживал за ней, пока она не начала отвечать. Он считает, что убийство Коко было еще одной из причин психического расстройства его отца.

Внезапно четыре щенка затихают и навостряют уши. Он напрягается. Ни разу ему не пришло в голову очевидное. У щенков есть мать.

Он слышит рычание. По другую сторону стекла две собаки обнажают клыки. На реакцию у него уходит меньше секунды. В это мгновение он думает, что хотел бы умереть здесь, в этом террариуме, вместе с этими щенками. Тогда его тело хотя бы послужит пищей, а эти животные смогут прожить еще немного. Но тут перед ним встает образ отца в доме престарелых, и так быстро, что это происходит инстинктивно, он тащит себя к двери, через которую вошел. Он толкает дверь и запирает ее. Собаки уже на той стороне, лают, царапаются, пытаются проникнуть внутрь. Если он оставит дверь запертой и убежит через ту, что соединяется с соседним террариумом, щенки погибнут. Но если он откроет эту дверь со щенками внутри, у него не будет времени убежать до того, как собаки нападут. Дверь в соседний террариум закрыта. Он пытается открыть ее, но не может. Щенки скулят. Они сворачиваются калачиком, чтобы защититься. Он решает накрыть их своей рубашкой, хотя знает, что это не спасет их. Он ложится на пол перед дверью, через которую собирается уйти, и начинает бить по ней ногой. После нескольких ударов дверь поддается. Он дышит. Собаки лают и с большей силой бьют лапами по стеклу. Он убеждается, что дверь, ведущая в соседний террариум, полностью открыта, и знает, что сможет выбраться этим путем, потому что стекло разбито. Рычание усиливается. Ему кажется, что собак стало больше. Либо это так, либо те, что уже там, с каждой секундой становятся все более разъяренными.

Щенки, свернувшись калачиком, растерянно высовывают свои крошечные головки из-под его рубашки. Он берет камень среднего размера и прижимает его к запертой двери, через которую пытается проникнуть стая. Затем он отпирает ее. Он знает, что в конце концов собаки смогут ее открыть, хотя это будет непросто. Он находит другой камень, чуть побольше, и на четвереньках тащит его к соседнему террариуму. Он заклинивает дверь большим камнем, потому что его пинки разрушили защелку. Затем он уходит через разбитое стекло, осторожно, не прыгая и не издавая громких звуков. Когда он оказывается на первом этаже, он начинает бежать.

Он бежит, не останавливаясь и не оглядываясь. Небо затянуто темными тучами, но он не замечает этого. Только когда он видит машину, он слышит лай более отчетливо. Он слегка поворачивает голову и видит стаю собак, которая становится все ближе и ближе. Он бежит, как будто это последнее, что он собирается сделать на земле. За несколько секунд до того, как собаки настигают его, он оказывается в своей машине. Когда он переводит дух, он с грустью смотрит на них, потому что не может им помочь, потому что не может их накормить, помыть, позаботиться о них, обнять их. Он насчитал шесть собак. Они тощие, вероятно, недоедают. Он не боится, хотя знает, что они могут разорвать его на части, если он выйдет из машины. Он не может перестать смотреть на них. Прошло много времени с тех пор, как он видел животных. Альфа-самец, вожак стаи, - черный пес. Они вшестером окружают машину, лают, пачкают стекла белой пеной из своих рыл, бьют лапами по закрытым дверям. Он смотрит на клыки, голод, ярость. Они прекрасны, думает он. Он не хочет причинять им боль. Они следуют за ним, пока он не нажимает на педаль газа, и мысленно он прощается с Джаггером, Уоттсом, Ричардсом и Вудом.

23

Подъезжая к своему дому, он вспоминает, как Коко и Паглизе лаяли и бегали за машиной по грунтовой дороге, усаженной эвкалиптами. Именно Коко нашел Паглизе. Он плакал под деревом, где они теперь похоронены. Щенку было всего несколько месяцев, он был весь в блохах и клещах и недоедал. Коко приняла его, как родного. И хотя именно он избавил щенка от блох и клещей и кормил его, чтобы он набрался сил, Паглизе всегда считал Коко своей спасительницей. Если кто-то кричал на Коко или угрожал ей, Паглизе сходил с ума. Он был верным псом, который заботился обо всех, но Коко была его любимицей.

Небо затянуто черными тучами, но он их не замечает. Он выходит из машины и идет прямо к сараю. Самка там. Свернувшись калачиком, спит. Он должен помыть ее, это не может ждать. Он оглядывает сарай и думает, что надо бы прибраться в нем, создать пространство, в котором самке будет комфортнее.

Когда он уходит за ведром, чтобы помыть ее, начинается дождь. Только тогда он понимает, что приближается гроза, одна из тех летних гроз, которые одновременно пугают и прекрасны.

Он идет на кухню и чувствует сокрушительную усталость. Ему хочется сесть и выпить пива, но он не может больше откладывать уборку. Он берет ведро, кусок белого мыла и чистую тряпку. В ванной он безуспешно ищет старую расческу, пока в конце концов не находит ту, что оставила Сесилия, и берет ее. Он думает, что придется подключить шланг, но когда он снова оказывается на улице, дождь идет так сильно, что он промокает. Его рубашка с Джаггером, Уоттсом, Ричардсом и Вудом. Он снимает ботинки и носки. На нем только джинсы.

Босиком он идет к сараю. Он чувствует мокрую траву под ногами, ощущает запах влажной земли. Он видит Мопса, который лает на дождь. Видит собаку, как будто он был там, в этот момент. Сумасшедший Паглизе прыгает вокруг, пытается поймать капли, покрывается грязью, ищет одобрения Коко, которая всегда присматривала за ним с крыльца.

Осторожно, почти ласково, он выводит самку из сарая. Дождь пугает ее, и она пытается укрыться. Он успокаивает ее, гладит по голове и, как будто она может понять, говорит: «Не волнуйся, это всего лишь вода, она тебя отмоет». Он намыливает волосы самки, а она смотрит на него с ужасом. Чтобы успокоить ее, он усаживает ее в траву. Затем он встает на колени позади нее. Ее волосы, которые он неуклюже перебирает, наполняются белой мыльной жижей. Он идет медленно, не желая напугать ее. Женщина моргает и двигает головой, чтобы посмотреть на него под дождем, она извивается, дрожит.

Дождь падает с силой и начинает мыть ее. Он намыливает ей руки и трет их чистой тряпкой. Самка уже спокойнее, но смотрит на него с некоторым недоверием. Он намыливает ей спину, а затем медленно поднимает ее на ноги. Теперь он моет ее грудь, подмышки, живот. Усердно, как будто чистит ценный, но неодушевленный предмет. Он нервничает, как будто предмет может сломаться или ожить.

Тряпкой он стирает инициалы, удостоверяющие, что самка является чистым первым поколением. Их двадцать, по одному на каждый год ее пребывания в центре разведения.

Затем он переходит к ее лицу и рукой очищает прилипшую к нему грязь. Он замечает ее длинные ресницы и глаза неопределенного цвета. Возможно, они серые или зеленые. У нее несколько разбросанных веснушек.

Он приседает, чтобы вымыть ее ступни, икры, бедра. Даже несмотря на падающие капли дождя, он чувствует ее запах, дикий и свежий, запах жасмина. С гребнем в руке он усаживает ее обратно в траву. Затем он подходит к ней сзади и начинает расчесывать ее волосы. У нее прямые волосы, но они спутаны. Ему приходится расчесывать их осторожно, чтобы не поранить ее.

Закончив, он поднимает ее на ноги и смотрит на нее. Там, под дождем, он видит ее. Такой же хрупкой, такой же почти прозрачной, такой же совершенной. Он идет навстречу запаху жасмина и, не задумываясь, обнимает ее. Самка не двигается и не дрожит. Она просто поднимает голову и смотрит на него. У нее зеленые глаза, думает он, определенно зеленые. Он проводит рукой по отметине на лбу, где ее клеймили. Затем он целует его, потому что знает, что она страдала, когда они сделали это с ней, так же как она страдала, когда они удалили ей голосовые связки, чтобы она была более покорной, чтобы она не кричала, когда ее убивали. Он гладит ее шею. Теперь дрожит только он. Он снимает джинсы и стоит там, обнаженный. Его дыхание учащается. Он продолжает обнимать ее, пока идет дождь.

То, что он хочет сделать, запрещено. Но он все равно делает это.

ДВА

…как зверь в клетке, рожденный зверями в клетке, рожденный зверями в клетке, рожденный зверями в клетке, рожденный в клетке и умерший в клетке, рожденный и затем умерший, рожденный в клетке и затем умерший в клетке, одним словом, как зверь, одним из их слов, как такой зверь…

САМУЭЛЬ БЕККЕТТ

1

Когда он просыпается, его тело покрыто пленкой пота. На улице не жарко, еще не весна. Он идет на кухню и наливает себе воды. Затем он включает телевизор, выключает звук и машинально перелистывает каналы. В конце концов, он останавливается на канале, по которому показывают старые новости многолетней давности. Люди начали совершать акты вандализма в отношении городских скульптур животных. В трансляции группа людей забрасывает краской, мусором и яйцами скульптуру быка на Уолл-стрит. Затем он переходит к другим кадрам: кран поднимает бронзовую скульптуру весом более 3 000 килограммов, бык движется по воздуху, а люди в ужасе смотрят на него, показывают на него пальцем, закрывают рты. Он включает звук, но громкость остается низкой. Единичные нападения происходили в музеях. Кто-то порезал «Кошку и птицу» Клее в MoMA. Ведущий новостей рассказывает об усилиях экспертов по восстановлению картины. В музее Прадо женщина пыталась собственными руками уничтожить картину Гойи «Борьба кошек». Она бросилась на картину, но охранники вовремя остановили ее. Он вспоминает экспертов, искусствоведов, кураторов, критиков, которые возмущались и говорили о «регрессе к средневековым временам», о возвращении к «иконоборческому обществу». Он пьет воду и выключает телевизор.

Затем он вспоминает о сожженных скульптурах Сан-Франциско де Асис, об ослах, овцах, собаках, верблюдах, снятых с рождественских сцен, об уничтоженных скульптурах морских львов в Мар-дель-Плата.

Он не может спать и должен рано вставать, чтобы встретиться с прихожанином Церкви погружения. Их становится все больше и больше, думает он. Спокойный и упорядоченный ритм забоя нарушается всякий раз, когда на завод заезжают сумасшедшие из церкви. На этой неделе он должен поехать в заповедник и лабораторию. Задания, которые отрывают его от дома, которые усложняют дела. Он должен их выполнить, но в последнее время ему не удается сосредоточиться. Хотя Криг не говорил с ним об этом, он знает, что его работа страдает.

Закрыв глаза, он пытается считать вдохи. Но тут он чувствует, как что-то прикасается к нему, и вскакивает. Он открывает глаза и видит ее. Он подходит к ней, и она ложится на диван. Он вдыхает ее дикий, живой запах, обнимает ее. «Привет, Жасмин». Он развязал ее, когда проснулся.

Он снова включает телевизор. Ей нравится смотреть на изображения. Сначала она боялась его и неоднократно пыталась сломать. Звуки были раздражающими, изображения выводили ее из себя. Но с течением времени она поняла, что устройство не может причинить ей вреда, что то, что происходит внутри него, ничего ей не сделает, и она увлеклась изображениями. Все вызывало удивление. Вода из крана, новая, вкусная еда, которая так отличалась от сбалансированного питания, музыка по радио, принятие душа в ванной, мебель, свободное хождение по дому, пока он был рядом и присматривал за ней.

Он расправляет ее ночную рубашку. Заставить ее надеть одежду было задачей, требующей огромного терпения. Она рвала свои платья, срывала их, мочилась на них. Он не сердился, а удивлялся силе ее характера, ее упорству. Со временем она поняла, что одежда прикрывает ее, что в некотором смысле она ее защищает. Она также научилась одеваться сама.

Она смотрит на него и показывает на телевизор. Она смеется. Он тоже смеется, не понимая, над чем смеется и почему, но все равно смеется и притягивает ее ближе. Жасмин не издает никаких звуков, но ее улыбка вибрирует во всем теле, и он находит ее заразительной.

Он проводит рукой по ее животу. Она на восьмом месяце беременности.

2

Ему нужно идти, но сначала он хочет немного пообщаться с Жасмин. Вода уже нагрелась на плите. Ему потребовалось много времени, чтобы заставить ее понять понятие огня, его опасность и применение. Всякий раз, когда он зажигал конфорку, она срывалась с места и бежала в другой конец дома. Ее страх превратился в удивление. Тогда ей хотелось только одного – прикоснуться к бело-голубому, иногда желтому пламени, которое, казалось, танцевало, было живым. Она трогала пламя, пока оно не обжигало ее, а потом быстро отдергивала руку, испугавшись. Она сосала пальцы и немного отступала, но потом подходила ближе и делала это снова и снова. Постепенно огонь стал частью ее повседневной жизни, ее новой реальностью.

Выпив последний глоток мате, он целует ее и, как делает каждый день, провожает в комнату, где держит ее взаперти. Он задвигает засов на входной двери и садится в свою машину. Она будет спокойно смотреть телевизор, который он прикрепил к стене, спать, рисовать мелками, которые он ей оставил, есть еду, которую он для нее приготовил, листать страницы книг, которые она не понимает. Он хотел бы научить ее читать, но какой в этом смысл, если она не умеет говорить и никогда не станет частью общества, которое видит в ней только съедобный продукт? Клеймо на ее лбу, огромное, четкое, неразрушимое клеймо, заставляет его держать ее взаперти в доме.

Он быстро едет на завод. Он намерен покончить с тем, что нужно сделать, и вернуться домой. Но тут у него звонит телефон. Он видит, что это Сесилия, и сворачивает на обочину. В последнее время она звонит все чаще. Он боится, что она хочет вернуться домой. Он никак не может объяснить ей, что происходит. Она не поймет. Он старается избегать ее, но от этого становится только хуже. Она чувствует его нетерпение, видит, что боль превратилась в нечто другое. Она говорит: «Ты стал другим»; «Твое лицо изменилось»; «Почему ты не взял трубку в тот день, ты так занят?»; «Ты уже забыл обо мне, о нас». «Мы», о котором она говорит, не ограничивается ею и им, оно включает в себя и Лео, но сказать это вслух было бы жестоко.

Приехав на завод, он кивает охраннику и паркует машину. Его не волнует, читает ли этот человек газету, он даже не удосуживается проверить, кто он такой. Он больше не останавливается, чтобы покурить, подперев руками крышу машины. Он идет прямо в офис Крига. Он быстро целует Мари в щеку, и она говорит: «Привет, Маркос. Ты очень опоздал, милый. Сеньор Криг внизу. Пришли люди из той церкви, и он пошел с ними разбираться». Последнее она произносит с раздражением. «Они появляются все чаще и чаще». Он ничего не говорит, хотя знает, что опоздал, и более того, что люди из церкви пришли раньше. Он быстро спускается вниз и бежит по коридорам, не здороваясь по пути с рабочими.

В вестибюле они встречаются с поставщиками и людьми, которые не работают на заводе. Криг стоит там, ничего не говоря, медленно, почти незаметно покачиваясь, как будто у него нет выбора. Он выглядит неловко. Перед ним стоит делегация из примерно десяти человек. Они одеты в белые туники, их головы обриты. Они молча наблюдают за Кригом. Один из них одет в красную тунику.

Он подходит к ним и пожимает руку каждому. Затем он извиняется за опоздание. Криг говорит, что теперь за ними присмотрит Маркос, менеджер, и отходит, чтобы ответить на телефонный звонок.

Криг быстро уходит, не оглядываясь, как будто члены церкви заразны. Он проводит руками по брюкам, очищая себя от чего-то, что может быть потом или гневом.

Когда Криг уходит, он подходит к человеку, которого он признает духовным наставником, так они называют лидера, и протягивает ему руку. Он просит у него бумаги, разрешающие и подтверждающие жертвоприношение. Он просматривает их и видит, что все в порядке. Духовный наставник говорит ему, что член церкви, который будет умерщвлен, был осмотрен врачом, подготовил завещание и совершил ритуал ухода. Мужчина дает ему другой лист бумаги, заверенный печатью и нотариусом, на котором написано: «Я, Гастон Шафе, разрешаю использовать мое тело в качестве пищи для других людей», а также подпись и идентификационный номер. Гастон Шафе выходит вперед в своей красной тунике. Это семидесятилетний мужчина.

Гастон Шафе улыбается и страстно и убежденно произносит кредо Церкви Иммолации: «Человек – причина всего зла в этом мире. Мы – наш собственный вирус».

Все члены церкви поднимают руки и кричат: «Вирус».

Гастон Шафе продолжает: «Мы – худший вид паразитов, уничтожаем нашу планету, морим голодом наших ближних».

Его снова прерывают. «Дружище», - кричат члены церкви.

«Моя жизнь обретет смысл, когда мое тело накормит другого человека, того, кто действительно в этом нуждается. Зачем тратить ценность моего белка на бессмысленную кремацию? Я прожил свою жизнь, мне этого достаточно».

В унисон все члены церкви кричат: «Спасите планету, сожгите себя!».

Несколько месяцев назад для жертвоприношения была выбрана молодая женщина. В разгар церковного обсуждения Мари с криками спустилась вниз. Молодая женщина, совершающая самоубийство, - это зверство, сказала она, никто не спасает планету, все это чепуха, она не позволит кучке сумасшедших промывать мозги такой молодой женщине, им должно быть стыдно, возможно, они подумают о массовом самоубийстве, и если они действительно хотят помочь, почему бы им не пожертвовать все свои органы. Церковь Смерти, члены которой были живы, была совершенно гротескной, кричала она, пока, наконец, он не обхватил ее руками и не отвел в другую комнату. Он усадил Мари, дал ей стакан воды и подождал, пока она успокоится. Она немного поплакала, а потом успокоилась. «Почему бы им просто не отдать себя на черный рынок, почему они должны приходить сюда?» спросила Мари, ее лицо исказилось.

«Потому что им нужно, чтобы все было законно, чтобы церковь могла продолжать работать, им нужны сертификаты».

Криг пропустил этот инцидент мимо ушей, потому что был согласен со всем, что она сказала.

Завод обязан иметь дело с церковью и «пройти через все эти мрачные испытания», как выразилась Мари. Ни один из перерабатывающих заводов не хотел иметь с ними ничего общего. Церковь боролась несколько лет, пока правительство не уступило, и обе стороны подписали соглашение. Успех пришел только после того, как к ним присоединился один из членов церкви, имевший высокопоставленные связи и большие средства. В конце концов правительство договорилось с несколькими перерабатывающими заводами, которые теперь работают с членами церкви. В обмен им предоставляются налоговые льготы. Это устранило проблему группы сумасшедших, которые поставили под угрозу всю ложную структуру, построенную вокруг узаконивания каннибализма. Если человека с именем и фамилией можно есть легально, и он не считается продуктом, то что мешает кому-то съесть любого другого? Но правительство не оговаривает, что делать с этим мясом, потому что это мясо никто не хочет потреблять, если не знать, откуда оно взялось, и не платить за него рыночную стоимость. Некоторое время назад Криг принял решение, когда речь зашла о Церкви погружения. Мясо принесенного в жертву человека будет выдаваться специальный сертификат для потребления наиболее нуждающимися, без дальнейших объяснений. Члены Церкви берут этот сертификат и складывают его в папку вместе с другими, которые они получали на протяжении многих лет. На самом деле мясо действительно достается тем, кто в нем больше всего нуждается, - Падальщикам, которые уже притаились недалеко от ограды. Потому что они знают, что их ждет пиршество. Неважно, что это старое мясо, для них это деликатес, потому что оно свежее. Но проблема падальщиков в том, что они маргинализированы, и общество считает их не имеющими ценности. Вот почему нельзя сказать умершему, что его тело будет выпотрошено, разорвано на части, разжевано и съедено изгоем, нежелательным человеком.

Он дает прихожанам церкви время попрощаться с человеком, которого собираются принести в жертву, с Гастоном Шафе, который, кажется, находится в состоянии экстаза. Он знает, что это не продлится долго: когда они дойдут до сектора ложи, Гастона Шафе, вероятно, стошнит, или он заплачет, или захочет убежать, или обмочится. Те, кто этого не делает, либо находятся под сильным наркотическим воздействием, либо в тяжелом психозе. Он знает, что сотрудники завода сделали ставки. Пока он ждет окончания объятий, ему интересно, что делает Жасмин. Сначала ему пришлось оставить ее запертой в сарае, чтобы она не навредила себе и не разрушила дом. Он выпросил у Крига отпуск, который тот не взял, и провел несколько недель дома, обучая ее, как жить в доме, как садиться за стол на ужин, как держать вилку, как убирать за собой, как набирать стакан воды, как открывать холодильник, как пользоваться туалетом. Он должен был научить ее не испытывать страха. Страх, который был усвоен, укоренился, принят.

Гастон Шафе выходит вперед и поднимает руки перед собой. Драматическими жестами он отдает себя в руки, как будто весь ритуал имеет какую-то ценность. Он произносит: «Как сказал Иисус: примите и ешьте от тела моего».

Слушая торжествующий голос Гастона Шафе, он единственный, кто видит декаданс всей этой сцены.

Декаданс и безумие.

Он ждет, пока остальные члены группы уйдут. Охранник провожает их до выхода. «Карлитос, проводи их», - говорит он охраннику жестом, который, как знает Карлитос, означает: «Проводи их и проследи, чтобы они не вернулись».

Он просит Гастона Шафе присесть и предлагает ему стакан воды. Перед забоем головы должны пройти полный пост, но правила здесь не имеют значения. Это мясо для Падальщиков, которых не волнуют ни тонкости, ни нормы, ни нарушения. Его цель – чтобы человек был настолько спокоен, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Он идет за стаканом воды и разговаривает с Карлитосом, который подтверждает, что члены церкви уехали. Они все сели в белый фургон, и он видел, как они уезжали.

Гастон Шафе берет стакан воды, не зная, что в нем находится транквилизатор, слабый, но достаточно сильный, чтобы реакция мужчины была минимальной и ненасильственной, когда они доберутся до ящиков. Он начал использовать транквилизаторы совсем недавно, после того, как возникла ситуация с молодой женщиной, которую собирались принести в жертву. В этом участвовал весь завод. Это случилось в тот день, когда он узнал, что Жасмин беременна. В то утро он сделал ей домашний тест на беременность, заметив, что помимо отсутствия менструации она немного прибавила в весе. Сначала он почувствовал счастье или что-то похожее на него. Затем он почувствовал страх. Затем растерянность. Что он собирался делать? Ребенок не мог быть его, не официально, не если он не хотел, чтобы его забрали, поместили в питомник и отправили Жасмин и его самого прямо на муниципальную скотобойню. В тот день он не собирался выходить на работу, но Мари позвонила и сказала, что это срочно: «Эта церковь здесь, церковь Иммолации, они сводят меня с ума, они изменили дату на мне, а теперь они здесь и говорят мне, что это я совершила ошибку. А Крига здесь нет, и я не собираюсь с ними разбираться. Только представь, Маркос, я хочу вытрясти из них всю душу, они все сумасшедшие, я даже смотреть на них не могу». Он повесил трубку и поехал на завод. Но он не мог думать ни о чем другом, кроме как о ребенке, его ребенке. Ребенке, который действительно был его. Он придумает что-нибудь, чтобы никто его не забрал. Когда он добрался до завода, он был нетерпелив с членами церкви. То, что Клаудия Рамос, женщина, которую собирались принести в жертву, была молода, не имело для него никакого значения. Он не подумал о том, чтобы кто-то проводил прихожан к выходу, и повел Клаудию Рамос прямо к ящикам. Ему также не было важно, что она смотрела через окна в комнаты для разделки и разделки мяса и с каждым шагом становилась все более бледной и нервной. Он не принял во внимание, что у Серхио был перерыв, а Рикардо, менее опытный оглушитель, работал. Он также не подумал дважды, когда они вошли в комнату отдыха сектора бокса и Рикардо схватил ее за руку, как будто она была животным. Рикардо пытался снять с нее тунику, чтобы она была голой для оглушения, и был с ней несколько груб и неуважителен. Клаудия Рамос вырвалась, испугалась и убежала. Она отчаянно бежала по заводу, из комнаты в комнату, крича: «Я не хочу умирать, я не хочу умирать», пока не достигла сектора разгрузки и не увидела множество голов, спускающихся с грузовиков. Она направилась прямо к ним, крича: «Нет, не убивайте нас, пожалуйста, нет, не убивайте нас, не убивайте нас». Он смотрел, как Серхио, который видел, что она приближается на полной скорости, и знал, что она из церкви Смерти, потому что головы не говорят, схватил свою дубинку (без которой он никогда не был) и оглушил ее с такой точностью, что все были поражены. Он побежал за Клаудией Рамос, но не смог ее догнать. Когда он увидел, как Серхио оглушил ее, он вздохнул с облегчением. Затем он вызвал по рации охрану и спросил, ушли ли члены церкви. «Только что», - ответил охранник. Тогда он приказал двум рабочим отнести женщину в сектор мусорщиков. Потерявшую сознание Клаудию Рамос разрезали на куски мачете и ножами и съели падальщики, притаившиеся неподалеку, в нескольких метрах от электрического забора. Криг узнал о случившемся, но не придал этому происшествию особого значения: как владелец завода, он был не согласен с церковью. Но, в отличие от Крига, он понимал, что это не может повториться, что если бы Серхио не оглушил ее, все могло бы быть еще хуже.

Гастон Шафе немного спотыкается. Транквилизатор подействовал. Они проходят мимо помещений для забоя и разделки мяса, но окна закрыты. Затем они оказываются у боксов. Серхио ждет их у двери. Гастон Шафе немного бледен, но держится молодцом. Серхио снимает с него тунику и обувь. Гастон Шафе остается голым. Он слегка дрожит и растерянно оглядывается по сторонам. Он собирается заговорить, но Серхио осторожно берет его за руку и завязывает ему глаза. Серхио ведет Гастона Шафе в бокс. Мужчина отчаянно двигается, говорит что-то невнятное. Наблюдая за тем, как Серхио управляется с Гастоном Шафе, он думает, что им придется увеличить дозу транквилизатора. Серхио поправляет кандалы из нержавеющей стали на шее мужчины и разговаривает с ним. Кажется, он успокаивается или, по крайней мере, перестает двигаться и говорить. Серхио поднимает дубинку и бьет его по лбу. Гастон Шафе падает. Двое рабочих поднимают его и несут в сектор мусорщиков.

Электрическая изгородь не может заглушить крики и звук мачете, рассекающих его тело, падальщики борются за лучший кусок Гастона Шафе.

3

Он приходит домой уставшим. Прежде чем открыть комнату Жасмин, он принимает душ, иначе она не даст ему сделать это спокойно. Она будет пытаться залезть с ним под воду, целовать его, обнимать. Он понимает, что она весь день одна, что когда он приходит домой, она хочет ходить за ним по всему дому.

Он открывает дверь, и Жасмин встречает его объятиями. Он забывает о Гастоне Шафе, Мари и коробках.

На полу лежат матрасы. В комнате нет мебели в пределах досягаемости; нет ничего, что могло бы причинить ей боль. Он устроил все так, когда узнал, что она беременна. Он не хотел рисковать, чтобы с его ребенком что-то случилось, и принял все необходимые меры предосторожности. Жасмин научилась облегчаться в ведро, которое он чистит каждый день, а также ждать его. Она может свободно передвигаться в четырех стенах, приспособленных для того, чтобы с ней ничего не случилось.

Прошло много времени с тех пор, как он почувствовал, что этот дом – его дом. Это было пространство, в котором можно было спать и есть. Место разбитых слов и молчания, заключенных между стенами, накопленных печалей, которые раскалывали воздух, скребли его, расщепляли частицы кислорода. Дом, где зрело безумие, где оно таилось, надвигалось.

Но с тех пор, как появилась Жасмин, дом наполнился ее диким запахом, ее ярким и тихим смехом.

Он заходит в комнату, которая когда-то принадлежала Лео. Он снял обои с изображением лодок и выкрасил комнату в белый цвет. Здесь также есть новая кроватка и мебель. Покупать эти вещи было невозможно, поэтому он сделал их вручную. Он не хотел вызывать подозрений. После рабочего дня на заводе ему нравится ложиться на пол и представлять, в какой цвет он покрасит кроватку. Он хочет принять решение в тот момент, когда родится ребенок. Когда он смотрит в глаза своему ребенку, он представляет, что знает, какой цвет выбрать. Первые несколько месяцев ребенок будет спать рядом с ним, рядом с его кроватью, во временной кроватке.

Так он сможет убедиться, что ребенок не перестанет дышать.

Жасмин всегда сидит с ним в комнате ребенка. Он предпочитает, чтобы она следовала за ним по пятам. На всех ящиках в доме есть замки. Однажды, когда он вернулся домой с завода, Жасмин достала все ножи. Она порезала одну из своих рук. Она сидела на полу, вся в крови, которая медленно капала с нее. Он запаниковал. Но это была лишь поверхностная рана. Он обработал ее, вымыл и запер ножи. А также вилки и ложки. Когда он вымыл пол, то обнаружил, что она пыталась рисовать на дереве. Тогда он купил ей мелки и бумагу.

Он также купил камеры, которые подключаются к его телефону, чтобы, находясь на заводе, он мог видеть, что Жасмин делает в комнате. Она часами смотрит телевизор, спит, рисует, сидит, уставившись в одну точку. Временами кажется, что она думает, как будто она действительно может.

4

«Ты когда-нибудь ел что-то живое?».

«Нет».

«Есть вибрация, тонкое и хрупкое тепло, которое делает живое существо особенно вкусным. Вы извлекаете жизнь через рот. Это удовольствие от осознания того, что благодаря твоему намерению, твоим действиям это существо перестало существовать. Это ощущение того, что сложный и драгоценный организм понемногу истекает, становясь частью вас. Навсегда. Я нахожу это чудо восхитительным. Возможность неразрывного союза».

Урлет пьет вино из бокала, похожего на старинный потир. Он прозрачного красного цвета, сделан из травленого хрусталя, и на нем изображены странные фигуры. Эти фигуры могут быть обнаженными женщинами, танцующими вокруг костра. Или нет. Они абстрактны. Возможно, мужчины воюют. Урлет берет бокал за ножку и поднимает его очень медленно, как будто это предмет необычайной ценности. Стакан того же цвета, что и лента, которую он носит на безымянном пальце.

Он смотрит на ногти Урлета, он всегда так делает, и не может не испытывать отвращения. Ногти у мужчины аккуратные, но длинные. В них есть что-то гипнотическое и примитивное. В них есть что-то от вопля, от древнего присутствия. Что-то в ногтях Урлета вызывает потребность ощутить прикосновение его пальцев.

Ему приходит в голову, что ему приходится видеть этого человека всего несколько раз в год, и он рад этому.

Урлет сидит, облокотившись на высокую спинку кресла из темного дерева. Позади него висит полдюжины человеческих голов. Его охотничьи трофеи. Он всегда объясняет всем, кто его слушает, что в течение многих лет это были самые трудные головы для охоты, те, которые представляли собой «чудовищные и бодрящие вызовы». Рядом с головами висят старинные фотографии в рамке. Это классические фотографии охоты на чернокожих людей в Африке до Перехода. На самой большой и четкой фотографии изображен белый охотник, стоящий на коленях с ружьем в руках, а позади него на кольях – головы четырех чернокожих мужчин. Охотник улыбается.

Ему трудно определить возраст Урлета. Этот человек относится к тем людям, которые, кажется, были частью мира с самого начала, но обладают определенной жизненной силой и поэтому кажутся молодыми. Сорок, пятьдесят, Урлету может быть и семьдесят. Невозможно узнать.

Урлет молчит и смотрит на него.

Он думает, что Урлет коллекционирует слова в дополнение к трофеям. Они стоят для него столько же, сколько голова, висящая на стене. Его испанский почти совершенен, и он выражает свои мысли в драгоценной манере. Урлет выбирает каждое слово, как будто ветер унесет его, если он этого не сделает, как будто его предложения могут застыть в воздухе, а он может взять их в руки и запереть на ключ в каком-нибудь предмете мебели, но не просто предмете, а антикварном, в стиле модерн со стеклянными дверцами.

Урлет покинул Румынию после Перехода. Охота на людей там была запрещена, а он владел заповедником для животных. Он хотел остаться в этом бизнесе и решил переехать в другое место.

Он никогда не знает, что сказать Урлету. Тот смотрит на него, словно ожидая какого-то откровенного предложения или ясного слова, но он просто хочет уйти. Он нервно произносит первое, что приходит на ум, потому что не может выдержать взгляд Урлета и не может избавиться от ощущения, что внутри этого человека есть присутствие, что-то когтями впивается в его тело, пытаясь выбраться наружу.

«Конечно, это, должно быть, увлекательно – есть что-то живое».

Урлет делает легкое движение ртом. Это жест презрения. Он ясно видит это и осознает, потому что во время каждого визита, в какой-то момент их разговора Урлет находит способ выразить свое недовольство. Недовольство этим человеком, который повторяет его слова, или которому нечего добавить нового, или чьи ответы не дают возможности для дальнейшего развития. Но жесты Урлета размеренны, и он заботится о том, чтобы они остались почти незамеченными. Он сразу же улыбается и говорит: «Действительно, мой дорогой кавалер».

Урлет никогда не называет его по имени и всегда обращается к нему формально. Он называет его кавалером, что по-румынски означает «господин».

Сейчас день, но в кабинете Урлета, за внушительным письменным столом из черного дерева, за креслом, похожим на трон, под чучелами и фотографиями, горят свечи. Как будто это помещение – большой алтарь, как будто головы – священные предметы какой-то частной религии, религии Урлета, посвященной сбору людей, слов, фотографий, ароматов, душ, мяса, книг, присутствий.

Стены кабинета заставлены полками от пола до потолка, заполненными старыми книгами. Большинство названий на румынском языке, и хотя он находится на расстоянии, он может разобрать некоторые из них: Некрономикон, Книга Святого Киприана, Энхиридион Папы Льва, Большой Гримуар, Книга Мертвых.

Они слышат смех охотников, возвращающихся из заповедника.

Урлет отдает ему бумаги для следующего заказа. Он вздрагивает, когда один из ногтей мужчины касается его руки. Он быстро отдергивает руку, не в силах скрыть отвращение, не желая смотреть Урлету в глаза, потому что боится, что присутствие, сущность, живущая под кожей этого человека, перестанет царапать его и выйдет на свободу. Может быть, это душа существа, которого Урлет съел заживо, и которое застряло в нем, задается он вопросом.

Он смотрит на приказ и видит красный круг, который Урлет нарисовал вокруг «оплодотворенных самок».

«Мне больше не нужны самки, которые не были оплодотворены. Они тупы и покорны».

«Это нормально. Оплодотворенные самки стоят в три раза дороже. С четырех месяцев стоимость возрастает еще больше».

«Не проблема. Я хочу несколько с развитым зародышем, чтобы потом его можно было съесть».

«Отлично. Я вижу, вы увеличили количество самцов».

«Самцы, которых вы поставляете, - лучшие на рынке. Они становятся все более проворными и умными, как будто это возможно».

Помощник тихонько стучит в дверь. Урлет говорит ему войти. Помощник подходит к Урлету и что-то шепчет ему на ухо. Урлет жестом указывает человеку, и тот молча уходит, закрыв за собой дверь.

Все еще сидящий, неловкий, не знающий, что делать, видит, как уходит помощник и как на лице Урлета появляется улыбка. Урлет медленно постукивает ногтями по столу. Он не перестает ухмыляться.

«Мой дорогой кавалер, судьба улыбнулась мне. Некоторое время назад я ввел программу, позволяющую знаменитостям, которые сошли с дистанции, накопив большие долги, свести свои счеты здесь.»

«Что вы имеете в виду? Я не понимаю».

Урлет делает еще один глоток вина. Он выжидает несколько секунд, прежде чем ответить.

«Они должны оставаться в заповеднике в течение недели, трех дней или нескольких часов, в зависимости от суммы долга, и если охотники не смогут их достать, и они переживут это приключение, я гарантирую списание всех их долгов».

«Значит, они готовы умереть, потому что должны денег?»

«Есть люди, готовые делать зверские вещи за гораздо меньшие деньги, кавалер. Например, выследить кого-нибудь знаменитого и съесть его».

Ответ Урлета озадачил его. Он никогда бы не подумал, что этот человек способен осуждать кого-то за то, что он съел человека. «Ставит ли это перед тобой моральную дилемму? Считаете ли вы это зверством?» - спрашивает он.

«Вовсе нет. Человек – сложное существо, и я нахожу удивительными мерзкие поступки, противоречия и возвышенности, свойственные нашему состоянию. Если бы все мы были безупречны, наше существование было бы удручающим оттенком серого».

«Но тогда почему вы считаете это зверством?»

«Потому что это так. Но в том-то и невероятность, что мы принимаем наши излишества, что мы их натурализуем, что мы принимаем нашу примитивную сущность.»

Урлет делает паузу, чтобы налить еще вина, и предлагает ему немного. Он не принимает, говорит, что ему нужно ехать. Урлет продолжает, говоря медленно. Он трогает кольцо на безымянном пальце, двигает его. «В конце концов, с самого начала мира мы едим друг друга. Если не символически, то буквально – пожираем друг друга. Переход позволил нам быть менее лицемерными».

Урлет медленно встает и говорит: «Следуй за мной, кавалер. Давай насладимся злодеянием».

Он думает, что единственное, чего он хочет, это вернуться домой, быть с Жасмин и положить руку ей на живот. Но в Урлете есть что-то магнетическое и отталкивающее. Он встает и идет за ним.

Они подходят к большому окну, выходящему на заповедник. В каменном дворе полдюжины охотников фотографируются со своими трофеями. Некоторые из них стоят на коленях на земле над телами своих жертв. Двое из охотников схватились за волосы своих жертв и демонстрируют поднятые головы. Один застрелил оплодотворенную самку. По его мнению, ей около шести месяцев.

В центре группы один охотник держит свою добычу вертикально. Самец прижат к телу охотника, а помощник поддерживает его сзади. Это лучшая добыча, та, что стоит больше всего. Одежда самца грязная, но явно дорогая, хорошего качества. Он узнает мужчину как музыканта, как рок-звезду, влезшую в долги. Но он не может вспомнить его имя, знает только, что он был очень знаменит.

Помощники подходят к охотникам и просят у них ружья. Охотники накидывают добычу на плечи и идут в сарай, где каждого взвешивают, маркируют и отдают поварам, которые разделывают их и отделяют куски, которые будут готовить, от тех, которые будут запечатаны в вакуум, чтобы охотники могли взять их с собой.

Заповедник предлагает охотникам услуги по упаковке их голов.

5

Урлет провожает его, но у входа в салон они сталкиваются с охотником, который прибыл позже остальных. Это Герреро Ираола, человек, которого он хорошо знает. Герреро Ираола раньше снабжал завод головами. Его завод – один из крупнейших центров разведения, но со временем он начал присылать Кригу больные и агрессивные головы, опаздывал с заказами, вводил в продукцию экспериментальные препараты, чтобы смягчить мясо. С тех пор он не заказывал головы из этого центра, потому что в конечном итоге мясо было низкосортным, и он устал от пренебрежительного отношения, от того, что никогда не мог поговорить с Герреро Ираолой напрямую, от того, что нужно было пройти через трех секретарей, чтобы поговорить с ним меньше пяти минут.

«Маркос Техо! Как дела, приятель? Прошла целая вечность».

«У меня все хорошо, очень хорошо».

«Урлет, этот господин садится с нами обедать. Никаких дискуссий», - говорит Герреро Ираола на смеси испанского и английского.

«Как пожелаете», - говорит Урлет и слегка кивает. Затем он жестом подзывает одного из помощников и что-то говорит ему на ухо.

«Присоединяйтесь к нам на обед, охота была довольно впечатляющей», - говорит Герреро Ираола, снова переходя на английский. «Мы все хотим попробовать Улисеса Вокса».

Точно, это имя рок-звезды, который влез в долги, думает он. Возможность съесть этого человека кажется ему ненормальной, и он говорит: «Мне предстоит долгий путь домой».

«Никаких обсуждений», - повторяет Герреро Ираола по-английски. «Ради старых времен, поскольку я надеюсь, что они вернутся».

Он знает, что исключение из списка провайдеров мало что изменило для этого человека, по крайней мере, в экономическом плане. В конце концов, селекционный центр Герреро Ираола обеспечивает полстраны головами и экспортирует огромный объем продукции. Но он также знает, что центр пострадал с точки зрения престижа, потому что перерабатывающий завод Крига – самый авторитетный в этом бизнесе. Но есть правило, которое никогда не нарушается: оставаться в хороших отношениях с поставщиками, даже с этим, который раздражает его смесью испанского и английского, которую он использует, чтобы показать свои корни, так что все знают, что он ходил в частные двуязычные школы, и что он происходит из длинного рода селекционеров, сначала животных, а теперь и людей. Никогда не знаешь, придется ли снова иметь дело с таким человеком, как он.

Урлет не дает ему шанса ответить и говорит: «Конечно, кавалер будет рад присоединиться к нам. Мои помощники добавят на стол тарелку».

«Отлично», - говорит Герреро Ираола по-английски, а затем продолжает по-испански. «И я полагаю, что вы, сеньор, тоже присоединитесь к нам?»

«Для меня это будет честью», - говорит Урлет.

Они проходят в гостиную, где охотники сидят в кожаных креслах с высокими спинками и курят сигары. Они уже сняли сапоги и жилеты, а помощники выдали им пиджаки и галстуки к обеду.

Ассистент звонит в колокольчик, все встают и переходят в столовую, где накрыт стол с посудой из Англии, серебряными ножами, хрустальными бокалами. На салфетках вышиты инициалы заповедника. Стулья с высокими спинками и сиденьями из красного бархата, зажжены канделябры.

Прежде чем войти в столовую, его просят проследовать за помощником. Тот подает ему пиджак для примерки и подходящий галстук. Ему кажется, что все эти приготовления смешны, но он должен соблюдать правила Урлета.

Когда он входит в столовую, другие охотники смотрят на него с удивлением, как на незваного гостя. Но Герреро Ираола представляет его. «Это Маркос Техо, правая рука на перерабатывающем заводе Крига. Этот парень – один из самых знающих в этом бизнесе», - говорит Герреро Ираола, снова переходя на английский. «Он самый уважаемый и самый требовательный».

Он никогда бы никому не представился таким образом. Если бы ему пришлось честно сказать другим, кто он такой, он бы сказал: «Это Маркос Техо, человек, у которого умер сын и который идет по жизни с дырой в груди. Человек, который женат на неполноценной женщине. Этот человек убивает людей, потому что ему нужно содержать своего отца, который сошел с ума, заперт в доме престарелых и не узнает его. Он собирается завести ребенка от самки, что является одним из самых тяжких преступлений, которые может совершить человек, но его это нисколько не волнует, и ребенок будет его».

Охотники приветствуют его, и Герреро Ираола велит ему занять место рядом с собой.

Он должен отправиться домой. Поездка займет несколько часов. Но он смотрит на свой телефон и видит, что Жасмин спит, и расслабляется.

Ассистенты подают суп из фенхеля и аниса, а на закуску – пальчики в хересном соусе с засахаренными овощами. Но они не используют испанское слово «пальцы». Они говорят «свежие пальцы» по-английски, как будто это может смирить тот факт, что то, что подается, - это пальцы нескольких человек, которые дышали несколько часов назад.

Герреро Ираола говорит о кабаре «Лулу». Он использует кодовые слова, потому что известно, что это заведение – грязный клуб, занимающийся торговлей людьми, с одной небольшой разницей: заплатив за секс, клиент может также заплатить за то, чтобы съесть женщину, с которой он переспал. Это очень дорого, но такая возможность существует, даже если она незаконна. В этом деле замешаны все: политики, полиция, судьи. Каждый получает свою долю, потому что торговля людьми превратилась из третьей по величине отрасли в первую. Лишь немногих женщин съедают, но время от времени это происходит, так говорит им Герреро Ираола, подчеркивая по-английски, что он заплатил «миллиарды, миллиарды» за сногсшибательную блондинку, которая свела его с ума, после чего ему, конечно, «пришлось пойти дальше». Охотники смеются и звенят бокалами, празднуя его решение.

«Ну и как она была?» - спрашивает его один из самых молодых охотников.

Герреро Ираола может только поднести пальцы ко рту в знак того, что она была вкусной. Никто не может публично признаться, что съел человека с именем и фамилией, за исключением случая, когда музыкант дал свое согласие. Но Герреро Ираола намекает на это, чтобы показать правой руке Крига, что у него есть деньги, чтобы заплатить за это. Именно поэтому Герреро Ираола пригласил его на обед, чтобы погладить по лицу. Он слышит, как один из охотников, сидящий рядом, шепчет другому, что сногсшибательная блондинка на самом деле была юной девственницей четырнадцати лет, которую нужно было ублажить, и что Герреро Ираола уничтожил ее в постели, насилуя часами. Мужчина говорит, что он был там и что ребенок был полумертв, когда ее забрали, чтобы зарезать.

Ему приходит в голову, что в данном случае торговля плотью происходит в буквальном смысле, и он испытывает отвращение. Пока он думает об этом, он пытается есть засахаренные овощи, избегая пальцев, которые были разрезаны на мелкие кусочки.

Он сидит рядом с Урлетом, а тот смотрит на него и говорит ему на ухо: «Ты должен уважать то, что тебе подают, кавалер. Каждое блюдо содержит смерть. Думай об этом как о жертве, которую одни принесли за других».

Ногти Урлета снова царапают его руку, и он вздрагивает. Ему кажется, что он слышит царапанье под кожей человека, сдерживаемый вой, присутствие, которое хочет вырваться наружу. Он проглатывает «свежие пальцы», потому что хочет, чтобы все это закончилось, чтобы уйти как можно скорее. Ложные теории Урлета – это не то, о чем он хочет спорить. Он не собирается говорить мужчине, что для жертвоприношения обычно требуется согласие жертвуемого, не собирается комментировать, что все содержит смерть, не только это блюдо, и что он, Урлет, тоже умирает с каждой секундой, как и все они.

К его удивлению, пальцы оказываются изысканными. Он понимает, как сильно скучает по мясу.

Помощник выносит одну тарелку и подает ее охотнику, убившему музыканта. Ассистент торжественно произносит: «Язык Улисеса Вокса, маринованный в изысканных травах, подается с кимчи и картофелем, заправленным лимоном».

Все аплодируют и смеются. Кто-то говорит: «Это большая честь – есть язык Улисеса. После этого вы должны спеть одну из его песен, чтобы мы могли увидеть, похожи ли вы на него».

Они все разражаются смехом. Кроме него. Он не смеется.

Остальным обедающим подают сердце, глаза, почки и ягодицы. Пенис Улисеса Вокса кладут перед Герреро Ираолой, который попросил его.

«Похоже, у него был большой», - говорит Герреро Ираола.

«Что, ты теперь педик, ешь член», - говорит ему один из них.

Они все смеются.

«Нет, это делает меня более сильным в сексуальном плане. Это афродизиак», - серьезно отвечает Герреро Ираола и с презрением смотрит на того, кто назвал его педиком.

Все замолкают. Никто не хочет ему противоречить, потому что он человек с большой властью. Чтобы сменить тему и снять напряжение, кто-то спрашивает: «А что это мы едим, это кимчи?».

Наступает тишина. Никто не знает, что такое кимчи, даже Герреро Ираола, человек, получивший образование, объездивший весь мир, говорящий на разных языках. Урлет очень хорошо старается скрыть свое недовольство тем, что он обедает с некультурными, нерафинированными людьми, которые его окружают. Но он не скрывает его полностью. В его голосе звучит нотка презрения, когда он отвечает. «Кимчи – это еда, приготовленная из овощей, которые ферментировались в течение месяца. Это корейское блюдо. Пользы от него много, в том числе и то, что это пробиотик. Для моих гостей только самое лучшее».

«Мы получаем пробиотики из всех тяжелых наркотиков, которые употреблял Улисес», - говорит один из них, и все они громко смеются.

Урлет не отвечает, просто смотрит на них с полуулыбкой, застывшей на его лице. Он смотрит на Урлета и знает, что сущность, что бы там ни было, царапает кожу мужчины изнутри, хочет завыть и прорезать воздух резким, режущим воплем.

Герреро Ираола бросает на них взгляд, восстанавливающий порядок, и задает вопрос: «Как охотились на Улисеса Вокса?».

«Я застал его врасплох в месте, которое казалось укрытием. Ему не повезло, что он переместился как раз в тот момент, когда я проходил мимо», - говорит охотник.

«Точно, с твоим бионическим ухом никто не уйдет», - говорит человек, застреливший беременную женщину.

«Лисандрито – мастер, - говорит Герреро Ираола, последнее слово на английском, - как и все Нуньесы Гевары. У этой семьи лучшие охотники в стране». Он указывает вилкой, полной плоти, на охотника и говорит: «В следующий раз, когда у Урлета будет знаменитость для нас, оставь его для меня, парень». Это явная угроза, и Лисандрито опускает глаза.

Герреро Ираола поднимает бокал, и они все поднимают тост за Лисандрито и его род первоклассных охотников.

«Сколько дней ему оставалось?» - спросил кто-то у Урлета.

«Сегодня был его последний день. Ему оставалось пять часов».

Все аплодируют и звенят бокалами.

Кроме него. Он думает о Жасмин.

6

Он знает, что вернется домой поздно. Ехать долго, но он не хочет останавливаться в гостинице, как раньше, до Жасмин. Он в дороге уже несколько часов и знает, что когда он приедет, будет уже ночь.

Он проезжает мимо заброшенного зоопарка, но не останавливается, потому что уже темно и потому что он никогда не хочет туда возвращаться. Когда он был там в последний раз, он еще не знал, что Жасмин беременна. Ему нужно было очистить мысли, и он хотел пойти в вольер.

Подойдя к зданию, он услышал крики и смех. Звуки доносились из серпентария. Он медленно приближался, огибая вольер, чтобы найти окно и не заходить внутрь.

Одна из стен была сломана. Он осторожно подошел к ней и увидел группу подростков. Их было шесть или семь. В руках у них были палки.

Подростки были в серпентарии для щенков. Они разбили стекло. Он видел, что щенки были там, свернувшись калачиком, дрожали и скулили от страха.

За несколько недель до этого он гладил этих щенков. Теперь он увидел, как подросток схватил одного из четырех братьев и подбросил его в воздух. Другой подросток, самый высокий из всех, ударил щенка палкой, как будто тот был мячом. Существо ударилось о стену и упало на пол, мертвое, очень близко к одному из своих братьев, который уже был убит.

Они все зааплодировали, и один из них сказал: «Давайте разобьем их мозги о стену. Я хочу посмотреть, каково это».

Он схватил третьего щенка и несколько раз ударил животное головой о стену. «Это как разбить дыню или кусок дерьма. Посмотрим, что будет с последним».

Последний щенок пытался защищаться, лаял. Это Джаггер, подумал он, в то время как ярость разъедала его, потому что он знал, что не сможет спасти щенка, потому что не сможет остановить их в одиночку. Джаггер укусил за руку подростка, который собирался подбросить его в воздух. Наблюдая за этой сценой, он почувствовал удовольствие от маленькой мести Джаггера.

Подростки сначала смеялись, но потом затихли и замолчали.

«Ты умрешь, идиот. Я же сказал тебе схватить его за шею».

Подросток молчал, он не знал, как реагировать.

«Теперь у тебя есть вирус».

«Ты заражен».

«Ты умрешь».

Все остальные в страхе сделали несколько шагов назад.

«Вирус – это ложь, придурки».

«Но правительство…»

«Что насчет правительства? Вы же не верите этой кучке коррумпированных пиявок, долбаных ублюдков, которые у нас в правительстве».

Пока подросток говорил это, он потряс Джаггером в воздухе.

«Нет, но там были люди, которые погибли».

«Не будь идиотом. Разве ты не видишь, что они контролируют нас? Если мы едим друг друга, они контролируют перенаселение, бедность, преступность. Ты хочешь, чтобы я продолжал? Это же очевидно».

«Да, как в том запрещенном фильме, где в конце все едят друг друга и не знают об этом», - сказал самый высокий.

«В каком фильме?»

«Фильм был… он назывался «Судьба нас догоняет» или что-то в этом роде. Мы видели его в темной паутине, его трудно найти, потому что он запрещен».

«О да, приятель, я помню его. Это тот, где они едят эти зеленые крекеры, которые на самом деле сделаны из людей».

Подросток, державший Джаггера, продолжал трясти щенка в воздухе, с большей силой, и кричал: «Я не собираюсь умирать из-за этого куска дерьма животного».

Он сказал это с негодованием и страхом и сильно швырнул Джаггера в стену. Джаггер упал на пол, но был еще жив, плакал, скулил.

«А что если мы подожжем его?» - спросил другой.

И он больше не мог терпеть.

7

Время от времени в его доме появляется инспектор из Управления заместителя секретаря по контролю за домашними животными. Он знает всех инспекторов, всех, кто имеет значение, потому что, когда закрыли ветеринарный факультет, когда в мире царил хаос, когда его отец начал хотеть жить в книгах и звонил в три часа ночи, прося поговорить с бароном в Деревьях, чтобы тот помог ему попасть на страницы, когда отец позже сказал ему, что книги – это шпионы из параллельного измерения, когда животные стали угрозой, когда с леденящей душу скоростью мир собирался заново и каннибализм был узаконен, он работал там, в офисе заместителя секретаря. Его взяли на работу по рекомендации сотрудников с перерабатывающего завода его отца. Он был одним из тех, кто разрабатывал положения и правила, но продержался меньше года, потому что зарплата была низкой, и ему пришлось отдать отца в дом престарелых.

Управление впервые начало присылать инспекторов через несколько дней после того, как к нему домой привезли женщину. Женщина, у которой в то время не было имени, была номером в реестре, проблемой, одной домашней головой, как и многие другие.

Инспектор был молод и не знал, что работал на заместителя секретаря. Он отвел мужчину в сарай, где женщина лежала на одеяле, связанная, голая. Инспектор не выглядел удивленным и только спросил, сделали ли ей необходимые прививки.

«Она была подарком, и я все еще привыкаю к тому, что она здесь. Но она привита, я принесу документы».

«Вы всегда можете продать ее. Она FGP, она стоит целое состояние. У меня есть список заинтересованных покупателей».

«Я пока не уверен, что буду делать».

«Я не вижу ничего необычного. Единственное, что я могу посоветовать, это немного почистить ее, чтобы предотвратить болезни. Помните, что если вы решите забить ее, вам нужно будет обратиться к специалисту, который подтвердит, что вы это сделали, и сообщит нам для отчетности. То же самое касается продажи, или если она сбежит, или если произойдет что-то еще, что должно быть зарегистрировано, чтобы у нас не было никаких проблем в будущем».

«Хорошо, все ясно. Если я хочу зарезать ее, у меня есть на это сертификат. Я работаю на перерабатывающем заводе. Как поживает Эль Гордо Пинеда?».

«Вы имеете в виду сеньора Альфонсо Пинеду?»

«Да, Эль Гордо».

«Никто его так не называет, он не толстый, и он наш босс».

«Значит, Эль Гордо – босс. Не могу поверить. Я работал с ним, когда мы были детьми. Передайте ему привет».

После этого первого визита Эль Гордо Пинеда сам позвонил и сказал, что в следующий раз, когда к нему заедет инспектор, они попросят только его подпись, чтобы не беспокоить его.

«Привет, Техито. Представь себе, ты из всех людей с женщиной».

«Гордо, сколько лет, приятель».

«Эй, я больше не толстый! Жена заставила меня пить сок и прочую дрянь, которую едят здоровые люди. Теперь я худой и несчастный. Когда мы устроим себе барбекю, Техито?»

Эль Гордо Пинеда был его напарником еще тогда, когда они начали проводить инспекции первых домашних голов. Владельцы знали, что запрещено, а что нет, но они не ожидали визитов инспекторов, и вдвоем они стали свидетелями самых разных вещей.

Правила адаптировались на рабочем месте. Он помнит один случай, когда дверь открыла женщина. Они спросили женщину о самке в доме, им нужно было посмотреть ее документы, убедиться, что она привита, и посмотреть на условия ее жизни. Женщина занервничала и сказала, что ее мужа, владельца самки, нет дома, и что им придется прийти позже. Он посмотрел на Эль Гордо, и у них обоих возникла одна и та же мысль. Они отодвинули женщину в сторону, когда она пыталась закрыть дверь, и вошли в дом. Она кричала, что им нельзя входить, что это незаконно и она собирается вызвать полицию. Эль Гордо сказал ей, что они имеют на это право, и сказал, что она может вызвать полицию, если хочет. Они переходили из комнаты в комнату, но женщины там не было. Тогда ему пришло в голову открыть шкафы, заглянуть под кровати. В конце концов они заглянули в комнату супругов. Под кроватью стоял деревянный ящик с маленькими колесиками, достаточно большой, чтобы в нем мог поместиться лежащий человек. Когда они открыли его, то увидели женщину, лежащую в гробу и неспособную пошевелиться. Они не знали, что делать, потому что не были разработаны правила для подобных случаев. Самка была здорова, и хотя деревянный гроб не был обычным местом для ее содержания, это не было достаточной причиной, чтобы оштрафовать владельца. Когда женщина вошла в комнату и увидела, что они обнаружили самку, она сломалась. Она начала плакать и рассказала, что ее муж занимался сексом с головой, а не с ней, что она больше не может этого выносить, что ее заменили животным, и ей невыносимо спать с этим отвратительным существом под кроватью. Она была унижена, и если они отправят ее на муниципальную бойню за соучастие, ей было все равно, все, чего она хотела, это вернуться к нормальной жизни, к жизни до Перехода. С этим заявлением они смогли вызвать команду, ответственную за осмотр голов на предмет доказательств того, что они были «наслаждены», что было официальным словом, используемым в таких случаях. В правилах указано, что размножение разрешено только искусственным путем. Сперма должна приобретаться в специальных банках, а имплантация образцов должна проводиться квалифицированными специалистами. Весь процесс должен быть задокументирован и сертифицирован, чтобы в случае оплодотворения самки зародыш уже имел идентификационный номер. Таким образом, домашние самки должны быть девственницами. Заниматься сексом с головой, получая от этого удовольствие, незаконно, и приговор – смерть на муниципальной скотобойне. Специальная группа отправилась в дом и подтвердила, что самка была наслаждена «всеми возможными способами». Хозяин дома, мужчина примерно шестидесяти лет, был осужден и отправлен прямо на муниципальную скотобойню. Женщина была оштрафована, а самка конфискована и продана за низкую цену на аукционе из-за того, что официально называется «запрещенным наслаждением».

Он проспал всего несколько часов после долгой дороги из заповедника, когда проснулся от толчка. Гудит автомобильный клаксон. Жасмин, сидящая рядом с ним, смотрит на него, широко раскрыв глаза. Она привыкла не шевелиться, наблюдать за ним, потому что весь день спит, а ночью ему нужно, чтобы она не двигалась. Поэтому он стал привязывать ее к кровати, и она привыкла к этому. Он не хочет, чтобы Жасмин бродила по дому, когда он не может за ней уследить. Он не хочет, чтобы она пострадала или чтобы что-то случилось с его ребенком.

Он вскакивает с кровати и отодвигает занавеску. Мужчина в костюме стоит возле машины с открытой дверью и периодически наклоняется, чтобы посигналить.

«Это инспектор», - думает он.

Он открывает входную дверь, в пижаме, его лицо искажено сном.

«Сеньор Маркос Техо?»

«Это я».

«Я из Управления заместителя министра по контролю за бытовыми головами. Последняя проверка была почти пять месяцев назад, это так?»

«Верно. Покажите мне, где подписать, чтобы я мог снова лечь спать».

Инспектор смотрит на него сначала с удивлением, а потом властно и, повысив голос, говорит: «Простите? Где женщина, сеньор Техо?».

«Послушайте, Эль Гордо Пинеда позвонил и сказал, что вам нужна только подпись. У предыдущего инспектора не было проблем».

«Вы имеете в виду сеньора Пинеду? Он больше не работает в отделе».

Дрожь пробегает по его позвоночнику. Он пытается думать. Если инспектор узнает, что Жасмин беременна, его отправят на муниципальную скотобойню. Но еще хуже то, что они отнимут у него ребенка.

Он пытается выиграть время, чтобы понять, что делать. «Почему бы тебе не зайти ко мне на пару, я полусонный», - говорит он. «Дай мне несколько минут, чтобы проснуться».

«Я благодарен за предложение, но мне пора идти. Где самка?»

«Пойдем, только ненадолго. Вы можете рассказать мне, что случилось с Пинедой», - говорит он, потея, стараясь не показать, что нервничает.

Инспектор колеблется, а затем говорит: «Хорошо, но я не могу остаться надолго».

Они садятся на кухне. Он зажигает плиту и ставит чайник на конфорку. Пока он готовит мате, он рассказывает о погоде, о том, какие плохие дороги в этом районе, и спрашивает инспектора, нравится ли ему эта работа. Когда он передает ему мат, тот говорит: «Не дадите ли вы мне несколько минут, чтобы помыть лицо? Я вчера вернулся из долгой поездки и почти не спал. Вы разбудили меня своим гудком».

«Но прежде чем сигналить, я некоторое время хлопал в ладоши».

«Правда? Я прошу прощения. Я глубоко сплю, я ничего не слышал».

Инспектору не по себе. Понятно, что он хочет уйти, но имя Пинеды привлекло его в дом, и именно это удерживает его там.

Оставив инспектора на кухне, он идет в свою комнату и видит, что Жасмин все еще в постели. Он закрывает дверь и, идя в ванную, чтобы умыться, думает: Что мне делать? Что я должен сказать?

Он возвращается на кухню и предлагает инспектору печенье. Тот принимает их с недоверием.

«Они избавились от Эль Гордо Пинеды?».

Инспектор отвечает не сразу. Он напрягается. «Откуда вы его знаете?» - спрашивает он.

«Я работал с ним еще в детстве. Мы друзья, мы были инспекторами в одно и то же время. Мы делали вашу работу, когда почти ни один из регламентов не был окончательно разработан, мы были теми, кто их адаптировал».

Инспектор, кажется, немного расслабляется и смотрит на него другими глазами. С некоторым восхищением. Он угощается еще одним печеньем, и на его лице появляется намек на то, что могло бы быть улыбкой.

«Я только начал, я занимаюсь этим меньше двух месяцев. Они повысили сеньора Пинеду. Я никогда не работал на него, но мне говорили, что он был отличным боссом».

Он испытывает облегчение, но скрывает это. «Да, Эль Гордо – это что-то другое. Дайте мне секунду», - говорит он и идет в свою комнату за телефоном. Он набирает номер Эль Гордо и возвращается на кухню.

«Гордо, как ты поживаешь? Слушай, я здесь с одним из твоих инспекторов. Он хочет, чтобы я показал ему самку, но дело в том, что я не спал, а она в сарае, и мне придется ее открывать – это будет целое испытание. Разве я не должен был просто расписаться и все?»

Он передает трубку инспектору.

«Да, сэр. Конечно. Мы не были проинформированы. Так, с этого момента. Считайте, что об этом позаботились».

Инспектор откладывает приятеля в сторону, роется в своем портфеле и достает бланк и ручку. Он улыбается как-то искусственно, натянуто. За этой улыбкой скрывается несколько вопросов и одна угроза: Что вы делаете с женщиной? Получаете ли вы от нее удовольствие? Мы говорим о незаконном использовании чужой собственности? Просто подожди, пока Эль Гордо Пинеда перестанет быть рядом. Подожди, ты со своими особыми привилегиями, ты заплатишь.

Он это ясно видит. Вопросы и завуалированную угрозу. Но ему все равно. Он знает, что может подделать сертификат на домашний убой, на заводе есть все необходимое. Кроме того, он больше не может полагаться на Эль Гордо Пинеду, не после этого визита. Он хочет, чтобы инспектор ушел, он хочет снова заснуть, хотя знает, что это невозможно. Он возвращает бланк и спрашивает: «Вы хотели еще мате?».

Инспектор медленно встает. Он кладет бланк в портфель и говорит: «Нет, спасибо. Я пойду.»

Он провожает инспектора до двери и протягивает ему руку. Рука мужчины не принимает его руку; она хромая, безжизненная, так что ему приходится приложить усилие, чтобы пожать ее, чтобы поддержать руку, которая похожа на аморфную массу, на мертвую рыбу. Прежде чем отвернуться, инспектор смотрит ему в глаза и говорит: «Эта работа была бы довольно легкой, если бы каждый мог просто расписаться и больше ничего не делать, как вы думаете?».

Он ничего не говорит. Он думает, что это наглость, хотя и понимает. Он понимает бессилие, которое испытывает этот молодой инспектор, которому нужно, чтобы произошло что-то необычное, чтобы его день прошел с пользой, этот инспектор, который с подозрением относится ко всей этой сцене и вынужден смириться с тем, что не выполняет свою работу, этот инспектор, который явно не коррумпирован, который никогда бы не взял взятку, который честный человек, потому что есть несколько вещей, которые он еще не понимает, этот инспектор, который так напоминает ему себя в молодости (до перерабатывающего завода, сомнения, его ребенок, череда ежедневных смертей), и думал, что соблюдение правил – это самое главное, когда в каком-то недоступном уголке своего сознания он был рад Переходу, рад, что у него есть эта новая работа, что он является частью этих исторических перемен, что он думает о правилах, которые люди должны будут соблюдать еще долго после того, как он исчезнет из этого мира, потому что правила, думал он, «это мое наследие, след, который я оставлю после себя».

Он никогда бы не подумал, что нарушит тот самый закон, который он установил.

8

Когда он убеждается, что инспектор уехал, а машина мужчины находится за воротами, он возвращается в свою комнату, развязывает Жасмин и обнимает ее. Он обнимает ее крепко и кладет руку ей на живот.

Он немного плачет, а Жасмин смотрит на него. Хотя она ничего не понимает, она нежно прикасается к его лицу, и это почти как ласка.

9

У него выходной.

Он делает несколько бутербродов, берет пиво и немного воды для Жасмин. Затем он берет старое радио, то самое, которое слушал, когда Коко и Паглизе были еще живы, и ведет Жасмин к дереву, где похоронены собаки. Они сидят в тени и слушают инструментальный джаз.

По радиостанции играют Майлз Дэвис, Колтрейн, Чарли Паркер, Диззи Гиллеспи. Нет слов, только музыка и небо, синее, такое огромное, что оно мерцает, и листья дерева, едва шевелящиеся, и Жасмин, молча прислонившаяся к его груди.

Когда звучит Телониус Монк, он встает и медленно поднимает Жасмин на ноги. Он бережно обнимает ее и начинает двигаться, раскачиваться. Сначала Жасмин не понимает и чувствует себя неловко, но потом отпускает его и улыбается. Он целует ее в лоб, в то место, где она была заклеймена. Они танцуют медленно, хотя это быстрая песня.

Они проводят остаток дня под деревом, и ему кажется, что он чувствует, как Коко и Паглизе танцуют вместе с ними.

10

Он просыпается от звонка Нелиды.

«Привет, Маркос, как дела, дорогой? Твой отец немного не в духе, ничего серьезного, но нам нужно, чтобы ты заехал к нему, сегодня, если возможно».

«Не думаю, что смогу приехать сегодня, лучше завтра».

«Ты меня не понял. Нам нужно, чтобы ты зашел сегодня».

Он не отвечает. Он знает, что означает призыв Нелиды, но не хочет говорить, не может выразить это словами.

«Я приеду, Нелида».

Сначала он отводит Жасмин в ее комнату. Он знает, что вернется нескоро, поэтому оставляет достаточно еды и воды на весь день. Затем он звонит Мари и говорит ей, что не придет на завод.

Он едет в дом престарелых. Не потому, что думает, что это что-то изменит, и не потому, что верит, что увидит отца живым, а потому, что скорость помогает ему не думать. Он прикуривает сигарету и садится за руль. Но он начинает сильно кашлять и выбрасывает сигарету в окно. Кашель не проходит. Он чувствует что-то в груди, как будто там камень. Он стучит по нему и кашляет.

Затем он съезжает на обочину шоссе и кладет голову на руль. Он сидит там в тишине, пытаясь отдышаться. Вход в зоопарк находится прямо рядом с ним. Он смотрит на вывеску. Она разбита и очищена от краски, а животных, нарисованных вокруг слова «зоопарк», почти невозможно разобрать. Он выходит из машины и идет к входу. Вывеска стоит на арке с перемычкой, сложенной из неровных камней. Арка не очень высокая, он забирается на камни и встает за вывеской. Он начинает пинать знак, бить по нему, двигать его, пока ему не удается столкнуть его на землю. Знак ударяется о траву с глухим звуком – стуком.

Теперь у этого места нет названия.

Когда он приезжает в дом престарелых, Нелида ждет его у двери. Она обнимает его. «Привет, дорогой, мне не нужно говорить, правда? Я не хотела говорить тебе по телефону, но нам нужно было, чтобы ты пришел сегодня, чтобы заняться бумажной работой. Мне очень жаль, Маркос, мне очень жаль».

Все, что он сказал, это: «Я хочу увидеть его сейчас».

«Конечно, дорогой, я провожу тебя в его комнату».

Нелида ведет его в комнату отца. В комнате много естественного света, и все лежит на своих местах. На ночном столике стоит фотография матери, держащей его на руках, когда он был совсем маленьким. Там же стоят бутылочки с таблетками и лампа.

Он садится на стул рядом с кроватью, на которой лежит его отец. Руки мужчины скрещены на груди. Его волосы расчесаны, а тело надушено. Он мертв.

«Когда это случилось?»

«Сегодня, рано утром. Он умер во сне».

Нелида закрывает дверь и оставляет его одного.

Когда он прикасается к рукам отца, то обнаруживает, что они ледяные, и не может отвести свои. Он ничего не чувствует. Ему хочется заплакать и обнять отца, но он смотрит на тело, как на чужое. Теперь его отец свободен от безумия, думает он, от этого ужасного мира, и чувствует что-то похожее на облегчение, но на самом деле камень в его груди становится все больше.

Он подходит к окну, выходящему в сад. Прямо на уровне его глаз парит колибри. В течение нескольких секунд птица, кажется, наблюдает за ним. Ему хочется дотронуться до нее, но она быстро перемещается и исчезает. Он думает, что не может быть, чтобы что-то такое красивое и маленькое могло причинить вред. Он думает, что, возможно, колибри – это дух его отца, который прощается с ним.

В этот момент он чувствует, как камень сдвигается в его груди и начинают литься слезы.

2-11

Он выходит из комнаты. Нелида просит его следовать за ней, чтобы он мог подписать бумаги. Они заходят в ее кабинет, она предлагает ему чашку кофе, от которой он отказывается. Нелида нервничает; она тасует бумаги, делает глоток воды. Он думает, что для нее это должно быть обычным делом, что нет причин задерживать бумаги, как она это делает.

«Что происходит, Нелида?».

Нелида смотрит на него в замешательстве. Она никогда не была такой прямой и агрессивной.

«Ничего, дорогой, просто мне пришлось позвонить твоей сестре».

Она смотрит на него с чувством вины, но в то же время решительно.

«Таковы правила дома престарелых, и здесь нет исключений. Ты знаешь, что я обожаю тебя, дорогой, но я бы поставила под угрозу свою работу. Кто знает, с чем бы мы столкнулись, если бы твоя сестра пришла и устроила сцену. Такое случалось не один раз».

«Это нормально».

В других случаях он бы утешил ее и сказал что-то вроде «Не волнуйся» или «Нет проблем». Но не сегодня.

«Тебе придется подписать форму согласия на его кремацию. Твоя сестра уже отправила его обратно с виртуальной подписью, но она уточнила, что не сможет присутствовать на кремации. Если хочешь, мы можем позвонить в похоронное бюро».

«Давай».

«Конечно, тебе придется присутствовать на кремации, чтобы подтвердить, что она состоялась. Там тебе отдадут урну».

«Хорошо.»

«Ты захочешь симулякр похорон?».

«Нет».

«Конечно, сейчас их почти ни у кого нет. Но как насчет прощальной службы?»

«Нет».

Нелида смотрит на него с удивлением. Она выпивает еще немного воды и скрещивает руки. «Твоя сестра хотела бы провести службу, и по закону она имеет на это право. Я понимаю, что ты против, но она намерена попрощаться».

Он глубоко дышит, чувствуя сокрушительное изнеможение. Камень теперь размером с всю его грудь. Он не собирается ни с кем спорить. Ни с Нелидой, ни с сестрой, ни со всеми людьми, которые придут на симулякр поминок, то, что они называют «прощальной службой», только чтобы быть в хороших отношениях с сестрой, хотя эти люди никогда не знали его отца и ни разу не взяли на себя труд спросить, как он поживает. Тогда он смеется и говорит: «Ладно, пусть будет служба. Пусть она хоть раз о чем-то позаботится. Только об одном».

Нелида смотрит на него с удивлением и некоторой жалостью. «Я понимаю твой гнев, и у тебя есть причины чувствовать себя так, как ты чувствуешь, но она твоя сестра. У тебя только одна семья».

Он пытается вспомнить, когда именно Нелида превратилась из сотрудницы дома престарелых в человека, который считает, что имеет право давать советы и высказывать свое мнение, и снова и снова сбивается на банальности и раздражающие клише.

«Дайте мне бумаги, Нелида. Пожалуйста».

Нелида отшатывается. Она смотрит на него, ошеломленная. Он всегда был добр к ней, даже ласков. Она молча протягивает ему бумаги. Он подписывает их и говорит: «Я хочу, чтобы его кремировали сегодня, сейчас».

«Хорошо, дорогой. После Перехода все ускорилось. Присядь в комнате ожидания, а я присмотрю за ним. За ним приедут на обычной машине, чтобы ты знал. Катафалки больше не используются».

«Да, все это знают».

«Ну да, я просто хотела уточнить это, потому что есть много несведущих людей, которые думают, что ничего не изменилось, когда дело касается этих вопросов».

«Как все могло не измениться после терактов? Это было во всех газетах. Никто не хочет, чтобы его мертвого члена семьи съели по дороге на кладбище, Нелида».

«Прости, просто я нервничаю и плохо соображаю. Я очень заботилась о твоем отце, и все это очень тяжело для меня».

Наступает долгое молчание. Он не желает принимать ответные извинения. Вместо этого он нетерпеливо смотрит на нее, и она расстраивается.

«Я знаю, что не мне спрашивать, Маркос, но ты в порядке? Это очень печальная новость, я знаю, но уже некоторое время ты немного не в себе, у тебя мешки под глазами, ты выглядишь уставшим».

Он смотрит на нее, ничего не говоря, и она продолжает: «Ладно, хорошо, что будет дальше: ты поедешь туда на машине и будешь все время рядом с отцом, в том числе и во время кремации».

«Я знаю, Нелида. Я уже проходил через это раньше».

Она побелела. Конечно, это не приходило ей в голову, только сейчас. Нелида быстро встает и говорит: «Прости меня, я старая дура. Прости меня». Она продолжает извиняться, пока они не доходят до комнаты ожидания, где он садится, и она предлагает ему что-нибудь выпить, после чего молча уходит.

2-12

Он едет домой с прахом своего отца в машине. Он лежит на пассажирском сиденье, потому что он не знал, куда поставить урну. Кремация закончилась быстро. Он видел, как тело отца медленно вошло в печь в прозрачном гробу. Он ничего не чувствовал, или, возможно, то, что он чувствовал, было облегчением.

Его сестра звонила уже четыре раза, хотя он не отвечал. Он знает, что она способна приехать к нему домой, чтобы забрать прах, знает, что она способна на все, чтобы соблюсти общественные условности прощальной службы по их отцу. В конце концов, ему придется ответить.

Уже поздно, когда он проезжает мимо того, что когда-то было зоопарком, у которого больше нет названия. Но он останавливается. Еще есть немного света.

Он выходит из машины с урной в руках. Табличка лежит на земле, и он проходит мимо нее.

Он идет прямо к вольеру, даже не подумав о львином логове. Вдалеке он слышит крики. Наверное, это подростки, думает он, те самые, которые убили щенков.

Дойдя до вольера, он поднимается по лестнице на подвесной мостик. Он ложится и смотрит на стеклянную крышу, на оранжево-розовое небо, на приближающуюся ночь.

Он вспоминает, как отец привел его в вольер. Они сидели рядом на одной из скамеек, которые раньше стояли под мостом, и отец часами рассказывал ему о разных видах птиц, их повадках, окраске самок и самцов, о птицах, которые поют днем или ночью, о тех, которые мигрируют. Голос отца был похож на яркую сахарную пудру, мягкий, огромный, красивый. Он никогда не слышал, чтобы его отец говорил так, после смерти матери. А когда они поднялись на мост, отец указал на витражного человека с крыльями и птиц рядом с ним и улыбнулся. «Все говорят, что он упал, потому что подлетел слишком близко к солнцу, - сказал отец, - но он летал, понимаешь, о чем я, сынок? Он смог летать. Неважно, упал ли ты, если ты был птицей хотя бы несколько секунд».

Некоторое время он лежит, насвистывая песню, которую обычно пел его отец: «Summertime» Гершвина. Его отец всегда ставил версию Эллы Фицджеральд и Луи Армстронга. Он говорил: «Это лучшая запись, именно она доводит меня до слез». Однажды он увидел своих родителей, танцующих под ритм трубы Армстронга. Они двигались в полумраке, и он долго стоял и молча наблюдал за ними. Его отец погладил щеку матери, и он, будучи еще маленьким ребенком, почувствовал, что это любовь. Он не мог выразить это словами, не в то время, но он знал это телом, так, как человек чувствует, что что-то является правдой.

Именно мать пыталась научить его свистеть, хотя поначалу у него ничего не получалось. Тогда однажды отец взял его с собой на прогулку и показал, как это делается. «В следующий раз, когда твоя мама захочет научить тебя, - сказал отец, - сначала притворись, что тебе трудно». Когда он в конце концов свистнул перед ней, она запрыгала от радости и зааплодировала. Он помнит, что с того дня они стали свистеть втроем, как неряшливое трио, которое, тем не менее, получало удовольствие. Его сестра, которая была совсем маленькой, смотрела на них светлыми глазами и улыбалась.

Он встает, снимает крышку с урны и бросает пепел вниз с моста. Они медленно падают на землю, и он говорит: «Пока, папа, я буду скучать по тебе».

Затем он спускается обратно по лестнице и покидает вольер. Когда он доходит до детской площадки, он приседает, чтобы набрать немного песка, достаточно, чтобы наполнить урну. Это песок, смешанный с мусором, но он не утруждает себя его отбором.

Он садится на одну из качелей и закуривает сигарету. Когда он докуривает, он засовывает сигарету в урну и закрывает ее крышкой.

Вот что достанется его сестре: урна, полная грязного песка из заброшенного зоопарка без названия.

2-13

Он едет домой с урной в багажнике. Его сестра звонила уже много раз. Она звонит снова. Он нетерпеливо смотрит на свой телефон и включает громкую связь.

«Привет, Маркитос. Почему я тебя не вижу?»

«Я за рулем».

«А, ну да. Как у тебя дела с папой?»

«Нормально».

«Я звонила, чтобы сказать тебе, что планирую провести прощальную службу дома. Это кажется самым практичным вариантом».

Он ничего не говорит. Камень в его груди шевелится, растет.

«Я хотела попросить тебя привезти мне урну сегодня или завтра. Я также могу заехать к тебе домой, чтобы забрать ее, хотя это не идеальный вариант из-за расстояния, ну ты понимаешь, о чем я».

«Нет.»

«Что значит «нет»?

«Нет. Ни сегодня, ни завтра. Когда я скажу».

«Но, Марки».

«Нет. Я принесу тебе урну, когда захочу, а прощальную службу ты проведешь, когда мне будет удобно. Это ясно?»

«Послушай, я понимаю, что тебе сейчас тяжело, но ты мог бы поговорить со мной в другой…»

Он повесил трубку.

2-14

Когда он приходит домой, уже поздно, и он устал. Жасмин спит. Он знает это, потому что весь день следил за ней по своему телефону.

Он не открывает дверь в ее комнату.

Вместо этого он идет на кухню и берет бутылку виски. Он ложится в гамак и делает глоток. На небе нет ни одной звезды. Ночь абсолютно черная. Он не видит ни одного светлячка. Как будто весь мир выключился и затих.

Он просыпается вместе с солнцем, свет которого бьет ему в лицо. Сбоку он видит пустую бутылку, лежащую на земле. Только когда он шевелится и гамак немного раскачивается, он понимает, где находится.

Он выкарабкивается из гамака и садится в траву, утреннее солнце освещает его тело. Его голова болит и пульсирует, обхваченная ладонями. Он ложится на спину и смотрит на небо. Оно синего цвета. Облаков нет, и ему кажется, что если он протянет руки, то сможет дотронуться до синевы, она кажется такой близкой.

Его сон все еще с ним, он прекрасно его помнит, но он не хочет думать, только потерять себя в сияющей синеве.

Тогда он опускает руки, закрывает глаза и позволяет образам и чувствам сна прокрутиться в его сознании, как кино.

Он в вольере. Это еще до Перехода, он знает, потому что еще ничего не сломано. Он стоит на висячем мосту, но над ним нет стекла, чтобы защитить его. Он смотрит на крышу и видит на витраже изображение летящего человека. Человек смотрит на него, и он опускает глаза, но не потому, что удивлен, что изображение живое, а потому, что слышит оглушительный звук миллионов хлопающих крыльев. Только птиц нет. Вольер пуст. Он снова смотрит на человека, на Икара, которого больше нет на витраже. Икар упал, думает он, он рухнул вниз, но он летал. Затем он оглядывается вокруг, и в воздухе по обе стороны моста он видит колибри, ворон, малиновку, зяблика, орла, черного дрозда, соловья, летучую мышь. Есть и бабочки. Но все они статичны. Они словно застыли, как слова Урлета. Как будто они находятся внутри блока прозрачного янтаря. Он чувствует, что воздух становится легче, но птицы не двигаются. Все они наблюдают за ним, раскрыв крылья. Птицы очень близко, но он видит их вдалеке, они занимают все пространство, весь воздух, которым он дышит. Он подходит к колибри и дотрагивается до нее. Птица падает на пол и разбивается, как будто она сделана из хрусталя. Он подходит к бабочке, крылья которой светлые, почти фосфоресцирующие голубые. Крылья трепещут, вибрируют, но бабочка неподвижна. Он берет ее обеими руками, стараясь не причинить ей вреда. Бабочка превращается в пыль. Он подходит к соловью, собирается дотронуться до него, но не делает этого, его палец замирает рядом с птицей, потому что он считает ее прекрасной и не хочет ее уничтожить. Соловей шевелится, слегка хлопает крыльями и открывает клюв. Он не поет, но издает крик. Его крики становятся пронзительными и отчаянными. Они полны ненависти. Он взлетает, бежит, спасается бегством. Он покидает вольер и оказывается в темноте зоопарка. Но он может различить фигуры людей. Он понимает, что эти люди – это он сам, повторенный до бесконечности. Все они с открытыми ртами и голые. Хотя он знает, что они что-то говорят, тишина полная. Он подходит к одному из мужчин и трясет его. Ему нужно, чтобы мужчина заговорил, зашевелился. Сам человек ходит так медленно, что это раздражает. Пока он идет, он убивает остальных. Он не бьет их дубинкой, не душит, не закалывает. Единственное, что он делает, это говорит с ними, и один за другим каждый человек – он сам – падает на землю. Затем один человек подходит к нему и обнимает его. Этот человек обнимает его так крепко, что он не может дышать, и он борется, пока не вырывается. Но тот человек снова пытается и подходит к нему, чтобы что-то сказать ему на ухо. Он убегает, потому что не хочет умирать. Пока он бежит, он чувствует, как камень в его груди катится и ударяется о сердце. Зоопарк превращается в лес. С деревьев свисают глаза, руки, человеческие уши и младенцы. Он взбирается на одно из деревьев, чтобы достать ребенка, но когда он добирается до него и берет его на руки, ребенок исчезает. Он залезает на другое дерево, и ребенок превращается в черный дым. Он забирается на другое дерево, и уши прилипают к его телу. Когда он пытается оторвать их, словно пиявки, они разрывают его кожу. Когда он добирается до ребенка, он видит, что тот весь покрыт человеческими ушами и больше не дышит. Тогда он ревет, воет, каркает, ревет, лает, мяукает, каркает, воет, воет, каркает, каркает, каркает, каркает, каркает, каркает.

Когда он открывает глаза, все, что он видит, - это ослепительная синева. И тогда он действительно кричит.

2-15

Ему нужно идти. Но сначала он приносит Жасмин еду и воду. Как только он открывает дверь, она крепко обнимает его. Давно он не оставлял ее одну на столько часов. Он быстро целует ее, осторожно усаживает на матрасы и запирает дверь.

Сегодня он должен ехать в Валькину лабораторию. Но прежде чем завести машину, он набирает номер Крига.

«Привет, Маркос. Мари сказала мне. Мне очень жаль».

«Спасибо».

«Тебе не обязательно ехать в лабораторию. Я могу сказать им, что ты заглянешь позже».

«Я пойду, но это в последний раз».

На конце Крига повисло тягостное молчание. Он не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне.

«Это не вариант. Мне нужно, чтобы ты ходил туда ».

«Я пойду сегодня. Но потом я обучу этому кого-нибудь другого».

«Ты меня не понял. Лаборатория – один из наших самых высокооплачиваемых клиентов, мне нужно посылать лучших».

«Я всё прекрасно понимаю. Я больше не поеду».

Несколько секунд Криг ничего не говорит. «Хорошо, возможно, сейчас не лучшее время говорить об этом, учитывая обстоятельства».

«Сейчас самое время поговорить об этом, и я больше не поеду, или завтра я подам в отставку».

«Что ты сказал? Ни в коем случае, Маркос. Ты можешь обучить кого-то другого, когда захочешь. Считай, что вопрос закрыт. Отдыхай столько, сколько тебе нужно. Мы поговорим позже».

Он повесил трубку, не попрощавшись. Он ненавидит доктора Вальку и ее лабораторию ужасов.

Чтобы войти в лабораторию, он должен предъявить удостоверение личности, пройти сканирование сетчатки глаза, подписать несколько бланков и пройти осмотр в специальной комнате, чтобы убедиться, что при нем нет камер или чего-либо еще, что может нарушить конфиденциальность экспериментов, проводимых на территории лаборатории.

Охранник проводит его на этаж, где его ждет врач. В ее обязанности не входит разговаривать с сотрудниками перерабатывающего завода, чтобы они приносили ей лучшие образцы, но доктор Валька одержимая

Перфекционистка, и, как она всегда говорит ему: «Образцы – это все, мне нужна точность, если я хочу добиться успеха». Она требует, чтобы они были FGP, самые труднодоступные. Если они изменены, она без всяких угрызений совести выбрасывает их. Она делает нелепые заказы, требуя конечности с точными мерками – глаза близко или далеко друг от друга, покатый лоб, большой объем орбит, образцы, которые быстро или медленно заживают, имеют большие или маленькие уши – и список немыслимых запросов меняется каждый раз, когда он приходит в лабораторию. Если образец не соответствует требованиям доктора Вальки, она возвращает его и просит общую скидку за то, что зря потратила время и деньги. Разумеется, он больше не совершает ошибок.

Они неизбежно прохладно приветствуют друг друга. Он протягивает руку, но она безошибочно смотрит на него, как будто не понимает, и двигает головой так, что это может быть приветствием.

«Как поживаете, доктор Валька?».

«Я только что получила одну из самых престижных премий за исследования и инновации. Так что, я очень хорошо себя чувствую».

Он смотрит на нее, не отвечая. Единственная его мысль – это то, что он видит ее в последний раз, в последний раз слышит ее голос, в последний раз ступает на это место.

Поскольку он не поздравляет ее, а она ждет его поздравлений, она спрашивает: «Что это было?».

«Я ничего не сказал».

Она смотрит на него в замешательстве. Было время, когда он поздравил бы ее.

«Работа, которую мы делаем здесь, в лаборатории Валька, имеет жизненно важное значение, поскольку именно благодаря экспериментам с этими образцами мы можем получить хорошие результаты. Мы добились значительных успехов, которые никогда не были бы возможны с животными. Наш подход к работе с образцами является уникальным и передовым, и наши рабочие протоколы строго соблюдаются».

Она продолжает говорить, как всегда, произнося ему одну и ту же речь маркетинговой команды, используя слова, которые текут, как лава из вулкана, который не перестает извергаться, только это лава холодная и вязкая. Это слова, которые прилипают к телу человека, и все, что он чувствует, - это отвращение.

«Что это было?» - спрашивает доктор. В какой-то момент во время своего монолога она ожидала ответа. Она так и не получила его, потому что он перестал слушать.

«Я ничего не говорил».

Доктор Валька смотрит на него с удивлением. Он всегда был внимателен, всегда слушал ее и говорил то, что нужно, не больше и не меньше, чтобы она почувствовала, что ему интересно. Доктор Валька никогда не спрашивает его, как у него дела, все ли в порядке, потому что видит в нем только свое отражение, зеркало, в которое она может говорить о своих достижениях.

Она встает. Теперь, как всегда, она ведет его на экскурсию по лаборатории. Первые несколько раз у него были тяжесть, боли в животе, кошмары. Экскурсия бесполезна, потому что все, что ему нужно, - это список с ее заказами и чтобы она объяснила, какие запросы труднее всего выполнить. Но она хочет, чтобы он точно понимал, что влечет за собой каждый эксперимент, чтобы он мог приобрести наиболее подходящие образцы.

Доктор Валька берет свою трость и приступает к работе. Несколько лет назад у нее произошел несчастный случай с образцом. Известно, что несчастный случай произошел после того, как нерадивый ассистент оставил дверь в клетку приоткрытой. Когда доктор, которая работает до поздней ночи, делала последний прогон по лаборатории, особь напала на нее и откусила часть ноги. Он считает, что это была не неосторожность ассистента, а месть, потому что Валька известна своей требовательностью и жестоким обращением с сотрудниками, а также своими резкими высказываниями. Но ее лаборатория – самая большая и престижная в своем роде, поэтому люди терпят ее, пока однажды чаша не переполнится. Он знает, что сначала они называли ее за спиной «доктор Менгеле», но потом эксперименты на людях были признаны естественными, и она стала получать премии.

Когда она идет, она раскачивается из стороны в сторону и говорит. Как будто ей нужно поддерживать себя словами, которые без остановки вылетают из ее рта. Каждый раз она говорит ему одну и ту же речь, рассказывает, как трудно даже в наше время быть женщиной и делать карьеру, говорит, что люди продолжают относиться к ней с предубеждением, что только недавно они начали здороваться с ней, а не с ее ассистентом, который является мужчиной, потому что они думают, что именно он возглавляет лабораторию, что это был ее выбор – не заводить семью, и в социальном плане она должна за это платить, потому что люди продолжают думать, что женщины должны выполнять какой-то биологический план, в то время как ее великим достижением в жизни было идти вперед, никогда не сдаваться; Быть мужчиной намного проще, говорит она, это ее семья – лаборатория, но никто не понимает, не совсем, она совершает революцию в медицине, говорит она ему, а людей продолжает волновать, женственные ли у нее туфли, или что у нее отросли корни, потому что у нее не было времени сходить к парикмахеру, или что она набрала вес.

Он согласен со всем, что она говорит, но он не может вынести ее слов, которые похожи на крошечных головастиков, которые тащатся за ней, оставляя за собой липкий след, скользят, пока не нагромождаются один на другой и не сгнивают, насыщая воздух своим прогорклым запахом. Он не отвечает, потому что знает, что у нее мало сотрудниц. И если одна из них забеременеет, она будет смотреть на нее свысока, пренебрегать ею.

Она показывает ему клетку и говорит, что этот экземпляр – героиновый наркоман. Они годами снабжали его наркотиком, чтобы понять, почему возникает зависимость. «Когда мы его обнулим, мы изучим его мозг», - говорит она. Обнулить, думает он, еще одно слово, которое заглушает ужас.

Доктор Валька продолжает говорить, но он уже не слушает. Он видит образцы без глаз, другие подключены к трубкам, целый день вдыхают никотин, у третьих на голове аппараты, приклеенные к черепу, некоторые выглядят так, будто их морят голодом, у некоторых провода торчат из всех частей тела; он видит ассистентов, проводящих вивисекцию, других, отрывающих куски кожи с рук образцов, которым не дали наркоз, и головы в клетках, пол которых, как он знает, электрифицирован. Он думает, что перерабатывающий завод лучше, чем это место, по крайней мере, там смерть наступает быстро.

Они проходят мимо комнаты с образцом на столе. Грудная клетка образца вскрыта, сердце бьется. Несколько человек стоят вокруг стола и изучают его. Доктор Валька останавливается и смотрит в окно. Она говорит, что это замечательно – иметь возможность записывать функции органов, когда образец жив и находится в сознании. Она говорит, что ему дали легкое успокоительное, чтобы он не потерял сознание от боли. Взволнованно она добавляет: «Какое красивое, бьющееся сердце! Разве это не невероятно?»

Он ничего не говорит.

«Что это было?» - спрашивает она.

«Я ничего не сказал», - говорит он ей, но на этот раз он смотрит ей в глаза так, что видно, что с него хватит и он нетерпелив.

Она молча смотрит на него, ее взгляд движется сверху вниз, как будто она сканирует его. Этот взгляд призван продемонстрировать ее авторитет, но он его игнорирует. Словно не зная, что делать с его безразличием, она ведет его в новую комнату, в которой он никогда не был. Там в клетках сидят самки со своими малышами. Они подходят к клетке, где самка кажется мертвой, а малыш, которому два или три года, не перестает плакать. Она объясняет, что они усыпили мать, чтобы изучить реакцию младенца.

«В чем смысл? Разве не очевидно, как младенец будет реагировать?» - спрашивает он ее.

Она не отвечает и продолжает идти, ударяя тростью о пол, отмечая каждый шаг, сдерживая свой гнев. Она не знает, как реагировать на его незаинтересованность, а ему нет дела до ее нетерпения. Перспектива того, что она пожалуется Кригу, его тоже не беспокоит. Лучше, если она пожалуется, думает он, тогда я буду уверен, что мне никогда не придется возвращаться.

Они проходят мимо другой комнаты, которую он не помнит, чтобы видел. Но они не заходят внутрь. Через окна он видит животных в клетках. Он различает собак, кроликов, несколько кошек. «Вы пытаетесь найти лекарство от вируса? Я спрашиваю, потому что у вас там животные. Разве это не опасно?» - спрашивает он у Вальки.

«Все, что мы здесь делаем, конфиденциально. Поэтому каждый посетитель, который заходит в эту лабораторию, подписывает договор о неразглашении».

«Конечно.»

«Я заинтересована только в обсуждении экспериментов, для которых мне нужны образцы, которые вы можете получить».

Доктор Валька никогда не называет его по имени, потому что не удосуживается его запомнить. Он подозревает, что животные в клетках – это прикрытие. Пока кто-то изучает их и пытается найти лекарство, вирус существует.

«Разве не странно, что никто не нашел лекарство? Лаборатории настолько развиты, что позволяют проводить самые современные эксперименты…»

Доктор не смотрит на него и не отвечает, но он чувствует, что маленькие головастики в ее горле вот-вот лопнут.

«Мне нужны сильные образцы. Давайте я вам покажу».

Она ведет его в комнату на другом этаже, где образцы, все самцы, сидят на сиденьях, похожих на те, что стоят в автомобилях. Они обездвижены, и каждая голова находится в шлеме, похожем на квадратный шлем из металлических прутьев. Ассистент нажимает кнопку, и конструкция, похожая на шлем, движется очень быстро, ударяя голову образца о доску, которая регистрирует количество, скорость и силу ударов. Некоторые образцы кажутся мертвыми, поскольку не реагируют на попытки ассистентов их разбудить. Другие дезориентированно оглядываются по сторонам, а на их лицах появляется выражение боли. Валька говорит: «Мы моделируем автомобильные аварии и собираем данные, чтобы создавать более безопасные автомобили. Поэтому нам нужно больше мужчин, сильных, чтобы они могли выдержать несколько испытаний».

Он знает, что она ждет, что он скажет что-нибудь о прекрасной работе, которую они делают, работе, которая может спасти жизни, но единственное, что он чувствует, это камень, прижимающийся к его груди.

К ним подходит ассистент и протягивает доктору что-то на подпись.

«Что это такое? Почему меня просят подписать это только сейчас? Почему вы не дали мне это раньше?».

«Я приносил вам это, доктор, но вы сказали, чтобы я пришел позже».

«Это неприемлемый ответ. Если я говорю «позже», значит, сейчас, особенно если речь идет о чем-то настолько важном. Я плачу вам за то, чтобы вы думали. А теперь уходите».

Хотя он не смотрит на нее, она говорит: «Некомпетентность этих людей не поддается описанию».

Он ничего не говорит, потому что думает, что работа на эту женщину должна быть совершенно безумной. Он хотел бы сказать ей, что «позже» означает «потом», и что когда она оскорбляет своих сотрудников, она просто выглядит как нелояльный начальник. Но он думает об этом и говорит: «Некомпетентность? Разве не вы их нанимаете, доктор?».

Она смотрит на него с яростью.

Он чувствует, что вулканическая лава, холодная и вязкая, находится на грани извержения. Но она глубоко дышит и говорит: «Пожалуйста, уходите. Я отправлю список прямо Кригу».

Она говорит это как угрозу, но он игнорирует ее. Он хочет сказать ей еще столько всего, но он прощается с улыбкой, засовывает руки в карманы брюк и разворачивается. Он идет по коридору, насвистывая, и слышит, как возмущенные удары ее трости о пол постепенно отдаляются.

16

Он садится в машину, когда звонит Сесилия.

«Привет, Маркос. Ты пикселирован. Алло? Ты меня слышишь? Ты меня видишь?»

«Привет, Сесилия. Привет. Да, я слышу тебя, но не очень хорошо».

«Марк…»

Звонок прерывается. Он едет некоторое время, останавливается и набирает ее номер.

«Привет, Сесилия. Там был плохой сигнал».

«Я слышала о твоем отце. Нелли позвонила, чтобы рассказать мне. Как у тебя дела? Тебе нужна компания?»

«Я в порядке. Спасибо, но я бы предпочел одиночество».

«Я понимаю. У вас будет прощальная служба?»

«Это сделает Мариса».

«Конечно, этого следовало ожидать. Хочешь, я пойду?»

«Нет, но спасибо. Я даже не знаю, пойду ли я».

«Я скучаю по тебе, ты знаешь это?»

Он молчит. Это первый раз, когда она говорит, что скучает по нему с тех пор, как уехала.

Она продолжает: «Ты выглядишь по-другому, странно».

«Я такой же».

«Просто с некоторых пор ты стал казаться более отстраненным».

«Ты не хочешь возвращаться домой. Ты думаешь, что я всю жизнь буду ждать тебя?»

«Нет, но просто… Я бы хотела, чтобы мы поговорили».

«Когда мне станет лучше, я позвоню тебе, хорошо?»

Она смотрит на него так, как всегда смотрела, когда не понимала ситуацию или что-то было за гранью ее понимания. Это взгляд, настороженный, но грустный, взгляд, как на старой фотографии цвета сепии.

«Прекрасно, как птжелаешь. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, Маркос».

«Хорошо. Береги себя.»

Придя домой, он обнимает Жасмин и насвистывает ей на ухо «Summertime».

17

Его сестра звонила бесчисленное количество раз, чтобы организовать прощальную службу. Она уточнила, что позаботится обо всем, «даже о расходах». Услышав ее слова, он сначала улыбнулся, но потом его одолело чувство, что он больше не хочет ее видеть.

Он просыпается рано, потому что ему нужно вовремя попасть в город. Перед отъездом он принимает душ вместе с Жасмин, чтобы убедиться, что она не навредит себе. Затем он готовит ее комнату, убирает ее и наполняет миски едой и водой, чтобы она была в порядке некоторое время. Он проверяет ее пульс и кровяное давление. Когда он узнал, что она беременна, он собрал полную аптечку, набрал книг по этой теме, принес домой портативный аппарат УЗИ, один из тех, которые используют на заводе для проверки оплодотворенных самок перед отправкой в заповедник. Он приучил себя ухаживать за ней и следить за этапами ее беременности. Хотя он знает, что это не идеально, это единственный доступный ему вариант, потому что если бы он обратился к специалисту, ему пришлось бы зарегистрировать беременность и предоставить документы для искусственного осеменения.

Он надевает костюм и уезжает.

Пока он едет, его сестра снова звонит.

«Маркитос, ты уже в пути? Почему я тебя не вижу?»

«Я за рулем».

«О, хорошо. Когда ты будешь здесь?»

«Я не знаю.»

«Люди начинают приезжать. Мне бы хотелось, чтобы урна была здесь, ты же понимаешь. Без урны нет смысла».

Он вешает трубку, ничего не сказав. Она перезванивает, но он отключает телефон. Затем он замедляется. Ему нужно столько времени, сколько потребуется.

Когда он подъезжает к дому сестры, он видит группу людей, входящих внутрь. Они несут зонтики. Он выходит из машины, открывает багажник и кладет посеребренную урну под мышку. Затем он звонит в звонок. Его сестра отвечает.

«Наконец-то. Что не так с твоим телефоном? Я не могла тебе дозвониться».

«Я его выключил. Возьми урну».

«Заходи, заходи, у тебя опять нет зонтика. Ты хочешь, чтобы тебя убили, Маркос?»

Его сестра говорит это и смотрит на небо. Затем она берет урну.

«Бедный папа. Жизнь, полная жертв. А в итоге мы – ничто».

Он смотрит на сестру и думает, что в ней есть что-то странное. Затем он присматривается и понимает, что она накрашена, была у парикмахера и одета в облегающее черное платье. Все это не перебор, чтобы не показать полное отсутствие уважения, но она достаточно собрана, чтобы выглядеть хорошо на том, что, без сомнения, является ее мероприятием.

«Входи. Угощайся, чем пожелаешь».

Когда он входит в столовую, он видит, что гости собрались вокруг стола. Он был придвинут к стене, и на нем были расставлены различные блюда, чтобы люди могли обслуживать себя сами. Его сестра переносит урну на стол поменьше, где стоит прозрачная коробка, похоже, из травленого стекла. Она аккуратно, с величественным видом помещает урну в коробку, чтобы люди увидели, как сильно она почитает своего отца. Рядом с урной стоит электронная фоторамка с его изображениями, сменяющими друг друга на экране, ваза с цветами и корзина с подарками для вечеринки с его фотографией и датой его рождения и смерти. Фотографии были отретушированы. Он не помнит, чтобы были снимки отца с сестрой и ее семьей, или обнимающего своих детей, потому что они никогда не навещали его в доме престарелых. На другой фотографии его сестра и отец находятся в зоопарке. Он помнит тот день, его сестра была совсем маленькой. Она стерла его с фотографии и вставила в нее себя. Люди подходят к ней и выражают свои соболезнования. Она достает платок и подносит его к своим бесслезным глазам.

Он никого не знает. И он не голоден. Он садится в кресло и смотрит на людей в комнате. В углу он видит племянницу и племянника, одетых в черное и смотрящих в свои телефоны. Они видят его, но не приветствуют. Ему тоже не хочется вставать, чтобы поговорить с ними. Люди выглядят скучающими. Они едят что-то со стола, тихо разговаривают. Он слышит, как высокий мужчина в костюме, похожий на юриста или бухгалтера, говорит другому гостю: «В последнее время цены на мясо сильно упали. Особое мясо стоит намного меньше, чем два месяца назад. Я читал статью, в которой говорилось, что падение цен связано с тем, что Индия официально решила продавать и экспортировать особое мясо. Раньше оно было запрещено, а теперь они продают его почти за бесценок».

Мужчина, с которым он разговаривает, лысый и с незапоминающимся лицом, смеется и говорит: «Ну да, их миллионы. Подождите, пока люди начнут их есть, и тогда цены стабилизируются». Пожилая женщина останавливается перед урной его отца и смотрит на фотографии. Она берет в руки один из праздничных сувениров и осматривает его. Она нюхает его, а затем бросает обратно в корзину. Женщина видит таракана на стене. Он ползет очень близко к электронной фоторамке, где на экране продолжают меняться поддельные фотографии отца. Она в панике отступает назад и уходит. Таракан заползает в корзину для праздничных подарков.

Кроме него, здесь нет ни одного человека, который бы знал, что его отец был очарован птицами, что он был страстно влюблен в свою жену, а когда она умерла, что-то в нем погасло навсегда.

Его сестра ходит взад-вперед короткими быстрыми шагами, ухаживая за гостями. Он слышит, как она с кем-то разговаривает и говорит: «Это основано на технике смерти от тысячи порезов. Точно, это из той книги, которая только что вышла. Бестселлер. Я понятия не имею, об этом заботится мой муж». Что его сестра может знать о китайской форме пыток? Он встает и подходит ближе, чтобы продолжить слушать, но она направляется на кухню. Когда он подходит к столу с едой, он видит серебряное блюдо, на котором лежит отрезанная рука. Он не сомневается, что рука зажарена в духовке. Она окружена салатом-латуком и редисом, порезанным так, чтобы напоминать крошечные цветы лотоса. Гости пробуют руку и говорят: «Она изысканная, очень свежая. Мариса такая замечательная хозяйка. Видно, как сильно она любила своего отца». Затем он вспоминает о холодной комнате.

Он идет в сторону кухни, но в коридоре сталкивается с сестрой.

«Куда ты идешь, Маркитос?».

«На кухню».

«Зачем ты идешь на кухню? Я принесу тебе все, что нужно».

Он не отвечает и продолжает идти. Она хватает его за руку, но затем отпускает, потому что человек, который звал ее из столовой, только что подошел к ней, чтобы поговорить.

Когда он доходит до кухни, его словно поражает прогорклый, хотя и мимолетный запах. Он идет к двери в холодную комнату. Он заглядывает внутрь и видит голову без руки. «Значит, она завела себе самку, эта шлюха», - думает он. Домашние головы – это символ статуса в городе; они придают престиж дому. Он присматривается к голове внимательнее и, разобрав несколько инициалов, понимает, что это ФГП. Сбоку на столешнице он видит книгу. У его сестры нет книг. Книга называется «Домашние головы: Ваше руководство по смерти от тысячи порезов. На книге красные и коричневые пятна. Он чувствует, что его может стошнить. Конечно, думает он, она собирается медленно разделывать голову, подавая кусочки каждый раз, когда устраивает мероприятие. Смерть от тысячи порезов – это, должно быть, какая-то тенденция, если все ее гости говорят об этом. Это занятие для всей семьи – разделывать живое существо в холодильнике, основанное на тысячелетней форме китайской пытки. Глава семейства смотрит на него с грустью. Он пытается открыть дверцу, но она заперта.

«Что ты делаешь?»

Его сестра вернулась, держа в руках пустое блюдо и постукивая правой ногой по полу. Он оборачивается и видит ее там. В этот момент он чувствует, как камень в его груди разбивается вдребезги.

«Ты мне противна».

Она смотрит на него, выражение ее лица между шокированным и возмущенным.

«Как ты можешь говорить мне такое, особенно сегодня?! И что с тобой происходит в последнее время? У тебя такое озабоченное выражение лица».

«Что со мной происходит, так это то, что ты лицемерка, а твои дети – два маленьких засранца».

Он застал её врасплох оскорблениями. Она открывает глаза и рот, и несколько секунд молчит.

«Я понимаю, что у тебя стресс из-за смерти папы, но ты не можешь так оскорблять меня, ты в моем доме».

«Неужели ты не видишь, что не способна думать самостоятельно? Единственное, что ты делаешь, это следуешь навязанным тебе нормам. Разве ты не видишь, что все это – фальшивка? Ты вообще способна что-то чувствовать, по-настоящему чувствовать? Я имею в виду, ты когда-нибудь заботилась о папе?».

«Я думаю, что прощальная служба была необходима, не так ли? Это самое малое, что мы могли для него сделать».

«Ты ничего не понимаешь».

Он выходит из кухни, а она идет следом, говоря, что он не может уйти, что подумают люди, что он не может забрать урну сейчас, он мог бы хотя бы отдать ей её, в доме полно коллег Эстебана и его босс здесь, ее собственный брат не может так ее опозорить. Он останавливается, берет ее за руку и говорит ей на ухо: «Если ты будешь продолжать издеваться надо мной, я всем расскажу, как ты ничего не сделала, когда дело касалось отца, поняла?». Сестра испуганно смотрит на него и делает несколько шагов назад.

Он открывает входную дверь и уходит. Она бежит за ним с урной и добегает до машины как раз перед тем, как он садится.

«Возьми урну, Маркитос».

Несколько секунд он молча смотрит на нее. Затем он садится в машину и закрывает дверь. Его сестра стоит, не зная, что делать, пока не понимает, что находится на улице и у нее нет зонтика. Она в страхе смотрит на небо, закрывает голову рукой и бежит в дом.

Он заводит машину и уезжает, но сначала смотрит, как сестра входит в дом, держа в руках урну, полную грязного песка из заброшенного зоопарка без названия.

18

Он разгоняется и направляется домой, включает радио.

В этот момент у него звонит телефон. Это Мари. Звонок кажется ему странным, потому что она знает, что он на прощальной службе своего отца. Мари знает об этом, потому что она позвонила, чтобы попросить разрешения созвониться с сестрой, которая хотела пригласить их на службу. Он, конечно, отказал Мари, пояснив, что не хочет видеть никого из своих знакомых.

«Привет, Мари. Что происходит?»

«Мне нужно, чтобы ты сейчас приехал на завод. Я знаю, что это не самое лучшее время, я прошу прощения, но у нас тут сложилась ситуация, с которой мы не можем справиться. Я прошу тебя, пожалуйста, приезжай сейчас».

«Подожди, что случилось?»

«Я не могу объяснить, тебе необходимо приехать и увидеть все своими глазами».

«Я недалеко, я ехал домой. Буду на месте через десять минут».

Он прибавляет скорость, думая, что никогда не слышал, чтобы голос Мари звучал так обеспокоенно.

Когда он подъезжает к заводу, видит вдалеке грузовик с прицепом.Он остановился посреди шоссе. Отъехав на несколько метров, он видит пятна крови на асфальте. Подойдя еще ближе, он не может поверить своим глазам.

На обочине шоссе перевернулся и был разрушен прицеп с клеткой. Двери либо разбиты при ударе, либо оторваны. Он видит падальщиков с мачете, палками, ножами, веревками, убивающих головы, которые везли на перерабатывающий завод. Он видит отчаяние и голод, бешеное безумие и укоренившуюся обиду, он видит убийство и смерть, он видит, как падальщик отрезает руку живой голове, он видит, как другой падальщик бежит и пытается поймать в лассо убегающую голову, словно теленка, он видит женщин с младенцами на спине, орудующих мачете, отрезающих конечности, руки, ноги, он видит асфальт, покрытый кишками, он видит мальчика пяти или шести лет, волочащего руку. Он ускоряется, когда Падальщик, его лицо дикое и забрызганное кровью, что-то кричит ему и поднимает мачете.

Он чувствует, как осколки камня в его груди проходят сквозь тело. Они горят, накаляются.

Когда он приходит в себя, Мари, Криг и несколько сотрудников находятся снаружи завода, наблюдая за зрелищем. Мари подбегает и обнимает его.

«Мне жаль, Маркос, мне очень жаль, но это безумие. С мусорщиками никогда не случалось ничего подобного».

«Грузовик перевернулся сам по себе или это сделали они?»

«Мы не знаем. Но это не самое страшное».

«Что самое страшное, Мари, что может быть хуже этого?»

«Они напали на Луисито, водителя. Он был ранен и не смог выбраться вовремя. Они убили его, Маркос, они убили его».

Мари обнимает его и не перестает плакать.

Криг подходит и протягивает руку. «Я сожалею о твоем отце. Я прошу прощения за то, что вызвал тебя вот так».

«Это было правильно».

«Эти дегенераты убили Луисито».

«Придется вызвать полицию».

«Мы займемся этим. Сейчас нам нужно найти способ остановить этих ублюдков».

«У них хватит мяса на несколько недель, если они захотят».

«Я сказал рабочим стрелять, но не убивать их, чтобы отпугнуть».

«И что произошло?»

«Ничего. Они как будто в трансе. Как будто они превратились в диких монстров».

«Давайте поговорим в вашем кабинете. Но сначала я принесу чай для Мари».

Они идут на завод. Он обнимает Мари, которая не может перестать плакать, и говорит, что из всех водителей Луисито был одним из ее любимых, что он был хорошим парнем, ему не было и тридцати, и он был таким ответственным, отцом прекрасного мальчика, а как же его жена, что ей теперь делать, жизнь несправедлива, говорит Мари, мусорщики – это грязь, отбросы, которых давно надо было убить, Они не люди, говорит она, они дегенераты, дикие животные, и умереть так, как Луисито, это зверство, его жена не сможет кремировать собственного мужа, и почему никто не предвидел этого, говорит она, все они виноваты, и какому богу она должна молиться, если ее бог допускает такие вещи.

Он усаживает ее и приносит ей чашку чая. Она, кажется, немного успокоилась и дотрагивается до его руки.

«Как ты держишься, Маркос? Ты выглядишь другим, более уставшим, чем обычно. Уже некоторое время. Ты хорошо спишь?»

«Да, Мари, спасибо».

«Твой отец был замечательным человеком. Такой честный. Я когда-нибудь говорила тебе, что знала его до Перехода?».

Она говорила ему, много раз, но он говорит, что нет, и выглядит удивленным, как и каждый раз.

«Это было, когда я была молода. Я работала секретарем на кожевенном заводе и разговаривала с ним всякий раз, когда он приходил на встречи с моим старым боссом».

А потом она снова рассказывает ему, что его отец был очень обаятельным, «как ты, Маркос», говорит она, и что все женщины на кожевенном заводе положили на него глаз, но он никогда ничего не делал, даже не смотрел на них. «Потому что было видно, что твой отец смотрел только на твою маму, было видно, что он влюблен, - говорит она. Он всегда был таким приятным и уважительным, что за версту было видно, что он хороший человек».

Он осторожно берет руки Мари и целует их.

«Спасибо, Мари. Ты выглядишь немного лучше, не возражаешь, если я пойду поговорю с Кригом?»

«Иди, милый, с этим нужно разобраться, это важнее».

«Я здесь, если тебе что-нибудь понадобится».

Мари встает, целует его в щеку и обнимает.

Он заходит в кабинет Крига и садится.

«Это катастрофа», - говорит Криг. «Головы составляют огромную потерю, но то, что случилось с Луисито, просто ужасно».

«Да, мы должны позвонить его жене».

«Об этом позаботится полиция. Они сообщат ей лично».

«Мы знаем, что произошло? Грузовик перевернулся сам по себе или это были Падальщики?»

«Нам нужно просмотреть записи с камер наблюдения, но мы считаем, что это дело рук падальщиков. Не было времени выяснитьэ».

«Это Оскар дал вам знать?»

«Да, Оскар на дежурстве. Он увидел грузовик и позвонил мне. Не прошло и пяти минут, как эти ублюдки убили их всех».

«Значит, это было спланировано».

«Похоже на то».

«Они сделают это снова теперь, когда знают, что это возможно».

«Я знаю, этого я и боюсь. Что, по-твоему, мы должны делать?»

Он не знает, что сказать, вернее, он прекрасно знает, что сказать, но не хочет. Куски камня пылают в его крови. Он думает о мальчике, волочащем руку по тротуару. Он молчит. Криг смотрит на него с тревогой.

Когда он пытается что-то сказать, он кашляет. Он чувствует, как куски камня скапливаются в его горле. Они обжигают его. Он жалеет, что не может сбежать с Жасмин. Он хотел бы исчезнуть.

«Единственное, что я могу придумать, это пойти туда сейчас и убить их всех. Вот что нужно делать с дегенератами, они должны исчезнуть», - говорит Криг.

Он смотрит на Крига и чувствует тоску, зараженную, яростную. Он не может перестать кашлять. Он чувствует, как куски камня распадаются на песчинки в его горле. Криг протягивает ему стакан воды.

«Ты в порядке?»

Он хочет сказать Кригу, что он не в порядке, что камни обжигают его внутренности, что он не может выбросить из головы мальчика, который умирал от голода. Он делает глоток воды, не хочет отвечать, но все же отвечает: «Что нам придется сделать, так это раздобыть несколько голов, отравить их и отдать падальщикам».

Сомневаясь, как поступить, он снова замолкает, но затем продолжает: «Я отдам приказ через несколько недель. Нам придется подождать, пока они съедят украденное мясо и ничего не заподозрят. Будет странно, если мы отдадим им несколько голов сейчас, сразу после того, как они напали на нас».

Криг нервно смотрит на него, обдумывает несколько секунд, а затем улыбается. «Это хорошая идея».

«Таким образом, когда они отравятся до смерти, люди подумают, что это было мясо, которое они украли. Никто не обвинит нас».

«Это должны делать люди, которым можно доверять».

«Я позабочусь об этом, когда придет время».

«Но полиция скоро будет здесь, они, скорее всего, арестуют их. Не думаю, что в этом будет необходимость».

Ему не нравится быть таким эффективным. Но он не перестает отвечать, решать проблемы, пытаться найти лучший вариант для завода.

«Кого они собираются арестовывать? Более ста человек, живущих обездоленной, маргинальной жизнью? Как они узнают, кто убил Луисито, кого винить? Если он появится на записях камер наблюдения, это одно, но пройдет много времени, прежде чем это случится».

«Ты прав. Допустим, они арестуют двух или трех из них, у нас все равно будут проблемы с остальными. Но сколько голов нам нужно, чтобы убить их всех?»

«Не всех, мы убьем достаточно, чтобы остальные ушли».

«Верно.»

«Эти люди существуют вне закона. Маловероятно, что у них даже есть документы. Мы можем говорить о годах расследования, а за это время они перевернут еще больше грузовиков, потому что теперь они знают, как это делается.»

«Завтра к прибытию грузовиков у меня будет дежурить вооруженный персонал».

«И это тоже. Хотя я не думаю, что они будут рисковать».

«Вы не видели дикого выражения на их лицах».

«Видел. Но они будут уставшие и сытые. Хотя я согласен, что сейчас неплохо иметь вооруженный персонал».

«Хорошо. Я верю, что это сработает».

Он ничего не говорит, просто пожимает Кригу руку и говорит, что идет домой. Криг говорит, что все в порядке, что ему точно пора домой, и извиняется за то, что позвонил ему в такое время.

Отъезжая от завода, он снова видит разрушенный грузовик, синие огни приближающихся полицейских машин, кровь на асфальте.

Он хочет пожалеть мусорщиков и сочувствует судьбе Луисито, но ничего не чувствует.

19

Он возвращается домой и сразу идет в комнату Жасмин. Он ни разу не взглянул на свой телефон, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Это первый раз с тех пор, как он установил камеры, когда он забыл проверить ее.

Открыв дверь, он видит, что Жасмин лежит и, похоже, испытывает боль. Она трогает свой живот, а ее ночная рубашка испачкана. Он подбегает к ней и видит, что матрас пропитан коричнево-зеленой жидкостью. «Нет!» - кричит он.

Из всего прочитанного он знает, что если амниотическая жидкость зеленая или коричневая, значит, с ребенком что-то не так. Он не знает, что делать, кроме как взять Жасмин на руки и отнести ее в свою кровать, чтобы ей было удобнее. Затем он берет свой телефон и звонит Сесилии.

«Мне нужно, чтобы ты приехала сейчас же».

«Маркос?»

«Садись в мамину машину и езжай сюда».

«Но Маркос, что происходит?»

«Просто приезжай сейчас, Сесилия. Ты нужна мне здесь сейчас».

«Но я не понимаю. Ты пугаешь меня, что случилось?».

«Я не могу объяснить по телефону, просто знай: мне нужно, чтобы ты приехала сейчас».

«Хорошо, я уже еду».

Он знает, что она задержится. Дом ее матери находится довольно далеко.

Повесив трубку, он бежит на кухню, берет несколько полотенец для посуды и вытирает их. Он прикладывает холодную ткань ко лбу Жасмин. Затем он пытается сделать ей УЗИ, но не обнаруживает никаких проблем. Он прикасается к ее животу и говорит: «Все будет хорошо, малышка, просто хорошо, твои роды пройдут хорошо, все будет хорошо». Он дает Жасмин немного воды. Он повторяет эти слова снова и снова, не в силах остановиться, хотя знает, что его ребенок может умереть. Он не может заставить себя встать и позаботиться о том, что нужно сделать для родов, например, вскипятить воду. Вместо этого он не двигается и прижимается к Жасмин, которая с каждой минутой становится все бледнее.

Он смотрит на гравюру, висящую над его кроватью, на Шагала, которого так любила его мать. В этот момент он в некотором смысле молится. Он просит свою мать о помощи, где бы она ни была.

В этот момент он слышит звук автомобильного мотора и выбегает на улицу. Он обнимает Сесилию. Она отступает назад и удивленно смотрит на него. Он кладет свою руку на ее руку, но прежде чем отвести ее внутрь, он говорит: «Мне нужно, чтобы ты была непредвзята. Мне нужно, чтобы ты отбросила все свои чувства и была профессиональной медсестрой, которую я знаю».

«О чем ты говоришь, Маркос, ради Бога?».

«Пойдем, я покажу тебе. Пожалуйста, помоги мне».

Когда они входят в комнату, Сесилия видит лежащую на кровати беременную женщину. Сесилия смотрит на него с грустью в глазах, немного удивленно и растерянно. Но затем она подходит ближе и видит метку на лбу женщины.

«Почему в моей постели самка? Почему ты не вызвал специалиста?».

«Ребенок мой».

Она смотрит на него с отвращением. Затем она делает несколько шагов назад, приседает и кладет голову между ладонями, как будто у нее упало кровяное давление.

«Ты с ума сошел? Ты хочешь оказаться на муниципальной скотобойне? Как ты мог быть с животным? Ты болен».

Он подходит к ней, медленно поднимает ее на ноги и обнимает. Затем он говорит: «Амниотическая жидкость зеленая, Сесилия, ребенок умрет».

Как будто его слова были волшебными, она начинает двигаться и велит ему начать кипятить воду, принести чистые полотенца, спирт, больше подушек. Он бегает по дому в поисках этих вещей, пока она осматривает Жасмин и пытается ее успокоить.

Роды длятся несколько часов. Жасмин дёргается инстинктивно, но Сесилия не может ее понять. Он пытается помочь, но чувствует страх Жасмин, и это парализует его. Все, что он может сделать, это сказать: «Все будет хорошо, все будет хорошо», пока Сесилия не кричит, что видит ногу. Он паникует. Сесилия просит его уйти, она говорит, что он заставляет нервничать и ее, и Жасмин, и что роды могут быть сложными. Она велит ему подождать снаружи.

Он ждет за дверью в комнату, прижав ухо к дереву. Криков нет, только голос Сесилии: «Давай, милая, тужься, тужься, вот так, давай, ты сможешь, сильнее, он уже на подходе, давай, умница, вот так, вот так», - как будто Жасмин могла ее понять. Затем наступает полная тишина. Проходят минуты, и он слышит, как Сесилия кричит: «Нет! Давай, малыш, повернись, давай, милая, тужься, давай, уже почти всё, почти всё! Пожалуйста, Боже, помоги мне! Ты не умрешь у меня, ни за что, блядь, ни за что, пока я здесь. Давай, дорогая, вот так, ты можешь это сделать!!!». Несколько минут он ничего не слышит, а потом слышит крик и входит.

Его ребенок лежит на руках у Сесилии. Она вся в поту, ее волосы в беспорядке, но она улыбается, и это озаряет ее лицо.

«Это мальчик».

Он подходит к ней и берет ребенка на руки, качает его, целует. Ребенок плачет. Сесилия говорит, что пуповину нужно перерезать, а ребенка обмыть и завернуть. Она говорит это между слез и эмоций, и она счастлива.

Закончив необходимые процедуры, Сесилия отдает ребенка, который уже успокоился. Он смотрит на сына в недоумении. «Он прекрасен», - говорит он, - «он просто прекрасен». Он чувствует, как осколки камня уменьшаются, теряют свою силу.

Жасмин лежит в постели и протягивает руки. Они игнорируют ее, но она открывает рот и двигает руками. Она пытается встать, а потом встает, ударяется бедрами о ночной столик и опрокидывает лампу.

Они молча смотрят на нее.

«Иди принеси еще полотенец и воды, чтобы вымыть ее, прежде чем отнести в сарай», - говорит ему Сесилия.

Он встает и отдает своего сына Сесилии, которая начинает качать и петь ему. «Теперь он наш», - говорит он ей, а она смотрит на него, не в силах ответить, эмоциональная, растерянная.

Сесилия может только смотреть на ребенка и тихо плакать. Она обнимает его и говорит: «Какой прекрасный ребенок, ты самый очаровательный малыш. Как мы тебя назовем?»

Он идет на кухню и возвращается с чем-то в правой руке.

Жасмин в состоянии только отчаянно протянуть руки к сыну. Она снова пытается встать, но ее режут осколки стекла от разбитой лампы.

Он садится позади Жасмин. Она смотрит на него в отчаянии. Сначала он обнимает ее и целует отметину на ее лбу. Он пытается успокоить ее. Затем он встает на колени на пол и говорит: «Полегче, все будет хорошо, успокойся». Мокрой тряпкой он вытирает пот с ее лба. Он поет ей на ухо песню «Summertime».

Когда она немного успокаивается, он встает и хватает ее за волосы. Жасмин в состоянии двигать только руками, пытается дотянуться до сына. Она хочет говорить, кричать, но звуков нет. Безмолвие. Он поднимает дубинку, которую принес с кухни, и бьет ее по лбу, точно в то место, где у нее клеймо. Жасмин падает на пол, оглушенная, без сознания.

Сесилия вскакивает, услышав удар, и смотрит на него, ничего не понимая. «Почему?» - кричит она. «Она могла бы дать нам еще детей! ».

Когда он тащит тело самки в сарай, чтобы зарезать ее, он говорит Сесилии, и его голос сияет, такой чистый, что ранит: «Это мясо было слишком похоже на человека».

End.

Примечания

1

«Извините» (нем.).

Content

Агустина Бастеррика
Особое мясо

ОДИН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ДВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

2-11

2-12

2-13

2-14

2-15

16

17

18

19

Примечания