Алекс Бонд

Творцы грядущего

© Пер. А. Лидин, 2009

© ТЕРРА – Книжный клуб, 2009

© Северо-Запад, 2009

Часть первая

Глава 1. О чем спорил дядя Эдуард

– Вот вам будущий инженер, – с этими словами дядя Эдуард передал своему другу доктору Джеймсу Гальдани Мак-Грегору школьное свидетельство. – Очень хорошо по физике, очень хорошо по математике. Мальчик когда-нибудь составит себе имя. Осенью я его отправлю в высшую школу, там он начнет свое техническое образование.

Доктор Мак-Грегор отнесся к свидетельству критически.

– Слабовато по многим предметам, должен я сказать. Неважная отметка по-немецки, только «удовлетворительно» по-латыни.

– Языки ему никогда не давались.

– Так всегда у той молодежи, которой не приходится думать о заработках. В тех предметах, которые им даются легко, они могут достигать больших успехов, а трудные для себя вещи им лень преодолеть. Да, мне в молодости приходилось серьезно работать на каникулах, чтобы добыть себе возможность учиться. И чем я только ни занимался. Могу сказать, мои доходы не дались мне даром, я их приобрел собственным потом. Это большая ошибка, что своего племянника вы оставляете бездельничать на каникулах в деревне.

– Но вы же знаете, чем он там занимался: проводил небольшие дороги и улицы, строил мосты, измерял местность, устраивал насыпи, производил всякого рода постройки.

– Игрушки, все это одни игрушки, – нетерпеливо прерывает его Мак-Грегор. – Все это охотно проделывают и другие мальчишки, а попробуйте дать им настоящую работу – никакого толку. В школе они получают хорошие отметки по математике, а перейдут в высшей школе к более трудным областям высшей математики, алгебры и геометрии, и для них математика уже не доставляет удовольствия, она им трудна, они наиболее слабые студенты на курсе. Уверяю вас, я знаю эту публику. Дети – неблагодарные существа. Сделать из них людей можно, но только направляя их железной волей и с ранних лет знакомя с суровыми сторонами жизни. Когда им придется пробиваться на свой страх через тернии, тогда они сумеют оградить себя от шипов и колючек. Современная молодежь не имеет никакого представления о цене денег; разве понимают они, как трудно заработать даже один доллар? Каждый сбереженный грош я тратил в молодости на покупку книг. И как же ценил я эти книги! Часы за часами корпел я над ними со свечкой на своем чердаке, когда весь мой организм после напряженной дневной работы настойчиво требовал отдыха. Да, я знал цену доллара. Ну, а ваш племянник, готов держать пари на тысячу долларов, – очутись он в Нью-Йорке с десятью долларами в кармане, он все спустит в Кони-Айленд[1].

Дяде Эдуарду были не в диковинку жестковатые рассуждения его сотрудника.

– Я нахожу ваши взгляды на воспитание несколько упрощенными, – ответил он. – Может быть, они годятся для многих мальчиков, но я никогда не соглашусь с тем, что все ребята скроены на один лад. Мне кажется, в каждом из них столько своеобразия, как, скажем, в болезнях разного рода; всякая болезнь излечивается своим способом. Билла я знаю, как своего собственного ребенка; недаром я заменял ему отца с шестилетнего возраста после смерти его родителей. Пари с вами я держать не стану, забавляться бессмысленным швырянием тысячами долларов мне не придет и в голову. Но мальчика я хочу испытать. Я дам ему тысячу долларов с тем, чтобы он тратил их, как ему вздумается, и тогда мы посмотрим, что он предпримет.

– Как? – закричал доктор Мак-Грегор. – Мальчишке тысячу долларов! Да вы погубите его.

– О, нет, – возразил дядя Эдуард, – я знаю Билла. Он не истратит опрометчиво ни гроша. А если он не таков, каким я его считаю, тем лучше для меня, если я буду осведомлен об этом как можно раньше. Тогда я его устрою куда-нибудь на работу и сберегу деньги, предназначенные мной на его обучение в высшей школе.

– Ну, если вы ему дадите деньги с соответствующим предупреждением, разумеется, он поостережется все промотать.

– Он получит деньги без всяких условий и без всякого контроля. Сам я проведу все лето за границей. Единственное, что я ему предложу – взять с собой своего друга Джима – они почти неразлучны – и отправиться знакомиться с Нью-Йорком. Да, и еще одно – вести дневник.

– Знакомиться с Нью-Йорком, – засмеялся доктор Мак-Грегор. – Ну, это он сумеет!

Глава 2. Первый вечер в городе

Разумеется, ни я, ни Билл ничего не знали об этом споре. Но вот Билл получает письмо, в котором его уведомляют, что в Грэхэмском банке для него лежит тысяча долларов, и он может ими воспользоваться для совместной со мной поездки в Нью-Йорк. Единственное условие, поставленное ему автором письма – по возвращении домой осенью дать подробный письменный отчет о проведенных каникулах.

На следующий день я получаю письмо от Билла.

«Слушай-ка, Джим! Не хочешь ли поехать со мной на лето в Нью-Йорк? Там мы будем совершенно одни и осмотрим все, что пожелаем. Дядя Эдуард прислал на эту поездку тысячу долларов. Славно проведем время. Хочешь ехать?».

Еще бы не хотеть! Мне на своем веку довелось только денек провести в Нью-Йорке. Билл был там уже несколько раз, и потому роль руководителя пала на него. В более отдаленной, не слишком дорогой части города им заранее была заготовлена для нас комната за 6 долларов в неделю и обед для каждого из нас по пять долларов. Шестнадцать долларов в неделю! Чересчур, пожалуй, шикарно, но, по мнению Билла, устроиться дешевле невозможно.

Часов в шесть вечера мы приехали на нашу квартиру и, прежде всего, отправились ужинать. Мне сначала было не по себе среди посторонней публики, а потом вижу, никто не обращает на меня ни малейшего внимания, приободрился и принялся за обе щеки уплетать немудреную еду. А Билл ни на минуту не растерялся, весело болтая о чем-то с маленькой старушкой на конце стола.

Потом мы вернулись в комнату, куда был уже доставлен наш багаж. Занимались распаковкой вещей, пока не стемнело, а затем пошли осматривать город при вечернем освещении.

Мы еще не успели отойти далеко, как вдруг в уличный шум ворвался пронзительный звук пожарного рожка; бешеным галопом, при свете факелов, промчалась пожарная команда и скрылась за углом. Для нас это было то же самое, что красная тряпка для быка; противостоять искушению мы не в силах и бросаемся вслед за пожарными. Но они скоро скрылись из глаз. Одна за другой нас перегоняют повозки с топорами и лестницами, с пожарной трубой и рукавами; вслед за ними вторая команда. Мы бежим уже с полкилометра, а мимо нас все еще несутся пожарные повозки.

– Где же горит? – задыхался Билл. – Нигде не видно огня. Верно, где-нибудь далеко.

– А наплевать! Будь он хоть за десять миль, я туда добегу.

Несемся дальше, и вот мы уже у городского парка, километра за три от нашего дома. Ни одного пожарного насоса мы не видим, и только по звукам рожка, которые доносятся время от времени до нас, мы можем судить, что пожар недалеко. Еще несколько кварталов и, наконец, мы настигаем первую машину, изрыгающую целые облака дыма и пара, от которых не видно света уличных фонарей. Машины и снаряды, предназначенные для пожаротушения, расставлены по всем улицам, их двадцать или тридцать, все они выпускают в воздух тучи черной копоти и сажи. Время от времени они подзывают к себе пронзительными звуками рожков подводы с топливом.

Но отчего не видно огня? Мы спускаемся вдоль улицы, следуя по направлению пожарного рукава. Улочка такая узкая, что два экипажа вряд ли смогли бы разъехаться. Сквозь облака дыма я вижу с обеих сторон стены высоких зданий, почти соприкасающихся наверху. Полицейский задерживает нас на конце улочки и отсылает назад; бежим до нового квартала – та же участь. Лишь с третьей попытки удается нам добраться до такого места, откуда виден пожар. Там уже собралась большая толпа любопытных. Пламени, собственно, не видно, только дым, целые столбы его, которые временами освещает луч прожектора, направляя движения пожарных. Горит здание этажей в восемь. Громадное зарево внезапно прорывается наружу, кажется, будто огонь издевается над усилиями его затушить. Красивое зрелище! То тут, то там видны бегающие тени пожарных; одни носятся с топорами, трое пыхтят над извивающейся змеей кишкой, едва ли будучи в силах справиться с ней. Я коснулся такой кишки ногой, и бьющаяся в ней струя дала мне почувствовать, как велика была сила напора воды. На переднем плане помещалась метров в двадцать высоты башенная лестница, с вершины которой непрерывно направлялись струи воды в бушующее море огня. Вдруг шум прорезал резкий предостерегающий звук рожка, люди отбегают. Рушится вся передняя стена здания, погребая под собой и лестницу, и стоящий рядом насос. В ту же минуту я и Билл сбиты с ног струей воды; как раз у нас под ногами лопнул пожарный рукав, и напор воды из него попросту смывает нас.

– Ну, баста, с меня довольно, – ворчу я, оправившись от первого испуга, – идем домой.

– И так уже одиннадцать, – глядит Билл на часы. – Все уже, вероятно, спят, а у нас нет ключа.

Положение не из приятных – двум бедным парням, промокшим до нитки, целую ночь скитаться по улицам.

Однако несмотря на поздний час, Нью-Йорк не спал и, когда мы добрались до нашей квартиры, хозяйка тотчас впустила нас, не обмолвившись ни одним словом упрека, и только удивленно поглядела на наше перепачканное платье.

Глава 3. Вокруг города на автобусе

– Ну, с чего же мы начнем наш осмотр? – спрашивает меня Билл на следующий день после завтрака.

– Сегодня большой праздник в Кони-Айленд и на ипподроме, – рассуждаю я, – туда бы я не прочь отправиться, а затем… ну, в чем дело?

– Язвительная усмешка на лице Билла прерывает поток моих предложений.

– Я думал о тебе лучше, Джим. Неужели дядя Эдуард дал нам тысячу долларов на развлечения подобного сорта?

– Да ведь нам нужно познакомиться с Нью-Йорком, – робко защищаюсь я.

– Но в Нью-Йорке-то не одни удовольствия. Что скажет дядя Эдуард, если мы начнем наш дневник описанием ипподрома.

– Да, пожалуй!..

– Я полагаю, нам стоит начать с общего осмотра. Что ты скажешь насчет поездки на автобусе вокруг города? Из нее намного лучше выяснится, что здесь есть наиболее примечательного.

– Великолепно, Билл, я согласен.

На наше счастье нам попался тотчас же автобус, который должен был минут через пять тронуться в путь. Поездка доставила мне громадное удовольствие, да и Биллу тоже. Хотя он и был несколько раз в Нью-Йорке, но недолго, а знал его немногим лучше меня. Мы таращили глаза во все стороны, не пропуская мимо ушей ни одного слова, которые водитель гнусавым голосом выкрикивал в рупор. Когда мы доехали до высоких построек Нижнего города, а особенно до строящегося здания Манхэттенского синдиката, стальной остов которого возносился уже выше ста пятидесяти метров, нашему изумлению не было границ. И, что замечательно, стены возводились не с земли, а приблизительно на уровне пятого этажа; внизу не было ничего, кроме стальных балок. На более близком расстоянии до нас донеслось постукивание пневматических молотков; оно напоминало стрекотание кузнечиков в жаркие летние дни. Наверху столба, выступающего метров на семь над зданием, я заметил человека, который спокойно стоял и выжидал, пока кран медленно подвигал к нему балку. В первый момент у меня при взгляде на него закружилась голова, и я почувствовал озноб во всем теле; с великим страхом и волнением я наблюдал, как он далеко подался по направлению к балке. Мои нервы были в таком напряженном состоянии, что я едва не закричал, когда получил от Билла легкий толчок в бок.

– Вот отсюда-то мы и начнем наше знакомство с Нью-Йорком, – сказал он, – мы вернемся к этой постройке и разберемся здесь, как следует. Это не самое плохое начало для дневника.

Когда мы снова вернулись к зданию синдиката, нам встретилась толпа, глазеющая наверх. Метрах на шестидесяти высоты висел на канате кусок стального цилиндра довольно внушительного вида. Его действительную величину я измерил после, когда мне попался такой же кусок на земле; он был семи метров длины и сквозь него, пожалуй, могла бы пробежать лошадь. Цилиндр раскачивался наверху над головами сотен людей, поддерживаемый лишь стальными канатами, издали казавшимися не толще ниток. На нижнем блоке полиспаста[2] стоял человек, настоящий пигмей по сравнению с чудовищной махиной.

Он держался за средний канат и руководил подъемом, а по сторонам с различной быстротой двигались вверх и вниз другие канаты. Мы наблюдали, как поднимался человек до тех пор, пока он не пригнулся, чтобы избежать укосины крана над верхушкой постройки. Тогда кран повернулся и потянул за собой цилиндр внутрь здания, где тот и исчез у нас на виду.

– Влезем наверх, Билл, – зову я, – и посмотрим, что они с ним будут делать.

Глава 4. Сто пятьдесят два метра над Бродвеем

Мы входим туда, где, как нам казалось, был главный вход с Бродвея. Никто нас не задерживает, и мы без толку бродим взад и вперед. Повсюду работают группы людей. Хотя мы на уровне улицы, но в одном месте нам удается, глядя вниз, насчитать четыре подземных этажа; то было машинное отделение и отделение для заготовки бетона, где он замешивается и загружается в ящики, которые затем с непостижимой быстротой поднимаются на верхние этажи здания.

– Где же подъемник для людей? – говорит Билл.

– Я думаю, вот это, – показываю я на лестницу.

– Ладно, полезем, – отвечает Билл, – наверх-то она, во всяком случае, приведет.

То была широкая двойная лестница, устроенная так, чтобы один человек мог подниматься, а другой в то же время опускаться. Мы карабкаемся наперегонки и, запыхавшись, добираемся до следующего этажа голова в голову.

– Сколько, полагаешь ты, будет здесь таких этажей? – спрашиваю я.

– С улицы я их насчитал тридцать девять.

– Благодарю покорно, влезть на тридцать девять таких лестниц. Нет уж, лучше отказаться сразу. Где-нибудь же должен быть подъемник.

– Вот подъемник, – кричит Билл, – и его сейчас поднимают.

Бежим туда и еле успеваем вскочить. По дороге нас окликнул какой-то человек, но мы не стали с ним разговаривать. Клетка подъемника – деревянное сооружение, достаточное по размерам для 15 человек, без двери. Так как мы вскочили последними, то нам приходится стоять у самого края и, пролетая мимо этажей, нам необходимо насколько возможно отклоняться назад, чтобы не ударяться о рамы лесов. На двадцать восьмом этаже подъемник остановился, и мы все вылезли. Доски пола на этом этаже уже были настланы, так что нашему путешествию не грозит никакая опасность. Правда, стен еще нет, но внешние решетчатые балки вокруг уже установлены и представляют собой род низкого бруствера, так что, подходя даже к краю здания, не испытываешь ощущения, что полетишь вниз.

От решетки выступали с промежутком метра в полтора балки, на них были подвешаны подмостки, на которых этажами семью ниже работали люди. Внизу лежал Бродвей, кишащий живыми, двигающимися маленькими точками, людьми, каждый из которых, несмотря на свои ничтожные размеры, был полон осознания своего значения.

Внизу с одной стороны виднелась колокольня церкви. Все было, как на ладони, виден был весь Гудзон, а на юге и на востоке ясно вырисовывались очертания гор. Великолепный кругозор, и притом ни облачка на небе и никаких испарений в воздухе.

– Эх, жаль, не захватил я своего аппарата! – слышу голос Билла сквозь стук клепальных молотков.

– А я зря не надел фуражку, соломенную шляпу невозможно удержать.

Бушевал сильный ветер. На улицах было тоже неважно, но наверху не было никакой защиты. Рабочие, как я заметил, к этому хорошо приспособились. Те из них, которые носят фуражки, поворачивают их задом наперед, как это делали первые летчики, так что ветер не в состоянии схватить их и сорвать с головы.

Заметив лестницу вблизи подъемника, мы поднимаемся выше. На тридцать первом этаже было то же, что и на тридцатом, поэтому мы здесь не задерживаемся, а поднимаемся до тридцать пятого. .Здесь группа рабочих занята кладкой сводов. Меня очень удивило, когда я увидел, что своды внизу совершенно плоские и составляются из пустотелых кирпичей. Под балками проходят доски для поддержки кирпичей, пока они все не будут уложены на место. Чтобы помешать выпадению кирпичей, в середину каждого ряда вставляется клинообразный кирпич. Провалиться от нагрузки кирпичи не могут, пока не раздвинутся боковые стальные балки.

Так как на следующий этаж настоящей лестницы не было, мы отправляемся искать стремянку. По дороге мы наталкиваемся на открытое, не огороженное перилами отверстие, как будто сквозное вплоть до земли. Мы встали на доску, которая высовывалась из-под большой кучи балок и лежала вдоль края этой пропасти. У меня часто бывают головокружения, и поэтому я поостерегся заглянуть вниз, но Билл ухватился за канат и перегнулся через край. Вдруг канат задвигался кверху и потянул его за собой. Хорошо, что я не растерялся и удержал его, а то бы, кажется, он полетел вниз.

– Видишь, Билл, – говорю я ему, – чистая случайность тебя спасла. Если бы канат двинулся вниз, ты бы погиб.

– Разве я знал, что он живой?

– Вот именно. Если ты не можешь все знать, надо быть осторожнее.

Карабкаемся до тридцать шестого этажа, но там еще нет настила пола, лишь кое-где лежат доски. Стремянка дальше не шла, но мы нашли еще одну с наружной стороны здания. Полез Билл, за ним я. Дул такой сильный ветер, что мне все время приходилось держать свою шляпу. Ничто не лежит между нами и вечностью, кроме нашей ненадежной опоры. Под нами, почти на сто пятьдесят метров ниже, улица. Стремянка, на которой мы стояли и карабкались выше, была, как и все, двойная, но без перил, и в довершение всяких бед и опасностей, которые выпали на нашу долю, на середине дороги нам преграждает путь выступающая платформа. Пришлось с большим трудом пролезать сбоку ее. Добрались до тридцать седьмого этажа. Тут я решил – баста. На этом этаже нет настила, а на тридцать девятом не будет, того и гляди, и досок.

– Нет, милый Билл, в такой день, как сегодня, я дальше не двинусь. Надоело мне возиться со своей шляпой.

Я не успеваю договорить, как сверху, в двух шагах от моей головы, падает доска. Поднимаю голову, гляжу, какой-то мужчина насмешливо смотрит в мою сторону. Уверен, он нарочно сбросил доску.

– А я доберусь до самого верха, раз это близко. Побереги мою шляпу, она мне не нужна.

И Билл кладет свою шляпу на доску, а сверху, как пресс, кусок железа.

Вижу, опять полез мой Билл выше, с одного этажа на другой и исчез у входа на самый верхний этаж.

Я остался один среди клепальщиков. Стал наблюдать за группой рабочих из четырех человек, занятых на этом этаже. Один из них следит за маленьким кузнечным горном, который он раздувает мехами, а на его огне разогревает заклепки. Время от времени он вытаскивает щипцами раскаленные кусочки металла и легко, но метко бросает их следующему рабочему, сидящему на балке недалеко от первого. У этого в руках ведерко, им он ловит заклепку; затем захватывает ее щипцами и вставляет в дыру, где ей надлежит быть. Третий прижимает солидных размеров молот с небольшим углублением к головке заклепки и, наконец, четвертый, работая пневматическим молотком с другой стороны, расплющивает второй конец.

Что-то горящее попадает на мою соломенную шляпу и с шипением падает на доски к моим ногам. Я даже подскочил от испуга, потом замечаю, что шляпа моя начинает гореть. Бросаю ее наземь и затаптываю огонь под громкий смех всех четырех клепальщиков.

– Эй, паренек! – кричат они. – А мать-то знает, где ты пропадаешь? Жарко тебе здесь? Ну, не плачь! Братишка твой сейчас вернется. А вон и мастер.

Молодой человек крепкого телосложения легко поднимается с нижнего этажа, сталкивается со мной лицом к лицу и останавливается.

– Черт возьми! Вас что сюда принесло?

– Я осматриваю здание.

– Это-то я вижу, но как вы сюда попали?

– Я поднялся сначала по подъемнику, а потом карабкался по стремянкам.

– А разве вы не знаете, что без разрешения нельзя ходить по стройке? Где был сторож? Он вас не останавливал?

– Я никого не видел.

– Откуда вы вошли?

– Я вошел… – медлю я. – Видите ли, мне не хотелось бы кого-нибудь подводить.

– Великолепно, можете не говорить. Я и так знаю, кто это. Опять отправился в кабак пропустить чарочку. Управляющий и так грозился вчера его прогнать, простил ему в последний раз. Не может обойтись, старый дурак, без выпивки, ну и прогонят. Это хорошо, что вы мне не захотели сказать, кто вас впустил. Правда, ведь вы мне не сказали? И я не знаю, кто это? Да?

– Нет-нет, – поддакиваю я ему.

– Что это? Парни над вами подшутили? Где ваша шляпа? Да, я вижу, вы ее положили на доску.

– Нет, это шляпа Билла.

– Билла? Кто это Билл?

– Мой друг. Он поднялся наверх.

– Черт возьми, как неосторожно! Ну, я полезу, отыщу его. А затем надо постараться выпроводить вас так, чтобы управляющий не заметил. Это я не о вас, сорванцах, хлопочу, а о старике Джерри. Ему не везде дадут работу, а здесь-то он долго не продержится. А вы отойдите сюда, чтобы вам опять не попало.

Я следую его совету, а он уже поднимается кверху. Над собой я наблюдаю за молодым парнем, который идет с доской по балке шириной в несколько сантиметров. Ветер рвет доску и качает парня из стороны в сторону. Меня поразило, как ему удается сохранить равновесие, а его, казалось, нисколько не беспокоило такое положение – это его ремесло.

Глава 5. Прогулка по небоскребу

Вскоре мастер и Билл показались у входа на верхний этаж и стали спускаться вниз. Ветер трепал их одежду.

– Вот дивно-то наверху! – кричит Билл, дойдя до моего этажа. – Знаешь, ты много потерял. Ну и нервы у первых рабочих-«установщиков». Они укладывали балку поперек двух столбов. Балка раскачивалась на канатах крана, а двое рабочих стояли на ее внешних свободных концах. Ветер мешал поставить балку в надлежащее положение. Тогда один рабочий с обезьяньей ловкостью вскарабкался на столб и, удерживаясь там только коленями и одной рукой, наклонился над Бродвеем, схватил руку рабочего на одном из концов балки и притянул его и балку к себе. Ты, я вижу, потерял шляпу, – и Билл наклонился, чтобы поднять свою.

Я рассказал ему, что случилось, а в это время мастер, проконтролировав клепальщиков, вернулся к нам.

– Вы, Билл, и вы – вас как зовут?

– Джим.

– Вы и Джим, ступайте теперь со мной вниз. Старайтесь по возможности держаться в задней части здания, чтобы не попасть на глаза управляющему.

– Идемте, господин Хочкис.

Билл был уже осведомлен об имени мастера, а также и о том, что тот в данное время производит свой послеобеденный осмотр.

– Два раза в день он контролирует всю постройку снизу доверху, – рассказал мне Билл, когда короткий перерыв в стуке пневматических молотков позволил ему говорить.

На каждом этаже Хочкис делает обход, проверяя, как и сколько сделано, а мы, насколько можем, держимся задней стороны здания. Это, впрочем, не останавливает Билла, то и дело расспрашивающего о том и о другом, и Хочкис любезно удовлетворяет его любознательность. Немало удивило меня то, что всякая часть здания имеет свой номер и свое определенное место на плане постройки.

– Разумеется, – сообщает Хочкис, – все здание сначала вычерчивают на бумаге, рассчитывают тяжесть каждой части, а затем все части готовят на фабрике. Там же просверливают и дыры для заклепок, и вообще каждый кусок приготавливают в таком виде; чтобы возможно легче можно было собрать их все в одно целое. Сначала установщики подгоняют отдельные части друг к другу и скрепляют их парой болтов, затем работают слесаря, расширяют дыры, где они не подходят, и выправляют все, что изогнулось или исковеркалось в пути. Наконец, клепальщики заменяют болты заклепками.

Хочкис отходит, чтобы переговорить с заведующими установкой рам и кладкой сводов.

– Необходимо поторопиться с отделкой нижних этажей – говорит он, вернувшись. – Железные работы мы можем вести только тремя этажами выше уже отстроенных этажей. Кладчики сводов не поспевают за нами, им надо, по крайней мере, пять дней для обработки двух этажей; столбы всегда идут через два этажа. Сейчас мы отстали, а это вызывает всякого рода неудобства. Когда бывает нужен материал для двух этажей, – продолжает рассказывать Хочкис, – мы дня за два посылаем заказ на наши склады в Байону. Там выбирают те номера, которые мы требуем, доставляют их по реке до площади Баттери в нижней части Бродвея, а оттуда приходится уже перевозить их на лошадях. Иногда это дается нам нелегко. Самым тяжелым грузом, с которым мы имели дело, была отливка, весившая больше шестидесяти тонн, двух метров высоты, почти такой же ширины и около семи метров длины. Мы везли ее в воскресенье утром, когда на улицах нет народа. Для ее перевозки нам понадобились сорок две лошади и четырнадцать рабочих. От тяжести фура трещала и скрипела, и по дороге не раз давила железные крышки уличной канализации, словно орехи. Да, скажу вам, повозились-таки мы с ней, а когда мы ее стали снимать, пошла просто потеха. Немало требуется времени, чтобы такую тяжесть привести в равновесие для подъема наверх, – мы с этим справились, но едва подняли балку на четверть метра от фуры, как она с треском полетела вниз и разбила фуру. Сломалась шейка крана, одна из тяжелых, стальных частей, которыми соединяются под углом две его укосины.

– Разбилась отливка? – спрашиваем мы.

– Нет, с ней ничего не сделалось. Потом мы ее разобрали и тремя отдельными частями подняли наверх.

– А где помещаются моторы, которые двигают краны? – допрашивает Билл.

– В начале стройки на том же этаже, где и краны, но их мы перемещаем с этажа на этаж, на шесть или восемь этажей выше моторов, а после уже переносятся и сами моторы.

– А сигналы? – задаю я вопрос. – Как вы их подаете?

– Вначале на краю того этажа, где работают, ставят рабочего, и он подает машинисту сигналы колоколом. При той высоте здания, которую мы имеем в настоящее время, мы подаем рабочему на тот этаж, где находится кран, электрические сигналы с земли, а он, нажимая различные электрические кнопки, передает их дальше крановщику.

Разговаривая, мы спустились уже настолько низко, что я не предполагал возможности каких-нибудь новых приключений. Карабкаться по стремянкам нам теперь было не нужно, к нашим услугам была железная лестница снаружи здания, но, оказывается, нам предстояла новая беда. Желая сэкономить время, Хочкис велел нам спуститься на пять пролетов и там обождать, пока он закончит внутри постройки свои дела и спустится по другой лестнице.

На третьем пролете наша лестница оказалась заваленной кучей строительного материала, и нам ничего не оставалось, как пройти по узкой балке, переброшенной поперек шахты, и оттуда метров с 2,5 спрыгнуть на лестницу. Балка лежала снаружи здания, а под ней этажей на десять ниже были узкие подмостки. Я пошел вперед и сразу оценил положение. После того, что я пережил на 37 этаже, меня все время мучало досадное воспоминание о насмешках клепальщиков. Нет, я не трус, то и дело уверял я себя. Понадобится, не побоюсь хоть через Ниагару по канату пройти. Пусть Билл или кто еще там на меня глаза пялят, убедятся, что я за молодец.

Все это молнией проносится у меня в голове и, не задумываясь ни на секунду, я всхожу на балку и уверенно двигаюсь по ней, стараясь не глядеть вниз. Но ветер дует с такой силой, что мне приходится согнуться, чтобы не потерять равновесия и, не пройдя и трех шагов, я случайно поглядел в глубину.

Тотчас же начинается головокружение, ноги подкашиваются, и открытая пропасть неудержимо влечет к себе. Я шатаюсь и ищу какой-нибудь опоры в воздухе. Внезапно стихают порывы ветра, в глазах у меня темнеет, я чувствую озноб в спине, общее потрясение во всем теле, ряд глухих толчков.

Оказалось, что Билл бросился за мной, быстро схватил меня за пиджак и прыгнул, или скорее свалился, на лестницу. Мы здорово ушиблись и катимся вниз по ступенькам до следующего этажа. Какой вид у меня, я не знаю, но лицо Билла пепельно-серого цвета и крупные капли пота на лбу. С минуту мы сидим и недоумевающе глядим друг на друга.

– Славный мой Билл, ведь ты спас мне жизнь.

– Ну, стоит ли об этом говорить.

Разминаем наши помятые члены, отряхиваем одежду и неуверенными шагами идем к тому этажу, где мы должны встретить Хочкиса; к счастью, ждать его приходится довольно долго, и мы успеваем оправиться.

– Помнишь, Джим, мы сюда взобрались, чтобы взглянуть, что будут делать с большим цилиндром, который устанавливали наверху здания, и совсем о нем забыли.

Когда к нам подошел Хочкис, спрашиваем его об этом.

– Это дымовая труба, которая проходит насквозь до самого верха.

– Если у вас такие дымовые трубы, какой же силы должны быть ваши машины?

– Около двух тысяч четырехсот лошадиных сил. Для обслуживания такой громадины необходима солидная сила. Мы рассчитываем на население в семь – девять тысяч человек. Им мы предоставим восемьдесят одну тысячу электрических лампочек. Если сложить все электрические провода этого здания, их хватило бы на провод между Нью-Йорком и Филадельфией.

Еще несколько этажей вниз, и мы доходим до рабочих, укладывающих стены. И то, что я с улицы принимал за мрамор, к моему изумлению, оказалось терракотой, с наружной стороны покрытой какой-то глазурью. Это показалось нам обманом, но от Хочкиса мы узнали, что этот материал не только дешевле, но и во всех отношениях лучше натурального камня. Он легче и, безусловно, непроницаем для воды. Зимой не просачивается и не замерзает влага, и внешняя поверхность не выветривается. Затем он нам объяснил, почему не выведены стены нижних этажей. Каждый этаж имеет свою собственную наружную стену, укладываемую на поперечных балках, поэтому начинать постройку стен можно с какого угодно этажа. Сначала будут выложены блестящей глазурью кирпичные стены, для стен нижних этажей будет употреблен настоящий камень, это придает более красивый вид улице. Громадные каменные глыбы частью уже доставлены для работ и должны быть уложены с большой тщательностью. Некоторые из них еще в необделанном виде, их будут обтесывать.

Все железные части здания имеют свои номера, по которым они устанавливаются на определенные места. Также пронумерованы и все терракотовые кирпичи. Нет ни одной стенной части, которой, так сказать, не велся бы счет. Это произвело на меня большое впечатление и увеличило мое уважение к знаниям и умению архитектора.

Хочкис рассказал нам, что все терракотовые украшения наносятся на бумагу в натуральную величину, на что требуются иногда листы в 3– 4 метра.

– Ну, а когда стены будут готовы, в такую бурю, как сегодня, когда все качается, насколько это здание будет устойчиво?

– Вполне устойчиво. Вы и узнать-то о буре сможете только по дрожанию стекол. Правда некоторые постройки раскачивает так, что картины на стенах принимают наклонное положение. Но эта постройка выполнена настолько солидно, что она может выдержать давление ветра, имеющего скорость в триста километров в час, тогда как самые сильные бури в Нью-Йорке даже ниже ста шестидесяти километров в час. Городские строительные правила предписывают сопротивление силе ветра для всей наружной поверхности в сто сорок килограммов на квадратный метр.

Добираемся, наконец, до входной лестницы, не встретив управляющего, и Хочкис, освободившись от этой заботы, с еще большей готовностью удовлетворяет нашу любознательность.

– Но какой-нибудь предел высоты должен быть для небоскреба? В конце концов, фундамент может не выдержать его тяжести?

– Безусловно, выдержит, – и Хочкис ищет какой-нибудь наглядный пример для нас.

Он роется у себя в карманах и вытаскивает оттуда маленький болт. Отвинчивает гайку, измеряет ее поверхность и находит, что она немногим больше шести квадратных сантиметров.

– Немного более шести квадратных сантиметров… так?

Мы киваем головой. Тогда он кладет гайку на землю и становится на нее.

– Так, теперь я оказываю на грунт то же давление, что и все здание.

Мы с недоумением глядим на него.

– Именно так. Я вешу восемьдесят два килограмма. Восемьдесят два килограмма на шесть квадратных сантиметров, сколько это будет на один квадратный сантиметр? Считайте.

Билл соображает в один момент.

– Около тринадцати и семи десятых килограмма на квадратный сантиметр!

– Правильно. И нью-йоркские городские строительные правила запрещают нагружать фундаменты больше, чем тринадцать с половиной килограммов на один квадратный сантиметр.

– Но ведь нельзя поверить, – возражаю я, – что квадратный сантиметр такого большого здания дает давление на грунт только в тринадцать с половиной килограммов. Не станете же вы в самом деле уверять, что, если мы вырежем из этого здания столбик с самого верха до земли с основанием в один квадратный сантиметр, то этот столбик не будет тяжелее тринадцати с половиной килограммов.

– Не совсем так. Если мы такой столбик вырежем из стальных столбов, он будет весить в восемь – десять раз больше, но вырежьте вы его из пролета подъемника, он будет легок, как воздух. Посмотрите, как мало массивного в этом здании, с самого низа до верха концы столбов упираются в фундамент, который распределяет общую тяжесть на необъятную массу бетона. Под зданием приблизительно семьдесят бетонных площадок. Это настоящий тысяченожник, который бетонными лапами, иногда до шести метров в поперечнике, упирается в скалу на глубне в тридцать шесть метров под землей. Вы видите, сколько квадратных метров составляют фундаментные опоры!

Общий вес готового сооружения будет около ста тысяч тони с запасом еще в двадцать тысяч тонн на давление ветра. Это не слишком много, если принять во внимание величину строения.

Если это здание бросить в океан, оно поплыло бы при одном условии, что окна и двери будут закрыты наглухо, даже если пять шестых его будут над поверхностью воды. В настоящее время Центральное Бюро нормирования Соединенных Штатов производит опыты, желая установить, насколько сжимаются стальные столбы под действием тяжести, которая на них давит. С этой целью вблизи основания столба наносятся очень тонкие пометки, и время от времени измеряют, насколько уменьшилось расстояние между двумя пометками, причем измерительные приборы настолько точны, чтобы устанавливать разницу до одной тысячной миллиметра.

Выясняется, что собственная тяжесть стальных столбов сдавливает их не более, чем на четыре сантиметра.

– О нет, мы далеко еще не дошли до предела. Вычислено, что на фундаменте в три тысячи шестьсот квадратных метров может быть построено здание в шестьсот метров высоты и в сто пятьдесят этажей. Оно будет весить около пятисот двадцати тысяч тонн, стоить шестьдесят миллионов долларов и выдерживать давление ветра в шесть тысяч тонн. На деле только давление ветра в пятьдесят тысяч тонн могло бы опрокинуть такое здание. Разумеется, возводить такое гигантское сооружение на бетонных столбах нельзя, фундамент должен состоять из одного цельного куска шестьдесят на шестьдесят метров, установленного на естественном твердом грунте. Если бы железные конструкции можно было устанавливать непосредственно на твердом основании без бетонной прокладки, можно было бы, наверное, получить разрешение прибавить еще пару этажей. В верхней части города с прокладкой фундамента меньше хлопот, чем здесь у нас.

– И вам действительно пришлось закладывать фундамент на глубине тридцать шесть метров? – спрашивает Билл.

– Да, разумеется, пришлось. Вы знакомы с этими работами? Нет? Как, никогда не слышали о кессонных работах? Ну, вам будет любопытно с ними познакомиться. Через пять кварталов отсюда вниз по Бродвею сейчас погружают кессоны для двадцатипятиэтажного здания. Ступайте туда и спросите Джима Сквайра. Это мой приятель, он покажет вам все интересное. Ну, а теперь мне пора идти. Очень рад был с вами познакомиться. До свиданья!

Мы дружески прощаемся с ним, благодарим его и извиняемся за то, что так много времени отняли у него всевозможными расспросами.

– Вот что, – кричит он нам на прощание, – если вам захочется еще что-нибудь узнать, пожалуйста, я всегда к вашим услугам во время обеда в конторе. Спросите Дика Хочкиса.

Глава 6. На 30 метров под Бродвеем

На следующее утро, тотчас же после завтрака, мы отправляемся вниз по Бродвею для того, чтобы посмотреть, как опускают в Нью-Йорке фундаменты глубоко под землю до самого материка. Место, намеченное нами, окружено высоким дощатым забором, из-за которого видны были целые груды кранов, ведер, бадейных цепей, машин для приготовления бетона, невероятной величины деревянных ящиков и странной формы цилиндров. Оттуда же время от времени доносился пронзительный звук сигнального рожка, вслед за ним громкое кряхтение и стоны. Все это носит отпечаток таинственности и возбуждает наше любопытство. Мы отправляемся на поиски Сквайра и встречаем в нем вполне доступного человека, одного из тех людей, которые не забывают, что они и сами были молоды.

– Раз вас направил Дик Хочкис, – говорит он нам просто, – вы можете ознакомиться со всем, что вы захотите знать и видеть.

Билл объяснил, что нам хотелось бы посмотреть, как опускаются фундаменты.

– Мы копаем, копаем и снова копаем, – ответил Сквайр, – до тех пор, пока не натолкнемся на твердую породу. Если нам попадется вода, мы ее удаляем воздушным давлением.

– Как вы это делаете?

– По принципу водолазного колокола. Вы знаете, что, если опустить стакан (открытым концом) в сосуд с водой, то воздух в стакане не пустит воду заполнить его. Если будем накачивать воздух сверху, он не пропустит ни одной капли воды в стакан. Точно так же поступаем и мы при сооружении фундамента. Прежде всего, мы строим громадный водолазный колокол или кессон. Это большой ящик из дерева, железа или бетона, открытый сверху и снизу. Внизу у него острые, режущие края, а на один метр выше перегородка, так называемая «палуба». Она должна быть очень прочной, потому что во время погружения вся тяжесть бетонной массы падает на нее. Землекопы попадают на место своей работы под перегородкой через шахту; они удаляют снизу землю, гравий и подкапывают кессон так, что он мало-помалу погружается в землю. Когда кессон погружен, на палубу накладывают бетонную массу и под ее тяжестью кессон своими острыми краями вдавливается в землю.

– А откуда, собственно, берется вода?

– Нижний город построен на песке. Пройдя метров на десять вглубь, мы наталкиваемся на воду, которую мы удаляем воздушным давлением. Мы прежде всего устанавливаем над шахтой воздушный шлюз для того, чтобы впускать и выпускать рабочих без большей затраты сжатого воздуха.

Шлюз – простой цилиндр с заслонками – с дверями сверху и внизу. Одна из этих заслонок должна быть обязательно закрыта, чтобы сохранять давление воздуха в кессоне. Нижняя дверь шлюза закрывается только тогда, когда открывают верхнюю дверь для впуска рабочих. После их входа дежурный на шлюзе закрывает верхнюю дверь, затем открывает клапан и впускает воздух. Нижняя дверь шлюза до сих пор закрыта в силу давления воздуха в шахте снизу. Но после того, как воздух впущен в шлюз, его давление становится равным давлению воздуха в кессоне. Нижняя дверь ничем не удерживается, падает под собственной тяжестью, и люди могут выйти в рабочее помещение.

– Нельзя ли нам попасть в кессон? – спрашивает Билл.

– Нет, ни под каким видом, да там нечего смотреть; это очень грязная работа.

– Мы не боимся грязи, – заявляю со своей стороны я.

– Ну, я не знаю, – колеблется Сквайр. – Вы говорите, что вас прислал Дик Хокчис? Если вы так на этом настаиваете, пожалуй, осмотрите землекопные работы, а я поищу для вас сапоги и непромокаемые плащи. Да, постойте! Вы когда завтракали? В восемь часов? А плотно ли завтракали?

Мы описываем ему наш завтрак.

– Нет, мало. Бегите вот туда, в кухмистерскую, и наешьтесь досыта.

Нас удивляет такая необычная подготовка.

– Словно перед казнью, – замечаю я.

Но Сквайр объясняет:

– Там, внизу, вы поглощаете при каждом вдохе втрое больше кислорода, чем здесь. Ваш организм должен будет работать при совершенно иных условиях, и потому вам необходимо запастись достаточным количеством топлива. По правилам, под воздушное давление не могут быть отправлены люди с пустыми желудками.

Мы торопимся в ближайшую кухмистерскую и наполняем наши «трюмы» жареным мясом и яблочным пирогом.

– Ну, а теперь к доктору, – объявляет Сквайр, когда мы вернулись.

– К доктору? Мы не больны, – протестуем оба в один голос.

– Медицинскому освидетельствованию подвергается всякий, желающий спуститься в кессон.

Все эти приготовления несколько смутили меня. В какой-то момент я подумал было об опасности, да что о ней толковать, раз стоишь на твердой, крепкой земле!

Врач отнесся к нам так серьезно, что нельзя было и подумать о шутке с его стороны. Он щупает мой пульс, осматривает язык, выслушивает сердце и выстукивает мне грудь и спину. Потом наступает очередь Билла. Покончив с ним, он в назидательном тоне читает нам наставления о предстоящих опасностях. Нам предстоит спуститься в такое место, где воздушное давление втрое больше атмосферного.

– На каждый квадратный сантиметр вашего тела, – объясняет врач, – воздух будет давить с силой на два с половиной килограмма больше, чем обыкновенно. Подумайте, сколько это составит для всего тела! Лишнее давление в три с половиной атмосферы расплющило бы вас в лепешку, если бы в ваши легкие не проходил воздух одинакового давления и не оказывал сопротивления воздуху извне. Самое опасное место – барабанные перепонки. Они легко могут лопнуть, если вы не научитесь набирать сжатый воздух в ваши евстахиевы трубы[3]. Для этого надо вдохнуть как можно глубже, затем закрыть нос, сжать губы и изо всех сил выдохнуть.

Это уже как будто начинало походить на шутку со стороны врача, но он вместе со Сквайром настаивает, чтобы мы проделали перед ним это упражнение, дабы знать, как мы сумеем справиться с этим внизу. Потом я узнал, что весь смысл медицинского освидетельствования заключался именно в этой маленькой практической сноровке.

– Кто пренебрегает предписаниями, заболевает кессонной болезнью, – продолжает врач. – Наиболее мягкая форма ее – судороги и колющие боли, медицина здесь бессильна. Все кости ломит так, что не уснуть. В серьезных случаях наступает, паралич; он постепенно распространяется, пока не захватит важного для жизни органа, а это вызывает смерть. Существует единственное средство убедиться в своем состоянии. Умеете ли вы свистеть? Отлично. Ну вот, пока вы можете свистеть – вы здоровы. Если вы этого сделать не в состоянии – дело плохо. Ваши губы потеряли свою чувствительность, наступает постепенный паралич.

Тут Сквайра охватывает приступ жестокого кашля, но на лице доктора при прощании я не замечаю и тени улыбки. Сквайр ведет нас по небольшой лестнице к площадке, которая окружает один из странных цилиндров. Когда мы подходим, откуда-то проносится струя воздуха, открывается верхняя крышка цилиндра и показывается груз песка. Мы забираемся в воздушный шлюз, сторож закрывает дверь. Шлюз метра в два диаметром, освещается электричеством. Внизу такая же крышка, что и вверху. Сквайр предостерегает нас не становиться на нее. Сторож поворачивает клапан, сжатый воздух с сильным свистом заполняет пространство. Шум такой оглушающий, что говорить мы не в состоянии, лишь знаками Сквайр дает нам понять, чтобы мы делали по его примеру глубокие вдохи и выдохи при зажатом носе. С пуском сжатого воздуха на меня нападает несколько смешливое настроение, но отнюдь не угнетенное. Случайно смотрю на Билла и хохочу: он так усердно выполняет предписания, без конца вдыхает и выдыхает, щеки, него словно воздушные шары.

Внезапно дверная крышка у нас под ногами падает, раздается такой звук, словно он вырывается из самых недр земли. Шахта грушевидной формы и разделяется решеткой на две части: меньшая для рабочих, большая для бадей с песком. Через дверную крышку мы вползаем в промежуточную камеру, а через нее в шахту для рабочих. Сквайр дает свистом сигнал, и сторож захлопывает нижнюю дверь шлюза.

Вниз через шахту ведет слабо освещенная электрическими лампочками стремянка. Мы видим, как в перспективе шахта сужается до небольшой дыры в тридцати метрах под нами, через которую попадают в помещение, где производятся работы. Тусклый свет едва позволяет нам различать очертания рабочих, копошащихся внизу, словно карлики сказочного мира.

Пробую говорить с Биллом, но голос мой звучит так резко и неприятно, что я едва в силах договорить то, что хотел. Сквайр опускается на землю впереди, мы ползем за ним. Спуск крайне длинный и утомительный, и меня заранее пугает обратный подъем. А вообще настроение необычайно веселое; кажется, жить в этой атмосфере легче, чем наверху.

Добравшись до конца шахты, мы по веревочной лестнице спускаемся на землю. Рабочая камера прямоугольной формы, от трех до четырех метров величины; за работой пятеро землекопов. Посередине они вырыли в песке широкую яму и, где нужно, подкапывали края кессона, чтобы они глубже врезались в землю. Крыша из толстых брусьев над нами сантиметров на тридцать выше, сверху на ней слой бетона толщиной в двадцать четыре метра. Шахта настолько глубока, что тяжести бетона недостаточно для опускания кессона; для того, чтобы преодолеть трение о грунт, сверху навалено большое количество железа.

– В настоящее время, – рассказывает нам Сквайр, – кессоны для закладки глубоких фундаментов почти всегда строятся из бетона или железа; у нас здесь случайно кессоны деревянные: слишком поздно был заключен контракт на работы. Старые постройки на этом месте были уже разобраны, и нам пришлось спешно приниматься за дело. Не было времени строить бетонные кессоны или дожидаться, пока с фабрики будут доставлены железные. А деревянные кессоны построить недолго, да и дерево всегда под руками.

В камере сыро, вода капает с потолка, но внизу, между тем, песок совершенно сухой, потому что воздух вытесняет всю воду. И жара порядочная, по словам Сквайра, потому, что «давление нагревает воздух настолько, что без специальных охладительных приспособлений температура здесь была бы невыносима».

– Трудно ли работать? Вы видите, люди поглощают при дыхании слишком много кислорода, – объясняет Сквайр. – Поднявшись наверх, они делаются вялыми. Существует поговорка: покопаешь раз песок, будешь копать его вечно. Без привычного возбуждения кислородом люди уже не состоянии работать. Но все-таки под таким давлением они работают только по два часа, оставлять их здесь дольше было бы опасно.

Сквайр повернулся и засвистел. Я и Билл тоже было попытались, но ни звука! Волнуясь, делаем мы вторую, третью попытку, безрезультатно. Насмерть перепуганные, бежим к Сквайру и объясняем ему, что у нас признаки паралича – мы не в состоянии свистеть.

– Постарайтесь! При некотором напряжении сил симптомы иногда исчезают.

Мы стараемся до красноты в лице – безрезультатно. Сквайр принимает серьезный вид, подзывает рабочего и говорит ему: «Вот, Пат, отведите этих молодых людей к доктору и скажите ему, что они не могут свистеть».

Улыбка растягивает рот Пата до ушей, а мы торопимся к лестнице и, как сумасшедшие, карабкаемся наверх. Казалось, мы никогда не доберемся до воздушного шлюза. Тридцать метров наверх – это втрое больше тридцати метров вниз. Что делать, если наши руки и ноги будут парализованы прежде, чем мы окажемся наверху! Хотя мы утомились, пока добрались до воздушного шлюза, но богатый кислородом воздух, которым мы дышим, удивительно поддерживает нас. Пат лезет вслед за нами, он кричит, чтобы мы посторонились, подает знак и крышка падает.

Влезаем в шлюз, дверь закрывается за нами. Целую вечность ждем, пока будет удален сжатый воздух. По мере того, как его становится все меньше, шлюз застилает туман, потом падает верхняя крышка, и мы вылезаем на солнечный свет. Около двери врача толпа землекопов, проходим к нему.

– Доктор, – говорит Пат, – у молодых людей опасные симптомы. Они не могут свистеть.

– Очень жаль, – замечает доктор. – Ну, мы им дадим оловянные свистки, Пат.

Ироничный смех, который за этим последовал, был, по меньшей мере, неприятен. Мы ловко попались. Но откуда мы могли знать, что свистеть в тяжелом воздухе кессона очень трудно, и этому можно научиться только после долгих упражнений? А теперь нам ничего не оставалось, как смеяться вместе со всеми. Доктор задержал нас на полчаса в своей комнате, чтобы мы не простудились, и старался загладить шутку, которую он с нами сыграл, тем, что рассказал нам пару удивительных приключений из собственной жизни. Потом пришел Сквайр, и вся наша история была еще раз обнародована.

– Ну, тут мы попали впросак, – сказал Билл, – а все-таки вы нас отослали, когда мы не осмотрели и половины.

– Что же вам еще хочется знать?

– Мне хотелось бы узнать, что вы делаете, когда кессон будет опущен до твердой породы.

– Если порода лежит наклонно, мы стараемся выровнять ее и приготовить хороший цоколь, работая динамитом.

– Как, вы взрываете породы внизу в таком тесном помещении?

– Да, разумеется, все землекопы выходят оттуда, когда заряд взрывают. Внизу шахты есть откидные двери, поднявшись в шахту, люди втягивают их наверх, и заряд взрывается электричеством.

Сквайр показывает рубец у себя на лбу.

– Вот посмотрите. Это я парнишкой приобрел, когда еще не взрывали динамит электричеством. Я должен был заложить динамит в дыры, приспособить зажигательные шнуры и зажечь; затем я побежал вверх по лестнице. Но, вероятно, какой-то шнур оказался слишком короток; взрыв произошел прежде, чем я смог захлопнуть дверь. Треск был оглушительный: куски камня летели по всем направлениям, один взлетел вверх, попал мне в лоб и здорово поранил меня. Думал, жив не останусь.

– Да, представляю себе. Ну, а что вы делаете после взрыва?

– Тогда-то мы и закладываем бетон. Сначала его кладут около заостренных краев и постепенно подвигаются к середине, потом заполняют шахту до тех пор, пока не будет заполнено ее отверстие, а все сооружение не станет сплошной бетонной массой.

– А кессонные оболочки вы оставляете в земле?

– Разумеется. Шахты же иногда устраиваются разборные, так что их можно вытащить. Такого рода та, в которой вы были. Ну, что еще? – спрашивает Сквайр.

– У меня больше нет вопросов, а у тебя, Джим?

– У меня тоже нет, пока я не побываю снова внизу!

– Если хотите, – говорит нам Сквайр, – спуститесь с Дэнни Роком в один из кессонов глубокой кладки. Мы хотим по обеим сторонам нашего дома заложить крепкие насыпи на твердые породы. Дело в том, что нам нужны довольно глубокие подвалы, а близлежащие здания построены на неглубоких фундаментах. Еще совсем недавно так закладывались все фундаменты. При этом вбивают сваи как можно плотнее одна к другой в песок и ил, на них устанавливают решетку из железных рельсов, и они служат опорой для столбов здания. Этот род кладки фундамента сам по себе хорош, но если рядом будет выкопана глубокая яма, песок под тяжестью дома станет просачиваться в эту яму, и здание значительно осядет.

В Чикаго почти все здания построены на таких фундаментах. Верхний пласт земли под городом представляет собой толстый слой глины; как основание, он не плох, но немало крупных строений в этом городе постоянно садятся. Поэтому под столбы подставляют десятки гидравлических домкратов и время от времени поднимают здание на его первоначальную высоту. А здесь нам приходится возводить стену вокруг нашего фундамента, чтобы уберечь подвалы от засыпания их песком.

Ну, отправляйтесь с Дэнни Роком, он все вам объяснит, я не знаю человека, более опытного в работе с кессонами.

Дэнни Рок, высокий и ширококостный ирландец, словно по зову входит в это время в комнату и изъявляет полную готовность все нам показать.

Кессон, в который мы попали, был метра полтора ширины при шести метрах длины. Несколько рабочих копали песок, в котором глубоко увязали наши ноги. Мы попробовали его рукой, он оказался совершенно сухим.

– Дрянной песок, – замечает Дэнни Рок, – не будь он под давлением, это был бы самый худший сорт наносного песка.

В рабочем помещении один человек был занят тем, что закладывал паклей и глиной дыру в кессоне около самой крыши. В руках у него был факел, при ближайшем осмотре оказавшийся простой свечой. Кислород кессона вытягивал пламя больше чем на десять сантиметров, и оно красиво колебалось в воздухе.

– Эй, ты, осторожнее, – кричит Дэнни, – подальше держи свечу от дерева, а то устроишь пожар!

– Разве может загореться сырое дерево? – спрашивает Билл.

– Разумеется, если там дыра, вытекающий воздух потянет за собой пламя и будет пожар. Осторожнее, бездельник!

Рабочий споткнулся, хотел за что-нибудь ухватиться, чтобы удержаться, но на свою беду дернул электрические провода, прервал подачу напряжения, и мы погрузились в полнейшую темноту. Даже свеча погасла, потому что он упал на нее и погасил пламя. Светился только огонек в трубке Дэнни Рока.

Ребенком я как-то читал рассказ о мальчике, который полез вслед за кроликом в пустое дупло и был заперт там, как в капкане, направленными внутрь щепочками. Ужас этого положения произвел на меня тогда глубокое печатление, и то же чувство ужаса охватило меня теперь. Едва сдерживаюсь от крика. Кто-то чиркает спичкой, ярко вспыхнувшей. Зажигают свечу, а спичку небрежно отбрасывают в сторону. Почти в ту же минуту, словно от взрыва, разгорается яркое пламя.

– Пакля! – кричит Дэнни Рок.

Громадная куча ее лежала посреди рабочей камеры, вся объятая пламенем; нестерпимая жара. Мы бросаемся на песок, чтобы уберечь наши лица от горящей пакли. Не было сомнений, что если не удастся затушить огня, через несколько минут загорится крыша; сгорит крыша, бетонная масса обрушится на нас и передавит, как мух. Но, еще вернее, мы раньше сгорим. Все это с молниеносной быстротой проносится в моей голове.

Дэнни Рок сразу оценил положение. Среди пламени, около горящей пакли стояла почти целиком наполненная бадья с песком. Дэнни тянет сигнальную веревку, подает знак, по которому бадья поднимается фута на три от земли. Тогда Дэнни бросается сквозь пламя, опрокидывает бадью, гора песка сыпется на горящую паклю и тушит огонь. Одежда на Дэнни горит, он катается по земле, стараясь загасить на себе пламя. Пока нам с трудом удается ему помочь, бедняга успевает сильно обгореть. Мы заботливо укладываем его в бадью и под присмотром одного землекопа поднимаем наверх.

Все остальные лезут вверх по шахте, в которой стоит такой дым, что не продохнуть. В воздушном шлюзе мы почти задыхаемся и знаками торопим сторожа, чтобы он выпустил, как можно скорее, воздух. О, какая радость, когда мы выбираемся из этой удушающей атмосферы!

Бедный Дэнни Рок так быстро и просто выполнил свой долг, что я едва ли отдавал себе полный отчет в том, насколько самоотверженно он действовал. Доктор постарался по возможности облегчить его страдания, пока, наконец, не приехала карета скорой помощи, куда нашего героя внесли на носилках. Собралась большая толпа народа, люди теснились на тротуаре. Когда мы еще стояли и глядели, к нам подошел молодой человек и спросил, не знаем ли мы чего-нибудь об этом несчастном случае.

– Еще бы, мы сами там были, в кессоне, и все видели.

– Вас-то мне и надо. Позвольте представиться: Томас Грэхем Ватсон, репортер «Вечернего Обозрения».

Он повел было нас в пивную, но, заметив, что мы колеблемся, перешел улицу и пригласил нас в закусочную, где мы ему с набитыми ртами – мы были страшно голодны – рассказали все происшествие. Он так ловко расспрашивал, что мы его познакомили не только с нашими подземными приключениями, но и со всем, что нас касалось, включительно, вплоть до тысячи долларов, на которые раскошелился дядя Эдуард на наши каникулы.

– Какой удачный случай! Я как раз могу вас познакомить со многими инженерами на всякого рода технических сооружениях и работах. Где вы живете?

Мы дали ему наш адрес.

– Отлично, я зайду к вам сегодня вечером, а сейчас я должен торопиться со своим отчетом для вечернего издания.

Глава 7. Кессонная болезнь

– У меня какие-то странные боли в спине, Джим. Уже с полчаса мне становится все хуже.

А я уже и без того в течение некоторого времени замечаю у Билла какие-то подергивания.

– И у тебя тоже? – спрашиваю. – А у меня колотье в плечах, и я предполагаю, что это кессонная болезнь.

– Но уже полтора часа, как мы оставили кессон.

Говорят, что ломота может начаться от получаса до двух часов после выхода, – возражаю я, – и я твердо убежден, что это кессонная болезнь. Было бы разумнее поскорее отправиться к доктору.

– Ни под каким видом, пока я не буду уверен в наличии болезни. Мне нет охоты опять выслушивать насмешки. Если не станет хуже, я это в состоянии вытерпеть.

– Я чувствую себя совсем разбитым.

– Я тоже, все мое тело словно одеревенело, и в каждом суставе я чувствую колющую боль.

– Ах, не будем больше говорить об этом. От разговоров только хуже.

Примерно с час мы пытаемся чем-нибудь развлечься, но самочувствие наше от этого не улучшается. Кажется, в жизни я не переживал ничего более невыносимого; чтобы я ни делал, боль не прекращается ни на одну минуту. Я чувствую, что на мои плечи давит какая-то тяжесть, без конца, без передышки. Положение Билла, безусловно, еще хуже. Его всего сводит судорогами, правая нога скрючилась и ходить он уже не может. Наконец, он не может дольше выдерживать мучительные боли и решается отправиться к врачу. Состояние его настолько плачевно, что нам приходится взять извозчика.

– Что такое? Что с вами? – спрашивает доктор, когда я ввожу в комнату хромающего и опирающегося на меня Билла.

– Если это не кессонная болезнь, – стонет Билл, – это что-нибудь еще похуже.

– Бог мой, – говорит врач, – вы должны были быть здесь часом раньше.

– А теперь уже поздно? – испуганно вскрикиваем мы. – Нельзя уже вылечиться?

– Ну, дело не так плохо. Это только «ломота». Через одну-две недели она пройдет.

– Одна-две недели. И нас все время будут мучить боли? Неужели нельзя ничем помочь?

– Ваши боли я сейчас успокою. Но я не могу поручиться за окончательное излечение. Идемте.

Он ведет нас в особую камеру, втаскивает туда Билла и кладет его на низкую кушетку, стоящую у стены; за ними вползаю я и ложусь на другую скамейку у противоположной стены.

– Мне придется самому остаться с вами, – говорит врач, – санитар ушел.

Врач закрывает дверь, и я слышу свист входящего воздуха. По мере увеличения давления боль в моих членах начинает утихать; судороги Билла также прекращаются, он приходит в себя.

– Вы волшебник, – заявляет он доктору. – Вы нас вылечили, спасибо. Ну, а теперь отпустите нас!

– Терпение, молодой человек. Вам придется здесь пробыть от часа до двух и, по крайней мере, еще час должен пройти, пока не будет выпущен воздух, потому что теперь в камере двойное давление. Вы заболели оттого, что вас слишком быстро выпустили из воздушного шлюза. Больше я с вами остаться не могу, а если вам что-нибудь будет нужно, воспользуйтесь этим телефоном.

Теперь, после того, как боли перестали нас мучить, мы стали осматриваться. Мы находились в солидном стальном изоляторе метров двух ширины и метров четырех длины.

Стена с дверью посередине разделяла его на две камеры. Лежали мы в задней половине, доктор вышел, захлопнув за собой дверь. Но он не запер ее, замок не щелкнул и, насколько мне было видно, дверь оставалась немного приоткрытой. По обеим сторонам изолятора находилось по застекленному отверстию, такое же отверстие виднелось в перегородке. Я приподнялся на скамейке и заглянул в него, желая посмотреть, что делает доктор. Он подошел к концу изолятора и повернул маховичок. Тотчас засвистел выпускаемый воздух, и дверь в перегородке заперлась под давлением более сильно сжатого воздуха нашей половины. Минут 15 доктор пробыл в передней половине изолятора; когда свист воздуха прекратился, он открыл наружную дверь и вышел.

Теперь мы чувствовали себя совершенно здоровыми, и нам показалось безусловно лишним оставаться в этой дыре. С полчаса мы болтали о наших последних приключениях. А затем нам стало не по себе. Я приставлял к уху часы, чтобы убедиться, что они идут. Прошел час, дальнейшее пребывание в этой тюрьме стало непереносимым. Берусь за телефон, звоню, по крайней мере, пять минут, и только тогда кто-то отвечает – алло!

– Кто там? Доктор? – спрашиваю.

– Нет, это Джон Грей, санитар.

– Где доктор?

– Ушел ужинать. Он распорядился не выпускать вас до своего возвращения.

– А когда он вернется?

– Да через полчаса. Он ушел минут пять назад.

– Билл, – со злостью говорю я, – это, кажется, опять новая шутка с его стороны. Господин Грей, вы выпустите нас?

– Я не могу, раз запретил доктор, вы ведь понимаете.

– Он вечно шутит с нами. Выпустите вы нас или нет? – повторяю я.

Но человек по ту сторону телефонного провода уже отошел, и все наши настойчивые призывы оставались без ответа.

– Ну, мы попали в капкан, – говорит Билл, – остается только ждать. А как мне хочется теперь над ним посмеяться и убежать отсюда.

– Что сделал доктор, чтобы выйти? Ты видел?

– Он вышел в соседнее отделение и повернул там клапан.

Билл подходит к перегородке и пытается открыть дверь.

– Нет, тебе это не удастся, – говорю ему.

– Разве он ее запер?

– Нет, ее держит давление воздуха. Он выпустил воздух из соседнего отделения. Но вот здесь есть какой-то клапан.

– Да, – отвечает Билл, – а вот здесь другой – думаю, один должен впускать воздух, а другой выпускать, но как угадать, который нам нужен? Мы, пожалуй, можем создать давление больше, чем в состоянии будем выдержать.

– Опробую-ка я вот этот, – и Билл осторожно поворачивает один из клапанов.

– Стой, – кричу ему, – верти обратно! Это не тот, потому что он не свистит. Когда открывал клапан доктор, тотчас же раздался свист.

– Попробуем другой.

Но и здесь не было слышно свиста.

– Вот так штука! – смеется Билл. – Вероятно, они оба не действуют. Да и почему бы воздух не свистел так же при впуске, как свистит при выходе?

– Держу пари, что доктор их нарочно выключил. Будем звать на помощь, это наше единственное спасение.

Билл громко кричит, но никто не отзывается. Тогда он принимается колотить каблуками в стальную стену. Наконец в окошке появляется чья-то физиономия. Это Пат глядит на нас и покатывается со смеху. Мы кричим, чтобы он нас выпустил, но он в ответ только больше смеется, подзывает других землекопов, все нас разглядывают и, разумеется, отпускают на наш счет всевозможные остроты. Правда, они не долетают до нашего уха.

Мы вне себя от ярости и досады, но, наконец, слышим в телефон голос вернувшегося с ужина доктора.

– Алло, молодые люди! Как дела? Можете теперь выходить.

– Господин доктор, – Билл задыхается от бешенства, – это уже чересчур. Нехорошо с нами так обращаться. Выпустите, прошу вас, нас сейчас же!

– Не волнуйтесь, – отвечает спокойно доктор. – Пять минут тому назад начал выходить воздух. Это вовсе не шутка. Я говорил вам, когда вы входили, чем больше вы просидите, что тем лучше будет для вас. Сидите спокойно. Пройдет час, пока уменьшится давление воздуха. На этот раз я не шучу.

– Час?

– Да.

– Целый час?

– Пятьдесят пять минут, если вам так хочется. Только сидите спокойно, волнение вредно. Я приду вас навестить, если вы будете себя хорошо вести.

Через минуту доктор уже вошел в первое отделение, и мы услышали свист воздуха. Скоро открылась дверь перегородки, и мы поспешили выскочить в наружное отделение изолятора. Доктор стал занимать нас разговорами о кессонной болезни и ее причинах. Кислород сжатого воздуха не вредит нашей крови, но насильственно введенный азот собирается пузырьками в крови. При вскрытии одного умершего от кессонной болезни нашли его всю кровь заполненной пузырьками азота.

За разговорами с доктором время прошло незаметно, давление воздуха так постепенно уменьшалось, что мы этого совсем не ощущали, а потому как-то неожиданно для нас по истечении часа доктор открыл дверь и выпустил нас.

– Я голоден, как волк! – говорит Билл. – Уже пробило семь. Идем, Джим, скорее в ресторан!

– Если с вами случится второй припадок, – напутствует нас доктор, – не медля ни минуты, приходите сюда.

Вечером явился Ватсон с номером «Вечернего Обозрения» и с гордостью показал нам статью в три столбца о пожаре в кессоне. Описание поступка Дэнни Рока было великолепно. Никто не мог предположить столько мужества в простом землекопе; он бросился в огонь, не щадя своей жизни. Кое-какие факты в этом рассказе были искажены, но вообще написано было хорошо и производило впечатление. Самое плохое было то, что он приплел сюда нас. По его словам, мы были молодые студенты, случайно оказавшиеся во время происшествия в кессоне; мы помогали успокаивать возбужденных землекопов, да, собственно, все несчастье было предотвращено нашим самообладанием, потому что Дэнни Рок действовал по нашему указанию. Затем следовало наше собственное «скромное» описание события.

– Что это значит? – спросил я его. – Мы ничего подобного не рассказывали.

– Ну конечно, конечно, – отвечает репортер. – Но вы мне не раз скажете спасибо за мой отчет. Вас будут знать в городе, и вы получите доступ к тем инженерным работам, которые иначе остались бы для вас недоступными. Я захвачу вас с собой и познакомлю с редактором хроники, а завтра утром с самим «стариком». Уверяю вас, вы уже приобрели имя. Вас знают. Вы станете знаменитостями. Весь город будет говорить о вас.

– Мы не гонимся за славой, – протестует Билл.

– Я понимаю, понимаю, но, наверно, вы ничего не будете иметь против, если люди поговорят о вас немного. Это поможет вам в дальнейшем изучении города. Пользуйтесь, чем можно. Ведь лишь благодаря простой случайности вы попали на постройку Манхэттенского синдиката, благодаря случайной рекомендации в кессон, но так не может продолжаться постоянно. Вам понадобится разрешение от главного бюро, а для этого нужно знакомство с влиятельными инженерами. Раз у вас нет никаких знакомств, вы никуда дальше сторожа не пройдете. Здесь вам окажет помошь «Обозрение». На ваше счастье сейчас затишье, и мы можем вами заняться. Может быть, вы даже получите представительство от «Обозрения» в такие места, которые иначе будут для вас недоступны. Уверяю вас, – продолжал Ватсон, глядя на нас с полным сознанием своего достоинства, – сила прессы неограниченна.

У меня мелькнула мысль, не смог ли бы я давать заметки в «Обозрение» о наших наблюдениях и этим покрывать часть издержек. Я бы чувствовал себя более независимым и менее обязанным Биллу.

– А могли бы оплачиваться какие-нибудь наши заметки?

– О, вы корыстолюбивый человек, – смеется Ватсон, – мы стремимся не только к чистому знанию, но и к чистому золоту. Да, я понимаю, понимаю, – прерывает он наш общий протест. – «Старик» оплатит все, что вы ему пришлете. Как большинство издателей, он щедр для новичков, но скуповат по отношению к постоянным сотрудникам. Если он вскоре не повысит мне гонорара, я перейду в «Вечернюю Звезду».

– А все-таки, – прерываю его я, – что подумает о нас Дэнни Рок, когда прочтет в газете эту историю?

– Ну, что за беда. Валите всю вину на меня. Мне все это как с гуся вода. Он в Гудзонском госпитале, чувствует себя отлично. Сегодня после обеда я был у него. Он будет очень рад вас видеть. А теперь, раз я являюсь представителем прессы у вас, расскажите мне все, что вы знаете о кессонной болезни.

– Вам лучше расскажет о ней Билл.

– Но только, если вы будете писать что-нибудь о нас, пожалуйста, дайте нам сначала прочитать вашу статью и убедиться, что все в ней соответствует истине, – уговаривает Билл.

Выудив у нас все относительно кессонной болезни, Ватсон прощается с нами, взяв с нас обещание разыскать его завтра утром в редакции «Обозрения».

– А, кстати, – спрашивает он. – Каков же очередной номер ваших программных исследований в области инженерного искусства?

– У нас нет программы, – отвечает Билл.

– Раз вы занялись кессонными работами, может быть, вы хотите попасть в один из туннелей, которые в настоящее время проводятся под руслом реки?

– О, да, – говорю я, – это тоже входит в наши планы, но меня ничуть не привлекают новые кессонные заболевания.

Эта ночь была самой длинной, какую когда-либо мне приходилось переживать. Возобновились боли в плечах, почти исчезнувшие накануне вечером; правда, они не так сильны, как до лечения, но все же трудно переносимы и не дают ни минуты покоя, как и раньше. О сне не могло быть и речи. Я беспокойно мечусь и не могу дождаться утра. Ночной концерт улицы: звонки трамваев, грохот надземных поездов, стук лошадиных подков об асфальт сводят меня с ума. Завидно было смотреть на спящего Билла. Спал он беспокойно, но, по крайней мере, не чувствовал этой ужасной ломоты. Часы на церковной башне поблизости медленно отбивают полночь. Я пытаюсь отвлечься от болей хоть на минуту, думая о постороннем. Считаю секунды до нового боя часов – пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят… какая радость! Еще одной минутой меньше до восхода солнца. Снова считаю до шестидесяти… – двадцать восемь раз, двадцать девять, тридцать… Почему часы не бьют половину первого? Может быть, я считал слишком скоро. Начинаю снова – десять, пятнадцать, двадцать раз. Что такое приключилось со старыми часами? Может, они пробили, когда грохотал последний поезд. Встаю, зажигаю спичку. О, небо, нет у тебя жалости! Стрелка показывает двадцать семь минут первого. Бросаюсь на постель и целую вечность дожидаюсь, пока пройдут эти три минуты.

Так продолжалось всю ночь напролет, и все время я прислушивался к бою старых церковных часов. Время от времени удавалось задремать, но мой беспокойный сосед будил меня и не давал спать.

Глава 8. Репортер «Обозрения»

Едва первый слабый солнечный луч пробил себе путь сквозь наше окно и известил о наступлении нового дня, я, несмотря на упорный протест Билла, поднимаю его с постели.

– Вставай скорее. Я больше не могу. Я отправляюсь в госпиталь.

– Но ведь нет еще пяти часов.

– Не беда. Кого-нибудь разыщу. Я не в состоянии больше терпеть боль. А разве ты ничего не чувствуешь?

– Иногда немного.

Когда мы добрались до изолятора, мы не нашли там доктора, и помощь нам оказал санитар. Билл, собственно, и не нуждался в ней, но составил мне компанию. К восьми часам мы закончили наше лечение, побродили немного и отправились на поиски редакции «Вечернего Обозрения». Здание газеты помещалось в самом центре газетного квартала. Это был четырехэтажный домик, словно карлик, сжатый посреди возносящихся до небес небоскребов. Билл идет впереди и спрашивает, где помещается отдел хроники.

– Наверху, – коротко указывает нам дежурный служитель у ветхой входной двери. Поднимаемся по крутой лестнице наверх. На первом этаже помещаются различные отделения акционерного издательского общества «Обозрение»; больше всего места уделено отделу известий, который мы узнали по металлическому стуку многочисленных телеграфных аппаратов.

– Наверно, сюда – решительно говорит Билл и тянет за ручку замызганной двери.

Но здесь оказалось не то. Мы попали в большое помещение, заполненное узкими столами, на которых в хаотическом беспорядке наставлены всевозможного рода пишущие машинки и телеграфные аппараты; за ними работали люди с таким усердием, словно от этого зависела их жизнь.

– Вам что? – спрашивает какая-то длинная, худая фигура, к которой мы обратились.

– Нам нужен господин Томас Грэхем Ватсон, – объясняю я.

– Здесь такого нет! – отрывисто отвечает фигура и поворачивается.

– Но он должен быть здесь, – наступает на нее Билл, – он служит в редакции.

– Вечерней или утренней?

– Вечерней.

– Это наверху, – бросает нам на ходу фигура и уже громко выкрикивает телеграмму из Вихиты в Канзасе.

Покидаем зал и лезем по второй, крутой и узкой лестнице наверх. По дороге видим стеклянную дверь с довольно убогой надписью «Обозрение»; полагая, что мы наконец у цели, входим. Большой зал, набитый старыми конторками, но ни единой души человеческой. В недоумении смотрим друг на друга.

– Я удивляюсь!

Чему удивляется Билл, он не успевает сказать, потому что какой-то мальчик, пробегая мимо заваленного бумагами стола, с разбегу натыкается на нас. Извиняется, хочет бежать дальше, но Билл удерживает его за руку.

– Где отдел хроники «Вечернего Обозрения»?

– Этажом выше.

Мальчик пальцем указывает нам на дверь с надписью «Вечернее Обозрение». Билл с раздражением толкает дверь, и мы поднимаемся уже по винтовой железной лестнице на следующий этаж.

Здесь царит большая суета. Пробегают мимо полуодетые, замасленные люди, толкая перед собой тележки. Треск наборных машин совершенно оглушает нас. Заметив на противоположном конце помещения огороженное проволочной решеткой более безопасное местечко, пробираемся туда.

От тридцати до сорока конторок сжаты на таком тесном пространстве, что между ними едва хватает места для стульев; на них сидят люди, готовящие вечерний выпуск «Обозрения». Почти все это были молодые люди, лишь кое-где из-за более высокой конторки выглядывала седая голова.

Все курили, голубоватые облака табачного дыма носились в воздухе.

– Что вам угодно? – спрашивает лысый человек, сидящий перед конторкой недалеко от входа, у решетки.

– Нам нужно видеть господина Томаса Грэхема Ватсона.

– Мальчик! – кричит старик. Затем дает пронзительный свисток, на который сбегаются из разных углов до полудюжины одетых во всевозможные одеяния грязноватых мальчишек.

– Эй, ты! – обращается старик к одному из них. – Скажи Ватсону, что его спрашивают двое молодых людей.

Мальчик, словно змейка, проскользнул между конторками, и через минуту мы увидели Ватсона.

– Подождите немного, – извиняется он. – Я пишу сейчас отчет в ближайший номер о большом пожаре, но скоро буду свободен. Присядьте.

Мы бы с удовольствием последовали этому предложению, но не было видно ни одного стула. Мы продолжали стоять и наблюдать жизнь и движение вокруг нас.

Шла напряженная работа. Наклонясь над своими пишущими машинками, люди, казалось, совсем погрузились в нее. Но полный контраст с ними представляла собой группа из трех недурно одетых юношей: двое из них перебрасывались свертком бумаги, а третий старался ударить на лету этот сверток линейкой. Я и Билл с интересом следили за движениями этого третьего, как вдруг вся группа разлетелась, словно наэлектризованная.

– Смит! – раздается бас седоватого мужчины, который сидел у середины четыреугольного бюро. – Берт Кревлей!

Импровизированная игра в мяч переходит в состязание на скорость по направлению голоса, причем все трое прихватывают свои шляпы и верхнее платье.

Позвавший их мужчина что-то им сказал, и они торопливо направились к выходу; в эту минуту показался Ватсон.

– Заканчиваем! – раздался чей-то сильный голос. Работающие на машинах тотчас распрямились, и напряженная атмосфера разрядилась.

– Набор готов, – объясняет нам наш приятель журналист. – Придется подождать Вилли, а пока я познакомлю вас с нашим «обществом».

«Общество» оказалось кружком прекрасных молодых людей, по мере своих сил старавшихся занять нас. Их проницательность была поразительна. Не успев опомниться, мы выложили им все: и наши каникулярные планы, и нашу надежду работать для «Обозрения», сами того не понимая, как это могло случиться.

– Сегодня Вилли долго нет, – замечает один из них, и на наш вопрос, кто это Вилли, Ватсон объясняет:

– Это редактор хроники. Зовут его собственно Вильям Вальдрон Уоллес, но мы его зовем уменьшительным именем Вилли.

В это время вошел Уоллес; это был нездорового вида человечек, нервно жующий окурок сигары. Бросив короткое приветствие, он быстро прошел в свою комнату и, по-видимому, тотчас же окунулся в работу, так как не прошло и двух минут, как им уже были разосланы три или четыре мальчика. Затем были вызваны и отправлены с различными поручениями три хроникера, и только после этого Ватсону удалось ввести к нему нас. Наш разговор был очень короткий и меня мало удовлетворил.

Я сильно смутился, да и у самого Ватсона был очень почтительный вид. Редактор принял нас дружелюбно, но у него, безусловно, не было времени. Узнав, кто мы такие, он сказал, что рад с нами познакомиться и надеется, что мы проведем очень интересное лето. Затем без лишних разговоров он вернулся к своей работе, окунул перо в чернильницу и принялся за писанину. Нам ничего не оставалось, как поскорее выйти.

– Это ваш первый шаг в «храме журналистики». Я бы отвел вас к нашему «старику», но так заведено, что сначала представляются Вилли, редактору хроники, и Чарли, заместителю главного редактора.

Заместитель, высокий представительный мужчина, преисполненный собственного достоинства, так старался подавить нас своей персоной, что я едва дождался конца представления и уже заранее испугался «старика». А он оказался человеком совсем иного рода. Он был так обходителен и доступен, что мы сразу почувствовали себя с ним хорошо. Похвалив нас за наши каникулярные планы, он поручил Ватсону не оставлять нас и помогать, чем можно. Да и пусть он сообщает в «Обозрение» обо всем, что нам случится пережить.

– А почему мы сами этого не можем делать? – спрашиваем.

– Да, может быть, вы и сумеете, – ответил он несколько удивленно. – Попытайтесь, мы вам заплатим, как и всем, по восемь долларов за столбец. Присаживайтесь, если желаете, располагайте местом в тысячу слов для описания всего увиденного вами на постройке Манхэттенского синдиката; у вас час времени для статьи в ближайший номер.

– Только час! – говорю. – Я не справлюсь.

– Ну, принесите ее завтра утром, и мы посмотрим, как вам удастся.

На другой день рано утром мы прибежали с нашей статьей в «Обозрение», и с чувством некоторого сомнения передали ее управляющему вместо того, чтобы отдать самому редактору. Потом бродим по садам около ратуши, шатаемся по улицам Нижнего города, лишь бы скоротать как-нибудь бесконечное время до вожделенного момента появления первого выпуска «Вечернего Обозрения».

– Слушай-ка, сходим в больницу и навестим Дэнни, – предлагает Билл. – Отнесем ему что-нибудь. Что, ты полагаешь, можно подарить такому человеку?

– Не имею ни малейшего представления.

– Может быть, букет цветов?

– Вряд ли цветы доставят ему много удовольствия, но вреда не будет, если мы их ему принесем. Если они ему не понравятся, он сможет отдать их сиделке.

– Ну, а если ему принести что-нибудь вкусное поесть?

– Придется спрашивать разрешения у врачей.

– Спросим у Сквайра, что будет для него самым подходящим.

По дороге мы зашли к Сквайру. Тот, растянувшись на качалке, читал газету. Это было «Вечернее Обозрение» и именно как раз тот выпуск, который мы ждали.

– Извините, пожалуйста, господин Сквайр. – Билл выхватывает у него из рук газету.

– Это сегодняшний номер «Вечернего Обозрения»? Дайте на минутку взглянуть.

Сквайр в недоумении.

– Однако, так-то вы обращаетесь со своими друзьями!

Мне пришлось извиниться за грубость Билла и объяснить, что мы написали для этого выпуска статью, и нам очень хочется посмотреть ее в печати.

– Но ее здесь нет! – говорит Билл, быстро проглядев газету.

– Ты уверен? – меня охватывает чувство тяжелого разочарования.

– Посмотри сам!

Внимательно проглядываю я все столбцы, но нашей статьи не нахожу. Какой удар! Зря потерян целый рабочий день. Как не стыдно «Обозрению»!

– Может быть, ее поместят завтра, – пытается успокоить нас Сквайр.

– Но ведь главный редактор заказал нам написать ее и принести пораньше для первого выпуска.

– А почему бы вам не сходить туда и не спросить о ее судьбе?

– Нет, не хочу, чтобы мне в глаза сказали, что отчет плохо написан. А знаете, зачем мы к вам пришли? Помогите нам придумать, что могли бы мы снести в подарок Дэнни Року.

– Что бы снести? Постойте, надо подумать, – и Сквайр почесал свой затылок. – Придумал: снесите ему хорошего табаку.

– Табаку?

– Это самое подходящее. Бедняга без табаку сам не свой.

Сквайр оказался настолько неравнодушен к Дэнни, что пошел с нами через улицу и выбрал его самый любимый сорт.

К этому мы прибавили великолепный букет роз, и с этими запасами отправились к госпиталю.

Бедный Дэнни был растроган чуть ли не до слез, увидя нас. Но он весь был так перевязан бинтами, что мы его не могли узнать, и нам его показали. Когда он убедился, что мы пришли именно к нему, он протянул к нам свою забинтованную руку и крепко пожал наши.

– Мальчики, вы мое самое лучшее лекарство. Вот уже два дня ни одна живая душа меня не навестила, только этот репортер. Его впустили ко мне, потому что он заявил, что он мой личный друг, но когда он прочитал мне, что написал в газете, я позвал к себе на помощь и вышвырнул его, клеветника. Он рассчитывал польстить мне, намалевав из меня героя, да я понял его хитрости. Ему хотелось только подлиннее написать статью, чтобы побольше заработать.

– Да, – отвечаю, – он и про нас написал кучу всяких небылиц, а при этом еще опубликовал наши имена.

– Я подам на него в суд за эту ложь, уж это я сделаю, – волнуется Дэнни.

– Он вовсе не так уже плох, – вмешивается Билл, – он познакомил нас с редакторами «Вечернего Обозрения», и главный редактор предложил нам писать иногда что-нибудь в газету. Вчера Джим написал очень хорошую статью о постройках Манхэттенского синдиката, а вот пока нет ни строчки. Как только она будет напечатана, мы вам пришлем номер.

– И не будет она напечатана! – возражаю я. – Они обещали поместить ее в послеобеденном выпуске, а там ее нет. Я думаю, она просто была плохо написана.

– Если вы не можете писать лучше этого Ватсона, не пишите вовсе. Так-то и я сумею.

Дэнни все же заинтересовался нашими первыми литературными опытами и пожелал непременно узнать результат.

– О пожаре и писать-то не стоило, – говорит он, – а вот если что-то настоящее случится, я вам дам знать, тогда вы напишете.

Пока мы разговаривали, Билл сидел со своим букетом роз немного смущенный, потому что не знал, как отдать его Дэнни. Да и я не представлял себе, что Дэнни с ним стал бы делать. Этому большому грубому землекопу как-то не шло лежать с букетом роз на белых подушках. Но наши благие намерения нашли отклик в его горячем ирландском сердце. Пачку табаку я ему передал лишь при расставании. Дэнни был так растроган, что сначала не находил слов для выражения своих глубоких чувств. Но когда мы уже уходили, он накинулся на табак и, едва тот попал ему в рот, как вернул, должно быть, способность речи. Он осыпал нас таким потоком благословений, какого мне никогда не доводилось слышать. Всех святых он призывал на нашу защиту, словно наизусть знал все святцы, потому что с дюжину имен оттуда долетело до моих ушей, а он все еще продолжал, когда мы уже закрыли за собой дверь.

Все наше раздражение на редактора «Вечернего Обозрения» улетучилось, когда на следующий день мы нашли наш отчет в первом выпуске газеты. И моя гордость не знала пределов, когда через пару дней я получил чек, выданный на мое имя. Все же хоть маленькую часть наших каникулярных издержек я мог теперь оплачивать сам. И я решил писать в «Обозрение» как можно больше.

Глава 9. У землекопов

Можно было бы подумать, что мы удовлетворились теми сведениями, которые получили в кессонах. В действительности же эти переживания только возбудили наше любопытство, усилили нашу любознательность и жажду приключений. И уже на следующее утро мы строили новые планы о том, как бы нам поглубже заглянуть в таинственные мастерские подземного мира.

– Вот чего я не могу понять, – рассуждает Билл над умывальником, – как удаляют воду из туннелей под руслом реки.

– Мне кажется, это ясно. Так же, как в кессонах, вода вытесняется воздушным давлением.

– Да, я знаю, но это не так просто. Посмотри, – и он опрокинул стакан отверстием вниз в воду.

– Точь-в-точь, как в кессоне, – проговорил Билл. – Воздух наверху удерживает внизу воду, как объяснял нам Сквайр. Смотри дальше!

Он поворачивает медленно стакан, воздух выходит из воды с громким бульканьем, и стакан наполняется жидкостью.

– Видишь? Как же, по-твоему, удерживают воздух внутри и воду снаружи, если туннель открыт на конце, и люди могут убирать песок и ил?

– На этот вопрос я не могу ответить, – сознался я.

– Необходимо посмотреть на работы, и мы тогда узнаем, как это делается. Я думаю, тебе ничего не стоит выдержать давление еще раз.

– Разумеется, ничего не стоит! Не может же меня испугать небольшое заболевание.

По дороге в Нижний город мы зашли в госпиталь и осведомились о здоровье Дэнни Рока. На этот раз нас к нему не пустили, но мы узнали, что с ним все благополучно, и что он в скором времени будет снова в состоянии работать.

Дойдя до входа в туннель, мы натолкнулись на неожиданные трудности. Управляющий совсем не допустил нас к себе, и мы должны были ретироваться, не имея возможности даже заглянуть за забор. На следующий день мы пришли с рекомендательной запиской от Сквайра. Управляющий Браун с нами, правда, разговаривает, но в туннель не пускает.

– Предписание гласит: «Посетители не допускаются», – говорит он. – Ради моего друга Сквайра я бы вас охотно пустил, но, безусловно, запрещено пускать в туннель посторонних.

– Может быть, главный инженер разрешит нам?

– Нет. Такие попытки были, но безрезультатные.

– Следовательно, абсолютно нет возможности туда попасть?

– Нет, насколько я знаю. Впрочем, – и он смеется, – может быть, вы сами поступите в землекопы?

– С удовольствием, – с жаром отвечает Билл. – Послушай, Джим, ведь это великолепное дело!

– Предупреждаю вас, это вовсе не игрушка. Работа очень тяжелая, а я возьму вас только в том случае, если вы найметесь, по крайней мере, на неделю. Сбежите ли вы или захвораете, вы не получите ни гроша. Для начала я дам вам два доллара в день, но если вы останетесь, то через год-другой будете получать по четыре, как и все. Блестящая будущность, ну как?

– Я согласен, – отвечает Билл, – если ты пойдешь.

А в моих мечтах уже мелькает великолепный отчет для «Обозрения» и чек, вдвое крупнее, чем первый.

– Ну, так идите к врачу, – говорит Браун, – для освидетельствования.

– В этом отношении мы вполне пригодны, – прерываю его я, – мы уже побывали под давлением в кессонах.

– Но все же вы должны показаться врачу, – продолжает Браун, – и если он признает вас годными, то в полночь можете явиться к землекопному мастеру Хью Смиту. Приходите немного раньше, чтобы успеть переменить костюм. Сапоги мы даем. Ровно в двенадцать вы начинаете работать, заканчиваете в восемь утра.

– Работать всю ночь? – недоумеваем мы.

– Разумеется. Внизу в туннеле нет дня, одна бесконечая ночь. А сейчас отправляйтесь домой и выспитесь, а то не сможете работать ночью.

Ночью работать, а днем спать – не показалось нам очень привлекательным, но мы решаем, что одну неделю сможем выдержать. Заснуть так рано тоже не сразу удалось, а когда в половине одиннадцатого затрещал будильник, мы не продремали и четырех часов. Нелегко было стряхнуть с себя сонливость, но сколько интересных впечатлений впереди! Ожидание их держит наши нервы в напряженном состоянии и мешает раскиснуть. Второпях одеваемся, плотно ужинаем в соседнем ресторанчике, и в три четверти двенадцатого мы уже в землекопной конторе у Хью Смита.

Надеваем рабочие костюмы, обувь. На всем лежит своеобразный отпечаток; яркие дуговые фонари отбрасывают черные тени по двору; звон и грохот машин; свист выпускаемого воздуха; бадьи с землей, выныривающие из туннеля; скрип песка, сыплющегося сначала в огромные воронки, а оттуда в тачки, которые куда-то его увозят. Не сразу мы осваиваемся со всем, что происходит перед нашими глазами. Раздается свисток, двигаемся вместе с остальными землекопами к входу в шахту и получаем жетоны. Звать отныне будут нас не по именам, а по номерам, проставленным на жетонах.

Из шахты внезапно взлетает корзина, оттуда выходит группа рабочих, а их места занимаем мы. Одна минута, и мы уже на дне шахты, а оттуда выходим в туннель, огромный железный цилиндр метров пяти в диаметре. Довольно хорошее освещение электрическими лампами позволяет разглядеть литые чугунные плиты, которыми он выложен. Вместе с другими двигаемся вдоль него и доходим до перегородки поперек трубы. Здесь помещаются воздушные шлюзы с входными отверстиями, достаточно широкими, чтобы пропускать тачки с песком и илом, удаляемыми из туннеля. Все вместе вползаем в один из шлюзов. Это довольно длинный, лежащий горизонтально цилиндр с сиденьями по одной стороне, на которых мы и размещаемся, пока впускают воздух.

Обе двери закрыты, десятник медленно поворачивает клапан. Я чувствую давление втекающего воздуха на барабаные перепонки, хотя держу нос закрытым и усиленно надуваюсь. Свист воздуха прекращается, это значит, давление его в шлюзе сравнялось с давлением в туннеле. Десятник открывает дверь, и мы выходим. Еще сотня шагов, и мы на месте работ. Десятник расставляет людей и поворачивается к нам. А Билл только того и ждал: его давно мучают всякого рода вопросы, и он выкладывает их. Но десятник заставляет его прикусить язык.

– Что мы сюда болтать пришли? У нас на это нет времени! Здесь нужно работать! Берите ваши лопаты и нагружайте вот эту тачку. Не шалопайничать!

Послушно принимаемся мы за работу и, в то же время, напрягаем все силы, чтобы разобраться в окружающей обстановке, ибо здесь мы всецело предоставлены самим себе. Мы стоим перед своего рода барабаном с открытыми концами и поперечной перегородкой в середине. В этой стене несколько выдвижных дверей, через которые проходят рабочие для выкапывания туннеля. Пробираемся за эту стену, и перед нашими глазами ряд крепей; они тянутся и вверх, и вниз, и поперек, и образуют ниши, в глубине которых землекопы выкапывают грунт перед стеной (щитом). Собственно, наша работа была по эту сторону щита, мы должны были нагружать выбрасываемый через стену песок на тачки, а их затем отвозили маленькие электрические локомотивы.

В этом богатом кислородом воздухе работалось легче, но все же мускулы наши не привыкли к такому продолжительному и тяжелому труду, и мы скоро устали; нашу жизнеспособность поддерживал только тот интерес, с каким мы относились ко всему, что происходило вокруг нас. Мы обратили внимание на то, что щит был несколько больших размеров, чем туннельная облицовка, и нахлобучивался на нее, словно шапка.

Несколько гидравлических домкратов было поставлено вокруг между поперечной и туннельной стеной. Когда все было готово, машины были пущены в ход, поршни задвигались, и щит продвинулся вперед сантиметров на шестьдесят, как раз именно настолько, насколько это нужно было для налаживания следующего кольца туннельной облицовки. При этом надо было действовать крайне тщательно и направлять щит вверх, вниз или в сторону по заранее выработанному плану туннеля, ведь постройка идет одновременно с противоположного берега реки. Если туннель хоть сколько-нибудь отступит от намеченного пути, работы не сойдутся точно в середине. А с какой степенью точности происходит в действительности прокладка туннеля, мы узнали лишь спустя несколько месяцев, когда щиты с обеих сторон встретились под руслом: один из них всего лишь на двенадцать сантиметров лежал глубже другого, и они могли быть правильно пригнаны друг к другу. Подумайте только! Больше полутора километров прорываться в темноте сквозь песок и глину и ошибиться только на двенадцать сантиметров.

Интересно было наблюдать и за облицовкой стен. Так называемый подъемник, род гидравлического крана, поставленный перед щитом, служил для того, чтобы поднимать и накладывать плиты по мере продвижения щита вперед. Плиты были изогнуты по форме туннеля, снабжены широкими фланцами и при помощи болтов скреплялись друг с другом. Сила их сопротивления, благодаря этим фланцам, очень велика.

Четыре часа мы проработали беспрерывно; наконец объявили перерыв для завтрака. Мы думали, что уже восемь часов, и были очень удивлены, когда, вынырнув из туннеля, увидели, что только начинает светать. О завтраке в четыре часа утра мы не подумали, а потому ничего не захватили с собой. Правда, горячим кофе нас напоили, но мы страшно проголодались, а в такой час ничего нельзя было достать. Мы были очень благодарны одному товарищу по работе, который сжалился над нами и поделился своим завтраком. Это был славный парень, давно работающий «на постройках» и хорошо осведомленный в вопросах воздушного давления. Он разрешил нам задачу о стакане с водой.

– Вещь простая, – рассказывал он, – но давление воды соответствует глубине, а потому давление воды на дне туннеля больше, чем под потолком, а разницы между давлением воздуха вверху и внизу туннеля нет. Если давление воздуха достаточно для того, чтобы не допускать воду на дно туннеля, то при раскопке мягких пород давление ускользало бы через верх. Если же давление воздуха сделать равным давлению воды на потолок, то на дне просачивалась бы вода. Почва, которую мы сейчас копаем, глинистая, и нам нечего особенно беспокоиться о разнице давления на дне и под потолком туннеля, но нам приходится плохо, если между щитом и руслом реки попадаются пористые слои сыпучего песка. Мы тогда не рискуем работать за поперечной стеной, а открываем только небольшие окна в стене и вычерпываем песок. Случаются и взрывы. Воздух со свистом просачивается через пористую массу песка; бывает и так, что воздушные прорывы поднимают воду на поверхности реки наподобие гейзеров.

– А что вы делаете, когда наталкиваетесь на твердые породы?

– Приходится взрывать. Самое худшее, если мы наталкиваемся на скальные породы на уровне дна туннеля, поверх которых лежит слой ила или сыпучего песка. Так случилось однажды в Норд-Ривер. Мы устроили род карниза, так называемый «фартук», перед щитом, на середине его высоты, так, что образовались два отделения – верхнее и нижнее. Под прикрытием этого карниза рабочие выбирались за щит, сверлили дыры в скалах и закладывали в них небольшие динамитные заряды, прятались обратно за перегородку и производили взрыв. Потом лезли снова убирать щебень. Все это шло крайне медленно, потому что работать приходилось на тесном пространстве, и за один раз можно было взорвать лишь небольшое количество камня. На наше счастье, скалистая прослойка не была широка и высовывалась в виде рифа в слое ила, До этого места мы находили породу настолько мягкой, что обходились без выкапывания и пробивались вперед щитом, приводя в действие гидравлические домкраты.

Получасовой перерыв за рассказами нашего приятеля показался нам пятиминутным, а между тем был дан сигнал приниматься за работу. Во всем теле чувствовалась боль; как нам выдержать три с половиной часа тяжелой работы до новой смены?

К счастью, десятник теперь меньше обращал на нас внимание, и мы могли позволить себе более частые передышки без того, чтобы ежеминутно слышать над своим ухом:

– Эй, вы там, поворачивайтесь!

Медленно ползло время. Наконец, когда как раз исчерпались все наши силы, был дан сигнал и мы были отпущены.

Усталость! Такой усталости и такого голода нам не приходилось испытывать ни разу в жизни! Второпях разыскиваем кухмистерскую и проглатываем такое невероятное количество еды, что приводим в изумление хозяина. Ну, а теперь скорей в постель!

Глава 10. Прорыв речного русла

В середине недели нас перевели в смену, которая работала по другую сторону туннеля. В сущности, наша работа была та же, что и раньше, но теперь она продолжалась с восьми часов утра до четырех часов дня. Это было для нас легче, чем начинать в полночь и заканчивать тогда, когда мы обычно привыкли вставать. С рабочими у нас установились хорошие отношения, мы находили, что это очень славные люди. Случалось, что они над нами потешались, но у нас хватало благоразумия относиться к этому добродушно.

До самого последнего дня нашего договора не случилось ничего особенного. Но этот день уже начался плохо. Не пришел десятник, мы без него спустились в шахту и заняли наши обычные места. Вскоре явился управляющий и назначил десятником одного из наиболее опытных рабочих.

Нам уже и раньше местами попадались каменные глыбы, лежащие на пути щита. Для того, чтобы их можно было удалить, их надо было сначала разбить. Ночью наткнулись на особенно большой камень и сделали попытку его взорвать. Вреда ему нанесли немного, а земля и ил над ним значительно разрыхлились. Будь наш десятник утром на работе, десятник ночной смены, наверно, осведомил бы его о положении дел, и мы действовали бы осторожнее. А мы подкапывались дальше, как будто все было в полном порядке.

Несколько человек было занято в различных нишах перед щитом. Новый десятник вскарабкался в одну из верхних ниш и заметил течь у края карниза. Карниз представлял собой загнутый стальной лист, который выдавался козырьком от верхней части щита и под которым укрывались рабочие от обсыпания их грунтом; покоился он на косых подпорках. Как только десятник заметил течь, он позвал людей, чтобы заделать дыру глиной и песком. Двое рабочих пробрались с мешками песка через дверь поперечной стены. Первый, Джерри, хотел было уже высыпать песок, а другой, Джек, стоял за ним, как вдруг с гулом, похожим на кашель какого-то гиганта, воздух прорвал ил над карнизом; туннель выстрелил, словно духовое ружье.

Воздушный ток подхватывает, как соломинки, рабочих, перевертывает их и разбрасывает куда попало. Мне случайно удалось оглядеться, и не помню, за что я в отчаянии ухватился, чтобы удержаться и не быть снесенным. В тот же момент гаснет свет, мы остаемся в темноте, слышно только, как вода заливает туннель. Начинается паника. Все бросаются, как сумасшедшие, к выходу, толкая и перегоняя друг друга, спотыкаясь о подпорки, всякий скарб и падая; всюду крики. Это была дикая гонка больше чем на сто метров до воздушных шлюзов.

Билл и я, взявшись за руки, улепетываем, как только можем, а наш приятель рабочий, о котором я рассказывал, сильно ушибся о землю и был почти без сознания.

Опомнились мы только уже в шлюзах, когда были вне опасности. Мы попали в положение того ирландца, который плыл к берегу, чтобы сначала спасти себя, а потом плыл обратно, чтобы помочь другому. Десятник, убежавший вместе со всеми, теперь осознал свою ответственность; он пересчитывает людей, не достает двух.

– Их унесло прорывом, – говорит он, – нужно идти назад и спасать их, если возможно.

Достаем свечи и все возвращаемся в черный туннель.

Подойдя к щиту, слышим слабый голос, зовущий на помощь, и отвечаем ободряющим криком. Вода быстро поднимается и доходит уже до колен. Бедняга застрял в иле, сжатый осколком скалы и косой подпоркой карниза. Это был Джек. А что сталось с Джерри? Мы не смогли его найти. Добраться до Джека стоило немало труда. При прорыве его ушибло до потери сознания, но затем вода, льющаяся сверху, освежила его лицо и привела в чувство. Но он увяз так крепко, что не в состоянии был сдвинуться без посторонней помощи, товарищей не было, да к тому же он ничего не видел. Его понемногу затоплял лившийся на него водопад. Положение его ухудшалось еще и тем, что грунт по мере того, как туннель освобождался от большей части своего воздушного давления, начинал давить на щит. Для бедного Джека это означало начало постепенного удушения; медленно, но верно он был бы раздавлен скалой.

Он кричал, звал на помощь. Он отлично знал, что потоки ила скоро зальют туннель. К счастью, он находился в верхней части щита и вода затопляла его медленно. Парень потерял уже всякую надежду на спасение, как неожиданно услышал нас. Не так-то просто оказалось даже вытащить его. Туловище мы кое-как освободили, но ноги были замурованы крепко, а между тем нельзя было терять ни минуты времени, так как вода с шумом прибывала.

– Назад, – кричит один из рабочих, – необходимо закрыть двери щита, иначе зальет весь туннель.

– Как! Оставить несчастного погибать? – кричу я.

– Спасти его мы не можем, а если вода зальет шлюзы, мы не выберемся сами.

Однако закрыть двери рабочему не удается. При продвижении туннеля щит понемногу наклонился, так что колея выдвижной двери лежит косо, а не прямо, и дверь слишком тяжела, чтобы человек в состоянии был задвинуть ее по наклонной поверхности.

Положение было отчаянное, но вдруг раздается торжествующий крик. Десятнику посчастливилось отодвинуть камень, которым был прижат Джек. Это было счастье, так как вода сильно прибывала, она дошла уже до половины туннеля. Мы шагаем по рельсам, но все же находимся по плечи в воде, а двое из нас, что пониже ростом, просто плывут.

Спасенного товарища кладем на доску и тоже пускаем плыть до шлюза. Закрыть двери щита у нас не хватило времени, они были уже под водой. Лишь благодаря тому, что туннель поднимался вверх, шлюзы не были залиты. И когда мы туда вваливаемся, вода лижет порог.

Но что же стало с другой жертвой прорыва? Мы не нашли от него никакого следа, а дальнейшие розыски были невозможны. Как же мы были поражены, когда, поднявшись из шахты, увидели нашего мнимоумершего: он спокойно сидел среди группы удивленных репортеров и рассказывал им свою невероятную историю! Когда туннель выстрелил, словно гигантская воздушная пушка, на долю Джерри выпала роль ядра, он пролетел сквозь русло и оттуда попал на поверхность реки. Двое мужчин на весельной лодке вылавливали плавающие бревна, как вдруг с громким криком выскакивает что-то вымазанное илом и снова захлестывается волнами.

Ужас охватывает их и еще более усиливается при приближении этого существа к ним. Мольбы Джерри о помощи приводят их в себя, но еще не так скоро они усваивают, что перед ними человеческое существо, а не житель подземного мира. Они поднимают его в лодку и доставляют на берег. Сначала Джерри думает, что он сильно пострадал. Да и как могло быть иначе при таком полете через грунт, воду и воздух? Он ощупывает все свое тело, но нигде не находит никаких повреждений! Что остается делать, как не идти снова на работу.

А я стараюсь использовать этот случай. Бегу к ближайшему телефону и вызываю редактора хроники «Обозрения».

– Алло! – кричу я. – Сейчас одного землекопа вышвырнуло воздушным взрывом из туннеля Ист-Ривер через русло реки в воздух. Я был возле него, когда это происходило. Могу я дать статью? Я приготовлю к завтрашнему утреннему выпуску.

– Кто у телефона?

– Я давал на прошлой неделе статью о небоскребах.

– Не помню. Да и безразлично. Протелефонируйте немедленно вашу историю. «Обозрение» не ежемесячник.

И он передал меня человеку, который сумел в одну минуту все из меня выудить. Это было еще небывалое происшествие за все время постройки туннеля, настоящий «рекорд» для меня. При ближайшей встрече с редактором хроники он сейчас же меня узнал.

В течение часа толпа хроникеров толкалась на месте происшествия, но пока они расспрашивали рабочих, уже прибежал запыхавшийся мальчик с экстренным выпуском газеты, в котором было мое описание. Листки разошлись, словно горячие блины, и Джерри мог наслаждаться свежеотпечатанным оттиском о своем чудесном полете.

В этот день мы больше не работали. Это был последний день нашего договора, и мы были очень довольны и концом работы, и нашей получкой.

Глава 11. Дыру затыкают телом человека

Прошло два дня. Мы отправились как-то к шахте туннеля, и на наше счастье случилось так, что в тот самый момент, когда мы подошли, из конторы вышел хорошо одетый господин в сопровождении управляющего Брауна.

– А, вот как раз и они! Идите-ка сюда, я представлю вас заведующему работами инженеру Прайсу.

– Ага, – говорит инженер. – Это вы те молодые люди, о которых мне рассказывали? Вы, вероятно, желаете наняться на вторую неделю? Да?

– Не совсем так, – отвечает Билл. – Пока с нас довольно и того, что нам пришлось пережить в туннеле, но мы хотели бы спуститься и посмотреть, как вы освобождаете туннель от ила и воды. Мы с Джимом никак не можем сообразить, как вы это делаете.

– Если бы я сейчас не так торопился, – посмотрев на часы, говорит Прайс, – я бы охотно вам обо всем этом рассказал. Приходите завтра ровно в час в мою контору, мы вместе позавтракаем. Вот моя визитная карточка. – Он передал Биллу свою карточку и ушел прежде, чем мы успели опомниться.

На следующий день ровно в час мы подошли к его приемной, и нас тотчас ввели к нему. Он ласково здоровается с нами:

– Вы точны до минуты, – хвалит он нас. – Ничто я не ценю так, как точность. Теперь пойдем завтракать и обо всем потолкуем.

Помещение, куда привел нас Прайс, было так богато и комфортабельно обставлено, что нам было не совсем по себе, но наш собеседник сумел быстро привести нас в хорошее настроение. Он расспрашивал обо всем, а особенно его интересовало, почему мы поступили в землекопы. Пришлось рассказать всю нашу историю от начала до конца.

– А кто этот дядя Эдуард?

– Инженер Эдуард Джордан.

– Как? Вы племянник Эдди Джордана? Это мой школьный товарищ; много хорошего пережили мы с ним вместе. А кстати, ваш дядя хорошо знаком с постройкой туннелей, хотя это и не его специальность. Он вам никогда не рассказывал о взрыве в Гудзонском туннеле, грозившем разрушить весь туннель?

– Нет, об этом он мне никогда не рассказывал.

– Удивительно! При работах в главном канале, неподалеку от нью-йоркского конца, наткнулись на скалу. Режущий край щита погнулся о камень, нужно было вытаскивать землю, работая впереди щита.

– Да, мы знаем. Тогда перед щитом сооружают карниз, под которым можно работать. Об этом случае нам рассказывал один из ваших рабочих.

– А он рассказывал вам, как заткнули дыру человеческим телом?

– Человеческим телом? Трупом?

– Нет, живым человеком. Дело было так. Шла установка карниза. Прежде всего, натолкнувшись на скалу, вбили доски в ил перед щитом, так что они образовали род крыши. Убрав землю, соорудили боковые стены, наставив короткие деревянные бруски, а затем решили заменить только что настланный тес стальной крышей. Наконец, обнажили скалу для бурения и взрыва. Но все это отняло столько времени, что грунт над крышей туннеля сильно ослаб. Обычно образуется полуметровое отверстие между облицовкой и крышей щита, через которое воздух всегда стремится выйти наружу. Его затыкают мешками с песком.

– Да, мы знаем.

– Разумеется, вам все это известно; я забыл, что вы работали в туннеле. И вам, вероятно, известно, что если щит не продвигается, грунт удерживает давление в туннеле, но при долгой стоянке воздух разрыхляет грунт. Глубина реки в этом месте была десять метров, илистый слой не более двух метров. Мало-помалу грунт рассосался, и прямо над щитом стояла вода. Пока щит не двигали, опасности не было, но надо было продвинуть его дальше для новой обкладки стен туннеля, затычка оказалась недостаточной, воздух устремился наружу, и хлынула вода. Так обстояло дело. Выход был один: спустить в реку груз глины, в то место над туннелем, где дно было разрыхлено воздухом, и устроить искусственное русло, которое удержало бы воздух, пока не будет продвинут щит. Но дело было зимой, копать замерзшую глину трудно, да и река была покрыта льдом. Чем дальше, тем больше шло разрыхление; надо было что-нибудь предпринимать возможно скорее. С лихорадочной быстротой взорвали скалы перед щитом; как только было расчищено достаточно места, инженер, руководивший работами, рискнул продвинуть щит без всякой покрышки. Была поставлена двойная смена рабочих с мешками глины и песка на борьбу с воздухом и водой; воздушные насосы были подготовлены для того, чтобы мгновенно дать в случае необходимости полное давление. Ваш дядя, близкий знакомый этого инженера, получил, в виде особой любезности, разрешение присутствовать при работах. Когда все было готово, пустили в ход гидравлические домкраты, и исполинский щит медленно пополз вперед. Как только сдвинулась затычка между щитом и облицовкой, воздух с оглушающим шумом вырвался наружу. Давление его в туннеле ослабело, поднялся густой туман. Рабочие с мешками были готовы на борьбу с прорывом: опытные землекопы принялись со всей энергией затыкать дыру, но на новичков, никогда не переживавших прорыва, невероятный гул и густой туман навели панику, и они убежали, так что десятник вынужден был звать их назад. Работу воздуходувных машин довели до крайних пределов, но воздух выходил быстрее, чем его успевали накачивать. Ваш дядя Эдуард с самым горячим пылом воевал с песочными мешками, но едва удавалось заложить ими дыру, как сильный воздушный поток снова выбрасывал их кверху, и всю нижнюю половину щита заливала вода.

Люди рассчитывали только ослабить напор воды до тех пор, пока не будет продвинут шит, но как ни напрягали они своих сил над затыканием щели, потеря воздуха была все же больше его притока. Начал уже чувствоваться недостаток материала, использованы были почти все песочные мешки, люди хватали все, что им попадало под руку: старую одежду, плащи, даже рубашки, только бы заткнуть бездонную щель. В одну из критических минут ваш дядя схватил землекопа и втиснул его спиной, прежде чем тот успел что-нибудь сообразить, в злополучную щель. Так он и остался, прижатый давлением воздуха к крыше щита. Перепугался бедняга до смерти, но, сколько он ни бился, встать не мог. Все между тем отчаянно торопились с продвижением щита. Когда, наконец, были заткнуты все дыры, а давление воздуха стало уравновешивать воздушное давление реки, землекопа освободили от такого необычного положения и наложили новый венец плит. Новое продвижение вперед, второе кольцо чугунной облицовки, и опасное место позади, а сверху щита крепкий грунтовый слой.

Прайс улыбнулся, заметив, с какой жадностью проглатывали мы каждое слово его рассказа.

– Не правда ли, как трагично звучит – заткнуть щель человеком, а между тем это нередко случается, и не только землекопу, который попался под руку вашему дяде, пришлось пережить такое положение впервые. И вообще это вещь вполне безопасная. Да вот и теперь, не была бы щель так велика, Джерри заткнул бы ее собой вместо того, чтобы лететь сквозь русло, и наш туннель не был бы залит.

– Ну, а как же вы освобождаете его от воды? – задает вопрос Билл.

– О, это не так трудно. Мы разыскали дыру в русле, и завтра во время отлива закроем ее просмоленной парусиной и засыпем глиной. Получится достаточно крепкий пластырь; затем мы выкачаем воду из туннеля, нагнетая туда воздух. Я дам вам разрешение, если хотите, посмотреть на эту работу.

– Господин Лудло, – подзывает Прайс высокого человека с длинными седыми усами, который проходит мимо нашего стола. – Присядьте на минуту. Я вас познакомлю с двумя молодыми многообещающими инженерами. Это Билл, племянник Эдди Джордана, а это его близкий друг Джим. Господин Лудло, мои молодые друзья, ведет постройку нового висячего моста через Ист-Ривер.

И к нашему великому смущению, он начал петь нам хвалебную песнь перед этим инженером-строителем мостов.

– Целую неделю они прокопались наравне с рабочими в земле, чтобы ознакомиться с туннельной работой на собственном опыте, а не из книг. Необходимо поддержать такую жажду знания и такое пристрастие к инженерному делу. Не могли бы вы показать им ваш мост?

– О, с большим удовольствием покажу. Приходите в мою контору, я вам дам рекомендательную записку к господину Блэнкерду. Это мой главный помощник, который ведет работы.

– Мы вам будем очень благодарны, – с жаром отвечает Билл. – Ознакомиться именно с этим сооружением для нас было бы чрезвычайно интересно.

И пока мы завтракали, мы были представлены еще нескольким инженерам; все они отнеслись к нам крайне дружелюбно и предлагали показать нам различные работы, которыми они руководили.

Глава 12. На гигантском висячем мосту

– Я полагаю, вам надо, прежде всего, посмотреть, как натягиваются стальные тросы, – говорит Блэнкерд, идя с нами к мосту из конторы, где мы передали ему наше рекомендательное письмо.

– Но сначала надо иметь то, к чему их прикреплять?

– Вероятно, к башням, – говорю я.

– О нет, выдержать натяжение этих канатов им не под силу. Башни мы ставим только для того, чтобы мост висел на достаточной высоте над водой, вроде тех подпорок, с помощью которых прачки развешивают белье. Вам трудно представить себе всю силу натяжения мостовых канатов. Нам пришлось возвести крупные каменные постройки и опустить в эти каменные глыбы гигантский переплет стальных прутьев, на которых затем укрепляют тросы. Длина этой опоры моста с обеих сторон равна целому кварталу, а именно двадцати пяти метрам, ширина ее шестнадцати метрам, и когда мы ее закончим, высота ее будет равна восьмиэтажному зданию.

Заинтересовав нас таким вступлением, Блэнкерд ведет нас посмотреть мостовые устои; здесь мы видим воочию громадных размеров цепь из гигантских стальных звеньев. Тросы закрепляются отдельными прядями, и каждая прядь прикрепляется к особой паре стальных петель.

Блэнкерду надо было осмотреть работу на другом конце моста, поэтому он не стал больше нам ничего объяснять, а ушел с нами вперед по временным мосткам, которые под всем тросом были проложены до близлежащей башни.

Пробираться было нелегко, особенно, когда мы подошли к концу, где мостки круто поднимались. Башни возвышались метров на тридцать над поверхностью воды и издали казались слишком тонкими и недостаточно крепкими, чтобы выдержать давление тяжелого двойного моста. Но, подойдя ближе, мы разглядели, что они состоят из сплошных стальных столбов большой высоты, поставленных на каменные массивы.

– А они кажутся чрезвычайно крепкими, способными выдержать любой груз, – замечает. Билл.

– Они выдержат груз, – отвечает Блэнкерд, – но приходится считаться с тем, что они могут немного прогнуться назад или вперед. Поставленная прямо верхушка может отклониться примерно на полметра.

– А почему это? – хочется мне узнать.

– Солнечные лучи летом так разогревают тросы, что они становятся горячими, и вы не сможете дотронуться до них рукой; в это время они значительно расширяются. С другой стороны, зимняя стужа их сильно сжимает. По нашим расчетам, тросы зимой на 40–50 сантиметров короче, чем летом. Изменение длины будет больше в главном пролете, чем на коротком расстоянии между башнями и береговыми устоями, и башни, сгибаясь, приспосабливаются к изменившемуся натяжению. На Бруклинском мосту тросы поставлены на катки поверх салазок, которые двигаются взад и вперед вместе с тросами и этим дают необходимый простор для изменения длины. Я думаю, они не отступают в ту и другую сторону больше, чем на пятнадцать сантиметров, но мы считались с отклонением до полуметра.

Мы спускаемся вслед за Блэнкердом по крутым подмосткам вниз и поднимаемся наверх к башне на противоположной стороне. Это довольно длинная дорога по прямой линии, длиннее чем в сто пятьдесят метров, причем она довольно точно следует изгибу троса.

По всему пути над нашими головами движутся блоки и, словно пауки, растягивают проволочную ткань поперек реки. Кабельная проволока обтягивает блок двумя рядами, и когда блок переносит ее через реку, тянутся сразу две нити.

Когда мы перебрались на другую сторону реки, Блэнкерд объяснил нам, как натягивается проволока. Толщина ее не больше половины толщины карандаша, но она может выдержать тяжесть сорока человек. Намотана она на катушки громадных размеров; вес каждой катушки равен четырем тоннам, длина проволоки на каждой – двадцати пяти километрам. Готовые тросы должны иметь шестьдесят сантиметров в диаметре и состоят из девяти тысяч четырехсот семидесяти двух проволок, сплетенных в пряди по двести пятьдесят шесть штук в каждой. В общем, в четырех тросах тридцать семь тысяч километров проволоки, т. е. столько, что ею можно обтянуть больше трех четвертей земного шара.

Соединенная в одну прядь, проволока на каждом конце моста обвивалась вокруг так называемого «башмака» и тянулась непрерывной, словно шелковой нитью. Как только прядь набрали, ее концы закрепляли, затем временно укрепляли проволоку на одном конце, вытягивали и проводили вокруг башмака. Далее она попадала на блок, и последний по определенному сигналу быстро нес ее через реку.

На вершине первой башни развертываемую проволоку схватывали, выпрямляли и натягивали, придавая ей должное натяжение. Затем ее прикрепляли, и блок тянул проволоку к следующей башне; потом давали сигнал, там тоже ее схватывали и выпрямляли. В последний раз, по сигналу, проволоку окончательно натягивали по ту сторону реки на устоях моста.

Ее снимали с блока, а он нес обратно пару из другой связки; так мало-помалу все пряди приводились в порядок. Проволочным нитям придавали то положение, какое они должны занять в законченном кабеле. Чтобы собрать из проволок связку, обычно требовалось не больше пяти минут. «Башмаки», на которых держались пряди, стояли прямо; когда прядь была готова, они гидравлическим домкратом отодвигались назад, ставились набок и всовывались в пару гигантских петель. Для их закрепления клался поперечный болт. В шесть дней успевали выровнять прядь, посылая по две проволоки одновременно. Для предохранения от ржавчины их густо смазывали маслом и графитом.

На мосту мы пробыли долго и все пересмотрели; мы совершенно не замечали времени, и лишь фабричные гудки напомнили нам, что уже пять часов и нужно уходить.

Идем с Блэнкердом в умывальную почиститься. Мы были на Бруклинской стороне; я мыл руки, глядя вдаль на узкую башню в направлении Нью-Йорка. Тонкая струя дыма взвивалась над самой верхушкой постройки.

– Башня удивительно похожа на фабричную трубу, – говорю я Блэнкерду.

– Как так?

– Видите, оттуда идет дым и как будто становится гуще.

Блэнкерд смотрит на трубу и бросается к телефону, звонит в контору на той стороне, но не получает ответа. Раздраженно вертит ручку, с каждой секундой волнение его растет. В конце концов он бросает трубку и выбегает из комнаты, не сказав нам ни слова. Нам тоже некогда поднять трубку, мы бежим за ним как можно скорее вверх на Бруклинскую башню, а затем вниз по подмосткам. Дым стелется теперь густыми тучами над башней, и далее видно, как пламя пожирает деревянные части. Дорога по длинным мосткам кажется бесконечной, но на этот раз мне не до головокружения. Глаза мои не отрываются от горящей башни, от которой, казалось, нас отделяют целые версты.

Внизу на воде свистит пожарный пароход, слышим сигнальные рожки и догадываемся, что пожарная команда уже на месте. Тушить пожар помогает собравшаяся толпа народа.

Идем по северным мосткам совсем близко от пылающей башни, а группа рабочих спешит по маленькому поперечному настилу перебраться на южную сторону. В руках у них инструменты и, очевидно, перерезав балки, они хотели помешать огню переброситься на Бруклинскую сторону.

– Назад, – кричит Блэнкерд, поняв их намерения, но они так торопятся, что, вероятно, не слышат его. Во всяком случае, не обращая ни малейшего внимания на его предостережение, они направляются к балкам. Блэнкерд, не теряя лишних слов, останавливается у настила и отбрасывает его с силой; от волнения он едва в состоянии говорить.

– Куда вас несет, – кричит он, – разве вы не видите, что кабель раскалился и вы упадете в воду с подмостками и со всеми вашими инструментами?

Наконец рабочие соображают, в чем дело, и бегут назад, а Блэнкерд еще подгоняет отстающих.

Когда он был на полпути между обоими подмостками, трос поддался, и южная часть моста рухнула вниз. Поперечные связующие балки передали толчок нашему мосту, и мы падаем. Билл, шедший с краю, едва не кувыркнулся в воду; к счастью, какой-то мужчина хватает его за брюки и не дает ему свалиться. А я не обратил на это внимания, потому что следил за Блэнкердом. Настил в середине сломался, отскочивший конец едва не сшиб его с ног, но он с большим напряжением удерживается, пока пара рабочих не выручает его.

Обломанные подмостки не упали в воду, а остались висеть на проволоках, только отдельные горящие балки свалились в реку рядом с проходящим пароходом. Бежим дальше к башне по мере наших сил помогать тушить пожар. А здесь дело подвигается плохо: отбросы хлопка, промасленные доски и бочки с дегтем, краской и олифой – все это самая лучшая пища для огня, а для борьбы с ним – единственная бочка питьевой воды, которая была быстро вычерпана до капли. Ни пожарный пароход, ни насосы у подножия башни не достают до огня. Несколько пожарных делают попытку втащить рукав на башню; им удалось туда добраться и дать знак пустить воду, но в это время рукав разрывается, и все их труды пропадают даром. Другой рукав оказывается крепче, но струя воды получается слабая, жалкая, потому что у машин не хватает мощности качать воду так высоко. Кое-кто из пожарных действует ручными огнетушителями, на минуту-другую пожар стихает, а затем снова вспышка; теперь уже ясно, что приходится все оставить и спасать самих себя.

Возвращаться назад нелегко. Огонь перекинулся на северную сторону башни и, пока мы сбегаем по лестнице, падают горящие головни. Опасность еще сильнее оттого, что на башне лежало несколько бочек, наполненных болтами; болты в огне раскалились докрасна, деревянная оболочка сгорела, и они стали сыпаться на нас. Того и гляди свалится на голову тяжелый болт и проткнет насквозь.

На одном рабочем загорелась одежда, потому что раскаленный болт повис на краю кармана его пиджака. Когда мы были уже на полпути, с сильным треском рухнули северные мостки, но нас так осаждают и болты еще и отлетающие головни, что мы без оглядки бежим дальше.

Уже выбравшись с моста, я все еще продолжаю бежать.

– Иди же сюда! Чего ты еще боишься? – зовет меня Билл.

– Тороплюсь к телефону!

Кто-то пытается меня задержать. Узнаю в нем репортера другого листка и пробегаю мимо.

На этот раз «Вечернее Обозрение» не обогнало другие газеты, зато в нашем отчете было кое-что, чего не было в других, а кроме того, он был правдивее, без фантастических вымыслов сенсационной прессы.

На долю нью-йоркской пожарной команды выпала большая работа. И, в конце концов, пришлось дать огню догореть.

Через несколько дней мы навестили Блэнкерда и узнали от него, сколько вреда принес пожар главным тросам. Очевидно тросы раскалились во время пожара, потому что они оказались сильно обгоревшими и ослабевшими. Некоторые проволоки пришлось вырезать и заменить новыми, другие вынуть, чтобы проверить их прочность на растяжение.

Эта проверка, впрочем, дала лучшие результаты, чем можно было предполагать.

В конце лета мы снова забрались на мост, чтобы посмотреть, как будут устанавливать дальше тросы, когда будут натянуты все пряди. Прежде всего несколько прядей стягивались щипцами, на них накладывались на некотором рассстоянии друг от друга скрепы, это служило сердечником троса. Затем вокруг располагались и скреплялись остальные пряди.

Потом кабель прикреплялся к машине, наматывающей проволоку. Это большое двойное колесо с зубцами; его прикрепляли к тросу. По тросу продвигалась вперед тележка с маленьким электрическим мотором, вращающим большое и малое зубчатые колеса. Колеса приводили в движение проволочную катушку; последняя обматывала проволокой кабель, причем проволока туго натягивалась тормозом. Обтянув кабель проволокой, его обкладывали кусками стальных труб полукруглой формы, которые скрепляли болтами. А затем прилаживали кольца и подвесные канаты, на них уже укрепляли балки и двойной настил моста.

Теперь по этому мосту грохочут локомотивы и непрерывным потоком двигаются целые поезда товарных платформ и пассажирских вагонов, битком набитых людьми. И все покоится на соединенной силе многих тысяч нитеобразных проволок, которые люди-пауки соткали над Ист-Ривер.

Глава 13. Вагоны летят к небу и спускаются в подземелья

Как-то раз мы с Биллом бродили по Бродвею, вдруг кто-то хватает нас за руки.

– Алло! – раздается у нас над ухом. – Не те ли вы молодые люди, которые как-то свалились с облаков на крышу здания Манхэттенского синдиката?

– А, господин Хочкис? Как поживаете? – спрашиваем мы оба в один голос.

– Спасибо, отлично! Ну, а вы где пропадали? Отчего ни разу не навестили меня?

– Да мы не один раз собирались, – извиняется Билл. – но вы знаете, как много в Нью-Йорке интересного, и нам нужно было столько всего пересмотреть.

– Столько всего пересмотреть? Вы все еще этим занимаетесь? Сквайр рассказывал мне о ваших приключениях в кессонах, и я думал, такие происшествия немножко охладили вашу любознательность.

– С нами и похуже вещи случались. Мы были в туннеле под водой во время довольно сильного прорыва.

– Это не тогда ли, когда выбросило парня сквозь русло?

– Именно тогда мы были там вместе с ним, а потом находились во время пожара на новом мосту.

– Ну-ну! Да если бы я узнал, что вы такие зловещие люди, я бы вас тотчас выпроводил со своих построек, с вами, оказывается, далеко небезопасно иметь дело. Лучше уж пойдемте скорее, пока нас ураган не унес или не свалилась на наши головы железная касса.

И Хочкис потащил нас в ресторан.

– Позавтракаем, а вы мне подробнее расскажете обо всех своих приключениях. Три раза подряд быть на волосок от смерти! А я еще хотел показать вам новую работу! Какую ответственность я бы на себя взял.

– Правда, – сознаюсь я, – мы переживали опасные минуты, но, я думаю, при крупных строительных работах это вовсе не редкая вещь.

– На крупных постройках, разумеется, не обходится без несчастных случаев, но пережить подряд такое количество, какое пришлось на вашу долю, это уж, во всяком случае, не совсем обычная история. Если вы будете продолжать в том же духе, то приобретете такую славу, что с вами всякий побоится иметь дело.

– А разве это от нас зависит?

– Нет, я не думаю, что от вас; только, как мне кажется, уже довольно. Я вот хочу попробовать, сможете ли вы обойтись без несчастий. Да я не могу и представить себе, что с вами на этот раз могло бы случиться!

– А что вы имеете в виду? – торопится узнать Билл.

– В Нью-Йорке существуют самые разнообразные способы передвижения людей на место работы и обратно. Трамваи перевозят ежедневно около двух миллионов пассажиров, надземные дороги – полтора, подземные в среднем один миллион. Но в этом же городе существуют такие пути сообщения, которые перевозят больше пассажиров, чем все остальные вместе взятые, а именно восемь миллионов.

– Восемь миллионов здесь, в Ныо-Иорке?

– Да, и только в сердце Нью-Йорка, в Манхэттене.

– А я думал, тут всего пять миллионов жителей!

– Жителей – да, а я сказал – пассажиров. Один человек может десять раз в день быть пассажиром. Я рассказываю вам о самом крупном в мире транспортном устройстве, которое при этом не берет платы за провоз. И к тому же должен добавить: это наиболее безопасное из всех средств сообщения.

– Вы, вероятно, говорите о лифтах, да?

– Именно о них. И я хочу вам сказать, что подниматься на лифтах менее опасно, чем ходить по улицам. Нью-йоркские улицы поглощают ежегодную жертву в 300 убитых и несколько тысяч раненых. За десять лет работы Манхэттенских подъемных машин было только тридцать восемь убитых и двести семьдесят раненых, а если принять в расчет то, что в этом округе девять тысяч лифтов для людей и шестнадцать тысяч для товаров, которые находятся в непрерывном движении, можно только удивляться такому незначительному количеству несчастных случаев. Составьте из всех подъемных машин одну, и вы подниметесь в воздушное пространство чуть ли не до Луны, на восемьсот километров! А восемь миллионов пассажиров! Это превосходит число пассажиров, которое все железные дороги нашей страны перевозят за целую неделю, а ежегодные несчастные случаи на железных дорогах считаются тысячами. Лифты здания Манхэттенского синдиката лучшие в мире, всюду электрическое оборудование и планомерное движение медленных и скоростных подъемных машин, из них последние идут без остановки вплоть до двадцать восьмого этажа.

– Какое невероятное количество энергии должно быть затрачено на такой высокий подъем, – замечаю я.

– Не так много, как вам кажется. На деле нередко больше расходуется сил на то, чтобы спустить пустую кабину, чем поднять вверх, скажем, с половинной нагрузкой.

– Как же это может быть? – удивляемся мы.

– Дело обстоит так: подъемная кабина всегда уравновешивается противовесом. Канаты, бегущие вверх от крыши кабины, проходят по блокам наверху шахты, а на своем другом конце держат противовес. Обычно вес его соответствует тяжести кабины с половинным числом пассажиров. Если не задержать тормозом на канате наверху шахты пустую кабину, которая находится, скажем, на половинной высоте шахты, то она будет взлетать вверх, вместо того, чтобы спускаться – настолько сильно будет ее перевешивать противовес. Итак, вы видите, что мотору приходится поднимать только излишек тяжести кабины с нагрузкой, а этот излишек никогда не превышает половины веса пассажиров. Но, я думаю, вам гораздо интереснее этих лифтов будет то, с чем я хочу вас познакомить. В лифтах у нас любопытны только «воздушные буфера», да и то теперь они далеко не редкость. В первый раз эти буфера ввели в употребление двадцать пять лет назад.

– Задача воздушного буфера, – продолжал Хочкис, предупреждяя наш вопрос, – в том, чтобы поймать и затормозить кабину, если она вследствие какого-нибудь несчастного случая сорвется. Низ каждой шахты обложен стальными, непроницаемыми для воздуха листами; таким образом, образуется четырехугольный футляр, в который нижняя часть кабины входит, как поршень в цилиндр. Если кабина падает с большой скоростью, она сожмет под собой воздух с такой силой, что образуется воздушный буфер и задержит падение. Высота нашего самого большого лифта двести метров, это самый большой лифт во всем мире, и вы можете себе представить, с какой силой упала бы кабина. Но мы не решаемся тормозить сразу, от этого могут пострадать пассажиры, да, пожалуй, сорвет и стальные листы.

Для этого нужно, чтобы кабина не соприкасалась плотно со стенами, зато приходится устраивать воздушные буфера значительно выше. В наших высоких шахтах воздушные буфера простираются на сорок два метра или на высоту десяти этажей. Вы можете перерезать трос, на котором висит кабина, и она полетит вниз со скоростью двести километров в час, как аэроплан, но сжатый воздух между стенками футляра и низом кабинки сдерживает ее и она плавно опускается.

– А пробовал кто-нибудь это? – спраши- ваю я.

– Разумеется, и нередко. Инженер, строящий наши лифты, всегда пробует сам, чтобы убедиться, что все в порядке.

– А мы бы не могли с ним спуститься?

– Что, с вашим-то невезением! Нет, это не годится!

– Но ведь опасности нет?

– Нет никакой опасности. Но мало ли что может случиться. При одной такой пробе был смертельный случай, и знаете почему?

Мы отрицательно качаем головами.

– Он сел на стул вместо того, чтобы стоять. Вы думаете, я шучу? Уверяю вас, я говорю совершенно серьезно. Сейчас вам объясню. Если вы беспрепятственно падаете на двадцать восемь метров, а потом задерживаетесь на семи метрах, то вы теряете свою скорость в четыре раза быстрее, чем вы ее приобретали и, теряя скорость, вы этим приобретете четыре фунта веса на каждый фунт вашего тела. Положим, вы весили прежде сто двадцать фунтов, теперь вес ваш увеличивается на четыреста восемьдесят фунтов, иначе говоря, вы весите шестьсот фунтов. Вес так хорошо распределяется, что вы можете его вынести, если крепко держитесь на ногах, но стул для этого недостаточно прочен. Так было в этом случае. Стул от внезапно увеличившейся тяжести разлетелся вдребезги, и человека смертельно ранило обломком.

– Ну, а что вы нам хотели рассказать о лифтах другого рода?

– Я не буду о них рассказывать, вы их посмотрите сами.

Он вынул свою карточку, написал на ней адрес и рекомендательную записку господину Вильямсу.

– Передайте это господину Вильямсу, и он, я уверен, покажет все, что вам будет интересно. А после обязательно приходите ко мне, чтобы рассказать, что вы увидели любопытного.

Когда мы пришли по данному Хочкисом адресу, нас удивило, что тут не было и признака здания, был только обнесенный забором участок, на котором клали фундамент.

– Что-то не то, – говорит Билл, – лифты не строят раньше здания.

– Может быть, он имел в виду соседний небоскреб?

К счастью, дежурный у лифта соседнего дома знал Вильямса и отослал нас обратно на незастроенный соседний участок.

– Вы его найдете у работ; он там наблюдает за бурением скважины небывалой еще глубины.

Ничего нельзя понять! Какое это имеет отношение к постройке лифта? Все-таки мы разыскали Вильямса за забором; действительно, он наблюдал за прокладыванием какой-то шахты. Он оказался добродушным человеком, донельзя перепачканным землей. Подошел к нам, посмотрел карточку и дружески поздоровался.

– Так вы пришли посмотреть на наше бурение? Сорок восемь метров мы уже прошли, тридцать остается. Семьдесят восемь метров, подумайте-ка! Вот это скважина! И только тридцать сантиметров в диаметре!

– А при чем здесь лифты? – спрашиваем.

– Так это же для поршневого лифта. Господин Хочкис вам не рассказывал?

В каждую из этих глубоких скважин мы вставляем закрытый снизу стальной цилиндр с внутренним диаметром в двадцать сантиметров. Внутри цилиндра находится поршень диаметром пятнадцать сантиметров. Скалка поршня наверху цилиндра, совершенно так же, как в паровой машине поршневая скалка, для уплотнения проходит сквозь сальник.

Поршень одинаковой длины с цилиндром, и на нем устанавливается подъемная клеть. Под давлением пропускают воду в цилиндр, поршень двигается наверх и поднимает клеть. Обычно удивляются, что у поршня на нижнем конце нет головки; это гладкая стальная трубка, внизу цилиндра она закрыта колпачком, а в середине ее направляют два утолщения. Впускаемая вода действует во всех направлениях и на поршень, и на цилиндр, но поднять она может только низ поршня и толкает вверх клеть. Взгляните, как мы закладываем шахту, а потом я вас отведу в соседнее здание и за одну минуту покажу все устройство.

В это время как раз вытаскивали бур, который был прикреплен на конце канатом к буровой машине. Канат медленно наворачивался, и уже потому, как долго продолжалось вытягивание бура, можно было судить о невероятной глубине шахты. Но вот, наконец, бур вытащен; он плоский с острым краем. Он уже затупился, поэтому его заменяют свежеотточенным и снова опускают в бездонной глубины скважину. Вот он дошел до грунта, канат подтягивают так, чтобы острие инструмента едва лишь касалось земли, пускают машину в ход и начинается бурение. Вильямс объяснил нам, что бур не должен резко ударяться о камни, как при забивке свай; он согнется вбок, направится по какой-нибудь трещине, и получится косая скважина. Он висит, как маятник, едва соприкасаясь с землей; когда машина работает, благодаря крепко натянутому канату, инструмент при столкновении с камнями отвечает легким эластичным ударом, не может согнуться и медленными толчками проделывает круглую дыру. Затем накачивают воду и вымывают щебень на поверхность земли; работа довольно грязная.

– Прежде чем нам попался камень, – рассказывает Вильямс, – мы прошли двадцать четыре метра песчаной прослойки; при этом бурение шло с помощью струи воды. Вот эта стальная труба, – показывает он на обделку скважины, – была опущена в песок под сильным давлением водяной струи. Вода вытесняла песок и, выливаясь обратно, выносила его из скважины.

Насмотревшись вдосталь на бурение шахты, мы прошли с Вильямсом в соседнее здание, и он нам показал, как работают поршневые лифты.

– Подъемные шахты здесь не так глубоки, как там; всего шестьдесят метров.

Перед нашими глазами легкий пустотелый поршень из стали пятидесяти сантиметров в диаметре поднимал клеть. Капельки воды скользили вниз по черной маслянистой поверхности. По мере того, как клеть поднималась выше, тонкий поршень начал качаться, словно канат. Груз был тяжелый, и я полагал, что в нем заключалась причина неустойчивого на вид положения поршня.

– Вероятно, груз слишком тяжел, – говорю я, – кажется, будто поршень должен согнуться.

– Груз слишком тяжел? – отвечает Вильямс. – На долю поршня приходится только вес пассажиров. Противовес берет на себя восемьдесят процентов давления клети и поршня. Веса здешних поршней я не знаю, но наши рядом весят пять с половиной тонн. Для их перевозки необходимы четыре лошади. Но если бы порвался канат над противовесом, то клеть смяла бы трубу, как гуттаперчевую.

– Это, во всяком случае, ослабило бы силу падения, – вставляет Билл.

– Да, но тогда труба может и лопнуть, острый конец проломит пол и ранит сидящих.

Вильямс повел нас по машинному отделению и объяснил, как удивительно точно нагнетательные насосы регулируют давление, удерживая воздух в приемниках. Когда дежурный при лифте отодвигает задвижку клапана, вода попадает под равномерным давлением воздуха в поршневой цилиндр; если задвижка будет переставлена, то вода под тяжестью клети и неуравновешенного давления поршня переместится из цилиндра в запасной приемник. Упадет давление в приемнике, насос автоматически придет в движение и перекачает воду из запасного приемника, пока не будет достигнуто нужное давление.

К счастью, на этот раз мы обошлись без каких бы то ни было несчастных приключений, и нам не пришлось рассказывать Хочкису ни о каких диковинах. Но и без занимательных приключений мы были удовлетворены тем, что узнали так много интересного о бурении и лифтах и могли вписать поучительную страницу в наш дневник.

Глава 14. Как столица утоляет свою жажду

Если мальчик из провинции приезжает в Нью-Йорк, он спешит, прежде всего, посмотреть городской парк и в нем зоологический сад. А я и Билл пересмотрели немало любопытного прежде, чем попали в это зеленое местечко, изображающее уголок природы в центре большого города. Но и здесь наше внимание не привлекли покрытые зеленой травой лужайки, пруд или извилистые дорожки в рощицах, нас заинтересовало то, что вообще не имело ни малейшего отношения к парку. Парк пересекал лежащий несколько ниже его переулок, который заканчивался дощатым забором; за ним какие-то мастерские, сараи и деревянная башня. Не было сомнения, что здесь должна быть шахта.

Мы отправились на мост, переброшенный через этот переулок, чтобы посмотреть, что там такое могло быть. Скоро мы заметили, что наверху башни показалась подъемная клеть, выдвинулась небольшая вагонетка, передняя стенка которой открылась, и груз щебня высыпался оттуда в гигантскую воронку. Клеть с вагонеткой снова опустилась в шахту, которая должна была быть довольно глубокой, потому что трос на наших глазах развертывался долго. Внизу в переулке под воронкой стояла платформа, на которую сыпался щебень.

– Что это такое? – недоумевает Билл.

– Может быть, новая подземная дорога, – высказываю я свои предположения, – что-то такое проектируется.

Какой-то человек, облокотившийся по соседству с нами на перила, разъяснил нам, что это постройка нового водопровода.

– Да, верно, – припоминаю я, – Прайс советовал нам это посмотреть. Помнишь, Билл?

– Это гигантское предприятие, – говорил незнакомец. – до таких грандиозных размеров до сих пор еще не доходили.

– А акведуки древних римлян? – показываю я свою ученость.

– Капля воды по сравнению с этим водопроводом. Труба его будет иметь диаметр в четыре с половиной метра, местами пять. И когда постройка будет закончена, она ежедневно сможет нам доставлять с Кэтскильских гор два миллиона кубических метров воды. Не менее двухсот километров расстояния между верхней запрудой и водоемами в Стэтен-Айленд. Ведь это река, не правда ли? И если сюда прибавить два миллиона кубических метров из старого водопровода, то на человека в городе Нью-Йорке придется ежедневно около полутора тысяч литров.

– А сколько это будет – тысяча пятьсот литров?

– Полтора кубических метра, около двух полных ванн хорошей, прозрачной, чистой воды.

– Ну, а куда девать такую массу воды?

– В настоящее время в горах ограничатся постройкой половинного размера. Думают о будущем. Через пятьдесят лет Нью-Йорк разрастется настолько, что не хватит и такой массы воды, и тогда придется обратиться за подспорьем или к Чемпленскому озеру или к Ниагаре, или еще куда-нибудь. Вам, молодым людям, любопытно было бы прогуляться в Ашокан, посмотреть тамошние работы. Сооружается плотина в полтора километра длины и в шестьдесят шесть метров высоты, а затем насыпи, запруды, валы; всего около восьми километров каменных и земляных работ, целая долина превращена в озеро. Да что там говорить, снесли семь деревень и тридцать семь кладбищ!

– Кладбищ?

– Ну, да, три тысячи трупов пришлось вырыть и закопать снова. По ту сторону гор проектируется постройка другого такого же озера, оба будут соединены туннелем. От водоема при Ашокане вода проводится по трубам через туннель к Гудзону у Брекнекских гор, и здесь наибольшая достопримечательность. Решено прорыть туннель на глубине триста тридцать пять метров под Гудзоном.

Мне и раньше казалось, что человек этот «немного привирает», теперь я убедился в этом окончательно.

– Будет вам, – прерываю я его не совсем вежливо. – Что вы болтаете, мы тоже кое-что понимаем и в туннельных постройках, и в подземных работах, и знаем, что глубже тридцати трех метров под уровнем моря в Нью-Йорке работы не проводились. И то давление в «кессоне» было настолько сильное, что люди не в состоянии были работать там более двух часов в день.

– Но, – возражает незнакомец, – это вовсе не кессонная работа. Под рекой туннель проводят через гранитные породы, и здесь не требуется пневматического давления. Такой глубокий туннель именно потому и устраивают, что для него нужны твердые породы. Такой туннель «вечный». Лишь землетрясение могло бы его повредить, но землетрясение в Нью-Йорке, по мнению геологов, едва ли возможно.

– Мне кажется, это работа далеко не безопасная, – заметил Билл. – Если скважину пробивают в скале, с какой силой должна падать вода. Люди потонут, как крысы.

– Обо всем этом подумали до начала работ. При помощи бурения исследуют, какие каменные породы лежат на пути. Первые опыты бурения производили с плота, укрепленного на якорях посреди реки. И тут немало приключилось бед всякого рода. Однажды наехала на плот целая флотилия барок, сорвала его с якоря и разломала бур. В другой раз лед сдвинул плот. Уже отчаялись добиться чего-нибудь, пробурив вглубь на двести тридцать метров и встречая временами лишь прослойки из галек. Казалось, под руслом вообще не было твердого грунта. Во всяком случае, не стоило продолжать работу дальше с такого ненадежного устройства, как плот. Вместо этого принялись бурить с обоих берегов реки в наклонном направлении так, что скважины должны были встретиться в середине реки на глубине четыреста пятьдесят семь метров. И бурение пошло сплошь через камень, не встречая на своем пути воды. Другая пара буровых скважин встретилась друг с другом на глубине двести восемьдесят девять метров и тоже дала показания на твердые породы. Тогда и пришли к заключению, что можно с полной уверенностью прокладывать туннель на глубине триста тридцать пять метров.

– Откуда вы все это знаете? – допытывались мы.

– Я просто налогоплательщик, но я хочу знать, за что плачу. И в то же время, как хороший гражданин, я горжусь теми крупными предприятиями, которые затеваются в Нью-Йорке.

– Джим, отправимся туда посмотреть, – решает Билл.

– Да и здесь для вас найдется немало любопытного, – продолжал рассказывать незнакомец. – Видите ли, в этой шахте туннель проходит на глубине семьдесят пять метров под уровнем воды, проходит почти на такой же глубине под островом Манхэттен и потом ныряет под морским рукавом Ист-Ривер больше чем на двести двадцать пять метров, и все это затем, чтобы остаться в твердых породах.

– А почему воду не проводят по трубам?

– По многим причинам. Это дорого. Понадобились бы двойные или тройные трубы, потому что один трубопровод не подал бы столько воды. Затем были бы необходимы достаточно крепкие шарнирные и соединительные части, которые смогли бы выдержать давление и предохранить трубы в течение продолжительного времени. Наконец, всегда существовала бы забота о разрыве труб или ржавчине. Вы представляете себе, какое невероятное давление в этом каменном туннеле. Это давление в Нижнем городе подаст воду на высоту двадцатипятиэтажного дома без применения нагнетательных насосов. И в скором времени в городе они должны выйти из употребления.

Больше часа провели мы в разговорах об этом гигантском сооружении, и настолько увлеклись им, что тотчас же отправились к Прайсу, и он нас снабдил рекомендательным письмом к инженеру, заведующему постройкой водопровода. Нас увлекала мысль отправиться вверх по Гудзону и самим разобраться в чудесах водопроводного искусства. Опуститься на глубину трехсот тридцати пяти метров казалось нам пустяком. Дня через два мы слезли с поезда на станции Сторм Кинг. Здесь мы нашли, что постройка водопровода продвинулась дальше, чем мы предполагали. Шахты с обеих сторон реки были доведены до конца, да и бурения оставалось не больше тридцати метров.

Спуск в шахту казался бесконечным, а когда мы снизу взглянули вверх, входное отверстие сверкало, как крошечное пятнышко света – «словно десятицентовая монета», как выразился Билл.

На дне шахты стоял локомотив и пара платформ. Мы вскарабкались на одну из них, кондуктор дал сигнал, и мы двинулись. В туннеле стоял такой густой туман благодаря сырости, что электрические лампочки, прикрепленные кое-где к потолку, давали лишь слабое мерцание. Время от времени мелькала тень какого-нибудь рабочего, отходившего в сторону при звуке нашего гонга, чтобы пропустить нас. Сначала шум нашего поезда, странным эхом отдававшийся в длинной каменной галерее, заглушал все остальные звуки. Но постепенно сквозь этот шум начал прорываться какой-то гул, гул разрастался до невероятных размеров. Поезд наш остановился, мы сошли, чтобы осмотреть сверлильную машину за работой. Казалось, барабанные перепонки не выдержат этой какофонии звуков, раздражавшей нервы, С полдюжины бурильных снарядов вбивали в камень свою сталь; это те же пневматические молотки, делающие в минуту до четырехсот ударов. Как-то мне случилось быть в котельной мастерской, и я думал, хуже того гула быть не может, но то был пустяк по сравнению с тем, что пришлось выдерживать здесь. Под быстрыми ударами камень превращался в тонкий порошок, который затем вымывался из всех выходящих наружу отверстий потоками воды.

До спуска в шахту заведующий познакомил нас со способом бурения скважин. Верхняя половина, «голова» туннеля, обогнала нижнюю «подошву» метров на восемнадцать; это облегчает общую работу и дает возможность одновременной работы обеим группам. Сравнительно легко разрабатывать подошву, потому что бурение шпуров происходит с ровной поверхности вкось, и при взрыве динамита камень откалывается пластинами. А при разработке «головы» камень приходится брать только спереди, и потому необходимо прибегать к различным ухищрениям для пробивки шпуров. Прежде всего, надо пробить клин или вырез из середины «головы». Бурят под углом два ряда отверстий с таким расчетом, чтобы они пересеклись друг с другом метра через два с половиной или около того. Раз такой клин вынут, не так уж и трудно разработать остаток «головы». На каждой стороне клина бурят ряд «вспомогательных дыр» и, наконец, некоторое число прямых скважин, идущих несколько вкось к наружному концу, так чтобы камень мог быть разбит во всю величину туннеля. Разумеется, сначала все эти отверстия бурят, а затем взрывают в таком порядке – сначала «клин», потом вспомогательные дыры и, наконец, прямые скважины.

Стоячие буры укрепляются на треножнике так, чтобы они могли бурить вертикально, но те, которые разрабатывают голову на двух подставках, соединены между собой болтами. На каждой такой подставке по три сверлильных машины, которые можно поворачивать по всем направлениям. Мы наблюдаем за одной, проделывающей дыру на отлогой поверхности. Сталь пробивается вперед, постукивая короткими, быстрыми ударами, из-под острия выскакивают искры; затем, по мере углубления, машина начинает работать все более и более замедленным темпом, пока отверстие не достигнет восемнадцати сантиметров. С наконечников осыпается белая сверкающая пыль; один из рабочих соскабливает и подает ее мне, это иней. Можно представить себе мое удивление. Но разговаривать внизу неудобно, а когда мы поднялись наверх, заведующий разъяснил нам, в чем дело.

– Буры работают под давлением сжатого большим числом атмосфер воздуха. При этом воздух у насосов настолько горяч, что если компрессоры не защищены водой, расплавляется их окраска. Настолько горяч воздух, что нельзя сразу допускать полного давления, приходится разделять его на две части и в промежутке подвергать охлаждению. Вы имели дело с велосипедным насосом? Он тоже вследствие давления становится настолько горячим, что едва можно дотронуться до цилиндра. Ну вот, прежде чем отправить сжатый воздух в туннель, мы должны его охладить, и мы пропускаем его по трубкам через охлажденные водой или воздухом цилиндры. Но если воздух при сжатии отдает тепло, понятно, что, расширяясь, он станет его поглощать, пока потеря не уравновесится. Тепло поглощается с такой силой, что всякого рода испарения вокруг затвердевают и осаждаются в виде инея у выходного отверстия. Если бы мы не принимали мер, весь инструмент мог бы замерзнуть.

Потом мы еще раз спустились посмотреть, как закладывают заряды в отверстия. Сначала заряжали клин. Динамитные патроны в бумажных трубочках были двадцати сантиметров длины и трех сантиметров в поперечнике. Рабочий берет палочку динамита или «пороха», так называют минеры всякого рода взрывчатые вещества, кладет ее в отверстие и деревянной затычкой прижимает к грунту. Бумажная оболочка разрывается, оттуда выдавливается стеклообразная масса и заполняет всю дыру. Так вставляются патроны один за другим. В один патрон рабочий втыкает деревянную палочку, устраивая дыру для затравки. Заложив затравку, он закрепляет ее двумя витками электрического провода, вдавливает в динамитную массу, прибавляет еще пару патронов и, наконец, затыкает отверстие патроном с песком. Клин требует особенно большого заряда, в каждое отверстие вкладывают от десяти до двенадцати патронов. Провода от затравок выходят из отверстий и соединяются с парой проводов, которые тянутся метров на 90 до крепкой дубовой защитной стены. Когда все готово, рабочие отходят за нее, а техник производит взрыв замыканием электрических проводов.

Управляющий находит, что нам не совсем безопасно здесь оставаться, и мы возвращаемся с ним к шахте. По дороге мы слышим неожиданный сильный треск, словно рядом с нами выстрелили из пистолета. Мы с Биллом подскакиваем, воображая, что это взорвался динамит, но управляющий смеется.

– Это треснул камень над нами, – объясняет он. – Вы не забывайте, что мы проходим через породы, которые образовались целые века тому назад и находятся под огромным давлением. Если мы вырезаем в этих породах большую дыру, нарушается равенство давлений и камень подается. При этом время от времени откалываются куски в несколько граммов, а то и сотни в две килограммов. Рабочие сильно трусили при первых обвалах и убегали, нагибая головы. Впоследствии камни падали так часто, и это грозило такой опасностью, что мы должны были что-нибудь предпринять для защиты рабочих. И, вы видите, мы провели под каменным сводом деревянную крышу, на которую и попадают неожиданные удары камней. Разве это не чудо природы, что сила, которая мечет эти каменные гранаты, создалась миллионы лет тому назад, когда горячая масса начинала остывать и скрепляться.

Добираемся до шахты и поднимаемся. Внезапный грохот и глухой гул: динамит сделал свое дело в каменных недрах. Как ни хотелось нам посмотреть на результаты, спуститься еще раз нам не разрешили.

– Разве вы не знаете, – говорит управляющий, – что взрывной газ ядовит?

– А как же рабочие, – спрашиваю я, – разве он для них не смертелен?

– Мы накачиваем туда воздух, чтобы рассеять газы. Через пять минут рабочие снова могут закладывать вспомогательные отверстия. А если вы туда спуститесь, получите отчаянную головную боль. Рабочие привычный народ, но даром даже им это не проходит. А кстати, вам стоило бы поглядеть, как хранят динамит в Нью-Йорке. Очень любопытно. Муниципальные власти не разрешают никому держать в городе сколько-нибудь значительное количество взрывчатых веществ, по крайней мере, в густо заселенных частях города. Но всякая шахта расходует ежедневно до трехсот пятидесяти килограммов динамита; для хранения такого большого количества устроили подземные склады в твердых породах. Когда вернетесь в город, сходите к моему приятелю Дугласу в шахту №13; он вам покажет один из этих складов и объяснит его устройство.

Глава 15. Склад динамита

Шахта, которой заведовал Дуглас, была именно та самая, на которую мы натолкнулись еще раньше в парке. И клеть, бывшая предметом наших тогдашних наблюдений, спустила нас во главе с Дугласом на глубину в семьдесят пять метров. Пройдя метров тридцать от шахты, мы заметили в углу туннеля большую деревянную постройку с низким входом. Вход замыкался легкой наружной дверью, простой деревянной перегородкой, перевитой проволокой. За ней была очень толстая дверь, в данный момент наполовину открытая; чурбан внизу не позволял, открыть ее дальше. Дуглас провел нас через эту дверь в широкий коридор, высеченный в твердых каменных породах. Через несколько метров от двери коридор внезапно поворачивал налево, еще через несколько метров новый поворот, на этот раз направо, и через два-три шага мы попадаем в большую камеру с левой стороны. На каждом повороте коридора в противоположном углу выкопан ход, заканчивающийся тупиком. В камере четырех с половиной метров высоты, более чем девяти метров длины и восьми метров ширины находилось от пятнадцати до двадцати ящиков динамита; от случайного обвала камней сверху их защищала деревянная крыша.

– Вам случалось нюхать динамит? – спрашивает Дуглас, подняв палочку и сунув ее мне под нос.

Я испуганно отскочил.

– О, это вам не повредит, – успокоил он, – только если вы долго будете вдыхать его неприятный запах, у вас разболится голова. А вот если он взорвется!!

Дуглас делает паузу.

– Да? – спрашиваю я не без волнения.

– О, мы не думаем, что это случится, но с динамитом всегда приходится быть настороже. Он может воспламениться, если не будет достаточно свеж, от малейшей причины. Вам известно, что составные части динамита – желатин и нитроглицерин, и желатин крепко держит в себе нитроглицерин, как губка воду. Поднимется ли температура выше определенного градуса от жары, понизится ли температура от холода, или будет слишком много влажности – глицерин отделяется от желатина и собирается в пузырьки, крайне неустойчивые, способные взрываться почти без повода. Если разрядится вся эта неустойчивая масса, то волна взрыва ударит, прежде всего, в тупик по ту сторону камеры и разобьется о крепкий камень. Затем она двинется вправо вдоль по коридору и попадет во второй тупик, пролетит далее в правый угол и ударит в третий тупик, а когда достигнет выхода, сила будет уже настолько ослаблена, что удар в дверь будет совсем легким, не более пятисот килограммов. Рассказывается это долго, а делается в один миг, – и Дуглас щелкнул пальцами. – Дверь сильно хлопнет, ядовитые газы запрутся и выхода для них не будет. О силе динамита вы можете судить, если я вам скажу, что постоянное давление газа в камере до охлаждения около 15 килограммов на каждый квадратный сантиметр. Иными словами, взрывчатое вещество с объемом менее 400 кубических дециметров в твердом состоянии, обращаясь в газообразное, расширяется до пяти тысяч шестисот кубических метров. Когда газ достаточно охладится, мы сможем его изгнать сжатым воздухом. И этот порох будет выпущен в воздух без малейшего вреда для людей, за исключением заведующего складами; от него-то вряд ли что останется. Но нет никакой опасности для работающих вне склада, а пешеходы, прогуливающиеся на семьдесят пять метров выше нас, едва ли догадаются, что здесь что-нибудь случилось.

– Но, – вмешивается Билл, для которого, очевидно, не все ясно, – я думаю, такой массе динамита ничто не в состоянии оказать сопротивления. И я не представляю, как может сдержать его какая-нибудь дверь.

– А вы знаете, – отвечает Дуглас, – что в килограмме газолина[4] энергии больше, чем в килограмме динамита? Разница исключительно в том, что горение газолина происходит относительно медленно, а вся ценность динамита заключается во внезапности его разряда. Приходится, главным образом, остерегаться этого первого толчка взрыва, громадную силу которого мы и направляем на камень стен, пока она до известной степени не истощится. Сила сопротивления этой двери (мы выходили в это время из коридора) рассчитана на давление в двойном размере против того, какое по нашим расчетам ей пришлось бы выдерживать. Поглядите, остов ее составляют тяжелые двутавровые железные балки с дубовыми в тридцать сантиметров толщины досками в промежутках, а кроме того, она вставлена в раму из тяжелого камня. О нет, она выстоит.

– А пробы вы не делали?

– Мы сожгли на первом повороте в туннеле полдюжины плиток, и дверь закрылась; также и водоотводные и вентиляционные трубы здесь – я вам их еще не показал. – В земле была прорыта канавка для удаления просачивающейся жидкости. – Мы должны вывести наружу эти трубы, а вентиляционная труба наверху также должна быть соединена с внешним миром. Под той доской есть отверстие, слегка закрытое конической пробкой. Ну, так вот, как я вам уже сказал, после взрыва пробка так крепко втиснулась в отводную трубу, что вьггащить ее удалось только гидравлическим насосом.

– А взрыв с полной нагрузкой в пятьсот килограммов, – приставал неугомонный Билл, – вы не делали?

Дуглас засмеялся.

– Ну, вы были бы неплохим юристом. Нет, здесь мы этого не делали, но такие пробы раньше уже производились в Европе, где приходится производить много земляных работ под большими городами. Там взрывались большие количества без вреда для кого бы то ни было. Перед дверью стояла маленькая вагонетка, и она осталась целой без всяких повреждений.

Все это было крайне любопытно, и я был доволен посещением склада, но не менее обрадовался, когда мы, наконец, выбрались из такого опасного логовища. Но едва мы вышли за дверь, как лампочки в туннеле начали мигать с длинными промежутками.

– Алло! – зовет нас Дуглас. – Это предупредительные сигналы, надо искать прикрытие. Через полминуты будет взрыв в голове туннеля. Вернемся в склад, чтобы в нас не попал какой-нибудь случайный камень.

– В склад? – Можно представить себе мое удивление. На всем свете не нашлось бы уголка, более неподходящего для укрытия во время взрыва, но меня втолкнули туда раньше, чем я успел опомниться.

Попав туда, я думал, что нужно прикрыть дверь, так как Дуглас сказал, что через полминуты после сигнала произойдет взрыв. Общими силами мы с Биллом попробовали ее захлопнуть, но она не поддалась.

– Дверь вам закрыть не удастся. Ее держит открытый противовес, – и Дуглас показал нам трос, который проходил у стены через верхний край двери по блоку с тяжелым железным грузом на конце.

Можно себе представить наше настроение!

Спасаться в камере, где лежит пятьсот килограммов взрывчатого вещества. Сотрясение взорвет его, а что тогда будет с нами? Тысячи мыслей пронеслись в моей голове, пока звук взрыва не дошел до нас.

Интересно, что звук взрыва гораздо быстрее проходит через камень, чем сообщается по воздуху, и потому предостерегающий грохот проносится раньше, чем ухо воспримет воздушную волну. Как только раздался этот грохот, заведующий что-то прокричал нам, чего я не разобрал, но я вижу, он хватается за свою шляпу, я делаю то же – оказывается, как раз вовремя. Еще секунда – отчаянный гул, воздушный напор почти что валит меня наземь, но обратный напор из склада снова меня поднимает. У меня мелькает мысль, что динамит взорвался от сотрясения, бросаюсь к двери. Замечаю, что она поддается несколько больше, но под тяжестью противовеса возвращается в прежнее положение. Вижу, что заведующий хохочет, к счастью, над Биллом, а не надо мной. У него порывом ветра сорвало с головы шляпу, пронесло зигзагом по коридору, а потом – над этим-то и смеялся Дуглас – обратная волна из склада вернула ему ее и положила к его ногам!

– Вот это преимущество динамитного склада, – ни Дуглас со смехом подымает донельзя испачканную шляпу и отдает ее Биллу, – будь вы снаружи в туннеле, вашу шляпу унесло бы невесть куда, и немало времени пришлось бы потратить на ее поиски. А здесь в складе вам ее возвращает обратная волна. Ну, а теперь поскорей выберемся, пока не слишком сгустился дым.

Уже ощущался этот неприятный запах газа, и его рассеивал накачиваемый у головы туннеля воздух.

Поразительно, что в минуту действительной или воображаемой опасности не обращаешь внимания на отдельные частности, которые живо всплывают в твоем сознании, когда приходишь в себя. Переживая в пороховом складе все смертные ужасы, я все же не упустил любопытного явления, которое осознал лишь в подъемной клети. Когда нас настигла первая волна взрыва, я теперь ясно вспомнил, как словно куча тумана была брошена в проход, в неподвижный воздух вокруг меня. Но здесь было особенно интересно, что из тумана, при столкновении его с неподвижным воздухом под электрическими лампами, ближайшими к нам, выделялись капли воды и падали дождем на землю.

Рассказал об этом управляющему. Он объяснил, что это отнюдь не воображение, а мое мимолетное наблюдение вполне соответствует действительности.

– Да, – сказал он, – при благоприятных световых условиях в такую сырую погоду, как сегодня, можно действительно наблюдать образование воды в сырой атмосфере.

Глава 16. Счастливое падение

В комнате у Дугласа висела пара чертежей, на которых была изображена прокладка водопровода под центром Нью-Йорка и под Ист-Ривер. Поперечный разрез показывал глубину туннеля под поверхностью земли. Мы не могли в них разобраться, глубина, казалось, не была в пропорции к длине туннеля. Ист-Ривер выглядела узенькой речкой, ширина ее была менее половины глубины проходящего под ней туннеля.

– Ширина Ист-Ривер, – говорит Билл, – восемьсот метров, водопровод здесь проведен на два с половиной километра ниже уровня земли. Что-то здесь неправильно, как будто.

– Разве вы не видите масштабы на чертежах? – вмешивается Дуглас – Их два: один для длины, две тысячи к одному, другой для глубины, сто к одному. Если бы мы вздумали длину измерять тем же масштабом, что и глубину, то не хватило бы стены для такого чертежа, он был бы в полтора метра длины. С другой стороны, стали бы мы измерять глубину масштабом длины, недостаточно ясно были бы проявлены мелкие изменения; понижение на десять сантиметров можно было бы обозначить только одной двадцатой миллиметра, это бы было незаметно для глаза. Для того, чтобы изменения выделялись яснее, инженеры обычно чертят глубину в более крупных размерах, чем длину.

– Вот как, – удивился Билл, – а я не знал, что инженеры надувают.

– Как же можно говорить – надувают, если масштаб выставлен на карте.

– Одного я все-таки не могу понять, – прерываю я. – Глубина туннеля кажется наибольшей под Нью-Йорком, а не под морским рукавом Ист-Ривер, он даже поднимается, проходя под морским дном.

– Совершенно верно, и это зависит от геологического развития. Много веков тому назад, рассказывают нам геологи, путь Ист-Ривер лежал там, где теперь восточная часть Манхэттена, и русло его было большой глубины, это можно видеть даже здесь из рельефа скалистого берега, – он указал на правый берег Ист-Ривер. – Потом наступил ледниковый период. Исполинские ледники сползали сюда с севера и сильно меняли общую картину местности. Старое русло морского рукава мелело, его заносила вся та масса земли и камня, которую оставлял за собой наступающий ледник.

Ист-Ривер должен был даже прорыть себе среди скал новое русло немного восточнее. Если бы нам пришлось иметь дело только с его теперешним руслом, мы бы спокойно могли провести туннель на глубине сто двадцать метров, но старое русло вынуждает нас спуститься на глубину двести двадцать пять метров.

– А вот, кстати, что мне недавно попалось в иллюстрированном ежемесячнике, – продолжал Дуглас, показывая нам журнал. – Вот здесь дана ясная картина глубины туннеля.

На рисунке было изображено высокое здание, перевернутое крышей вниз.

– Я полагаю, вы здесь узнаете самое высокое торговое здание в мире, «Вульворт», высотой в двести двадцать пять метров. Это как раз и будет глубиной туннеля ниже грунта у шахты № 20. Так и выходит, что в Нью-Йорке можно спуститься так же глубоко вниз, как подняться наверх.

– Билл, мы обязательно туда спустимся. Можно ведь, господин Дуглас?

– Это не наш участок, но я не думаю, чтобы это было трудно устроить. Джек Петерсон, тамошний управляющий, человек любезный и, я думаю, он вам это разрешит.

– Как туда пробраться? – спрашивает Билл.

Дуглас показывает нам на карте расположение туннеля и рассказывает, какими трамваями нужно туда ехать.

– Неужели так проходит водопроводный туннель? – указываю я на толстую линию на чертеже, зигзагами пробегающую по городу. – Почему он то и дело кружится?

– Ему приходится следовать направлению улиц, чтобы не затронуть частной собственности.

– Частной собственности? Двести двадцать пять метров под землей?

– Ну да. Если вы владеете участком земли, то он вам принадлежит до самого центра земного шара. Если мы пересечем ваш участок на глубине в километр или даже в сто километров, вы можете это обжаловать. Может быть, люди когда-нибудь перестанут строить дома на поверхности земли, а будут строить под землей. Разве вам понравится попасть в водопровод, проходи он хоть на двести метров ниже уровня земли?

А по дороге вам можно будет осмотреть некоторые наши бетонные работы. Как вы знаете, пробившись сквозь каменные породы, мы должны их обложить толстым слоем бетона для того, чтобы получить гладкую трубу для протока воды. Мы выполняем эту задачу совершенно новым способом. Я думаю, вам будет интересно ознакомиться с этими работами.

– Безусловно.

– Немного поближе к городу, – рассказывает Дуглас, – мы пробили проход между двумя близлежащими шахтами и в этом проломе установили наши бетонные формы.

Мы спускаемся в пустой клети в шахту, потом пробираемся по шпалам к бетонным формам. Вдоль дна был наложен кусок бетонной обкладки, ее Дуглас называет «обратным сводом». Она выложена раньше, чем были готовы настоящие бетонные формы, и служит как бы шоссе, по которому могут двигаться эти формы. Собственно бетонные формы состоят из двух полуцилиндрических частей из листовой стали, для верхней половины, или «свода», и нижней половины, или упоров. Обе части точно подходят одна к другой. К поперечине, служащей полом для свода, приставлялась другая, служившая крышей для упоров.

Наполнение нижней формы было несложным делом. Бетон просто насыпали между твердыми породами и стальной обкладкой, пока не заполнялось пространство до пяты свода, т. е. до средней линии туннеля. Нижняя часть туннеля покрывалась бетоном раньше верхней для того, чтобы крыша упоров могла служить опорой для бетона, который будег введен в свод.

Бетонирование свода гораздо труднее. Кусок стальной обкладки из верхней части снимали и всыпали бетон в это отверстие. Рабочим приходилось ползать между обкладкой и туннелем, чтобы заполнить бетоном все щели и пустоты. Как только промежуточное пространство было почти все заполнено, вынутый кусок снова вставлялся на свое место, и теперь бетон насыпался сверху. От входа в туннель были проведены трубы, через них позднее высоким давлением накачивалась смесь чистого цемента и воды, чтобы не оставалось никакой щели или скважины, и одежда стен была бы сделана крепко и без прорех.

– Пока бетон крепнет, мы продвигаем формы дальше.

– Как, эти тяжелые штуки?

– Ну да, они на колесах, видите? – И Дуглас показывает нам пару колес с широкими ободьями, опирающимися на обратный свод. – Сначала мы отжимаем формы внутрь, – и он объясняет дальше, как особыми винтовыми стяжками стальные формы отжимаются внутрь. – После этого форма снова устанавливается на тележке, для чего подвинчивают нажимные болты.

Форму для свода отпускают, подтягивая соответствующие стяжки и отпуская нажимные болты, пока она не оторвется от свода. Отделив таким путем формы от бетона, их можно поставить на новое место, необходимо только, чтобы свод сошелся ровно с упорами.

Побродили мы еще по водопроводному каналу, побывали во многих местах этого сооружения, но ничего особенно нового нам не попалось. Пожалуй, больше не о чем было и рассказывать, не случись здесь два интересных происшествия. Первое в глубокой шахте Джека Петерсона, который нас сам по ней водил.

Когда мы дожидались спуска в шахту, поднялась корзина с ушибленным рабочим: у него была открытая рана на щеке. Он очень плохо себя чувствовал. Товарищ провожал его к врачу. Мы спустились в шахту, прошлись по туннелю, уже довольно длинному, но ничего не встретили любопытного. Мы были под руслом Гудзона глубже, чем на двести двадцать пять метров. Теперь мы могли сказать, что мы спускались на такую же глубину под Нью-Йорком, на какую высоту поднимались над ним. Вернулись к шахте; в это время спускалась корзина с двумя рабочими. Один из них – это был десятник буровой смены – оборачивается, озирается и испуганно вскрикивает:

– Где же Тони?

– Кто это Тони? – спрашивает подбежавший Джек Петерсон.

– Рабочий, который ходил к доктору. Он был в корзине, когда мы спускались. Наверно упал! – и он торопливо распоряжается приподнять корзину, рассчитывая найти растерзанное тело.

Но Тони не было и следа.

– А что за человек был наверху корзины? – спрашивает Билл.

– Как наверху? – волнуется управляющий.

– Мне показалось, я видел человека, возившегося с цепями.

Последовал торопливый сигнал о спуске корзины и, действительно, на крыше, которая защищала сидящих людей от падающих сверху предметов, сидел, скорчившись, Тони и крепко держался за подъемную цепь.

– Пьян я, что ли, или сплю? – говорит десятник, хватаясь за голову. – Ведь он же был в корзине, когда мы спускались, так ведь, Майк? – обращается он к своему спутнику.

– Конечно, и я его еще на полдороге видел. Здесь не иначе, как дьявол, – качает тот головой.

Снимают смертельно-бледного Тони, пытаются его расспрашивать, но ничего связного не удается от него добиться. Выяснилось только одно, что он стоял у самого края корзины, потерял сознание на полдороге и свалился вниз. Когда он пришел в себя, он сидел уже наверху корзины и держался за цепь. Единственное возможное объяснение, что он вывалился, ударился о стену шахты, но был отброшен обратно, так что попал на крышу опускавшейся тем временем корзины. За цепь он мог ухватиться бессознательно и этим удержаться. Удивительно, что он не ударился о какой-нибудь болт или скобу шахтной стены. Его спасение было таким чудом, что Майк не переставал качать головой и бормотать:

– Не иначе, как дьявол, не иначе, как дьявол!

– Ну, если здесь нечистый вмешивается, – смеется управляющий, – так лучше уберемся подобру-поздорову. Почему бы вам не спуститься в шахту № 21 и не посмотреть там бетонные работы?

– Но мы уже видели это в шахте № 14, – отвечаю я.

– Есть разница, там бетонировался прямой туннель, а здесь вертикальный.

– Тогда нужно посмотреть. Спасибо за указание.

Когда мы подошли к шахте № 21, там едва не случилась серьезная беда, которую предотвратило только самообладание одного из рабочих. Здесь бетонирование шахты было закончено, убирали стальные формы. Низ шахты метров на семь был залит водой. Работали на большом помосте, вынимали болты, скрепляющие формы, которые надо было вынести. Помост был выше воды сантиметров на десять, кольцеообразной формы, в середине оставалось большое отверстие.

Метров на девять выше, на узких подмостках, рабочий был занят отрыванием от бетона и прикреплением к подъемному кабелю частей формы для того, чтобы вынести их наружу. В одной руке он держал шестифунтовый молоток, в другой тяжелый железный лом. Работая молотком, он потерял равновесие; сбрось он свои инструменты, он смог бы удержаться, ухватившись за висящий канат. Но он быстро соображает, что, урони он тяжелый молоток, это будет верная смерть для одного или нескольких рабочих, занятых на девять метров ниже его. С удивительным самообладанием он не выпускает из рук инструмент, но не удерживается сам, прыгает и летит в отверстие нижнего помоста. Окунувшись в темную воду метров на десять ниже места своей работы, он барахтается во мраке до тех пор, пока рабочие не бросили ему канат и не вытащили его.

Нас так трогает эта история, что нам хочется непременно повидать и расспросить его самого обо всем, но от него ничего не добьешься.

– Это у нас каждый день, – говорит он. – Что тут особенного я сделал? И вы бы так же поступили.

Глава 17. Землесосы

В один прекрасный день мне и Биллу посчастливилось разыскать диковинку. Вблизи Нью-Йорка мы наткнулись на строящийся судовой канал, выемку необычайных размеров, лишь в три раза меньше Панамского канала. Нью-йоркские жители мало осведомлены об этом канале, потому что он проводился под водой нью-йоркской бухты. А кому и доводилось слышать о канале Амброзия, тот обычно не представлял себе его величины.

Как-то раз по приглашению Прайса мы завтракали в инженерном клубе, и он представил нас одному из работающих на постройке канала инженеров. А тот пригласил нас побывать как-нибудь на постройке и посмотреть работу землечерпательных машин.

– Каждую среду на место работ отправляется буксир с почтой и провиантом; можете в любую среду прийти ко мне в контору до десяти часов, и я вас устрою на буксире.

Мы только в августе вспомнили об этом предложении; жара стояла невыносимая, в воздухе не было ни малейшего движения, хотелось выбраться из города куда-нибудь, где была бы вода.

– А что ты скажешь о канале Амброзия? – предлагаю я. – Сегодня как раз среда.

– А, в самом деле, я ведь забыл о нем. Но не хочется лезть в такую грязную работу.

– Но ведь мы обещали Барло прийти; было бы, пожалуй, с нашей стороны неделикатно не принять его приглашения.

– Ну, раз так, то лучше всего это сделать сегодня. Все-таки там будет прохладнее, чем в городе.

– Барло обещал показать нам что-то интересное.

Насколько мне приходилось наблюдать эту землечерпательную работу, в ней мало любопытного: громадных размеров ковш черпает дурно пахнущий ил и нагружает его на баржу. Пожалуй, нам лучше надеть старые костюмы, и надо торопиться, чтобы поспеть туда до десяти.

Было ровно десять, когда мы подошли к казарменного вида дому на Уайтхольской улице и, запыхавшись, спросили контору господина Барло. В наших испачканных старых костюмах, с раскрасневшимися от жары лицами, по которым лился ручьями пот, мы имели вид бродяг.

– Мы опоздали? – спросил Билл, когда мы вошли в контору.

– Что такое? – удивляется Барло, разглядывая нас сквозь очки.

– Пожалуйста, извините – бормочет Билл, – вы, вероятно, нас не узнаете.

– Уже достаточно давно нас познакомил с вами инженер Прайс, и вы нам обещали показать канал Амброзия, если мы придем к вам в среду до 10 часов.

– А, это вы те молодые люди, с которыми я познакомился? Должен признаться, я вас не узнал.

– Мы немного плохо одеты, – объясняю я, – это мы нарочно надели старье, чтобы не перемазаться илом на барже.

Барло откинулся на стуле и искренне расхохотался, хотя мы и не понимаем почему:

– Ха, ха, ха! Приготовились к худшему? Это похвально. Я не предполагал, что молодежь так бережет свои костюмы. Я думаю, вы не опоздали!

Он послал мальчика справиться, здесь ли еще капитан Вилер. Затем он продиктовал рекомендательное письмо для нас к инженеру на землесосе.

К счастью, капитан Вилер еще не ушел, и через десять минут мы шли уже с нашим рекомендательным письмом к двенадцатому молу, где буксир стоял на якоре.

На буксире мы ехали впервые, поэтому все здесь нам было в новинку, и мы замучили капитана чуть ли не до смерти всякими вопросами об управлении и о маяках, подающих сигналы: светом, звоном колокола или свистом сирены и т. д.

– Вот один из землесосов.

– Где? – спрашиваем мы и таращим глаза, стараясь высмотреть впереди что-либо похожее на землечерпательное судно.

– Да прямо перед вами, не дальше восьмисот метров.

– Неужели вы имеете в виду этот пароход? – спрашивает Билл.

– Разумеется, а разве вы никогда не видели землесоса?

– Я не раз их видел, – отвечаю, – но совсем другого рода.

– Вы наблюдали, вероятно, работу землечерпалок с ковшами, – объясняет капитан. – Такими мы здесь пользоваться не можем. Даже при небольшой буре такое судно пришлось бы брать на буксир, или оно разобьется о баржи на куски. А затем и работа ковшами идет гораздо медленнее, чем высасыванием. Разница между тем и другим такая же, как если бы вы, например, содовую воду стали вычерпывать ложечкой, а не высасывать ее из бутылки трубочкой.

– А куда вы деваете ил?

– Во-первых, здесь нет ила, или разве что очень немного. Больше всего песка и гравия. Все, что поглощает землесос, попадает в приемник в его собственном брюхе, потом судно уходит в море и там выбрасывает свой груз в воду. Видите, как оно глубоко сидит в воде? Я думаю, они дожидались только нас, перед тем, как уйти в море, чтобы выбросить груз. А другое судно я вижу вон там, у бухты Рокевей. Я вас посажу на первое, а когда я буду возвращаться из Рокевея, вы уже разгрузитесь и будете опять здесь.

Через несколько минут наш пароход приблизился к судну, и мы взобрались на палубу. Здесь все так сияло чистотой и блеском, что нам стало неловко за наши грязные костюмы. Наш капитан вызвал Портера, инженера землесоса, и поручил нас его заботам.

Прежде всего мы извинились за свой внешний вид.

– Ага, – смеется он, – вы рассчитывали попасть на грязную баржу, так ведь? Вот какая о нас слава, а мы воображаем, что достаточно следим за чистотой! Это судно сожрало тысячи тонн ила и песка, но я ручаюсь, что вы ничего не заметите, все это здесь только лишь в трюме. У нас сейчас обед. Не угодно ли закусить?

– Нет, благодарим вас. Нас только что накормили на буксире великолепным обедом.

– Отлично, тогда осматривайте здесь все, что хотите, а после обеда я с вами обойду судно и отвечу на ваши вопросы.

Портер ушел, а мы стали разглядывать со всех сторон диковинный пароход. Перед штурманской будкой помещался огромных размеров бак, наполненный песком. Поверх песка плескалось немного воды. На заднем конце судна мы нашли еще один приемник такой же величины. Оба приемника разделялись внутри перегородками; позднее, когда они были пустыми, мы разглядели, что перегородки в них не доходят до конца. В каждом приемнике были два горизонтальных вала, соединенных червячной передачей с парой вертикальных валов, идущих через песок. На верхнем конце каждого вала было по ручному колесу.

– Хотелось бы знать, как выбрасывают груз.

– А так, я думаю, выбрасывают, что пускают насосы в обратную сторону – школьничает Билл.

Подошли рабочие. У одного из них в руках была мерка, которой он измерял высоту песка в каждом отделении, а другой заносил эти цифры в записную книжку для определения количества песка в приемнике. К нашему удивлению, первый вытащил из песка довольно большую рыбу и положил ее, еще трепыхавшуюся, на палубу.

– Годится для еды? – спрашиваем.

– Ничего, это угорь. Мы ловили их кучами. Вообще набираем рыбы, сколько хотим. Иной раз попадаются крупные, и все совершенно свежие. Случается, и омаров набираем.

Мы заметили, что на стенах приемника присосались несколько больших морских звезд; когда рабочий отошел, я вытащил одну себе на память.

– Посмотри-ка, – зовет Билл, показывая на какой-то предмет, высунувшийся из песка, – похоже на револьвер, как будто?

– По-моему, тоже. Выдержит ли нас песок?

Я попробовал песок ногой и нашел, что он достаточно крепок. Тогда мы оба прыгнули в приемник, чтобы вытащить диковинку. Это оказался действительно револьвер, сильно заржавленный, но достаточно солидного размера.

Тогда мы принялись копаться в песке палками. Я натолкнулся на что-то твердое и черное. В следующую минуту мной был вытянут на дневной свет итальянский кинжал с причудливо украшенной рукояткой.

Я торжествую.

– О, да тут пахнет морскими разбойниками! Разумеется, здесь есть и золото, если водятся пистолеты и кинжалы.

Громкий смех раздался сзади.

– Ха, ха, ха! Вас захватила золотая лихорадка, – смеется Портер. – Логичнее было бы сказать обратное: огнестрельное оружие и кинжалы еще не доказывают присутствия золота, но там, где золото, там будет и оружие. Мы набираем массу огнестрельного и холодного оружия всякого рода, но сокровища попадаются редко, хотя встречается и золото. Вероятное объяснение этих находок может быть такое: городской мусор в прежнее время вывозился на баржах в море и там выбрасывался. Но тому, кто этим делом занимался, не хотелось вывозить так далеко, как это предписывалось городскими правилами, а контроль был слаб, они и спускали все это в бухту. Как известно, драгоценности попадаются в мусорных ящиках, а отсюда для некоторых из них прямая дорога в наши приемники. У одного рабочего, занятого здесь с самого начала прокладки канала, есть превосходное собрание всякого рода монет. У него имеются монеты со всего света. Совсем недавно он выкопал серебряное распятие. Подумайте, какая масса легкомысленных людей в большом городе; ведь мы можем разыскать только то, что там бросают в мусор.

– А нельзя как-нибудь просеивать эту массу, – спрашивает Билл, – наверно там целая куча золота?

– Невыгодно. Это стоило бы дороже того, что смогли бы набрать. А теперь выбирайтесь лучше из приемника; уже близко место спуска. Здесь будет не меньше двадцати пяти метров глубины.

Застучала машина. Стали вращаться оба горизонтальных червячных вала и привели в движение ручные колеса вертикальных валов.

– Сейчас мы только шевелим груз, – объясняет Портер, – необходимо посмотреть, все ли в порядке для спуска.

– Шевелите?

– Именно, через дно.

– А разве судно не утонет, если туда будет впущена вода?

– Неумный вопрос, подумайте немножко, что тяжелее, вода или песок? Почему должно утонуть судно, если мы груз песка заменим грузом воды? Если сюда пройдет вода и вытеснит песок, судно, освободясь от груза, даже приподнимется на три метра из воды.

При шевелении приемников посыпался в небольшом количестве песок, потом валы заработали снова, и из дыр по обеим сторонам хлынула вода. Песок теперь сыпался сильно и исчезал в море с громким бульканьем.

– А сейчас мы пустим в ход насосы, чтобы смыть окончательно песок вниз. Он чересчур слипся и проходит через отверстия недостаточно быстро, если не помогать ему водой.

Когда песок поубавился, нас поразили огромные размеры приемников.

– В каждом из них, – говорит Портер, – по тысяче кубических метров, а, следовательно, четыре с половиной тысячи тонн песка. Да что там! Эти цифры вам ничего не говорят. А если этот песок разгрузить на берегу, то для его перевозки понадобился бы поезд в полкилометра длины и в сто семьдесят пять вагонов. Для нашего судна это легкий груз. И еще могу добавить, нам требуется для нагрузки всего два часа пятьдесят минут. Непрерывно работаем мы здесь десять лет, подумайте, какую уйму песка и гравия перевезли мы из этой старой бухты. Всего мы выкопали приблизительно пятьдесят пять миллионов кубических метров.

Портер останавливается и, очевидно, ждет, что мы станем ахать от его колоссальных цифр, а мне было безразлично, если бы он даже вместо миллионов сказал биллионы, эти числа одинаково не воспринимались моим сознанием. Поэтому я молчал, а Билл выразил свои чувства лишь легким: ого!

– Ого! – передразнивает его Портер. – На вас это, очевидно, не производит впечатления. Попробую выразиться яснее. Представьте, что вся эта масса была бы выгружена на Бродвее. Была бы насыпана улица от Боулинг Грин до Спюйтен Дювиль в шестьдесят метров шириной.

– Ну, наконец-то, подействовало, – смеется он, глядя на наши обалдевшие физиономии, – и это совершенно соответствует действительности.

– Столько шума вокруг Панамского канала, а между тем при семидесяти двух километрах длины они вырыли немногим больше ста пятидесяти милллионов кубических метров. Наш канал имеет в длину всего двенадцать километров, а между тем мы вырыли только в три раза меньше. Конечно, будь наш канал на виду у всех, газеты писали бы о нем, и народ стекался бы осматривать наши работы. Но мы работаем в тиши, без барабанного боя и литавр, а выкопали канал такой ширины, как центральный парк. Длина его равна расстоянию от ратуши до Сто двадцать пятой улицы; во время отлива в нем двенадцать метров, а это значит, что до необходимой глубины нам осталось прокопать в бухте от трех до восьми метров. А между тем мы сами не видим нашу работу. Мы только вытягиваем вперед наши приемные рукава и щупаем ими во мраке.

– И вы все это выкопали одним единственным землесосом? – спрашивает Билл.

– Нет, до самого последнего времени у нас было четыре. Теперь работа почти закончена, и у нас в бухте два судна. Да и второе сейчас ушло, чтобы помочь при работах в Рокевейской бухте. Работа непрерывная – день и ночь, из года в год. Лишь в субботу вечером мы отправляемся в гавань, воскресенье проводим на суше, но во всякое другое время вы всегда найдете нас здесь. Мы трудимся без отдыха, будь дождик или солнце, только сильная буря заставляет нас искать убежища.

– Это очень однообразная работа, – заме- чаю я.

– Иногда немного однообразна, а случается и нам кое-что переживать, да вот хотя бы дня два тому назад. Стояли мы внизу у входа в бухту. Был такой густой туман, что работать было невозможно; мы стояли на якоре. Вдруг слышим рев большого, выходящего в море судна, и тут же свисток другого, входящего в гавань, оба приближались и мы были между ними. Непрерывно предупреждаем их звоном нашего колокола, но свисток все ближе и ближе. Напряженно высматриваю в тумане приближающийся пароход, и вот он неожиданно вынырнул передо мной из тумана не дальше как в шестидесяти метрах, идя при этом со скоростью не меньше пятнадцати узлов. Его корпус казался огромной скалой. С какой силой налетит он на нас через несколько мгновений? Что нам остается делать? Только вызвать сигналом всю команду на палубу; но судно – это был каботажный пароход – к нашему изумлению, делает быстрый, крутой поворот и проходит не дальше, как в трех метрах от нас. Такие переживания действуют на нервы сильнее, чем может подумать тот, кому их не приходилось испытывать.

Пока мы разговаривали, наш землесос пыхтит вдоль канала. Незадолго до того, как мы должны были приехать на место выемки песка, Портер позвал нас посмотреть на громадные всасывающие трубы. Их было две – с каждой стороны судна по одной. Прежде мы их не могли видеть, потому что при тяжелой нагрузке судна они были погружены в воду; теперь же они поднялись из воды. Трубы имели пятьдесят сантиметров в диаметре, и с судном они соединялись коленчатым шарниром. На нижнем конце каждой трубы находилась сетка или что-то вроде наконечника сантиметров сто пятьдесят ширины с отверстиями в двадцать – двадцать два сантиметра.

– Что бы ни вошло в эти дыры, все поднимется наверх, вода поднимет в приемники любую тяжесть.

– А что вы делаете с камнем большей величины, чем отверстие?

– Мы выкапываем дыру в песке и зарываем его.

– Зарываете?

Портер усмехается.

– Опять я вас удивил? В этой бухте масса больших камней; никто ведь никогда не рассчитывал, что здесь будут копать канал, а потому не было запрещения сваливать сюда камни. Высасывать мы их не в состоянии, их слишком много. Мы можем только выкопать около кучи камней глубокую яму. Затем с контрольной лодки пускают струю воды, она разрыхляет эту кучу и сбрасывает в яму.

Мы немало поражены.

– Да, – продолжает Портер, – струей воды мы действуем на камень, как садовым насосом на кучу песка. Безразлично, будем ли мы действовать струей под водой или где угодно.

Вот сетка падает в воду, начинают действовать насосы. Потоки воды с шумом и пеной без конца льются в четырехугольные желоба по обеим сторонам приемников. Скоро вода стала мутной, но мы ждем таких же потоков песка, а их нет.

– Разве вы только воду выкачиваете вашими насосами? – спрашиваем.

– Да, больше всего воды, но скоро приемники будут полны, и тогда вода станет переливаться через край в отводной канал, а ил и песок осаждаться на дне.

Вот при какой грязной работе землесосов нам пришлось присутствовать! Неприятен был лишь запах, который шел от ила, когда землесосы снимали самый верхний его слой.

Затем Портер повел нас внутрь судна и показал работу больших насосов. Там было два насоса по три метра в диаметре с машинами по четыреста пятьдесят лошадиных сил. Временами слышен был грохот и стук, если вода захватывала большой камень, но от мелких камней стук не прекращался ни на миг. Чем-то своеобразным и непостижимым веяло от этой работы обоих землесосов, которые рылись вслепую в грунте, поглощая все, что ни попадалось им по пути. По словам Портера, судно должно находиться постоянно в движении, чтобы его не отогнало морскими волнами, и при этом не портились и не рвались бы трубы.

Вернувшись на палубу, с сожалением видим, что наш буксир снова стоит вдоль борта, и мы должны закончить наше пребывание здесь.

Глава 18. Спуск военного корабля

Я получаю телеграмму: «Сегодня после обеда на Морской верфи спуск военного корабля. Телефонируйте столбец». Это предложение редактора хроники было мне приятно. Оно обещало деньги, мой собственный заработок, а с ним и Билл с его тысячью долларов становился мне более близким.

Конечно, он сам считал меня вполне равноправным, как будто тысяча долларов дяди Эдди принадлежала мне так же, как и ему. Но мне дело представлялось несколько иначе, да и из памяти не изгладилось небольшое недоразумение первого утра. Поэтому я и был так рад любой возможности заработать пару долларов. Статьи мы писали совместными усилиями. Билл набрасывал план и критиковал мой слог, но писал, собственно, я, и потому чувствовал, что свою долю издержек нашего летнего путешествия я покрываю.

Морскую верфь нам и без того хотелось осмотреть, и мы мечтали попасть на борт военного корабля. Теперь наши желания могли быть осуществлены, да еще и с гонораром в придачу.

Немного, пожалуй, найдется молодых людей, которым бы случалось подумать о том, как спускают на воду военное или какое-либо иное судно. По крайней мере относительно себя могу сказать, что мне пришлось впервые над этим задуматься по дороге на верфь. Пробовали мы с Биллом решить этот вопрос, но все наши предположения оказались неправильными. Само собой разумеется, вес военного судна немалый; это судно весило десять тысяч тонн – один корпус, не считая тяжелых машин.

А потому мое предположение, что такое судно можно поставить на колеса или на катки, было неправильно. Если пытаться поставить его, как вагон, на четыре колеса, то корпус сломался бы посредине под действием собственной тяжести; все его устройство не приспособлено к таким неравномерным напряжениям. В воде оно поддерживается всей своей поверхностью. Да, сдвинуть такую огромную, твердую к тому же махину, задача нелегкая!

Забрались мы на верфь задолго до спуска, и у нас было время разобраться в подготовительных работах, пока не собрался народ. Военное судно лежало на открытом воздухе у самого берега на очень сложной подставке. Прежде всего, в землю были вбиты ряды свай, это была твердая основа. Верхние балки лежали крестообразно тремя параллельными рядами, один под килем и по одному с каждой стороны корпуса. Во время постройки середина корпуса поддерживалась килевыми балками и сотнями подпорок. При нашем осмотре подпорки были сняты, и вся тяжесть почти исключительно падала на два параллельных ряда балок, называемых «спускными брусьями». Эти спускные брусья частично были опущены в воду. Они были жирно смазаны салом, и по ним должны были двигаться полозья. Эти последние были из твердого дерева и скреплялись болтами со спускными брусьями.

Для того, чтобы они не сдвинулись вбок, снаружи к спускным брусьям были прибиты выступающие доски. На полозьях лежали салазки, и на них уже покоился корабль; салазки – широкие стальные ленты на стальных брусьях. Все пространство между салазками и корпусом корабля заполнено дубовыми балками, и вся эта скользящая опора судна была прикреплена к нему стальными канатами и огромными стальными стяжками. Между полозьями и плотным помостом из балок, составлявшим основание салазок, были вбиты дубовые клинья.

За полчаса до спуска пришли несколько сот рабочих, тяжелыми молотами выбили эти клинья с обеих сторон, и теперь все грузное туловище лежало уже не на килевых балках, а исключительно на металлических скрепах.

– Но что же, скажите пожалуйста, мешает судну сползти? – спрашиваем мы.

– Глицерин, – был короткий ответ одного из рабочих.

– Факт, – продолжал он, заметив наши недоверчивые улыбки. – В первый раз пробуют этот способ. Раньше мы привинчивали концы полозьев к спускным брусьям и, когда давали сигнал, мы распиливали их впереди болтов; части с треском расходились, и судно сползало вниз. Если оно не шло, мы сталкивали его при помощи пары гидравлических домкратов. На этот раз оно у нас заперто крепким стальным рычагом; рычаг прикреплен к спускным брусьям и держит своей верхушкой полозья, не позволяя им сдвинуться. Тормозом служит гидравлический поршень; для движения поршня в цилиндре употребляют глицерин. Вы видите, что именно глицерин мешает судну сползти. По сигналу открывают клапан, тормоз поворачивается, полозья освобождаются, и судно мчится вниз.

Все эти сведения я записываю, затем спешу к телефону, даю отчет в «Вечернее Обозрение» и возвращаюсь назад к Биллу.

Публика уже начинает собираться. Приходит Ватсон, справляется, понимаем ли мы здесь что-нибудь. Билл пытается ему объяснить процесс спуска корабля, но он не желает слушать.

– У меня никогда не было интереса к чистой технике, – извиняется он, – пусть это останется при вас.

Главный инженер подходит к полозьям, сам осматривает все до мелочи.

– Да, да, – говорит нам рабочий, – это механика хитрая, перевозка целых домов и то легче.

Корабль должен быть спущен в море, как и все, кормой вперед; в виде исключения на нем уже были установлены винты. Нам рассказали, что в Нью-Йорке не нашлось достаточной величины дока для размещения судна такого размера. Поэтому, прежде чем спускать судно на воду, его снабдили винтами. И теперь инженеру приходится особенно внимательно осмотреть футляры винтов, потому что слишком сильный напор судна при спуске сможет их сломать.

Трибуны между тем заполнялись официальными лицами. Общая суета. Вокруг судна шумит море голов, тысячи зрителей его окружают. Ровно в двенадцать часов спуск.

Бесконечное ожидание, наконец, раздался фабричный гудок. В ту же минуту поворачивают гидравлический клапан, и слышен резкий женский голос: «Я благославляю тебя…». Но имя заглушил хлопок бутылки шампанского, во славу спускающегося в море чудовища. Корабль скользит с все возрастающей скоростью. Напряженный, захватывающий момент! Все ли гладко сойдет? Корма ныряет в воду. И вот корабль уже плывет, и к нему прицепляется пара буксиров. Ликующие крики совершенно заглушают музыку. Все торопятся к помосту и подбирают куски затвердевшего, оранжевого цвета сала.

Спешим к телефону. Дорогой слышим шипение выпускаемого воздуха.

– Знакомый звук! – говорит Билл. Оборачиваемся к боковой улице, и перед нами огромное количество буровых машин и кессонов.

– Верно, строится что-нибудь особенно грандиозное, – высказываю я свое предположение.

– Останусь-ка я здесь. Ведь я тебе не нужен? – спрашивает меня Билл.

– Нет. Прекрасно. Я тебя разыщу, когда закончу.

До «Обозрения» уже дошел мой отчет о приготовлениях к спуску. Оставалось лишь добавить несколько слов о его благополучном исходе.

Глава 19. Сухой док

Возвращаюсь назад и застаю Билла, сильно возбужденного результатами его расспросов.

– Ты что думаешь, – встречает он меня, – здесь вовсе не небоскреб собираются строить, а выкапывают яму в земле.

– Яму? Рассказывай без загадок!

– Да, яму, в которую может свалиться вся морская верфь. Ты посмотри на здание! Это была мастерская, вся ее передняя сторона опустилась.

– А зачем нужна такая яма?

– Для сухого дока. Туда будут впускаться суда, затем на конце закроют дверь, выкачают воду, и на свободе судно могут скрести, красить и делать всевозможные ремонтные работы.

– Что такое сухой док, я знаю, но не понимаю, отчего для его постройки требуются такие крупные работы.

– О, было невероятно много работы. Я только что разговаривал с одним инженером. В этой яме копались целые годы. Она называется Годоу-док. Два предпринимателя не справились с работой и отказались, и теперь третий работает по совершенно новому плану. Пойдем к инженеру Эдвардсу, он тебя познакомит с работой.

Я был представлен инженеру Эдвардсу.

– Хуже здешней почвы, – объясняет он нам, – трудно себе представить. В ней перемешаны пласты ила и сыпучего песка, твердые породы лежат настолько глубоко, что возможность применения кессонов была исключена. Песок очень скверная штука. Первый предприниматель рассчитывал справиться с ним, соорудив вал вокруг дока. В твердые породы были вколочены стальные сваи, они вдвигались шпунтами одна в другую так плотно, что образовали непроницаемую стену.

Соорудив подобный вал, настолько крепкий, чтобы он в состоянии был выдержать давление песка, предприниматель надеялся освободиться от непрерывного притока песочной массы извне, а затем вычерпать ее изнутри. Неудача была вызвана тем, что при вколачивании стальных свай они сгибались о каменные породы. Когда был вычерпан грунт внутри стен, песок просочился между сваями и сквозь тонкий слой глины внизу ямы. Хотели низ сухого дока устроить из деревянных свай, забив их возможно плотнее друг к другу, но песок внизу был слишком мелок и подвижен, чтобы удержать их. Некоторое время они простояли, а затем разошлись, поднялись кверху и, наконец, просто поплыли в мелкой песчаной массе.

Возиться с этим надоело, и работы были прекращены. Второй предприниматель надеялся одолеть песок и воду, выкачивая их с той же быстротой, с какой они заливали док, но тонкий слой глины пропускал их в неограниченных размерах. Дело кончилось тем, что машинное отделение осело, подался весь фасад здания, а насосы продолжали выкачивать из-под него песок. Но худшее еще было впереди. Главная канализационная труба проходила недалеко от дока под верфью. Почва из-под нее была выкачана, труба не выдержала давления и треснула, а жидкость просочилась в яму. Скоро образовалась гигантская, дурно пахнущая клоака. Пришлось ее огородить и вычерпать. Опротивело это дело и второму предпринимателю, и он отступился. Мы работаем по совершенно иному плану: вокруг мы построили крепкую бетонную стену в сто шестьдесят сантиметров толщины и от двадцати четырех до двадцати семи метров глубины, доходит она до пласта твердой глины и дело обстоит, по-видимому, так, что победа останется за нами.

И мы на самом деле увидели кольцо кессонов вокруг дока; по указаниям Эдвардса, я сделал кое-какие заметки о величине постройки. Ширина дока тридцать три метра, что составит половину длины обычного нью-йоркского уличного квартала, а длина двести семнадцать метров. Кессоны были всего десять метров длины, работа только начиналась.

– Внизу в № 38, а также в № 31, – говорит инженер, – срезают некоторые стальные сваи, погнувшиеся при первой разработке о скалы, они мешают теперь работе кессонов. Употребляют для резки кислородно-ацетиленовое пламя.

– Что? – Я чувствую невольное содрогание при мысли о пламени в кессоне.

– Ну, такое пламя, которое пережигает сталь и железо. Пламя получается от соединения кислорода с ацетиленом. При этом к ацетилену примешивается столько кислорода, чтобы довести жар до высших пределов, тогда железо плавится, словно масло, и срезается так аккуратно, что таким пламенем можно прорезать свое имя через доску в пятьдесят миллиметров совершенно так же, как лобзиком в восьмимиллиметровой деревянной доске.

– Не можете ли вы нам это показать?

– Под таким давлением? Давление воздуха там два с половиной килограмма на квадратный сантиметр.

– Мы не новички. Мы уже бывали под давлением. Проработали неделю землекопами под Ист-Ривер. При нас выбросило Джерри из туннеля через русло реки, а недели две тому назад на наших глазах так жестоко обгорел Дэнни Рок.

– Ну, если так, пожалуйста.

Забираемся в клеть, спускающуюся в шахту №38, и быстро попадаем в длинную узкую рабочую камеру.

– Да она деревянная, – поражается Билл – и вы не боитесь пожара?

– Случается нередко, но пожар мы тотчас прекращаем. У нас всегда под руками для этого мокрый песок, а раз или два приходилось заливать кессон водой.

На другом конце кессона два человека с горелкой заняты срезанием сильно согнутой стальной сваи, торчащей под прямым углом и мешающей работе. При взгляде на раскаленное добела ацетиленовое пламя, почти лижущее стены кессона, меня охватывает невольное содрогание при воспоминании о пылающей пакле и горящей одежде бедного Дэнни Рока.

– Может быть, вы думаете, – объясняет Эдвардс, – что пламя в этом сжатом воздухе сильнее или неукротимее, чем в обыкновенном, но, видите ли, ацетилен уже в горелке смешивается с таким количеством кислорода, что он будет гореть с той же силой и при полном отсутствии воздуха в помещении. Температура пламени четыре тысячи градусов по Цельсию, а сталь плавится уже при тысяче четырехстах градусах. Посмотрите, словно струей кипятка растапливают масло.

И действительно, металл разрезался с поразительной быстротой и аккуратно, словно ножом; разрез не шире двенадцати миллиметров; стальная балка разрезалась на небольшие куски, которые складывались в опускающиеся бадьи и поднимались наверх через узкий шлюз.

– Как-то загорелись деревянные стены рабочей камеры, но рабочий, специально для этой цели поставленный, тотчас же затушил огонь ведром сырого песка.

Показав нам здесь все наиболее любопытное, инженер ведет нас в кессон посредине дока.

– Тут идут работы не совсем обычного порядка. Кессоны опущены на двадцать восемь метров ниже уровня моря, и сейчас мы находимся в слое твердой глины. Разумеется, как фундамент, ее нельзя сравнить с естественным камнем, но нам приходится довольствоваться ею, потому что мы не можем спускаться глубже отчасти из хозяйственных соображений, отчасти из-за воздушного давления. И теперь уже у нас давление три с половиной атмосферы, и смены в состоянии работать лишь полтора часа.

Раньше нам не приходилось попадать под такое большое давление, но наш руководитель лично управляет вентилем и впускает ток так медленно, что он вполне переносим для нас. Опустившись в шахту, с удивлением замечаем, что рабочая камера книзу значительно расширяется, сверху не более двух метров, а внизу не меньше трех в каждой стороне квадрата.

– Как вам удалось опустить камеру такой формы?

– Мы этого не делали, – отвечает Эдвардс, – мы строили стены камеры по мере нашего продвижения вперед. Понаблюдайте вон за тем рабочим, и вы поймете, о чем я говорю.

Рабочий вбивает вкось доски в землю; половина из них снабжена отверстиями, другая шипами, нарастала косая стена. Я замечаю, что она вся состоит из дощатых слоев, так что один слой поддерживает другой, перекрывая его.

– В таком тесном помещении, – объясняет Эдвардс, – длинных досок употреблять мы не можем; будь у нас даже достаточно места, мы не могли бы протащить доски длиннее двух метров через шлюзы. Этот кессон будет скоро готов, доведем его лишь до трех с половиной квадратных метров. Этого будет вполне достаточно, чтобы поддерживать ток от давления как снизу, так и сверху.

– Как, давление снизу?

– Сухой док, построенный на таком дурном грунте, как этот, должен быть застрахован против самых разнообразных случайностей. В сущности, он представляет собой необъятных размеров бетонное судно с плоским дном. Если ворота открыты, а док заполнен водой, он не что иное, как затонувшее судно, и тяжело давит на грунт. Если же в нем поставлен грузный военный корабль и вода выкачана, то док сам по себе легкий, но военное судно, правда, на небольшом пространстве, оказывает такое концентрированное давление на наше бетонное дно, что оно может сломаться под давлением. Для усиления силы его сопротивления мы и сооружаем такие колонны с расширенным основанием. Их три ряда с промежутками по семь метров от средней линии нашего дока, на расстоянии шести метров между столбами. Если же док выкачан досуха и в нем нет никакого судна, то давление воды под нижней частью дока может быть настолько сильным, чтобы поднять весь док, как он есть, В боковых стенах достаточно тяжести, чтобы удержаться, но низ, слой бетона всего в два с половиной метра, уступил бы давлению, если бы его не сдерживали именно эти колонны с их широкими основаниями. Видите ли, этот док вытесняет так много воды и сыпучего песка, что эта бетонная баржа, несмотря на свои сорок шесть тысяч кубических метров бетона и двести тысяч тонн стали, могла бы плавать по воде, если бы не было противодействия косых колонн фундамента и грунта у боковых стен.

– Сорок шесть тысяч кубических метров, – быстро высчитывает Билл, – это бетонный куб в тридцать шесть метров длины, высоты и ширины!

– Да, – отвечает инженер, – а соорудите из этого материала стену в тридцать метров толщины и один метр высоты, длина ее будет равна пятнадцати километрам.

– А взгляните-ка на шлюз, – говорит Билл, когда мы выбрались на поверхность. – Почему вы делаете его таким узким? Здесь еле может проползти человек.

– Это так называемый «стык» между двумя кессонами. Как вы, наверное, заметили, граничащие кессоны имеют полукруглую форму, так что между ними остается круглое пустое пространство. Из этих полукруглых форм мы вынимаем дерево и заполняем шахту бетоном.

По мере того, как делали новые выемки, закладывали в них кессоны, более или менее заполняя шахты деревом. Между двумя соседними шахтами получалось отверстие с метр в диаметре, которое спускалось от поверхности до крыши рабочих камер. Это отверстие отделывали и заливали бетоном, соединяя в одно целое два кессона. Но с работой приходится торопиться, чтобы вода не просачивалась между соседними кессонными стенами. Затем закупоривают пустоту бетонной пробкой, оставляя узкую шахту, чтобы иметь возможность работать внизу. На такую шахту насаживают воздушный шлюз. Потом вытесняют воду и заделывают щель между кессонами глиной и паклей.

Между прочим, Эдвардс рассказал нам об ужасном несчастье, случившемся при такой работе. Землекоп, конопативший паклей, нечаянно зажег ее. Пожар в кессоне нам уже пришлось видеть, но этот случай был во много раз хуже того, что пережили мы. Не было спасения из шахты с диаметром в один метр; горящая пакля задушила и сожгла беззащитных рабочих, удалось спастись только одному.

– Когда, – продолжал Эдвардс, – из шахты вынуты все деревянные части, засыпают ее доверху бетоном. Закончив окружную стену, мы стали выкапывать док. Для того, чтобы уменьшить давление на стены, мы подперли их тяжелыми подкосами. А затем выкапывали небольшими участками. И закладывали фундамент.

– Ну, а у входа? – спрашивает Билл. – Там вы не проводите стены?

– Проводим. Там мы устраиваем две стены на расстоянии ста двадцати сантиметров друг от друга. Здесь работаем особенно тяжелыми железными кессонами и засыпаем бетоном до дна дока; выше они пустые. Затем выкапываем промежуток между этими «плотинами», как их называют, и сооружаем гранитное основание для ворот дока. Когда док бывает готов, эти «плотины» сносим, а гранитные основания соединяем с ближайшими частями дока.

– А ворота, – спрашиваю я, вспоминая обыкновенные каналы со шлюзами, – укрепляются на петлях?

– Нет, – смеется Эдвардс – Это никуда бы не годилось. Вам никогда не случалось видеть, как вводят судно в док? Пароход «Коннектикут» будут послезавтра вводить в док № 4. Вот и приходите сами посмотреть, как это делается.

– Вот было бы хорошо, – говорю я.

– А вы здесь будете, если нам понадобится о чем-нибудь узнать? – спрашивает Билл.

Инженер смеется.

– От вас не отвяжешься. Но это действительно единственный путь чему-нибудь научиться, и я от души был бы рад помочь вам всем, чем могу. Но я боюсь, что буду занят и не смогу быть к вашим услугам целый день. А вот тут есть судовой техник, подходящий для вас человек. Он заведует вводом судов в док. Дайте мне вашу записную книжку, Билл.

Эдвардс вырывает листок и пишет несколько рекомендательных слов судовому технику Лоури.

– Ступайте вон в ту казарму с черепичной крышей к Лоури и посмотрите, чем он вам может быть полезен.

Но от Лоури немногому можно было научиться: не то чтобы он не хотел, но он употреблял такую массу технических судовых терминов, а говорил так неопределенно и обще, что мы его плохо понимали. Мы поняли, во всяком случае, одно, что легче всего ввести в док военный корабль. У военного корабля сравнительно плоское днище и для него требуется только наложить три ряда балок по прямой линии и приблизительно на равной высоте. Но если у судна днище круглое, то балки должны быть наложены соответственно его форме и, кроме того, между его боками и доком необходимо вставлять круглые бревна, иначе судно будет падать то на одну, то на другую сторону.

Гораздо приятнее иметь дело с военным кораблем, чем с подводной лодкой. С ней особенно трудно, на ней нет ни одного ровного местечка.

– А откуда вы знаете, где должны быть наложены балки?

– Они должны быть наложены точно по чертежам корабля. После того, как выкачают воду, скользящие балки салазок поддерживают корпус с боков, а киль покоится на килевых балках. Обычно корма ложится глубже носа; мы вставляем пару подпорок сзади и поворачиваем нос, пока он не ляжет правильно. Затем подпираем нос и спереди. Сходите в док № 3 и посмотрите, как мы уложили вчера балки для миноносца. Работы было порядочно, потому что корабельные винты противного суденышка выступали из-под киля, и надо было поставить балки выше, чтобы они были на свободе.

– А какие ворота у дока?

– Разве вам никто из них не рассказывал? Это не что иное, как железная баржа, она устанавливается в конце дока, а давление воды снаружи держит ее. Для того, чтобы достигнуть необходимой плотности, между дверями и краями стен кладется резиновая прокладка. Да лучше приходите послезавтра и все сами увидите.

В назначенное время мы были на месте и наблюдали за вводом в док военного корабля «Коннектикут». Док наполнили водой; она медленно втекала, пока уровень ее изнутри не достиг той же высоты, что и снаружи. Ворота дока – ящик наподобие баржи, вверху в четыре с половиной метра, а внизу расширяется до шести. Выпуклая форма ворот должна была мешать давлению воды прогнуть ящик. Когда давление с обеих сторон ворот сравнялось, и вода в доке поднялась до уровня моря, ее выкачали из этой железной баржи, и она стала настолько легкой, что могла плыть. Тогда ее отвели в сторону, а военный корабль подвели к доку. Натянули канат от носа до шпиля у вершины дока, привели в движение ворот, и канат стал медленно наворачиваться. С обеих сторон рабочие поддерживали боковые канаты, чтобы удержать судно в равновесии. Поперек дока были натянуты чалки, с помощью которых можно было проверять положение судна над балками. Проведя военный корабль вперед, подогнали снова баржу-ворота и, впустив в нее воду, затопили ее. Затем освободили док от воды, откачав ее насосами. По мере того, как вода спадала, можно было видеть, как сжималась тяжелая резиновая прокладка под давлением воды снаружи. Скоро в доке не осталось воды, и голый корпус корабля покоился на балках, положенных по указанию судовых мастеров. На цепях был притянут еще один ряд балок, подпиравший судно с обеих сторон.

Глава 20. В подводной лодке

– Взгляни-ка сюда, Джим! Словно курочка на блюде!

Смешная картина! На дне огромного сухого дока, который легко вместит в себя большой военный корабль, лежала маленькая кокетливая подводная лодка.

– У нее очень несчастный вид! – говорит Билл.

– А мне она кажется маленьким выскочкой, который ни с кем не считается.

– А какие у нее красивые линии! Тоненькая, словно сигара. Уверен, что она не плывет, а скользит.

Мы направляемся к мосткам, которые с середины высоты наклонной стены дока ведут к лодке.

– Как тебе нравится! Я вне себя! Самое интересное зрелище на всей морской верфи, а тут надпись «входить запрещается».

– Может быть, пустят представителя «Вечернего Обозрения», – надеется Билл.

Но с караульным договориться нельзя; строго приказано в лодку никого не пускать.

– А где можно достать пропуск? – спрашиваю я.

– Не думаю, чтобы вам удалось где-нибудь его достать. А тем более, как репортеру. Только что поставлены новые машины, и морское ведомство не хочет сообщать о них в печати.

– Но мы обязуемся ничего не опубликовывать без разрешения властей. Как вы думаете, пропустит нас комендант верфи на лодку, если мы дадим такое обязательство?

– А откуда он может знать что вы сдержите ваше обещание?

Счастливая мысль приходит мне в голову.

– А что, если я попрошу своего двоюродного брата Джека достать нам пропуск? Он морской офицер и занимает ответственный пост. Как ты думаешь?

Отправляю тотчас же письмо Джеку, но только через две недели, когда мы уже забыли и думать о лодке, получаю казенный пакет.

– Ура! – кричу я, сшибая с ног Билла. – Пакет из морского ведомства за подписью самого командира. Нам разрешен осмотр подводной лодки, и ты представь себе, нам разрешено участвовать в поездке на подводной лодке на маневрах, которые состоятся при Провинстоуне.

С той же почтой пришло письмо от Джека. Он поздравляет нас с необычайной удачей. Исключительный случай, что гражданские лица допускаются к участию в маневрах; достал он это разрешение лишь с нашим обязательством не давать никаких сведений в прессу без предварительного просмотра морского ведомства.

В тот же вечер мы отправились в Провинстоун, куда попали на следующий день после обеда. Наше разрешение дало нам возможность добраться на паровой яхте до старого монитора (канонерской лодки), «судна-матки» для всех подводных лодок. Дежурный офицер представил нас командиру одной из них.

Скромные малыши отмечались лишь номерами, имен, как у других судов, у них не было. Например, «Е3», буква Е означала класс, 3 – порядковый номер в этом классе. Подводная лодка, на которую мы должны были попасть, была пришвартована к монитору. Она мягко раскачивалась на волнах и походила на большого кита. Командир позвал старшего инженер-механика Дермента и поручил ему нас.

Мак Дермент по проходному мостику перевел нас на узкую палубу, выступаюшую над водой; ширина ее была не более полутора метров, а длина восемнадцать. Она была окружена стальными канатными перилами. На середине поднималась эллиптической формы командирская рубка с башенкой наверху, снабженной окнами из толстого стекла. Это был наблюдательный пункт во время пробега лодки в верхних слоях воды. А если лодка шла под водой, то капитан управлял с маленького мостика, от которого две трубы[5] высовывались из лодки вверх, выше, чем на шесть метров.

– Это глаза судна, – говорит наш провожатый. – Глаза у подводной лодки не во впадинах, как у нас, а как у улиток или крабов, на стержнях.

Все это чрезвычайно интересно, и целый каскад вопросов посыпался на него.

– Сойдем вниз, там вы сами посмотрите, как работают глаза, – был короткий ответ. – Только удобного «дамского» спуска у нас нет; простой спуск в люк.

Мы протискиваемся через «лаз» на палубе и спускаемся вниз по лестнице; невольно задаю себе вопрос о запасных выходах, при пользовании одним палубным отверстием должна происходить страшная давка в случае несчастья.

Я всегда представлял себе, что внутри подводной лодки два этажа, и перегородками она разделяется на несколько каморок, но в этой лодке не было никаких перегородок. В более крупных лодках, по словам Дермента, помещение бывает перегорожено, но о каком втором этаже может быть речь у судна в три с половиной метра в диаметре. Часть пространства была занята водяными балластными цистернами и резервуарами со сжатым воздухом, и оставалось крайне мало свободного места. Трудно выпрямиться, не задев головой вентилей, подпорок или еще каких-нибудь спускающихся с палубы приспособлений, поэтому команда обычно ходит с опущенными головами. Так как стеньг не было, мы могли беспрепятственно наблюдать всю каюту от начала до конца и поразительно, как умело был использован всякий уголок, всякая щель. Хотя и без видимых переборок, лодка все же в вашем воображении разделялась на отдельные помещения. Сейчас же под люком была, очевидно, кухня, так как стены были увешаны ярко начищенной кухонной посудой. Впереди нее стол, предназначенный, как оказалось, для капитана. На самом конце, где пускались торпеды, невероятное количество колес, компасов, всевозможных досок, рычагов, инструментов и т. д., и все это сияло таким металлическим блеском, что слепило глаза. Позади были расположены судовые машины и динамомашины, а под полом запасные батареи. Перед люком свешивались перископы, или, как их называл наш провожатый, «глаза лодки». Расположение объективов и призм позволяло, производя наблюдение здесь внизу, обозревать окрестности на семь с половиной метров выше через верхушку трубы. Вращать перископ можно было по всем направлениям, причем шкала перед наблюдателем указывает, в каком направлении установлен перископ.

– Вы видите, если мы двигаемся на глубине в шесть метров под водой, едва заметный кусок этой трубы высовывается из воды, и мы вполне осведомлены обо всем, что делается вокруг нас, уверенно направляя лодку по своему желанию.

– А разве вы не спускаетесь глубже? Я думал, вы достигаете до морского дна.

– Если глубина моря не более пятидесяти метров, мы можем опуститься на дно, но глубже нельзя, так как слишком велико давление и лодку раздавит. Даже при пятидесятиметровой глубине и поверхности судна в триста квадратных метров давление будет равно пятнадцати миллионам килограммов. Да и зачем так глубоко опускаться? При глубине в восемнадцать метров мы вполне застрахованы от столкновения, и ни один человек нас не разыщет.

– А под водой вы видите?

– Не далее, чем на 30 метров и неясно, как в тумане. Если мы уходим в воду, мы управляем лодкой исключительно по расчетам.

Но вот на лодку возвращается капитан. По его команде убирают сходни, отвязывают канат и каждый занимает свое место. Начинает работать машина, и мы отправляемся. Крайне любопытны необычайно выносливые керосиновые двигатели, развивающие вместе мощность свыше пятисот лошадиных сил. Каждая машина приводит в движение свой особый винт. Мы пробираемся в узкий проход между машинами и видим на валах винтов электрические моторы, которые будут двигать лодку, когда она совсем уйдет под воду. Арматура моторов установлена непосредственно на валах и вращается вместе с валами, приводимыми в движение керосиновыми двигателями. Но обмотки силовых полей не были замкнуты, и электрического тока не получалось; поэтому они теперь не двигали валы, а лишь служили простыми маховиками для регулирования хода двигателей.

Карабкаемся из люка наверх посмотреть, что делается снаружи. Высовываю голову из лаза и удивляюсь кажущейся быстроте нашего движения. Если наблюдаешь слишком близко от воды, то получаешь впечатление, что волны бегут со скоростью курьерского поезда.

– Делаем тринадцать узлов, – гордится матрос.

– Только тринадцать, – удивляюсь я. – А я готов был поклясться, что тридцать.

Прямо передо мной на мостике рулевой.

Не успеваем как следует осмотреться наверху, как отдается приказ освободить палубу. Мачты на обоих концах, укрепленные шарнирами, складывают, мостик разбирают и по частям спускают в люк. Исчезают и канатные перила вместе с подпорками, на гладкой, круглой спине лодки не остается никаких выступов, за исключением командной башенки и перископов. Все мы вползаем в люк, который за нами закрывается совсем; нас восемнадцать человек внутри крошечного суденышка.

Керосиновые моторы перестали работать, теперь мы пользуемся уже электрическими. Царит необычайная тишина; слышно лишь жужжание моторов да плеск воды у носа. А дальше в капитанской рубке рулевой управляет лодкой.

– Воду в главные балластные цистерны! – раздается команда капитана. – Накачать передние уравнительные цистерны! – Минуту спустя: – Накачать задние уравнительные цистерны!

Слышим, как вода с шумом вливается в огромных размеров бак подковообразной формы, лежащий у нас под ногами и возвышающийся с обеих сторон. Стрелка большого глубиномера свидетельствует, с какой быстротой мы погружаемся. Пока мы погружались, моторы останавливали, теперь их снова пустили в ход. Поставили вахту в рубку для наблюдения в перископ. Двигаемся в жуткой тишине; к тому же нас не качает, и мы не чувствуем никаких толчков.

– А почему не работают керосиновые моторы? – спрашиваю главного механика.

– Да потому, дитя мое, что у нас не хватает воздуха; маленькие бестии в пять минут высосали бы у нас весь воздух и остановились бы сами. Машины задохнулись бы гораздо скорей команды. Мы раз попробовали. В наглухо закрытом помещении пустили моторы, они не проработали и пяти минут и забастовали. Нам было не по себе, как при подъеме на очень высокую гору, но все же мы дышали. Видите, насколько люди выносливее машин!

– Откуда вы вообще достаете свежий воздух?

– Свежий, воздух? Ниоткуда.

– Но у вас есть сжатый воздух для дыхания?

– Сжатого воздуха у нас немало, но он нам нужен для других целей. Дышим мы только тем воздухом, какой имеем в этом помещении. Его вполне хватает на двенадцать часов, но изредка приходится им пользоваться и все двадцать четыре часа.

– Да не может быть. И вы не заболеваете от этого? – спрашивает Билл.

– О, нет, глупости это, будто всегда нужно дышать свежим воздухом. Как-то на Северном море мне пришлось работать с рыбаками, – парни здоровые, крепкие, лучше не надо. Так вот, они все забирались в свою каморку, насквозь провонявшую рыбой, табаком и керосином, законопачивали все щели, чтобы не пропадало тепло, зажигали керосиновую печь и курили. Настолько, наконец, не хватало кислорода, что огонь в печке гас и не зажигались трубки! И пока я там оставался, то был рад, что не на морозе и не замечал дурного воздуха, но, когда я вышел на минуту и возвратился, то был поражен, как можно было дышать в таком тяжелом, вонючем воздухе. В подводной лодке беда не в том, что не хватает кислорода, а мучают керосиновые и масляные пары и, особенно, газы от электрических батарей. Они сводят с ума. Случается, команда так дуреет от них и теряет рассудок, что начинает ловить жуков на машинах. Вот в прошлом году было – плыли мы как-то очень долго с закрытыми люками из-за бури, молодой парень – его звали Эль Кертис – совсем взбесился. Бросился с ломом на капитана, тот от него за стол прячется, если бы видели, как они гонялись вокруг стола. Очень хотелось Элю убить капитана, и он отчаянно боролся и метался, когда мы втроем на него бросились, повалили его на пол и связали. Почти вся команда свалилась за эту поездку. Но такое продолжительное заключение случается редко.

Раздается новая команда капитана, матрос у руля глубины в ответ на нее вертит колесо. Лодка опускается. Смотрим на стрелку глубиномера, она медленно двигается – один, два, три, четыре, пять, шесть метров, затем стоп. Некоторое расстояние мы проходим на этой глубине. Вползаю в капитанскую будку, но ничего не могу разглядеть – сплошная неясная зелень кругом. Но концы перископа выдвигались над водой, и управление судном не представляло особенных трудностей. Удается заглянуть в один из глаз лодки, но капитан отдает в это время приказание спуститься еще глубже. Перископ заплескивается водой, и я невольно поднимаюсь на пальцы и вбираю в себя воздух, словно я сам тону. Спускаемся еще глубже, трудно отвести глаза от стрелки глубины. При двадцати метрах лодка принимает горизонтальное положение.

– Сейчас нет опасности столкновения с каким-нибудь судном, – замечает инженер судна, посматривая на стрелку. – Я думаю, что мы были недалеко от врага. Очень вероятно, что мы проплыли под ним, и теперь будем обстреливать его нашими торпедами не с той стороны.

Спешу к носу посмотреть, как будут пускать мины. У них таинственный вид, сигарообразная форма, тупой передний конец и позади два под прямым углом перекрещивающихся руля устойчивости и управления. Вес каждой мины девятьсот килограммов. Взрывчатое вещество в передней части. Было все-таки приятно, что стреляют только холостыми зарядами, и никаких взрывчатых веществ в лодке не было. Большая часть мины была заполнена сильно сжатым воздухом, он приводил в движение мотор винта. Гироскопом рули удерживаются в одном раз поставленном направлении.

– Совершенно так же, как у волчка, – объясняет нам руководитель. – Поставьте вращающийся волчок на свою руку, и вы увидите, что он будет стоять всегда прямо, как бы ни вертели вы свою руку. То же и с гироскопом: при всех обстоятельствах ось его сохранит неизменное положение. Для того, чтобы держать мину на определенной глубине, служит руль глубины, его в движение приводит, с одной стороны, пружина, а с другой – поршень, на который давит вода. Если мина погружается глубже, чем установлено, давление воды поднимает поршень вверх, сжимает пружину и поднимает руль. Не может мина подняться выше намеченной глубины потому, что тогда давление падает и тянет вниз поршень и пружину.

– Наша лодка теперь снова поднимается; будут скоро стрелять.

– А может, мы и натолкнемся на что-нибудь раньше, чем перископы будут над водой? – говорит Билл.

– Эта возможность не исключена, но у нашего судна есть не только «глаза», но и «уши».

– Уши?

– Да, уши. Вы видите, как недалеко ему до человека. С каждой стороны корпуса устроены мембраны, как у телефона, соединенные проводами со слушателем. Если слышен шум, капитан может определить, какая мембрана звучнее и, следовательно, с какой стороны идет звук. Прежде чем подняться на поверхность воды, он прислушивается то к шуму пароходного винта, то к постукиванию машин.

В носовой части лодки было четыре минных аппарата, из них одновременно можно пользоваться двумя. Наш руководитель объяснил нам, что мины вставляют в эти трубы, заднее отверстие запирают, а крышку спереди открывают. Крышка эта на носу лодки. Вращением ручного колеса ее несколько приподнимают так, чтобы вода втекла в трубку и мина была бы облита ею; затем поворачивают вокруг оси, пока два отверстия в ней не совпадут с отверстиями труб, дощечка внутри покажет, когда будет достигнуто правильное положение.

Приостановили моторы и отдали приказ поднять крышки и впустить воду. Вдруг наш нос опустился, и мы стремительно начали падать. По лицам команды Билл и я догадались, что грозит опасность. Смотрим на окружающих и на стрелку глубиномера, она быстро падает до тридцати, тридцати пяти, сорока метров. Но вот опять заработали моторы, и рулевой таким искусным маневром нас поднял, что лодка, словно резвая рыбка, выскочила из воды; при этом, разумеется, мы выдали себя врагу.

Капитан был вне себя, и команде досталось от него порядочно. Был сделан крупный промах: при отдаче приказа пустить в минные аппараты воду, там не оказалось мин. Тонны воды нагрузили нос лодки, и мы полетели, словно свинцовая пуля, вглубь. Раньше я себе не представлял, сколько надо употреблять усилий для того, чтобы поддерживать равновесие нашей хитроумной лодки. Повсюду балластные цистерны: прежде всего, подковообразная главная цистерна, в середине окружающая нас с трех сторон, затем цистерны спереди и сзади для выравнивания киля, наконец, в центре тяжести нашей лодки цистерна равновесия, позволяющая точно выравнивать удельный вес лодки. Нам сказали, что в пути лодка обычно так перегружается водой, что смогла бы поднять еще не более двухсот пятидесяти килограммов. Когда мы нырнули в первый раз, потребовалось полторы минуты, чтобы спуститься на четыре с половиной метра, но когда были открыты минные аппараты, мы упали совершенно иначе.

Нырнули мы еще раз, но уже по своей воле и, по крайней мере, с полчаса маневрировали в воде, так что от врага укрылись бесследно. Однажды мы, вероятно, были прямо под судном, через «эофон», «уши лодки», слышен был шум судовых винтов. Наконец мы решили подняться и увидели судно, под которым мы только что были, в пяти километрах от нас. Опустились еще раз, а затем пошли прямо к цели. Подойдя на расстоянии выстрела, капитан направил лодку так, что взял прицел не на то место, где в данную минуту находился неприятель, а туда, где по его предположениям он будет, когда его настигнет мина. Минные аппараты давно освободили от воды и зарядили четырьмя минами. Повернули крышку и открыли две трубы. Когда все было готово, капитан потянул за спусковую веревку, сжатый воздух был впущен в трубы позади мин и вышвырнул их. Тотчас рычаг привел моторы в движение. Как только мины вылетели, нос, освободившись почти от двух тонн, поднялся кверху, но наш опытный рулевой рулем глубины его выправил. Новый поворот носа, и одним выстрелом сразу полетели в неприятеля две оставшиеся мины. Все наше боевое снаряжение было исчерпано, и мы вернулись, в гавань.

Происшедший промах создал невеселое настроение.

– А большая была опасность? – спрашиваю я инженера.

– Да, нас бы раздавило, попади мы на дно. Глубины в сто метров лодка не выдержит.

– А случалось вам терпеть крушение?

– Нет, с роковым исходом ни одного. Англия, Франция, Германия, Россия и Италия, все переживали тяжелые аварии. То лодки тонули, или их перерезало пополам, то случался пожар или они взрывались, один «дядя Сэм» не потерял до сих пор ни одной подводной лодки. И это не простая случайность, хотя раза два и нам приходилось туговато. Однажды, это было на «Перпойзе», я не рассчитывал остаться в живых. При Ньюпорте мы делали пробу устойчивости нашей лодки. Постепенно наполнили цистерны водой до полной нагрузки, судно отяжелело, мы еле ползли под водой, вдруг замечаем, что она скользнула носом вглубь. Удержаться мы не смогли и упали на дно, на тридцать шесть метров глубины. «Перпойз» на такой глубине не выдержал бы продолжительного давления; пробовали мы впускать свежий воздух в главную цистерну, чтобы вытеснить воду, а вместо этого обшивка дала течь и вода заливала нас. Так лежали мы, уткнувшись носом в ил, а над нами черная водяная масса в тридцать шесть метров, грозит расплющить нас ужасным давлением больше трех с половиной тонн на квадратный метр. Не будь течи, мы бы, в крайнем случае, выдержали двадцать четыре часа и дождались бы помощи, но начали поддаваться швы обшивки и пропускать воду. Самое опасное в подводной лодке, если соленая вода попадает на электрические батареи. Это гибель – ее заполняют ядовитые хлорные пары, и за несколько минут погрузят нас в вечный сон. Можете себе представить, с какой силой отчаяния мы работали ручными насосами, ожидая смерти с минуты на минуту. Чтобы действовать всегда со свежими силами, мы сменялись каждые две-три минуты. Ну и качали же мы! Трещина была скверная, и мы достигли немногого, но не переставали работать. Да что собственно оставалось делать? Но вот – не могу сказать через сколько времени – казалось, прошло чуть ли не несколько дней, мы начали одерживать победу над водой. Нос «Перпойза» стал подниматься. Это нас ободрило, придало силы для дальнейшей напряженной работы и хоть медленно, но все же вода была вытеснена из балластной цистерны, и наша грузоподъемность достигла сорока пяти килограммов. Нос совершенно освободился от ила. Вновь стали действовать рули глубины, были пущены в ход электрические моторы, и через минуту мы были на поверхности. Наверху не понимали, что с нами случилось; три четверти часа мы были под водой, и за нас стали беспокоиться.

– Видеть так близко смерть перед глазами мне еще не приходилось. И я думаю, что угроза опасности гибели подводной лодки никогда не стояла так близко перед морским ведомством, как тогда. Я не хотел бы пережить еще раз что-либо подобное.

– Ну, хорошо бы нам обойтись без приключения, – замечаю я.

Вскоре мы вернулись в гавань. Сколько интересного мы пережили за это время в лодке, особенно если вспомнить, что мы были на шаг от верной гибели. Как украсит это исключительно острое переживание мой отчет в «Обозрении»! Отчет был написан великолепно, материал обильный. Билл прочитал его вместе со мной и со своей стороны подбавил «перцу». Такой удачной статьи у меня еще ни разу, я уверен, не было.

Но вот я читаю его в третий раз, и мне кажется, что пожалуй, не совсем красиво за счет чужих промахов сколачивать себе капиталец. Да и как хорошим гражданам, не следует выставлять напоказ всему свету ошибку своих соотечественников.

– Словно злорадствуем, – советуюсь я с Биллом.

– Я не знаю, но, пожалуй, ты прав, Джим. Вычеркни лучше место о случайном нырянии, тем более, что мы еще должны отдать статью на просмотр в морское ведомство.

И на столбцах «Обозрения» не было ни словом упомянуто об этом происшествии.

Глава 21. Приготовление мыла из кухонных отбросов

Само собой разумеется, что, живя в Нью-Йорке, нам случалось посещать и увеселительные места города и прибрежные гуляния. Мы не отказывались осматривать все, что можно было найти в Нью-Йорке интересного от одного конца до другого, но, сказать по правде, знакомство с мощными достижениями в области техники и инженерного искусства доставляло нам больше радости, чем суета Кони-Айленда; конечно, это удовольствие было совсем иного рода, но удовлетворяло оно нас больше. А вдобавок, собственные корреспонденции в «Обозрении», которые Билл украшал своими рисунками и фотографиями. Между прочим, мы написали еще о силовых станциях Манхэттена и Бруклина, о пожарной команде, о городской канализации, об очистке улиц и уборке кухонных отбросов и мусора. Крайне интересной показалась нам последняя тема. Оказывается, нью-йоркские улицы длиной в две тысячи километров метет и освобождает от мусора целая армия в шесть тысяч пятьсот человек. Если бы весь мусор и отбросы собирать в течение года где-нибудь на Бродвее, можно засыпать улицу на три километра в длину и тридцать метров в толщину. Все эти сведения мы добыли в бюро по очистке улиц. Мы даже пропутешествовали на буксире в Райкерс-Айленд и посмотрели, как там выгружают отбросы и из них создают новую почву. И чего только там не найдешь в этом мусоре, просто невероятно: там и старые матрасы, картонки, тряпье, старое платье, шляпы, галоши, жестяные кружки, бутылки и сотни других вещей. Разумеется, для прокладки улиц употреблялся материал только мусорных домовых и уличных ящиков. А из кухонных и всяких гниющих отбросов улиц не построишь.

– В деревне, – рассказывал нам чиновник бюро, знакомя нас со всей организацией дела, – кухонные отбросы скармливают свиньям, и фермер все получает обратно в виде ветчины и сала. Но мы, к сожалению, не в состоянии держать такое количество свиней, какое смогло бы сожрать сотни тонн отбросов, получаемых нами ежедневно из сотен тысяч нью-йоркских кухонь. Мы пытались нагружать их на баржи и спускать подальше в море, но море не поглощало их и выплевывало на берег дачных поселков. Пробовали их закапывать, но это обходилось слишком дорого, а толку выходило мало. Теперь мы все это отправляем на заводы, где их перерабатывают в мыло.

– Мыло, – поражаюсь я, – мыло из кухонных отбросов?

– Не напрямую. Из них добывают масло, а затем продают это масло фабрикантам мыла и, я думаю, не раз и вам случалось такое мыло употреблять, это один из наиболее ходких сортов.

Необычайно любопытно, а впереди интересная статья для «Обозрения».

Нужно проследить за кухонными отбросами, доставкой их на заводы и затем за добыванием из них масла. Для этого необходимо заручиться разрешением бюро по очистке улиц.

Уже на другой день вечером мы ехали на буксире, который тащил вниз за собой три баржи. Летом баржи всегда сплавляют с наступлением темноты, чтобы не доставлять неудовольствия дачникам на берегу неприятным запахом и видом мусорных барж. А собственно, и запах не так уж плох. Розами от отбросов, конечно, не пахнет, но их обильно обливают хлористым кальцием, почти уничтожающим запах. Нас, во всяком случае, он мало беспокоит.

Бесконечная томительная ночь, особенно после одиннадцати часов, когда мы прошли канал и вошли в нижнюю бухту. Луна зашла за холмы Статен-Айленд, спустился тяжелый туман, ни зги не видно на воде. Нередко пропадают из виду даже огни на баржах, плывущих за нами. Ничего не остается делать, как остановиться и ждать лучшей погоды. Прекратилось постукивание машин буксира, кругом тишина, лишь слышны предупредительные свистки. Это время отлива, и нам приходится ждать около двух часов, пока наконец вновь не задымил наш буксир по Ямайкской бухте к Бэррен-Айленд, где находятся фабрики. Напряженно прислушиваемся к другим, застигнутым туманом судам. Справа попеременно раздаются то меланхолические удары колоколов бакенов, то предостерегающая сирена маяка. Вот приближается какое-то судно, подающее сигналы свистком через определенные промежутки времени; доносится уже шум лопастей его колес и звуки струнной музыки. Внезапно из тумана появляется перед нами запоздалый увеселительный пароход, направляющийся прямо на нас. Минуты две необычайной тревоги, криков и ругани; к счастью, наконец, разъезжаемся; дальше пароход едва не сталкивается с одной из наших барж.

– Ну-ну, – слышу мужской голос, – вот так смерть! Помои и всякая дрянь и тут, и там.

Шутки на наш счет; наконец, пароход скрывается в тумане. И это единственное приключение за всю ночь, временами слышим свистки судов, но дальше никаких встреч. Мы оба устали и укладываемся спать. Просыпаюсь незадолго до рассвета, вижу, мы уже на месте, и наши баржи в доке. После нас еще подъехало пять барж, так что всего их собралось восемь с грузом в две тысячи сто тонн. Сколько понадобилось бы свиней, чтобы скормить им эту ежедневную дань!

Буксир пристал к берегу, где мы прождали целый час, пока в шесть часов не раздался гудок и не пробудилась жизнь большого завода. С барж отбросы передают на завод «патерностером»[6]. Корыто аппарата опущено на баржу и по нему двигается материал к заводу. Через аппарат бежит бесконечная цепь; она имеет вид веревочной лестницы с металлическими корытцами вместо ступенек. Итальянцы-рабочие бросают в них отбросы, и корытца несут их до конца аппарата; там они попадают на другое полотно, которое доставляет их уже на верх здания. Я заметил, как один из итальянцев что-то поднял и потер об рукав рубашки; это был серебряный хлебный ножик. Рабочий прикусил его зубами, чтобы убедиться, что это настоящее серебро, и положил в горшок у своих ног.

Теперь я вижу у всех остальных рабочих такие же хранилища, куда они прячут свои находки. Они всматриваются в отбросы, словно ястребы; ведь это их доход, его доставляет им беспечность нью-йоркских обывателей. Но в это утро почти ничего не попадалось, кроме обыкновенных ножей и вилок.

– В прошлом году, – рассказывает здешний инженер, – один рабочий нашел кольцо с тремя крупными бриллиантами.

– Но как же такая вещь может попасть в мусор? – спрашиваем мы.

– Уж не знаю как. Может быть, какая-нибудь дама сняла кольцо перед умыванием, положила его в кухне на стол, да и забыла. А прислуга не обратила внимания на кольцо и смела вместе с крошками. Потом, вероятно, прислугу заподозрили в краже у хозяйки кольца и прогнали из дома.

– А вы не возвратили кольцо?

– О нет, мы этого не делаем; слишком было бы трудно разыскивать собственников. Рабочие могут оставлять себе все, что находят. В этом году, – продолжал он, – они набирают много фруктов, которые забраковывают нередко целыми вагонами, но иногда попадаются неиспорченные, и для них это праздник. Но с собой их мы не разрешаем брать, а потому исключена возможность продажи фруктов из отбросов.

Цепь аппарата проходила через низенькую решетку, за которой мальчики должны были выбирать из пробегающего мимо них мусора всякого рода жестянки и бутылки.

– Если бы можно было убедить людей не бросать в кухонные ящики вот этих вещей, – говорит заведующий, вздыхая, – нам не пришлось бы так часто производить ремонт. Жестянки, которые тут собираются, идут в металлолом, а бутылки сортируются. Те, на которых имеются имена и знаки, продаются обратно их владельцам, остальные отсылаем на фабрики стекла, где их переплавляют.

В главном здании отбросы опускают в большие котлы и кипятят их в течение десяти часов при непосредственном соприкосновении с паром.

За это время масса превращается в густую темную жидкость со своеобразным, сладковатым запахом песчаника, по-моему, а по мнению Брауна, «кофейной карамели». Запах «кофейной карамели» и такого сорта произведение! Нельзя сказать, чтобы он был неприятен, отталкивало только связанное с ним представление о кухонных отбросах, и чем дальше, тем хуже. Отделаться от этого, ставшего нам противным запаха, мы могли, только выбравшись с острова.

Еще несколько слов об этом супе. Он поступает затем под большие гидравлические прессы, где прессуется следующим образом: массу накладывают на пеньковую подстилку, заворачивают ее со всех четырех сторон и закладывают сверху рамой из деревянных дощечек; затем следующая пеньковая подстилка с отбросами, всего двенадцать пеньковых мешков. Сверху на мешки продолжительное время давит пресс, и вытекающая от давления темная жидкость стекает в различные чаны.

– Я думаю, что столько воды получается от пара, – замечаю я.

– Отчасти да. Но и в самых отбросах громадная масса воды. В пятидесяти килограммах едва ли двенадцать твердого вещества. Все остальное вода с прибавлением, может быть, одного килограмма масла. Вот из-за этого килограмма масла мы и работаем.

– А почему отбросы такие мокрые?

– Ну, мой милый, разве вам неизвестно, что фрукты и овощи почти сплошная вода. Может быть, вам кажется, что молоко самая жидкая пища, но нет, воды гораздо больше в огурцах, свекле, крыжовнике, чем в молоке. Когда ваша мать покупает на рынке фунт мяса, ей и в голову не приходит, что три четверти ее покупки – вода. Даже мука содержит воду; в обыкновенной пшеничной муке 12% воды, а если из нее пекут хлеб, то в нем воды почти наполовину. Вам трудно себе представить, что в огурцах воды больше, чем в винограде? В последнем воды столько же, сколько в яблоках, а в огурцах почти одна вода – 95%, в молоке 86%, а в винограде только 80%. Вы теперь видите, какая масса воды в кухонных отбросах.

Билл толкает меня.

– Это годится для газеты, – говорит он, и я от- мечаю эти цифры в моей книжечке.

Из-под пресса выходит почти сухая масса с небольшой примесью масла, его добывают промыванием массы нефтью и перегонкой.

В помещении, где стояли котлы, находился электрический насос, высасывающий масло с поверхности воды, остаток рабочие вычерпывали ковшами с длинными рукоятками. Сухая масса, выходящая из-под прессов, попадает в большие цилиндрические сита, из которых при медленном вращении просеиваются более мелкие части. Просеянная масса передается на фабрики удобрений, там ее смешивают известным образом и продают фермерам.

– И все те объедки пищи, которые вы выбросили в нью-йоркское помойное ведро, вернутся опять к вам на стол в виде фруктов и овощей, – говорит Браун. – Да, много смешного с этой обработкой отбросов. Думают, что это исключительно остатки пищи, мяса, овощей и фруктов. Нет, чего только к нам не попадает! Взгляните-ка в этот цилиндр. Его выключили для починки.

С любопытством заглядываем в него. Весь он утыкан проволочными шпильками.

– Откуда это? – допытываемся мы.

– Не узнаете? Это шпильки для волос!

– Шпильки?

– Ну да, эти шпильки тысячами попадают в помойные ведра, через сито они не могут пройти, потому что согнуты. Один конец попадает в одну дыру, другой в другую, и так они их засоряют. Через короткое время ими бывает утыкан весь цилиндр, и их приходится срезать ножницами.

Обойдя весь завод, выбираемся обратно к нашим баржам. Часть из них разгружена, обмыта и облита известкой.

– Мы это делаем ежедневно, иначе они будут так дурно пахнуть, что нельзя будет провести их через бухту, – объясняет Браун.

– Вон идет пароход, – кричит Билл. – Остановится он здесь?

– Да, если вы подадите ему знак.

– Идем, Джим, мне хочется ехать.

– А куда он идет? – спрашиваю я.

– Не знаю, только едем куда-нибудь. Вы извините, господин Браун, я не в состоянии больше выносить этот отвратительный запах. Мы очень благодарны вам, что вы так любезно нам все показали.

Браун добродушно смеется, глядя, как Билл бежит подавать знак пароходу.

– Я-то бываю здесь изо дня в день и не чувствую запаха. Видите, как можно ко всему привыкнуть.

– Вначале, – отвечаю я, – я тоже ничего не чувствовал, но от этого противного сладкого запаха мне что-то становится плохо. Я тоже рад, как и Билл, уехать.

А запах удивительно долго не испарялся, и мы чувствовали его еще несколько дней. Если мы что-нибудь ели, все казалось приправленным отвратительным душком вареных кухонных отбросов.

Когда я передал свою статью в «Вечернее Обозрение», редактор предложил мне написать продолжение о другом заводе на Бэррен-Айленд, где обрабатывают трупы животных, но мы не в состоянии были заставить себя даже на километр подойти к этим местам.

Глава 22. В когтях землечерпалки

Проходя как-то по Бруклинскому мосту, видим, что из воды высовывается труба, пара мачт, а вокруг них много барок и еще каких-то странного вида судов.

– Обломки корабля, – возбужденно кричит Билл, – очевидно, его хотят поднимать.

– Едем туда посмотреть.

Быстро добираемся до места; поездка оправдывает себя. Для подъема корабля работают шесть понтонов, по трое с каждой стороны разбитого судна; пар для понтонных насосов подают два парохода. Понтоны снабжены цепными шахтами, плоскими, треугольной формы, расширяющимися и открытыми внизу; проходящие сквозь них цепи свободно спускаются в воду. На каждом понтоне четыре таких цепных шахты; цепи проходят от понтонов с одной стороны судна под его корпусом к понтонам с другой стороны. Рядом с каждой цепной шахтой прикреплена небольшая мачта с полиспастом, с помощью которого подтягивается ослабевшая цепь. По выходе из шахт цепи обвивают доски; доски с одной стороны прикреплены к судну, с другой – могут быть подняты гидравлической силой. Натянув блоком цепи достаточно сильно, их прекрепляют к доскам с помощью крепких крюков, прикрепленных под цепными звеньями, после этого гидравлическими домкратами поднимают доски настолько, чтобы все цепи натягивались равномерно и по одной прямой линии.

Так как давление, которое корпус оказывает на цепи, грозит слишком сблизить между собой понтоны, их разделяют балками. Кроме того, другие поперечные балки идут над судном от одного понтона к другому; эти балки опираются на понтоны и на обоих концах прикрепляются цепями, окружающими корпуса понтонов. Служат они для удержания понтонов в равновесии.

Для водолаза легче подвести под низ цепи, если разбитый корабль лежит на мягком грунте: их укладывают под нос, а затем приводят в любое положение; здесь корпус лежал на каменистом грунте, приходилось действовать иначе. Для того, чтобы провести цепи в определенных пунктах сообразно положению шахт на понтонах, необходимо было пробить канавки под судном, через которые протягивают сначала более мелкие, а затем тяжелые цепи. При сильном прибое водолазы работать не в состоянии, их сносит, а в короткие промежутки более спокойного состояния воды успевают слишком мало, и работа затягивается месяц за месяцем.

– Вчера мы было закончили, – рассказывает один из рабочих. – Вода была тихая, но прошел буксирный пароход и поднял такое волнение, что две цепи разорвало, и мы должны опять начать работу сначала.

– Вы говорите, прилив должен поднять корабль? Я предполагал, что его поднимают гидравлическими домкратами.

– Нет, их недостаточно, слишком трудно привести цепи в точно симметрическое положение. Вернее, заставить работать за себя прилив. При отливе мы затапливаем понтоны, затем сильно натягиваем цепи и работаем домкратами под всеми цепями. Тяжесть была бы слишком велика для одной цепи, она бы ее разорвала, но если равномерно распределить нагрузку на все цепи, они выдержат.

– Вы, вероятно, какими-нибудь инструментами измеряете нагрузку каждой цепи, чтобы быть уверенными в том, что их не разорвет? – вставляю я.

– Инструментами! – в его тоне слышится пренебрежение. – Нет, «на глаз», изощренный практикой многолетнего опыта в этом деле. На что нам инструменты, нам сразу видно, как натянута каждая цепь. Когда мы установим как следует цепи, мы работаем понтонами, но если судно не поднимается на желательную высоту, потому что лежит в котловине, тогда мы дожидаемся прилива, он его поднимет выше. Вчера дело шло так хорошо, что судно вылезло из котловины, да вот прошел дрянной старый буксир, и оно попало в качку. На цепи стала давить неравномерная тяжесть, и когда судно ударило о камень, две из них треснули.

– А что вы будете делать, когда вытащите его из котловины? – спрашивает Билл.

– Перетащим его в мелкое место, поставим на дно, а с новым приливом потащим дальше. Когда мы поднимем его настолько, что палуба покажется из воды, мы закроем все отверстия, выкачаем его досуха и пустим вплавь до сухого дока, где его отделают заново.

Неподалеку на барже стоял большой ящик с парой огромных ручных колес по сторонам; двое рабочих вертели их. Черный резиновый рукав спускался от ящика в воду. Мы поняли, что это насос, которым подается вниз воздух водолазу в морскую глубь. Через перила перевешивается какой-то мужчина с веревкой, весь погруженный в свою работу. Обратиться к нему с расспросами мы не решаемся. Пока мы все это разглядывали, канат дернулся несколько раз, и человек начал его медленно поднимать.

– Что он делает? – спрашиваем.

– Вытаскивает водолаза, – отвечает один из рабочих у колес.

– А разве сам он не может вынырнуть? Мне рассказывали, что когда водолазы сбрасывают свою свинцовую обувь, их тотчас выносит на поверхность.

– Зачем же каждый раз бросать и терять пару обуви?

Пока мы разговаривали, из воды вынырнул медный шлем, и водолаз тяжело поднялся по лестнице к нам на баржу. Вид у него был очень странный. Нам случалось видеть водолазов на картинках, но ни одного настоящего; торопимся разглядеть его поближе. Неуклюжая, надутая воздухом резиновая одежда делает его необычайно толстым, тогда как руки его кроваво-красного цвета, благодаря тесным перетяжкам нарукавников одежды, кажутся чересчур крошечными. Ноги обуты в тяжеловесную обувь со свинцовыми подошвами, на талии тяжелый свинцовый пояс. Больше всего все же бросается в глаза большой медный шлем с тремя маленькими круглыми окошками.

Человек у подъемного каната отвинчивает водолазу маленькое окошко на лице у шлема, снимает тяжелый пояс и башмаки, затем шлем с головы, прикрепленный винтами к плечам водолазной одежды. И вот перед нами маленькое худое лицо с копной огненно-рыжих волос на голове, нашим представлениям о водолазе оно совсем не соответствует.

– Вы опять будете спускаться? – завожу я беседу.

– Сейчас нет, слишком силен прилив, – отвечает он, освобождаясь от всей одежды через единственное отверстие вокруг шеи.

– А что, Билл, – шепчу я, – не попытаться ли нам?

– Было бы великолепно, да вряд ли позволят.

Между тем водолаз усаживается на ящик, вытаскивает из кармана трубку, набивает ее черным, крепким табаком, закуривает и благодушествует в облаках скверного табачного дыма. По-видимому, он не прочь и поболтать, пользуемся этим и забрасываем его вопросами.

Да, у него есть что порассказать о всяких водолазных приключениях с ним самим и с его товарищами. Вот, например, один полез заделать дыру в плотине, а его засосало самого в эту дыру, придавило давлением воды и погиб, бедняга, как ни старались его оттуда вытащить.

Затем следуют рассказы о водолазах, погибших оттого, что воздуховодные рукава засорились или разорвались, убитых какими-нибудь упавшими предметами, наконец, о тех, у кого попортился и перестал работать воздушный клапан. Одежда водолазов тогда сильно раздувается, и их выбрасывает на поверхность, как пробки, а это очень вредно, нужно из водяной глубины подниматься медленно, постепенно изменяя водяное на воздушное давление, так же, как при выходе из кессона. Словом, опасности грозят отовсюду, и одно нам становится ясно, что наша попытка побыть в положении водолаза вовсе уж не такая невинная вещь.

Особенно любопытное происшествие случилось на Ист-Ривер.

– Вы видите, вон там трубы, – рассказывает водолаз свое приключение, – это электрическая станция, берущая воду для охлаждения из реки. Но вода в этом месте была чересчур илистая, она так часто засоряла входные отверстия труб, что хоть ищи другое место для них. Я там работал в прошлом году, под водой пробовал пробить бетонную плотину. Пробуравил целый ряд дыр в бетоне и пробивал их затем копром, А по ту сторону плотины работала землечерпалка.

– С землесосами, вероятно? – вставляет Билл.

– Нет, их здесь не употребляют. Это был экскаватор. Вы знаете их? Приемник состоит из двух створок, как у раковины; при опускании они открыты, ударяясь о грунт, эти створки благодаря особому приспособлению захлопываются и захватывают порядочно ила. Рабочие как раз отдыхали в то время, когда я спускался, и мне вздумалось поглядеть, как подвигается у них дело с очисткой. Я и отправился гулять по дну. Там было порядочно-таки темно, далее чем на метр я ничего не видел. А когда работает землечерпалка, вода так загрязняется, что и вообще шагу не ступишь. Оперся я о какой-то обломок сваи, постоял, отдохнул немного, да и огляделся вокруг. Сколько времени простоял я, не знаю, только вдруг большой черный предмет спускается на меня. Сначала мелкнуло – кит. Не успел я толком сообразить, в чем дело, как попал ему в пасть, и он потащил меня наверх. Подхватил он меня за живот и сжал так крепко, что я боялся, как бы не разрезало пополам. Да тут оказалось, что вместе со мной в пасть попал и обломок сваи, он только меня и спас. Не видно ни зги, черно вокруг меня, словно ночью, а вода мутная и неспокойная. Слышно лишь постукивание машины. Тут я понял, что попал в когти экскаватора. Большим счастьем для меня было то, что со мной попался этот обломок, не то перетерло бы рукав, и я бы задохнулся в черном иле, завалившем меня. Поднявшись на поверхность, барахтаюсь изо всех сил ногами; сквозь щель между створками мне не видно, что я уже не в воде, а на земле и продолжаю беспрерывно шевелить ногами, чтобы меня заметили.

«Сейчас они тебя повернут на баржу и погрузят опять – говорю я себе, – и ты задохнешься в грязи». Чувствую, как натянулся рукав, того гляди прорвется; ковш опять начал опускаться, но не на баржу, а в воду. Как-то неожиданно раскрылись створки и, задыхаясь, с болью в боках, нырнул я вниз. «Ну, радуйся, человече, – говорю я себе, ползя по дну, – теперь не помрешь». Подать знак, чтобы подняли наверх, не решаюсь, здесь много обломков, как бы не порвать рукав. Проверяю, в целости ли канат и возвращаюсь на свое старое место. Ложусь,чтобы немножко прийти в себя – казалось, прошла целая вечность, а ведь вся история тянулась несколько минут, – опомнился! «Тим! – говорю себе. – Тебе все это во сне пригрезилось, никогда не хватала тебя черпалка, разве ты бы остался жив?». «Ну да, – отвечаю, – если этого не было, почему же бока болят?» Не сразу переполз я на другую сторону дока и подал знак подъема. И так я был рад увидеть дневной свет!

Когда я вернулся в док, там был сторож при землечерпалке.

– Ну, старина, – говорит он мне, – на этот раз ты выкрутился прямо чудом. Здорово же ты барахтался! Если бы ты не дрыгал так ногами, я тебя и не заметил бы и спустил бы в баржу. Смотри, другой раз не подворачивайся!

– Ну что, интересно?

– Разумеется! А скажите, нельзя ли мне спуститься в воду в вашем костюме? – говорю ему.

– Вам? – его усмешка меня сердит.

– Я не боюсь.

– Попробуйте-ка надеть шлем, что тогда скажете!

– Он справится, – вступается за меня Билл. – Можно надеть ему костюм?

– Как, теперь, при таком волнении? Да я сам поднялся потому, что прилив слишком велик. Да и здесь метров двенадцать глубины, многовато для новичка.

– Да зачем мне спускаться на самое дно, – вмешиваюсь я. – Достаточно спуститься хотя бы на палубу корабля.

– Не раньше отлива.

– А он когда наступит?

– Часа через четыре.

– А тогда можно будет?

– Посмотрим, как будет обстоять дело с вашими нервами.

Четыре часа слишком долгий срок, чтобы держать свои нервы в напряженном состоянии. Мои были в состоянии «отлива», когда мы после обеда вернулись на баржу. Тем не менее, я разыгрывал храбреца и не позволял никому заметить, как обстоит дело в действительности.

Надеваю костюм Тима. Как будто я его знаю, а между тем немало удивляет меня тяжесть свинцовой обуви, в которой я, кажется, не в состоянии сделать и шага. А я должен дойти до края баржи, спуститься с лесенки и опереться о барьер, пока меня обвязывают свинцовым поясом вокруг талии. Пояс весит тридцать пять килограммов, а еще вдобавок шлем! Когда мне его надели на голову, стекло для лица еще не было вставлено, и я мог дышать обыкновенным воздухом и разговаривать с Биллом и с Тимом.

– Ну, сынок, как твои нервы? – посмеивается он надо мной. А у меня дело с ними совсем плохо, но я стискиваю зубы и отвечаю:

– Отлично. А сколько времени вы меня там продержите?

– Да это от вас зависит, мы вас поднимем, как только подадите знак.

С этими словами он начал привинчивать лицевое стекло на шлеме.

– Какой знак? – спрашиваю впопыхах. Тим не слышит. Я хватаю его за руку и показываю, что я еще не совсем готов быть взаперти.

– Ну, нервы-то все-таки сдали, – смеется Тим, снимая пластинку.

– Да не в том дело. Но как я подам знак, раз я никаких знаков не знаю.

– Ах, вы не знаете! – и он начал объяснять мне водолазные сигналы.

– Постойте, – прерываю я его. – Мне нужен только один сигнал. Что вы делаете, чтобы вас подняли кверху?

– Три раза дергаю спасательную веревку.

– Великолепно! Теперь запирайте.

Стекло заперто, насос пущен в ход. Слышу шум от подачи воздуха. С каждым ударом поршня он медленно прибывает, и я чувствую, как он заполняет всю мою одежду. Итак, я предоставлен на милость насоса. Много труда мне стоило спускаться теперь по лестнице в черную маслянистую воду, но едва я спустился в нее, вес мой заметно убавился. Нырнуть мне пришлось тотчас же. Лестница оборвалась сразу же, и нога моя не нащупывает больше ступенек. А я-то вообразил, что так и спущусь по ней на палубу, ну, значит, ошибся. Приходится, ничего не поделаешь, прыгать. С последней ступеньки опускаюсь пониже, наконец, отрываюсь от нее и плавно опускаюсь на палубу судна.

До сих пор все идет хорошо. Только вода чересчур илистая, и потому вокруг почти ничего не видно. Я чувствую себя почти так же, как в кессонах, только резина вместо дерева или бетона; дышу я воздухом, наполняющим мою одежду. Сзади шлема клапан, который впускает воздух сверху из насосов, а сбоку другой, выпускающий излишек воздуха, если давление станет слишком велико. Покуда клапаны в порядке, я могу быть спокоен, при всяком повреждении грозит опасность. Вначале я двигаюсь с большой осторожностью из страха как-нибудь запутать воздушный рукав и лишить себя притока воздуха; несколько раз ощупываю его, но нахожу крепким и в порядке. Вторая забота не прорвать гвоздем или еще чем-нибудь острым свою резиновую одежду и этим путем не растратить драгоценный воздух.

Итак, я на палубе, ничего не вижу и не знаю, чем мне заняться. Начинаю ощупывать все вокруг себя, может я что-нибудь найду себе на память. Ползаю вдоль палубы, словно слепой щенок. Показалось мне, будто нитка серебряного жемчуга свешивается с какой-то подпорки. Нет, это только пузырьки воздуха, освободившиеся из-под моего шлема. Когда мои глаза немного больше приспособились к темноте, я разглядел что-то вроде медной трубки под одной доской. Что если это телескоп? Целая находка, но она забита толстой доской; пытаюсь оторвать ее от трубки, но тут что-то перевернулось, и я очутился на поверхности воды вместе с доской в придачу.

Довольно бесславный конец моего первого и единственного опыта стать водолазом. Я хотел дать правильный сигнал о подъеме, но меня уже и без того тащат на баржу, как только заметили, что я вынырнул, и снимают с меня резину. Чувствую боль в ушах от слишком резкой перемены давления вследствие быстрого подъема с палубы судна на поверхность.

– Еще счастье, что вы не повредили воздушный рукав или канат при подъеме, – говорит Тим. – Это нередко так выбрасывает. Один раз у меня голова очутилась внизу, и так много набралось воздуха, что штаны раздулись, как баллоны, и я не мог двинуться. Дать сигнал я остерегался, канат и воздушный рукав спутались; наконец мои ноги высунулись из воды, сторожа заметили и позаботились поднять меня в лодку.

Глава 23. Тысячи людей разговаривают одновременно

При постройке туннеля под Бродвеем ночью, когда движение на улицах почти или вовсе прекращается, снимают уличный асфальт и заменяют его бревенчатым настилом, поддерживаемым подпорками. Под этим настилом рабочие работают днем, выкапывая землю и песок, и устанавливают этот настил по мере продвижения вперед.

Провести туннель под улицами города задача не из легких. Встречаются сточные каналы, газовые и водопроводные трубы, электрические кабели световой и силовой энергии, телефонные, телеграфные и пожарные провода, подземные провода электрического трамвая. Газовую магистраль выносят наружу из опасения взрывов при проломах. Надо, разумеется, пересекать спускные шахты в подземные помещения с кабелями и разветвлениями телефонных линий, равно как и обнажать свинцовый провод телефона. Последний обматывают грубой пеньковой тканью для защиты его от кирок и мотыг неосторожных рабочих.

Как-то однажды утром рабочий занимался как раз сращиванием под землей телефонных проводов. При этом он обливал места соединения жидким, расплавленным парафином для того, чтобы предохранить их от сырости. Капелька масла попала в огонь, и не успел он опомниться, как разгорелось сильное пламя, охватило защитную пеньковую ткань, растопило свинец кабелей и сожгло изоляционную обмотку медных проводов. Полузадушенный от дыма и чада горящей изоляции, телефонный рабочий выскакивает из туннеля и кричит «пожар»! Пока приехали пожарные, уже горел и деревянный настил, и затушить пожар стоило немалого труда.

Мы попали на место пожара после того, как огонь был потушен. Билл, словно так и надо было, пробрался через толпу до спуска на землю и исчез по идущей в глубину стремянке. Насколько можно поспеваю за ним в обгоревшую шахту. Не сразу глаза свыкаются с царящим там сумеречным светом, ну уж и картина! Многие тысячи медных проводов валяются сожженными, разорванными, сплавленными в одну кучу, перемешанными со свинцом в невозможном, хаотическом беспорядке. Как можно в этом беспорядке разобраться? А любопытно было бы взглянуть, в каком бешенстве в эту минуту сотни деловых людей вертят ручки телефонных аппаратов, вызывают «центральную станцию», грозят, бранят неспособных служащих, требуют исправления «проклятых аппаратов».

Но уже явились люди исправлять повреждения. Прежде всего, была удалена изоляция, затем подбирались пары проводов. Всякий телефонный провод состоит из пары перевитых вместе проволок, и было не так трудно подобрать их одну к другой. Но необходимо было проверить провод каждой пары, чтобы убедиться, не испорчен ли он. Для правильного соединения проводов с центральной станцией втыкают всякий подвергаемый испытанию занумерованный провод в землю, отметчик с батареей и телефонным аппаратом, также соединенным с землей, подбирает провода, пока ему не попадает такой, по которому пройдет ток, и тогда телефонный аппарат прозвонит. Подобранные пары снабжают одинаковыми номерами.

Скоро нам надоело смотреть на этот подбор, он был невероятно однообразен и подвигался отчаянно медленно. Очевидно, такого же мнения были и служащие, потому что спустя некоторое время было приказано как-нибудь связать провода, чтобы привести их в порядок уже на главной станции. Там кабель перережут снова и подберут подходящие пары.

Пробираемся к выходу, нас окликает какой-то человек. Он давно присматривается к нам.

– Алло! Вы что тут делаете?

– Да только посмотреть пришли, – отвечаю. – Нас никто не задержал, и нам удалось спуститься.

– Я полагаю, вам в жизни еще не случалось видеть ничего подобного. По крайней мере, мне не приходилось ни разу за все время моей работы. Семь тысяч проводов смешаны, словно клубок шерстяной пряжи! И не одни только телефонные провода. Общий хаос, в который попали и телеграфные, и пожарные провода.

– Вероятно, прервалось всякое сообщение в городе? – заметил Билл.

– Всякое сообщение в городе? Ха, ха, ха! Во всем городе, говорите вы? В этом городе пятьсот тысяч телефонных абонентов. Загляните как-нибудь в телефонную книжку. Вы получите представление, каких размеров достигает нью-йоркская телефонная сеть! Списки эти мы печатаем целыми вагонами, краски на это печатание и то идет не меньше семи тонн ежегодно! Вы и понятия не имеете, какая масса телефонной проволоки погребена под этими улицами. Нью-Йорк – это прямо-таки медные копи. Во всех наших проводах больше восьми миллионов килограммов меди и двадцати миллионов килограммов свинца.

– Порядочная сумма денег.

– Полагаю, около двенадцати миллионов долларов.

– Хорошо, что вы все это закапываете в землю; вам не угрожают воры, – замечаю я.

– К сожалению, не все закопано в землю. В земле только городские провода; да еще есть длинный подземный провод между Бостоном и Вашингтоном. Все остальное над землей, и кражи меди случаются, только теперь уже реже.

Наш новый знакомый посмотрел на свои часы.

– Однако я сильно опоздал! Ну, теперь я с вами прощусь. Но если вас интересует телефонная техника, приходите ко мне на станцию. Только не раньше, как через пару дней, когда мы приведем в порядок весь этот хаос, – предлагает он и дает нам свою карточку.

Билл и я немало спорим, сколько дней может быть в этой «паре». Наконец, решаем: раньше, чем через три дня прийти неловко, и на третий являемся к господину Берту.

– Очень рад вас видеть, – ласково встречает он нас. – Я везде пройду с вами сам. Начнем снизу.

Берт ведет нас к лифту, и мы спускаемся до первого этажа, а оттуда по лестнице в подвал, здесь под сводами проходят кабели. Смотреть собственно нечего, кабели покрыты свинцовой оболочкой, их сорок – пятьдесят штук.

– Здесь входят кабели с улицы, – объясняет Берт, – и проходят дальше до распределительных щитов. В каждом кабеле шестьсот пар проводов, передатчиков в эту минуту бесчисленных разговоров.

– Как? Немые кабели? – говорю я.

Это казалось невероятным. Тишина под сводами удручающая, прерывали ее только наши голоса, да звук шагов по бетонному полу.

– Да они полны жизни, всегда сотни, даже тысячи говорят по ним одновременно. Мы, американцы, пользуемся телефоном больше, чем какой-нибудь другой народ в свете. За последний год американская статистика насчитала четырнадцать с половиной миллиардов разговоров, иначе говоря, две трети разговоров всего земного шара, и добрая половина их падает на Нью-Йорк. В одном нашем городе вдвое больше аппаратов, чем во всей Франции, и почти столько же, сколько во всей Великобритании. В Соединенных Штатах один телефонный аппарат приходится на двенадцать жителей. Если бы ваш слух мог воспринимать электрические волны и вы в состоянии были бы понимать то, что бежит по этим кабелям, то до вас из этих немых проволок донесся бы настоящий ералаш голосов, полная коллекция всех языков земного шара, от китайского до болгарского. И все эти голоса кричат, бранятся, плачут или смеются. Мы здесь вблизи финансового центра города, и потому, вероятно, сейчас по этим проводам приобретаются или теряются целые состояния. Но мы глухи к этим голосам, пока приемник «мегафон» не превратит электрические волны в воздушные. Может быть, эти провода несут сейчас новости первостепенной важности в Чикаго, Сен-Луис или даже Денвер. Кстати, вчера вечером я высчитал, что требуется двадцать вагонов меди, чтобы ваш голос из Нью-Йорка донесся в Денвер. Поэтому, как вы понимаете, разговоры на дальнее расстояние не могут стоить у нас дешево и воры, перерезающие наши провода, больше убытка наносят нам перерывом сношений, чем потерей меди.

Из-под сводов каменного помещения мы переходим в другое, заваленное кабелями и проволокой, своим видом напомнившее мне хаос уличного туннеля. Берт сообщает, что это кабельная сеть построек Манхэттенского синдиката.

– В былые времена мы всю работу по оборудованию телефонной сети того или иного здания производили на месте, – рассказывает он, – теперь же мы сберегаем и время, и расходы, готовя всю установку здесь, а затем кабель со всеми ответвлениями доставляем на крышу постройки и уже оттуда спускаем в кабельную шахту. Мы заготовляем все необходимые ответвления каждого этажа; в самом здании остается лишь проводка комнатных соединений. Для этой постройки понадобилось триста семьдесят километров телефонной проволоки, иначе говоря, столько же, сколько на проводку между Нью-Йорком и Вашингтоном. Вы можете себе представить, как внимательно нужно следить за тем, чтобы поставить правильно каждый провод на свое место.

На третьем этаже можно было видеть, как кабели распадаются на мириады проводов и с помощью целого лабиринта клемм соединяются с распределительными щитами. И здесь все так холодно и тихо, что немало нужно полета фантазии, чтобы почувствовать, какая лихорадочная деятельность бьет в этих «медных нервах», как их называет Берт.

– Наэлектризуюсь я, если дотронусь? – спрашивает Билл, дотрагиваясь пальцем до провода.

Я дивлюсь его храбрости, а Берт смеется.

– Вы ничего не почувствуете. Вы знаете, что нет более восприимчивого прибора, чем телефон. Для передачи тока на многокилометровое расстояние требуется напряжение не более 24 вольт, а разговорные токи сами настолько слабы, что воспринимать их в состоянии лишь крайне чувствительные приборы. Их измеряют тысячной долей ампера, а что это составит, вы сообразите, если подумаете, что из обыкновенного сухого элемента можно получить от шести до тридцати ампер.

– А меня не так давно довольно сильно ударило при пользовании телефоном, – говорит Билл.

– Это удар от звонка. Кто-нибудь вам звонил, когда вы положили руку на трубку. Для звонков нам приходится употреблять несколько более сильный ток, но сам телефон настолько чувствителен, что нужно постоянно остерегаться излишка тока. На этом щите у нас громоотводы и предохранители, которые сплавятся, если ток слишком силен, или, например, к нашим проводам прикоснутся провода освещения. Там, наверху, на каждом щите провода распределяются, раскладываются по группам и соединяются с распределительными щитами. Но прежде, чем отправиться туда, я покажу вам зал для батарей.

Здесь, наконец, было хоть немного жизни. Жизнь шла не от батарей. Они были мертвы. Но от сотни маленьких круглых ящичков, стоящих на подставках, постоянно слышались щелчки, один за другим, то тут, то там. Берт объясняет, что это передаточные реле начинают действовать, когда один из участников разговора берет трубку; по ним тогда проходит особый ток, зажигающий лампочку на распределительном щите.

– А теперь пойдем к распределительным щитам – это здесь самое любопытное, – зовет нас Берт, ведя на следующий этаж. Входим, и будто попадаем в пчелиный улей, слыша непрерывное, словно пчелиное, жужжание.

Лишь через несколько минут становится ясно, что этот шум создается голосами дюжин, сотен девушек. Зал имеет подковообразную форму, и потому они не были нам видны все одновременно. При дальнейшем осмотре оказалось, что вся наружная стена покрыта распределительными щитами; перед ними на высоких табуретах сидят девушки так близко одна к другой, что они почти соприкасаются плечами. У каждой трубка у уха, рупор с микрофоном подвешен у рта. Остаются свободными обе руки, они с необычайной быстротой вынимают штепсели на концах шнуров и вставляют их в отверстия щитов перед собой. Шнуры пересекают вдоль и поперек весь щит, цветные огоньки вспыхивают то тут, то там, и над всем этим жужжащий гул.

Останавливаюсь около одной девушки и слышу: «Станция!» – «Кортленд 2142?» – «Занято!» – «Повторите!» – «Даю отбой!» и т. д.

– Довольно сложно, не правда ли?

– Да, пожалуй, – отвечаю я. – Но я думаю, если неделю этим позаниматься как следует, то можно все это усвоить.

– А на самом деле это совсем не так уж сложно, – отвечает Берт. – Нужно только забыть, что здесь тысячи проводов, и вы легко освоитесь. Впечатление сложности создается от количества. Вот этот распределительный щит делится на две части. Часть с буквой А занимает две трети, остальное пространство щита идет под букву Б. Вы соединены с этой центральной станцией и хотите вызвать кого-нибудь, кто тоже соединен с ней. Как только вы снимаете трубку с рычага, где-нибудь на распределительном щите А тотчас вспыхивает лампочка, и одна из трех или четырех барышень, к которой лампочка будет ближе, всунет штепсель на конце шнура в гнездо, соответствующее вашему номеру и скажет: «Станция!». Вы ей говорите номер, она вставляет другой конец шнура в отверстие названного номера. Достаточно просто, не правда ли? Вы видите, в ее распоряжении провода всех, кто присоединен к ее центральной станции.

– А если я хочу кого-нибудь вызвать, кто присоединен к другой центральной станции?

– Прекрасно. Скажем, вы желаете иметь номер пять тысяч и сколько-нибудь там в Мюррей-Гилль.

Барышня А повторяет тогда номер барышне Б в Мюррей-Гилль. Барышня Б указывает барышне А, например, восьмой номер главного телефонного провода и вставляет штепсель на конце восьмого номера главного провода в отверстие с называемым номером.

– А разве каждая служащая, не вставая со стула, может обслуживать пять тысяч абонентов?

– Да, даже десять тысяч. В каждом поле тысяча семьсот отверстий, и каждая служащая, нагибаясь к своим соседкам, может обслуживать шесть полей. Поля группами по шесть штук повторяются много раз на щите Б, так что каждая Б – служащая может найти всякого присоединенного к ее центральной станции.

– Не так трудно все это усвоить, – соглашаюсь я.

– Я так и думал, что вам не покажется это слишком сложным, и притом какая быстрота, не правда ли? В Париже недавно была подсчитана быстрота соединения: в среднем одна минута двадцать секунд. У нас в Нью-Йорке в среднем одиннадцать секунд! Опытность требуется порядочная. У нас есть свои собственные школы для барышень, и мы оплачиваем им время обучения.

Есть школы и для молодых людей, которые желают заняться телефонным делом. Если вы поступите в колледж, приходите сюда на работу. Мы очень хорошо оплачиваем работу студентов во время их учебы.

Билл внимательно слушает и подробно обо всем расспрашивает. А я притих; ведь я не поступлю в колледж, у меня нет богатого дядюшки, который мог бы прийти ко мне на помощь.

Глава 24. Тяжелая работа под водой

Ровно в десять приходите к Флегерти на 158 улице, я покажу вам редкостную кессонную работу.

Ваш друг Дэнни Рок.

Измазанный клочок бумажки, на нем каракулями, притом чересчур своеобразного правописания, нацарапаны неразборчивые строчки. Тем не менее, мы очень польщены этим приглашением, ведь Дэнни Рок большое светило в землекопном искусстве.

– Ну, старина, – говорит Билл, – Дэнни не стал бы мучить себя писаниной, если бы это не было что-нибудь исключительно интересное. Бьюсь об заклад, выйдет великолепная статья для «Обозрения».

Без труда мы нашли указанное место. Ночь темная, дождь лил, как из ведра, кругом не видно ни зги кроме ярко освещенных окон кабачка. Картина совсем непривлекательная, и еще меньше она нам понравилась, когда мы отворили дверь. Кабачок был полон народа, все шумели, пили простую водку, курили крепкий табак и бранились. Около стойки стоял Дэнни Рок. Большое количество шрамов на его лице показывало, какой ценой достался ему самоотверженный поступок, спасший других.

– Сюда, ко мне, юноши, – кричит он, завидя нас. – Очень рад вас видеть! Не хотите ли выпить со мной? Как? И кружки пива не хотите? И хорошо делаете, – и он прочитал нам целую проповедь об умеренности, лучшей мне не приходилось и слышать.

– Почему же вы пьете? – спрашивает Билл.

Дэнни лукаво подмигивает левым глазом: не хотите дать старому человеку пропустить стаканчик! Он выпил, мы уселись за столом в углу, и Дэнни объяснил, зачем он нас звал. Мы узнали, что он работает на устройстве кессона для открытой шахты, где два дня тому назад произошел несчастный случай. Шахта была доведена до твердых пород, но камень был с трещинами, пришлось взрывать его на довольно большую глубину, чтобы добраться до не пропускающей воду породы. От постоянного взрывания сильно попортилась крыша, летящий во все стороны каменный щебень изрешетил балки. Испорченная крыша плохо удерживала воздух. Эта шахта должна была остаться открытой, и потому ее кессон был устроен не так, как те кессоны, которые нам пришлось видеть: прессом на крыше, вместо крепкого цемента, служила вода, и через нее из рабочей камеры шел сильный ток воздуха. Одному рабочему было поручено заткнуть дыры глиной и паклей. Это был новичок. Когда он услышал свист выходящего воздуха, он пододвинул туда свечу, чтобы разыскать дыру. Воздух вытянул пламя в длинный язык, проскочивший сквозь трещину, и крыша загорелась. Не отдавая себе отчета в том, какую беду он устроил, рабочий продолжал заделывать дыры и несколько раз подвигал свечу к крыше. Зазвучал сигнал, предупреждающий об опасности и, когда рабочие выбрались, над кессоном уже поднималось большое облако дыма.

Ничего не оставалось делать, как затушить огонь, приостановив работу воздушных насосов. Уровень воды на крыше сильно упал, это был признак того, что сгорели балки. С пожаром, впрочем, удалось скоро справиться, но тут и начались главные трудности. Как выкачать воду? Насосами нельзя было многого достичь, потому что дыры на крыше были настолько велики, что воздух просачивался через них с той же быстротой, с какой накачивался. Выкачали воду из шахты, на пару сантиметров понизили ее уровень под крышей рабочей камеры, но сколько ни бились, ничего больше не могли сделать с кессоном.

– Взяло нас отчаяние, – рассказывает Дэнни. – Вчера вечером приходит управляющий О'Коннел и приносит кучу крыс, чтобы они его выручили.

– Как это так? – удивляемся мы.

– Ну да, говорю, крыс. Целую дюжину. «Слушай-ка, Дэнни, – обращается он ко мне, – что я придумал. Выпустим крыс, и они разыщут для нас дыры». И я должен был держать это зверье за головы, пока он привязывал каждой на хвост кусок пакли. Потом этих зверюг спустили в шахту и выпустили воду. Они искали выход, как голубь из Ноева ковчега – землю, но, не находя, возвращались к лестнице. И пошла потеха. Чуть крыса возвращалась, мы ее отталкивали обратно. Так и шло у нас дело. Но вдруг исчезли все крысы. Крысы, знаете, хитрые бестии. Вероятно, они обсудили ситуацию между собой и решили штурмом взять нашу лестницу. Со всех сторон они вдруг бросаются на меня и О'Коннела, который стоит рядом. Палок мы не захватили, и борьба была неравная: пара штиблет против дюжины крыс. Пятерых мы успеваем прибить; остальные пробегают мимо нас и поднимаются вверх по веревке так быстро, что задержать их мы не можем.

– Посмотри, что ты натворил, О'Коннел, – говорю. – Что ты теперь станешь делать? – А он кашляет и ответить не может. А я уж знаю, что надо делатъ. Я добираюсь до воздушного шлюза, боюсь, как бы крысы не прыгнули на меня. Тогда я затворяю нижнюю дверь и стучу Тиму, шлюзному сторожу, чтобы он открыл. А он не знал, что у нас были в мешке крысы, когда нас впускал. Ну, надо было вам видеть глаза Тима, когда он открыл шлюз и думал увидеть мою рожу, а вместо того выпрыгнули семь крыс, крупных словно кошки, и у каждой на хвосте по куску пакли. Он убежал, как ужаленный, звал на помощь и уверял всех, что семь чертей потопили меня и О'Коннела, превратились в крыс и вылетели, как только он открыл шлюз. По крайней мере, час никто не решался подойти к шлюзу и нас выпустить. О'Коннела здорово покусали; он и сегодня еще не поправился. И меня поцарапали. Он показал свои изрядно пораненные шею и руки.

– Ну а теперь я сам кое-что придумал, только бы мне помог кто-нибудь со смекалкой в голове. Билл, ты останешься при шлюзе, а ты, Джим, спустишься со мной исправлять беду.

Билл на такое распределение сил не был согласен и настойчиво добивался иного. Наконец, было решено, что он отправится с нами, а Ларри Доган останется при шлюзе.

– У Ларри тоже есть малость смекалки, – добавляет Дэнни, – да и нечисти он не боится.

Пробило уже одиннадцать, когда мы подошли к шахте. Дэнни не объяснил нам, что он хочет предпринять, но теперь мы начали догадываться. Когда мы вошли в шлюз, он снял одежду и повесил ее на торчащий болт.

– Вы там собираетесь плавать? – спрашиваю с некоторым беспокойством.

– А почему нет? Если крысы плавают, отчего не могу плавать я. У меня есть смекалка, а у них нет.

– А мертвые крысы? – говорю.

– Мертвые мне приятнее живых.

– Ну, жарьте! – говорит Билл. – А нам тоже придется плавать?

– Нет, вы мне будете подавать глину и паклю, когда понадобится.

Мы решили обвязать его канатом и держать за конец, чтобы вытащить в случае необходимости. Спускаемся вниз по лестнице до конца шахты. Зажигаем свечу, так как электричество не горит. При ее колеблющемся свете замечаем, что вода бурлит от сильно накачиваемого воздуха. Она стоит лишь на десять сантиметров ниже крыши, и выше моих сил понять, как человек там, в темноте, сможет плавать, имея возможность дышать только в десятисантиметровом пространстве. А Дэнни между тем уже ныряет. Через минуту выплывает наверх, раздвигая руками воду.

– Полезайте сюда, вода хорошая, – зовет он.

– Ни за что на свете. Наслаждайтесь сами.

– Дай-ка мне пригоршню глины, – требует Дэнни и исчезает, плывя на спине под черной крышей и задевая головой дерево.

Я держал свечу по возможности ближе к воде, чтобы слабый свет доходил до него, и очень осторожно подносил к свече бывшую в руках у меня паклю. Я увидел плавающую мертвую крысу, отвратительное зрелище. Не проронив ни слова, затаив дыхание, прислушиваемся. Слышим кряхтение Дэнни, и вот он снова перед нами.

– Дайте побольше глины! – раздается его голос.

– Залепили дыру?

– А еще бы! Свеча мне не нужна. Не надо свечи. Свеча и пакля здесь плохо уживаются.

Исчезает второй раз в темной глубине, выплывает, однако, скоро оттуда и требует «здоровый кусок пакли». Отыскал большую дыру.

Проделав все это несколько раз, Дэнни отдыхает, а мы замечаем, что вода действительно начала спадать. Ободренный таким успехом, он с удвоенной энергией принимается за свое дело, но спасательную веревку с себя снял, – теперь она, пожалуй, лишняя.

Все очевиднее успех его стараний; вода быстро падает. Вот она уже понизилась на один метр, выступила наружу поперечная балка, на которую мы карабкаемся, чтобы помочь затыкать дыры. После часовой работы все закончено. Каменный грунт освобожден, мы поднимаемся из шахты и поздравляем Дэнни Рока с успехом его смелой затеи. А Дэнни рад возможности надеть сухую одежду. Затем он спешит в землекопную сторожку, кутается в теплое и пьет горячий кофе, чтобы уберечь себя от простуды. А я отправляюсь к телефону и вызываю ночного редактора «Обозрения». Мое сообщение настолько интересно, что редактор делает распоряжение тотчас же его продиктовать по телефону для печати, так чтобы оно могло появиться в утреннем выпуске газеты.

Глава 25. Неожиданная встреча на моторном судне

Громадных размеров океанский буксир «Чемпион» уже двигался полным ходом, когда Прайс, поздоровавшись на палубе со всеми своими друзьями, повернулся, наконец, к нам. Мы только что получили от него телеграфное приглашение принять участие в прогулке инженеров на новом судне «Христиан X».

Чем интересно было это судно, об этом мы не имели никакого представления, тем не менее, мы приняли предложение, а потому были здесь, терпеливо ожидая возможности расспросить о нем нашего хозяина.

– Это судно с двигателями Дизеля: такого рода судно попадает к нам сюда впервые, – отвечает он на вопрос Билла. – Я думаю, дядя Эдуард ознакомил вас с двигателями Дизеля?

Билл отрицательно качает головой.

– Как? Он вам о них ничего не рассказывал? А ведь он сам в этом году поехал в Европу именно ради изучения этих новых машин. Поэтому я и пригласил вас принять участие в прогулке. Это мне пришло в голову сегодня за завтраком, и я вам тотчас послал телеграмму.

– Это необычайно любезно с вашей стороны, – говорит Билл, – и нам обоим хочется осмотреть пароход, но об этих машинах мы не имеем ни малейшего понятия.

– Это и видно, иначе вы не стали бы говорить о пароходе, пара вообще на этом судне нет. Двигатель Дизеля – такого же рода мотор, как автомобильный, только использует нефть, а не бензин. Вы знаете, как работает бензиновый мотор? Прежде всего, движется поршень назад и при этом всасывает в цилиндр смесь паров бензина и воздуха; потом он опускается обратно и сжимает смесь; затем воспламеняют смесь искрой, происходит взрыв, которым поршень снова выталкивается назад. При вторичном движении вперед поршень выводит из цилиндра образовавшиеся от горения газы, и затем повторяется то же движение. Мы это называем четырехтактным двигателем, так как требуется четыре хода поршня для полного кругооборота, и только один ход призводит собственно работу.

– А что двигает машину в промежутках между рабочими ходами?

– Инерция маховика. Так же, как ваш велосипед двигался бы и в том случае, если бы на нем была только одна педаль, и вы нажимали бы ее лишь на втором обороте. Обычно моторы снабжают несколькими цилиндрами, поршни которых работают попеременно. В четырехцилиндровом моторе при каждом обороте поршни поднимаются один за другим. В обыкновенном бензиновом моторе главная трудность заключается в том, чтобы ввести в цилиндр надлежащую смесь бензина и воздуха и зажечь ее искрой; в двигателях Дизеля вместо бензина употребляют дешевую нефть, а воспламенение происходит без искры или пламени. Догадайтесь, как?

– Разумеется, мы не догадываемся.

– Дело происходит таким образом: при первом ходе в цилиндр всасывается чистый воздух, затем поршень поднимается и сжимает воздух почти до тридцати атмосфер. Вы знаете, что сжатый воздух нагревается?

– Да, – вставляю я, – помнишь, Билл, как в подводном туннеле расплавлялась краска на стенках компрессора?

– Да, – продолжает Прайс, – это верно, но то давление очень незначительное по сравнению с тем, что мы имеем здесь. При давлении в тридцать атмосфер температура воздуха поднимается до пятисот градусов по Цельсию, иначе говоря, он уподобляется раскаленному докрасна железу. В этот раскаленный воздух под давлением в сорок пять атмосфер впрыскивается нефть, моментально образуется пламя и с силой выталкивается поршень. Следующее движение поршня удаляет газы из цилиндра.

– А не может случиться пожара нефти от этого воздушного давления?

– Нет, потому что нефть поступает из резервуара, находящегося под сильным охлаждением.

– Однако, я не могу понять, – прерывает его Билл, – почему не вырывается на свободу такая масса силы при сжатии воздуха в цилиндре?

Прайс засмеялся.

– Так я и знал, что вы об этом спросите; такой вопрос задают все. Давление в цилиндре не может выйти наружу. Работа, которую производят поршни при сжатии воздуха, не потеряна; она возвращается при следующем ходе, да еще с прибавкой давления от взрыва. Теряется только немного силы сжатого воздуха, который впрыскивает нефть в цилиндр, но это незначительная потеря.

– А почему выгоднее работать с нефтью? Ведь уголь дешевле?

– А знаете вы, сколько силы теряется при работе паровых машин? До 80%. Если бы возможно было употреблять всю энергию топлива, уголь забрасывали бы не лопатами, а ложками. В этих нефтяных двигателях потеря энергии уменьшена до 60%. «Христиан X» имеет два двигателя по тысяча двести пятьдесят лошадиных сил каждый и в час расходует на одну лошадиную силу двести двадцать граммов нефти, тогда как расход парохода больше семисот граммов угля на лошадиную силу в час. Ежедневная экономия составит 130 долларов. Второе преимущество в том, что погрузка угля на судно работа грязная, сопряженная с большой потерей времени, а нефть накачивается насосами в трюм, в специальные цистерны между стенками судна, и тем самым сохраняется больше места для груза. Далее, обходятся без котлов, это в свою очередь сберегает место и, наконец, последнее – требуется значительно меньшая судовая команда.

Разговор прервало движение на судне. На горизонте показался «Христиан X», стоящий в бухте на якоре.

– Почему у него такой странный вид и нет труб? – недоумевает Билл.

– А зачем они? На судне нет топок, а машины не дают дыма. Поэтому особенную ценность имеют нефтяные двигатели для военных судов, делая их незаметными для врага.

Между тем мы приближались к «Христиану X» и должны были перейти на судно. Едва я влезаю на палубу, кто-то хватает меня за шиворот и сурово спрашивает:

– Вам тут чего надо, молодой человек?

Не дожидаясь ответа, выпускает меня, хватает Билла, который лезет вслед за мной, и тащит его на судно.

Мы оба остолбенели от удивления – это был дядя Эдуард.

– Как, как ты сюда попал? – еле выговаривает Билл.

– А ты как? Как? – передразнивает его дядя. – И мы ничего не понимаем. Доктор Мак-Грегор и я – единственные гости на судне. Всю дорогу мы изучали нефтяные двигатели, они превосходно работают. Но объясни мне толком, ты-то как сюда попал?

Пока мы объяснялись с ним относительно всего, что случилось за последнее время, подходит спутник дяди Эдуарда.

– Ну, Мак-Грегор, – зовет его дядя, – идите-ка взгляните, кто здесь. Вот два молодых человека, о которых вы пророчили, что если их отпустить в Нью-Йорк, они будут там шалопайничать. А вот они попали сюда исключительно ради интереса к двигателю Дизеля, а в последние месяцы, как они мне рассказывают, они успели ознакомиться почти со всеми достижениями в области техники и инженерного искусства Нью-Йорка. Теперь вы должны согласиться, что мое доверие к этим молодым людям имело свои основания.

– Постойте, я сейчас устрою им перекрестный допрос, – возражает Мак-Грегор. – Сколько осталось от 1000 долларов?

– Немного, – и Билл вытаскивает свою чековую книжку. Там оказалось 480 долларов.

– А сколько истрачено на Кони-Айленд?

– Не могу сказать точно, сколько. Вы знаете, какое было жаркое лето.

– Что же вы осматривали?

– Постройку мостов, закладку фундаментов, подводный туннель.

– Постойте! А чем вы мне это докажете?

–У нас есть дневник. Джим – писатель, им описано все наиболее интересное. Мимоходом он делал заметки, а по вечерам заносил их в дневник. Он даже писал статьи в «Вечернем Обозрении», и нам порядочно за них платили.

– Дайте ваш дневник, Джим, – сурово требует Мак-Грегор.

Передаю ему тетрадь, извиняюсь за каракули. Сначала он ее перелистал, потом стал читать внимательнее, а закончил тем, что совсем погрузился в чтение.

– Ну? – прерывает его чтение дядя Эдуард, спустя некоторое время.

– Очень хорошо, – бормочет Мак-Грегор, – очень хорошо. Признаю свое обвинение этих молодых людей необноснованным, беру его обратно и буду просить присяжных высказаться в пользу обвиняемых.

– Великолепно, – восклицает дядя Эдуард, хлопая Билла по плечу, – ты малый способный, я знал, что ты меня не подведешь.

Доктор Мак-Грегор качает головой и что-то бормочет, а дядя Эдуард продолжает:

– Билл, я отправлю тебя учиться, как следует, в колледж и сделаю из тебя дельного инженера.

Билл сияет.

И тут – нечто неожиданное! Доктор Мак-Грегор заявляет:

– И Джим тоже будет учиться… на мои средства.

Моей радости не было предела. И я смогу поступить в высшую школу! Как мечтал я об этой возможности. Но у моего отца были слишком стесненные средства. И тяжело было при мысли о том, что вот Билл поступит в колдеж – я знал, что дядя Эдуард ему поможет, – а я останусь дома. Не могу сказать, хорошо ли я тогда себя держал, лепечу какие то слова благодарности, но от радости и сотой доли не могу высказать того, что я в это время чувствовал.

– Я тоже хотел позаботиться о Джиме, – говорит дядя Эдуард.

Но Мак-Грегор настаивает, что издержки будут оплачены им.

После долгих препирательств решено, что я буду учиться на средства Мак-Грегора, при условии, если мои родители не будут против этого.

– Алло! Мы уже едем, – заканчивает дядя Эдуард. – Сойдемте поскорее вниз, а то судно вернется в док раньше, чем вы успеете посмотреть работу машин.

Я плохо понимаю, что мне показывают в машинном отделении. Фотографии, которые нам подарил дядя Эдуард, объяснят больше, чем мое описание. Восприимчивость моя пропала, потому что фантазия витала где-то за облаками…

Часть вторая

Глава 1. Подземное путешествие

Если бы кто-нибудь сказал мне в тот день, когда господин Мак-Грегор так неожиданно предложил мне поступить в колледж, что через неделю я буду просить, чтобы меня выпустили оттуда, я бы сказал этому человеку, что у него разжижение мозгов или что-нибудь в этом роде.

Колледж был всегда предметом моих желаний, и когда эта мечта осуществилась, во всем мире не было более счастливого мальчика. Весь день я чувствовал себя на седьмом небе, как говорится, и Билл казался таким же счастливым, как я.

– Как это чудесно, Джим! – говорил он. – Я знал, что дядя Эдуард собирается поместить меня в колледж, и мне было очень тяжело думать, что я поеду туда один, после того, как мы так долго были друзьями. Я все время надеялся, что он возьмется платить и за тебя, и он, наверное, так и сделал бы, если бы доктор Мак-Грегор не опередил его.

Мы проговорили с Биллом до глубокой ночи.

На другой день после полудня нам нужно было собираться в путь. Но, прежде чем уехать, нам хотелось увидеть одну интересную вещь. В водопроводном туннеле, со стороны Бруклина, была удивительная землечерпательная машина, которая заменяла собой целую артель рабочих по уборке земли и камня после взрывов динамита. Джек Патерсон, надзиратель шахты № 21, обещал показать нам эту новую машину. Мы теперь уже жалели, что договорились с ним об этом, потому что нам очень хотелось попасть скорее домой.

Шахта № 21 находилась на самом берегу Ист-Ривер со стороны Нью-Йорка; это была глубокая яма, глубиной в пятьсот пятьдесят футов, которую надлежало углубить еще на сто пятьдесят футов, прежде чем повернуть под прямым углом по направлению к реке.

Когда мы подошли к шахте, то узнали, что там произошли какие-то неприятности. Последний прорыв воздуха обнажил подводный источник, и вода била так сильно, что успела подняться на пятнадцать футов, пока устанавливали насосы, и продолжала быстро прибывать.

Как раз когда мы подошли, рабочие спускали в шахту огромный насос, весивший две тонны. С одной стороны землечерпательной машины было приспособление для сжатого воздуха, поршни которого гнали стержни насоса к обратному концу, с другой стороны ее висел длинный резиновый рукав восьми дюймов в диаметре, конец которого опустили в воду. Машина висела на петлях, прикрепленных к подземному крану.

– Прыгайте, мальчики, – сказал Патерсон, – вы пришли как раз в нужное время, чтобы совершить маленькое подземное путешествие.

Мы с восторгом приняли предложение и, прыгнув на край машины, ухватились за петли.

Подъемный кран поднял нас сначала вверх, а потом стал опускать вниз, в глубину зияющей пропасти шахты.

Когда машина достигла поверхности воды, Патерсон повернул кран резинового рукава, наполненного сжатым воздухом, и насос начал немедленно работать.

– Какое огромное давление должно быть в этом рукаве! – воскликнул Билл. – Посмотри, как он напрягается.

– Столб воды в пятьсот футов весит немало, – ответил я.

– Да, друзья мои, – сказал Патерсон. – Здесь давление не меньше двухсот пудов на квадратный дюйм.

Мы с Биллом стояли по одну сторону рукава, а Патерсон – по другую со своим помощником. Я только хотел сказать что-то, как вдруг раздался взрыв, и мы увидели, что рукав лопнул. Огромная кишка завертелась и забилась, как хвост пойманного кита, оттолкнула Билла от насоса, а огромный поток воды, который вырвался из нее, сшиб меня с ног и, если бы я не ухватился за висящий конец веревки, то очутился бы в воде. Билл шлепнулся в воду, отскочил от нее, как снаряд, вылетевший из орудия, тяжело ударился о бревна и исчез из виду.

Не теряя ни минуты, Патерсон прыгнул за ним, не снимая башмаков и тужурки. Поток, бежавший из рукава наподобие новорожденной Ниагары, вовсе не облегчал его задачу. Билл не выплыл на поверхность, и Патерсону пришлось нырнуть.

Шахта была хорошо освещена электрическими фонарями, но вода казалась совсем черной.

Я не мог спокойно оставаться на месте в то время как мой товарищ тонул, поэтому, не раздумывая о бревнах и других препятствиях, на которые я мог налететь в воде, сбросил куртку, сапоги и спрыгнул туда же.

В воде ничего не было видно. Приходилось хватать наугад.

Наконец на поверхности появился Патерсон с бесчувственным телом Билла. Тем временем помощник подал сигнал, чтобы опустили бадью, и мы все поднялись на поверхность.

Когда Билла вытащили из бадьи, я заметил, что одна нога у него висит, как тряпка, и указал на нее подбежавшему врачу. Тот озабоченно покачал головой, но все-таки прежде занялся тем, чтобы привести Билла в сознание.

Когда Билл начал дышать, он разорвал его брюки и обнаружил перелом ноги.

Пока врач прикладывал к ноге успокоительное средство, чтобы облегчить его страдания, Патерсон сбегал за перевязочными материалами.

– Если у него здесь есть родные, – сказал мне доктор тихо, чтобы Билл не услышал, – вам бы лучше всего послать за ними.

– Я знаю здесь в городе только его дядю.

– Известите его по телефону, чтобы он встретил нас в больнице. Это очень опасный перелом. Ему придется пролежать месяца два, если не три.

– Три месяца! – взволнованно повторил я.

– Ш-ш! – доктор погрозил мне пальцем. – Ему ни к чему знать об этом сейчас.

– Но он должен поступить в колледж на будущей неделе.

– Ну, нет! О колледже придется пока забыть.

Со стесненным сердцем подошел я к телефону, чтобы известить дядю Эдуарда. К несчастью, его не оказалось дома. Но человек, с которым я говорил, обещал мне сделать все возможное, чтобы разыскать его. В крайнем случае, его можно было застать в клубе в час дня.

Я едва успел переменить свое мокрое платье на сухое, которое принадлежало Патерсону, как услышал тревожные звонки кареты скорой помощи, которая быстро неслась по улице. Когда она въехала во двор, кругом нее столпилось сейчас же столько народу, что я с трудом пробрался к ней. Я твердо решил доехать с Биллом до госпиталя.

В больнице мне пришлось ждать в приемной, в то время как Билла понесли в операционную. Там я ждал целую вечность, пока за мной не пришел сторож и не проводил меня в палату, где неподвижно лежал на койке мой друг Билл.

– Он только что очнулся после эфира, – сказала мне сиделка.

Я сел около него. Я весь дрожал, слушая его стоны. В каком-то полубреду он все время просил пить. Наконец, я разобрал едва слышное слово: «Джим»!

– Я здесь, дорогой мой, – ответил я.

– Джим, – позвал он опять. – На сколько времени меня положили?

Я постарался успокоить его.

– Тебя, наверное, скоро отпустят, – сказал я. – У тебя повреждена нога.

Он помолчал, потом спросил едва внятным шепотом:

– Сломана?

Я кивнул головой.

Внезапная боль в сломанной ноге заставила его застонать.

– Не печалься так, Билл, – убеждал я его. – Доктор все приладил, как следует, и ты не заметишь, как будешь опять здоров.

Но Билл понимал, что это неправда.

– Нет, я знаю, – прошептал он, – что это тяжелый перелом и мне придется пролежать четыре месяца, как моему двоюродному брату.

– Доктор сказал – не больше трех, – перебил я его.

– На будущей неделе ты будешь в школе, а я…

– Билл, дружище, – прервал я его опять, – я в этом году не поступлю в колледж.

Говоря это, я старался придумать объяснение своему внезапному решению.

– Я все уже обдумал. Я отложу поступление до будущего года. Неужели ты думаешь, что я уеду, оставив здесь тебя одного? Нет, дружище. Мы с тобой пройдем колледж вместе, как и подготовительную школу.

Я говорил решительно, хотя совершенно не предполагал, что скажет на это доктор Мак-Грегор.

– Джим, это все очень хорошо, – сказал Билл, – но только…

В это время появление дяди Эдуарда прервало наш разговор.

Не без страха звонил я в тот вечер в квартиру доктора Мак-Грегора. Забыв даже поздороваться с ним, я прямо задал ему вопрос:

– Доктор Мак-Грегор, будете ли вы иметь что-нибудь против того, чтобы я не поступил в колледж в этом году?

– Что такое? В чем дело? Ты боишься не выдержать экзаменов?

– Нет. Дело не в этом. Билл сломал ногу, и его положили на три месяца в больницу…

Я замолчал.

– Да. Я знаю. Это очень печально. Но какое отношение все это имеет к тебе?

– А как же? Ведь он не может поступить в этом году, а мы с ним всегда были товарищами и нам никак нельзя разлучаться. Мы должны были поступить в один класс, и…

Доктор Мак-Грегор смотрел все так же строго.

– Джим, – сказал он. – Что же ты собираешься делать в течение этого года – ты намерен сесть на шею отцу или рассчитываешь на то, что я тебя буду поддерживать?

Я весь вспыхнул от досады и несдержанно ответил:

– Я не нищий, доктор Мак-Грегор. Я сам могу содержать себя. Я уверен, что найду дело здесь, в городе, а если не найду, уеду работать на бумажную фабрику.

К моему удивлению, лицо доктора Мак-Грегора осветилось улыбкой, и я понял, что он хотел только испытать меня.

– Я знаю, знаю, – сказал он, потрепав меня по плечу. – Иди и поступай, как хочешь. Свое обещание я могу растянуть на пять лет, если нужно.

Глава 2. Морское путешествие по рельсам

Не потому, что я не мог найти себе работу в Нью-Йорке, а потому, что мать решила, что меня давно не видели дома, я уехал через несколько дней после описанных событий. Но я сдержал обещание, данное доктору Мак-Грегору и поступил на бумажную фабрику, находящуюся в одной миле от нашего дома, на реке.

Нога Билла заживала медленно. Я мало слышал о нем; он никогда не был любителем писать письма.

Но время проходило быстрее, чем я думал. И вот однажды к нам приехал Билл с дядей Эдуардом. Билл совсем не хромал, хотя ходил с палкой. Я был очень удивлен, увидев его. Но мне предстояло удивиться еще больше.

– Что ты скажешь, Джим, – выпалил он, как только увидел меня, – если я тебе сообщу, что мы едем в Панаму смотреть канал.

– Неужели? – воскликнул я. – Как это хорошо!

– Но я сказал: мы поедем. Это значит, ты и я.

– Да-да. Это так, – подтвердил дядя Эдуард, смеясь над моим удивлением. – Но меня не благодари. Это опять доктор Мак-Грегор. Он очень полюбил вашего мальчика, – объяснил он, обращаясь к отцу с матерью. – На прошлой неделе к нам в контору приходил человек, который был в Панаме целый месяц и подробно изучил все дело. Он был там со своим двенадцатилетним сыном, который также сильно заинтересовался делом. Доктор Мак-Грегор задумался, слушая его, а дня через три спросил меня: «Когда Билл будет твердо держаться на ногах?» «Он начинает ходить», ответил я ему. «Отчего бы вам не послать его в Панаму для поправки?», говорит он мне опять. «Я как раз думаю об этом», отвечаю я. «И Джиму тоже надо будет поехать», продолжал он. «Конечно», говорю. «Я уже написал об этом его родителям». На этом разговор закончился, но через некоторое время он позвал меня вниз и говорит: «Если Джим может ехать, то я пошлю его». Вот тебе, Джим, письмо от него. Он не мог лично исполнить своего намерения.

Письмо было характерное для доктора Мак-Грегора. Он коротко и ясно извещал меня в самых деловых выражениях, что устроил для меня поездку в Панаму, чтобы осмотреть канал и все местности, которые мне покажутся интересными на пути туда и обратно. Он надеялся, что мы с Биллом так же оправдаем его доверие, как и во время летних каникул.

Я захлебывался от счастья. Билл привез с собой расписание поездов и путеводитель, и мы с ним сейчас же засели за выработку плана нашего путешествия.

– Когда нам можно будет ехать? – спросил я дядю Эдуарда.

Наши сборы были недолги. Через неделю мы уже мчались вдоль хребта Флориды и дальше, по косе коралловых рифов, которая на несколько миль тянется в море. Мы нарочно избрали этот путь, чтобы увидеть «железную дорогу, идущую по океану».

Согласно расписанию, мы должны были перейти с суши на рифы в четыре часа утра и прибыть в Ки-Уэст в восемь часов тридцать минут.

– Мы с Биллом решили увидеть все, даже если бы нам пришлось встать за два часа до рассвета и увидеть переход с суши в океан при свете звезд!

Когда мы в пять часов – вместо четырех – поднялись со своих мест и полусонные вышли на площадку вагона, то были очень удивлены и разочарованы: вместо грозных волн океана мы увидели по обе стороны железнодорожного пути болото с двумя каналами, тянущимися вдоль насыпи.

На площадке кроме нас был еще один человек, но он отнесся к делу совершенно иначе.

– Разве это не чудесно? – сказал он.

– Что же именно? – удивленно спросил я. – Я не вижу ничего чудесного в этом болоте. Я думал, что мы поедем через океан или хотя бы через какой-нибудь залив.

– Мы еще не доехали до океана, – сказал он. – К счастью, поезд опоздал на два часа, и мы увидим самую интересную часть пути при свете дня. Но и здесь тоже немало достойного наблюдения.

Мы думали, что он говорит пустяки, но он начал объяснять.

– Это Эверглед, – сказал он. – Самая замечательная страна, о какой вы когда-либо слышали. Один человек сказал про нее: «Здесь недостаточно воды, чтобы плавать, и слишком много, чтобы пахать».

– Да, я думаю, что пахать здесь не стоит, это болото, – сказал Билл.

– Да, но это болото совсем не похоже на наши северные болота. Вода в нем не соленая и не стоячая, а хорошая пресная проточная вода, вполне годная для питья. Видите эти каналы по обе стороны пути? Их вырыли для того, чтобы устроить эту насыпь. Самый лучший способ рыть канал – землечерпалкой. Но здесь недостаточно воды для того, чтобы землечерпалка могла плавать. Поэтому пришлось вычерпать несколько ям, которые, конечно, сейчас же наполнились водой, и в этих ямах с водой установили землечерпалки, которые постепенно передвигались к океану и сами вычерпывали себе канал в песке и иле. Затем этот песок и ил выбрасывался в одну линию между двумя землечерпалками, образовав вот эту железнодорожную насыпь.

– Замечательно хорошо придумано, – согласились мы.

– Да, но это было не очень легко. Случалось так, что они натыкались на камни. И как вы думаете, каким образом они обходили эти препятствия?

– А разве нельзя было перетащить через них землечерпалки?

– О, нет! Землечерпалка – тяжелое сооружение. Строители строили шлюзы над камнем – настоящие шлюзы. Черпалка входила в шлюз, затвор закрывался за ней, в загороженное пространство накачивалась вода до такой высоты, чтобы машина могла плыть над камнем, потом воду спускали, и черпалка выходила по ту сторону камня.

История постройки пути через Эверглед была очень интересна, зато местность кругом была, напротив, очень однообразна. Но спутник наш сокращал скучные минуты переезда рассказами о том, как была проложена эта замечательная дорога молодыми инженерами, которым пришлось бороться с почти непреодолимыми трудностями; о том, как люди, производившие изыскания, целые месяцы проводили среди рифов.

Когда поезд проезжал мимо какой-то станции, мы увидели целый состав открытых платформ, на которых стояли большие деревянные лохани.

– Это водяной поезд, – объяснил наш спутник. – Он возит воду с материка по всему пути, потому что на линии нет хорошей воды. Вообще вопрос воды и продовольствия здесь был очень серьезен во время постройки. Иногда лодке с продовольствием приходилось огибать рифы и идти от одного пункта до другого на расстояние одной мили в течение целого дня.

В это время мы подъезжали к самому краю материка и по подъемному мосту съезжали на насыпь. Но океана по-прежнему не было видно, только изредка вдали сверкала его полоса.

– Я думаю, что около насыпи очень мелко, – сказал я, – иначе строители не могли бы решиться строить эту дорогу.

– Да, здесь мелко, – сказал наш спутник, – но дальше в некоторых местах глубина доходит до тридцати футов во время отлива. Когда строители начали это дело, они думали, что в такой мелкой воде будет очень легко работать. Они вычерпали песок и ил с дна и сделали из этого материала насыпь, а по бокам насыпали барьер из камней, чтобы насыпь не размывало во время плохой погоды. Через полтора года работы в один прекрасный день разыгрался ураган, который принялся разбрасывать то, что эти изобретательные люди построили. Это был настоящий ураган, который сумел внушить всем – и рабочим, и инженерам – почтение к вест-индским бурям. Многие из них жили в баржах и надеялись укрыться в защищенных местах у берега, где они бросили якорь. Но люди вскоре убедились, что плоская насыпь не могла служить им защитой. Одну из барж, на которой жили сто сорок человек, сорвало с якорей. Ее отнесло в море, и там она разбилась о рифы, как скорлупка. На этой барже находился один инженер, его звали Берт Парлин. Это был герой. Большинство людей поддались панике и в ужасе забрались в каюту. Палубная часть баржи была наполовину разрушена, им грозила опасность быть убитыми бревнами, которые валились под напором ветра. Те, у которых оказалось больше хладнокровия, остались наверху под навесом, с наветренной стороны, куда не могли упасть бревна. Молодой инженер, вполне сознававший опасность пребывания внизу, отправился в каюту, чтобы успокоить людей и уговорить их идти наверх. Когда баржу разбило, он погиб вместе со теми, кто находился внизу, в то время как оставшиеся в живых спаслись на обломках. Многие из них были подобраны пароходами и развезены по разным портам от Ливерпуля до Буэнос-Айреса. Многие показали себя героями, из тех, что погибли в ту ночь. Один кочегар находился на барже с электрическим освещением. Он выказывал свое мужество тем, что все время топил свои котлы и поддерживал свет. Люди на берегу следили все время за этим светом. И вдруг они увидели, что свет погас, и поняли, что ненасытная буря погубила и эту баржу, а с ней – мужественного человека. После того, как ураган успокоился, инженеры осмотрели разрушения, которые он причинил. Насыпь была разрушена. Волны, перекатываясь через ограду из камней, смыли весь песок. Насыпь исчезла даже в самых мелких местах. Очевидно, надо было испробовать другой род постройки.

– А разве мы едем не по насыпи? – спросил Билл. Поезд в это время проезжал по узкому полотну, и с обеих сторон вода была очень близко.

– Да, это насыпь, – подтвердил наш спутник, – но вы видите, никаких каменных оград по бокам у нее нет.

Он был прав. Края насыпи были отлоги и состояли из чего-то белого.

– Они нашли здесь известковый мергель. В свежем виде он мягок и похож на пепел, но на воздухе твердеет. Когда его накладывают на насыпь, он образует такую плотную и гладкую покрышку, что вода ничего не может с ним поделать.

Когда его накладывали, он испускал ужасное зловоние, которое привлекало целые стаи птиц: им, вероятно, хотелось узнать причину этого зловония. Когда опять разыгрался ураган над насыпью, он не застал строителей врасплох. Они затопили свои баржи и вышли на сушу, ибо уже знали, что единственное безопасное место для барж в этих краях было под водой; там им не могли повредить ни волны, ни ветер. Насыпь тоже отлично выдержала испытание. Волны долго и ожесточенно налетали на нее, но, когда буря утихла, пришлось признать, что насыпь ее не испугалась…

– Неужели весь путь представляет собой сплошную насыпь? – спросил я.

– О, нет! Здесь целых восемнадцать миль мостов, в большинстве случаев тяжелых бетонных арок, опирающихся на деревянные столбы, вбитые в камень.

– Деревянные столбы, вбитые в камень – как же это? – удивился я.

– В этих местах все удивительно, – ответил он. – Здесь и камень особенный. Это род кораллового известняка, имеющего твердую кору, но довольно рыхлого внутри. Через кору пробивали отверстия стальным пробойником, а потом забивали бревна в камень паровым молотом. Этот молот дает резкие короткие удары. Бревна вбивали на глубину двенадцать – пятнадцать футов. Но прежде, чем забивать бревна, строители погружали в воду кессон в виде железного цилиндра без дна и крышки, и внутри этого цилиндра вбивали бревна. Потом накладывали на дно кессона слой бетона и выкачивали из него воду.

– А как же они накладывали бетон под водой?

– Очень просто. Цемент осаждается в воде и затвердевает, если только вода не успевает унести весь цемент, прежде чем он затвердеет. Для накладывания такого слоя на дне здесь пользовались «тремиями».

Нашему спутнику не пришлось спрашивать нас, знаем ли мы, что такое «тремии». Вопрос был слишком ясно написан на наших лицах. Он объяснил нам сейчас же, что это были трубы, при помощи которых цемент погружался на дно кессона. Первая порция вещества проталкивается через трубу поршнем, который удаляет из нее воздух. Когда оно рассеивается на дне, то теряется значительная часть цемента, но это ничего не значит, потому что первая порция служит только подстилкой для дальнейших порций. Конец трубы доходит почти до дна, так что цемент, поступающий через нее, ложится на первый слой и не уносится водой.

Когда дно кессонов было выстлано слоем цемента толщиной в четыре – пять футов, из них выкачали воду и спилили верхушки бревен ниже уровня воды. Затем наполнили кессоны цементом и установили на них упоры для арок.

Первый длинный мост, который мы пересекли, был виадук длинного мола – великолепная постройка длиной в две с половиной мили, состоящая из ста восьмидесяти полукруглых арок по пятьдесят футов ширины, по которой поезд шел прямо над океаном, на тридцать футов выше уровня воды во время прилива. Но видеть великолепие этой постройки мы не могли, потому что она вся была под нами. Мы неслись как будто прямо в океан, как на очень быстром пароходе.

К северу от нас был Мексиканский залив, к югу – Атлантический океан, спокойный, как запруда у мельницы, так что в эти минуты никак нельзя было представить себе того бешенства, в которое его приводила буря.

В это время на площадке стали собираться другие пассажиры. Но наш спутник не обратил на них внимания, продолжая свои объяснения под грохот поезда, несшегося навстречу океану.

Вскоре около него собралась кучка слушателей, хотя он обращался со своими объяснениями по-прежнему к нам.

– Все это достаточно удивительно, – говорил он. – Но подождите, дайте нам доехать до большого мола.

Правда, его стоило подождать. Семь миль воды без перерыва! Непобедимые строители укротили океан.

Поворот пути дал нам возможность увидеть то сооружение, по которому мы ехали. Большая часть его состояла из сквозных стальных арок. Это была уступка океану. Столбы для арок были сделаны уже и поставлены реже, чем у бетонного моста, чтобы представлять собой меньшее препятствие для волн во время бури.

– А неужели ураган не может сбросить поезд с этого моста? – спросил я.

– Если бы это был «настоящий» ураган, я думаю, что дело поезда было бы плохо, – ответил он. – Но такая вещь не может случиться. Эта дорога имеет постоянное сообщение с бюро погоды и всегда получает заблаговременно извещение о надвигающейся буре. Когда такое извещение приходит, движение по линии останавливается. Кроме того, здесь устроена своя сигнализация. Если ветер над какой-либо частью моста достигает пятидесяти миль в час, это автоматически передается по всем станциям.

Через несколько минут мы доехали до другого виадука, длина которого составляла только одну милю, но это место было интересно тем, что вода здесь достигала тридцати футов глубины.

С этого места постройка мола носила другой характер. Молы шли не вдоль линии, а поперек нее. Они были соединены короткими мостами и насыпями, которые переносили нас с мола на мол, пока мы не достигли Ки-Уэст, конечной станции.

Мы проехали сто шесть миль, переехали через тридцать мостов и очутились в самом южном городе Соединенных Штатов.

Поезд подвез нас к конечному столбу, где нас ожидал пароход, чтобы проехать остальную часть пути по морю.

И только тут вспомнили мы, что не завтракали. Было пять минут одиннадцатого!

Глава 3. В шлюзах Панамского канала

К нашей великой радости оказалось, что наш случайный спутник по железной дороге также едет в Панаму. Мы с ним хорошо познакомились во время пути. Его звали Хокинс. У него был неистощимый запас морских рассказов, и он сокращал ими скучные часы морского переезда.

Было раннее утро, когда наш пароход пристал в Колоне – атлантическом конце Панамского канала. Большинство пассажиров сошло на берег, чтобы посвятить весь день осмотру местности, а на другое утро отправиться в дальнейшее плавание. Возле самой пристани стоял поезд, который перевозил пассажиров через перешеек. Наши экскурсанты поспешили к нему, и мы готовы были уже последовать за ними, но Хокинс остановил нас.

– Вы, кажется, намерены пробыть здесь несколько дней, – сказал он, – так отчего же вам не осмотреть канал хорошенько?

– Если бы вы научили нас, как это сделать, – ответили мы, – то мы с радостью последовали бы вашему совету.

– Так идемте за мной – сказал он, направляясь к пристани, где стояло несколько баркасов.

Хокинс выбрал один из них, которым правил португалец по имени Джо.

– Мы больше увидим, если поедем водой, – объяснил он.

Объезд вокруг старого французского канала занял у нас около часа времени. Оттуда мы выехали в американский канал с его полумилей шлюзов, ведущих в озеро Гатун.

Господин Хокинс оказался прекрасным путеводителем, он был на канале уже шесть раз. Он рассказал нам, что, когда все работы будут закончены, озеро Гатун будет выше поверхности океана на восемьдесят пять футов и площадь его увеличится до ста семидесяти квадратных миль.

– Что меня больше всего удивляет, – сказал Билл, – это то, зачем строители придумали сделать озеро? У них, наверное, не хватило времени прорыть весь канал насквозь до уровня океана.

– Нет, я знаю, – перебил я его, желая блеснуть своей ученостью. – Дело в том, что в Атлантическом океане прилив поднимает поверхность только на два фута, а в Великом – на двадцать. Если бы канал прорезали насквозь на уровне океанов, вода хлынула бы на перешеек и переливалась бы через него два раза в день, так что смыла бы плотины и разбила все суда.

– Но ведь можно было устроить плотину со стороны Тихого океана, разве нет, господин Хокинс? – спросил Билл.

– Конечно можно, – ответил он. – Но строители не так боятся океана, как реки Чагри. Вы не можете себе представить, что здесь делается во время дождливого сезона. Я видел сам, как эта река за ночь поднялась на двадцать пять футов. Ее воду невозможно было бы отвести от канала, если бы он был вырыт до уровня океана. И вот вместо того, чтобы отводить ее, инженеры решили, наоборот, ее использовать: они сделали из нее озеро и теперь могут распоряжаться ею. Для этого им пришлось загородить плотиной всю ее долину в таком месте, где она имеет полторы мили в ширину. Они выбрали это место потому, что там реку пересекает скала, на которой удобно было устроить затворы и укрепить шлюзы.

– Но неужели вы хотите сказать, – спросил я, – что вся эта громадная плотина не закреплена на скале?

– Это не такая плотина, какие вы видели в других местах, – ответил Хокинс. – Это куча грязи шириной в полмили у основания и суживающаяся кверху до ста футов. Но самое интересное в ней то, что она построена при помощи воды.

– Каким образом? – спросил я удивленно.

– А вот как: сначала навалили камней поперек долины и сделали две стены в полумиле одну от другой. Потом черпали грязь из моря и накачивали ее по длинным трубам к плотине, куда она вливалась грязным потоком между двумя стенами. Частицы грязи осаждались на дно и постепенно заполнили все пространство между стенами. Вода переливалась через них или просачивалась через щели в камнях, а частью высыхала на солнце. Таким образом, была сооружена глиняная преграда поперек долины. Затем на нее наваливали землю и накачивали грязь до тех пор, пока ее вершина не достигла ста пяти футов над уровнем моря.

Пока они строили эту плотину, им надо было готовить новое русло для реки Чагри. Но старое русло не сдалось без борьбы. Камень, из которого сделали плотину, сбрасывался в реку с помоста. Плотину пытались установить прямо поперек течения, но прежде, чем заполнили последнюю брешь, течение стало так сильно, что как пылинки уносило огромные глыбы камня. Река боролась сильнее, чем от нее ожидали. Пришлось с той стороны помоста, о которую ударяло течение, устроить целую сеть из искривленных рельсов; это ослабило силу потока и дало возможность навалить камней в брешь. Это была последняя отчаянная попытка реки Чагри прорваться. После этого она покорилась непобедимому инженеру. Теперь она утихла совсем. Конечно, во время дождливого сезона река немного шумит, переливаясь через плотину, но она уже не может принести никакого вреда: течение ее сжато бетонными берегами.

– Вот отсюда видны шлюзы, – сказал Хокинс, когда мы выехали из узкого французского канала на простор нового, построенного нашими земляками-американцами.

– Скажите, пожалуйста, – спросил Билл, – что делают здесь эти баржи? Неужели все они пойдут через шлюзы?

– Наверное. Ах да, ведь мы могли бы воспользоваться случаем. Приналяг, Джо. Попробуем пройти за этой землечерпалкой.

Джо проворчал что-то невнятное, на что Хокинс ответил ему серебряной монетой, сделавшей тотчас же свое дело. Наш баркасик значительно ускорил свой ход.

– Они нас пропустят? – неуверенно спро- сил я.

– Не знаю. Но отчего не попробовать? Слушай-ка, Джо, постарайся пробраться между землечерпалкой и вон тем буксиром. Я уверен, что они не заметят наш маленький баркас.

Заметили они или нет, но нам удалось пробраться вместе с полудюжиной других судов всевозможных конструкций.

Едва мы очутились в шлюзе, как обе огромные половины стальных ворот начали медленно поворачиваться на своих петлях.

– Ура! – крикнул Хокинс, хлопнув меня по плечу. – Теперь вы увидите нечто крайне интересное, чего никогда не увидели бы, если бы пошли за толпой экскурсантов, которая сошла с парохода.

– Как интересно! – сказал я.

Шлюз, в котором мы находились, был огромным. Ворота, которые закрывались за нами, достигали в высоту тридцати пяти футов. Мы и так уже казались себе маленькими по сравнению с пароходами, между которыми мы протиснулись, но теперь мы были совсем ничтожными.

– Каким образом они отворяются? – спросил Билл подавленным тоном.

Хокинс засмеялся.

– Таинственно, правда? – сказал он. – Видите вон там рычаги, сверху загородок? Они идут назад через трубы в стенах шлюза. Каждый из этих рычагов соединяется с колесом пяти футов в диаметре. Когда это колесо вертится, оно толкает рычаги и закрывает двери. Колесо приводится в движение мотором в двадцать семь лошадиных сил.

– А сколько весят эти ворота?

– Каждая половина весит семьсот тридцать тонн. Они имеют в высоту восемьдесят два фута, а в ширину шестьдесят два. Толщина их семь футов, но они внутри пустые, могут держаться на воде, и это уменьшает их тяжесть и силу сопротивления.

Сойдясь под очень тупым углом, обе створки ворот сомкнулись. После этого их крепко заперли.

– Это тоже сделано мотором, – объяснил Хокинс. – У каждой пары ворот есть свой мотор мощностью в семь с половиной лошадиных сил, который накрепко смыкает их после того, как большой мотор сделал свое дело.

– А теперь что? – спросил я, глядя вперед после того, как ворота закрылись.

– А разве вы не видите, как вода кипит вокруг нас? Она проходит сюда через отверстия. Эти стены внизу испещрены отверстиями наподобие пчелиных сотов. Некоторые из отверстий огромны, как целые туннели. Заметьте себе какой-нибудь знак на стене, и вы увидите, как мы поднимаемся все выше и выше.

И, совершенно верно, замеченное пятнышко на стене исчезло через несколько минут. Ощущение было очень странное. Казалось, что стены и загородка опускались, в то время как мы стояли неподвижно.

Наполнение шлюза до нужного уровня заняло полчаса. Мы поднялись на двадцать восемь футов до уровня следующего шлюза. С палубы нашего маленького баркаса мы не могли видеть далеко перед собой.

Когда мы перешли во второй шлюз, другая такая же пара громадных ворот закрылась за нами.

–Почему эти ворота двойные? – спросил Билл.

– Для безопасности, – ответил Хокинс. – Как ты думаешь, что было бы, если бы эти ворота поддались? Ведь все озеро Гатун хлынуло бы сюда, через шлюзы. Вода разбила бы все в мелкие щепки и уничтожила все сооружение. Подобная вещь случилась однажды на канале Су-Сент-Мари. Этот канал соединяет озеро Верхнее с озером Гурон. Два судна находились в шлюзе, готовые к спуску, когда появилось третье, намеревавшееся подняться. Капитан последнего судна дал сигнал инженеру остановиться, но инженер почему-то не ответил. Пока капитан тревожно бил в гонт и кричал до хрипоты в рупор, пароход все поднимался, пока не ударился о перегородку, не повредил ее и не причинил такого наводнения, что все три судна погибли. Так вот, здесь боятся подобной случайности. Поперек выходов протянуты цепи, чтобы задерживать пароходы, пытающиеся прорваться. Две пары перегородок устроены еще и для того, чтобы если не выдержит одна, осталась бы другая. Кроме всего этого, есть еще запасная перегородка у каждого шлюза. Но всех этих предосторожностей все-таки недостаточно и, во избежание всяких случайностей, пароходам запрещается входить в шлюзы своим ходом. Их втаскивают небольшие электрические локомотивы, которые ходят по канатному пути с обеих сторон шлюзов.

Я заметил, что этот канатный путь, по которому ходили локомотивы, очень круто опускался от одного шлюза к другому и подумал, что при обратном движении локомотив вряд ли мог бы подняться по нему.

– Это зубчатая железная дорога, – сказал Хокинс.

– Что это значит? – спросил Билл.

– Это значит, – терпеливо пояснил Хокинс, – что посередине этого канатного пути есть колесо с зубцами, а другие такие же колеса имеются внизу у локомотива. Зубцы на колесах устроены так, что они задевают друг за друга и тянут локомотив беспрерывно вверх во время подъема. При спуске же они несколько тормозят его ход. Зубцы не дают локомотиву скользить, когда он тащит за собой тяжелый груз.

Забавно было смотреть, как эти крошечные локомотивы тащат за собой в шлюз громадный океанский пароход в пятьдесят тысяч тонн водоизмещения, в то время как два других таких же лилипута-паровоза сдерживают пароход сзади, чтобы он по инерции не налетел на перегородку и не разбил ее вдребезги.

Когда мы проходили через третий шлюз, то увидели запасную перегородку. Это было громадное сооружение, похожее на железнодорожный мост.

– В случае несчастья, – объяснил Хокинс, – они поворачивают мост (он становится поперек шлюза) и опускают целый ряд затворов в воду до самого дна, вследствие чего вода перестает спадать.

Как только мы прошли через шлюзы, то сошли на берег и начали осматривать окрестности.

К югу от нас простиралось огромное озеро Гатун, а плотина казалась издали небольшим возвышением.

Мы пошли вдоль плотины до затвора, но он был заперт, потому что озеро было еще полно. На одной стороне его была силовая станция, где часть реки вырабатывала электрическую энергию для передвижения локомотивов и затворов в шлюзах не только в Гатуне, но и в Мирафлорес, и в Педро Мигуэль на стороне Тихого океана.

– О! – вдруг вскрикнул Хокинс. – Да ведь это полковник Гаэтальс. Пойдемте, мальчуганы, я вас с ним познакомлю!

– Он вас знает? – спросил до глубины души потрясенный Билл.

– А вот, посмотрим. Говорят, он узнает всех, кого видел хоть раз. Я с ним в прошлом году ходил здесь, осматривал сооружения целый час и удивлялся, что он всех, кто здесь работает, знал чуть не по имени.

Я ожидал, что великий строитель Панамского канала будет одет в блестящую форму, как подобает лицу в таком высоком чине. Но человек, к которому господин Хокинс подвел нас, был одет в простой белый костюм, который почти все носят в тропиках, и в широкополую соломенную шляпу.

– Как поживаете, Хокинс? – спросил он дружески, как своего старого знакомого. – Опять здесь?

– Да, полковник.

Господин Хокинс сиял от удовольствия.

– Я привез с собой двух молодых товарищей, нашел их по дороге.

– Очень рад познакомиться, – сказал полковник, пожав нам обоим руки, – вы наверное приехали смотреть, как мы будем взрывать завтра Гамбоа, не правда ли?

– Да, – пробормотал, я, счастливый, что пожимаю руку такого великого человека.

– Вы видите, он узнал меня! – с торжеством воскликнул Хокинс, когда полковник ушел. – Это чудесный человек. Он здесь для всех как родной отец. По воскресеньям утром его дом открыт для каждого, кто работает в этом деле. У кого есть горе, тот идет с ним к полковнику. Если кому-нибудь нужны слова ободрения, он идет за ними к нему же. Если вы останетесь здесь до воскресенья, вы непременно должны пойти посмотреть на прием. И вместе с тем это человек, который умеет пошутить. В последний раз, когда я был здесь, он показывал канал представителям конгресса. Один из молодых членов этой компании задавал все время какие-то дурацкие вопросы. В это время как раз поднимали затворы на Гатунской плотине. И вот молодой человек предложил своей компании, шутки ради, забраться на эти затворы. Когда никто не согласился, он начал взбираться сам. Это была опасная забава, потому что над головой его качались тяжелые рычаги, которые могли столкнуть его. Он понял опасность, когда поднялся уже футов на двадцать пять, и начал спускаться. Когда он очутился на земле, то спросил полковника: «В какой чин вы меня произведете за этот смелый подвиг?» – «Я вас произведу в чин «Ч. Г.», – ответил полковник. – «А что это значит?», – спросил молодой член конгресса. – «Чемпион глупости», – спокойно ответил полковник под дружный взрыв хохота всей компании.

Мы надеялись совершить вечером прогулку по озеру, но Джо представилась возможность спуститься обратно, и это расстроило наши планы.

Мы провели весь день в том, что ходили хвостом за Хокинсом, который изучал озеро Гатун во всех подробностях.

Наконец, когда начало темнеть, мы сели на поезд и приехали в Панаму усталые, не способные уже ни к каким осмотрам достопримечательностей.

На следующий день мы были свидетелями одного из самых важных событий в жизни Панамского канала. Земляная преграда, сдерживавшая воды реки Чагри во время работ по углублению дна канала, должна была быть взорвана динамитом, и тогда воды озера Гатун должны были распространиться по всему пространству канала от одного океана до другого, и канал должен был уже считаться вполне законченной постройкой.

Глава 4. Взрыв плотины

На следующее утро, как только я проснулся, то сейчас же вскочил с постели и подбежал к окну, чтобы увидеть Великий океан. То, что я увидел, сначала удивило, а потом смутило меня.

– Билл! – крикнул я. – Проснись!

Билл повернулся на другой бок с намерением заснуть еще раз. Но я решил не допускать этого и вытащил его из постели.

– Что тебе нужно, чего ты пристаешь ко мне? – бормотал он, не открывая глаз. – Который час?

– Вот этого-то я как раз и не понимаю, – сказал я, – как будто должно быть утро, но солнце на западе. Мы одурели оттого, что спали так долго и, наверное, проспали взрыв. Какая досада!

– В чем дело? – промычал Билл, открывая, наконец, глаза.

– Да ты посмотри в окно – настаивал я„

Билл протер глаза и взглянул на красный диск солнца, который словно готов был исчезнуть за океаном.

– Ну? – сказал я после того, как Билл глазел на солнце целую минуту.

– Да оно восходит, Джим, – сказал он спокойно.

– Каким же образом, Билл? Очнись. Ведь это Великий океан. Разве нет?

– Ничего не поделаешь, Джим. Все равно, оно восходит. Ты посмотри хорошенько.

Мне пришлось сознаться, что он прав: солнце всходило.

– Ну, тогда это не Великий океан, – зая- вил я.

– Я не совсем уверен в этом, – сказал Билл, переходя к столу, на котором лежала карта, купленная накануне. – Давай, посмотрим.

Только тут я в первый раз понял: Панамский перешеек имеет такое направление, что конец канала на Великом океане находится к юго-востоку от его начала на Атлантическом, и люди в Панаме видят солнце восходящим из Великого океана, между тем как в Колоне оно садится за Атлантическим.

Когда позже мы рассказывали о нашем недоумении Хокинсу, он весело хохотал над нами.

– Я сам сделал эту глупую ошибку, – сознался он. – Когда я в первый раз приехал сюда, то решил, что проеду отсюда прямо в Сан-Франциско. К величайшему своему удивлению, я узнал, что это займет вдвое больше времени, нежели проехать туда из Нью-Йорка. Когда я посмотрел на свою карту, то понял, что Панама лежит прямо под Питсбургом, и что расстояние от Нью-Йорка до Колона только тысяча девятьсот семьдесят миль, а от Сан-Франциско до Панамы три тысячи двести восемьдесят. А вот и еще маленькая географическая загадка. Если бы вы полетели прямым путем из Панамы в Иокогаму, в Японии, вы сначала пролетели бы над Мексиканским заливом, пересекли бы Соединенные Штаты где-то около Гальвестона в Техасе, прилетели бы к Тихому океану около Портленда в Орегоне и задели на своем пути Алеутские острова. Вы мне не верите? Когда будете в школе, возьмите веревочку и протяните ее по глобусу от Панамы до Иокогамы – тогда увидите.

Это, правда, казалось нам невозможным, но теперь мы уже всему верили.

Раннюю часть утра мы все время бродили по Панаме – одному из самых старых городов Нового Света, и Хокинс рассказывал нам историю его расцвета и падения во времена пирата Моргана.

Около полудня мы сели на поезд и поехали смотреть на взрыв плотины Гамбоа.

Я предполагал, что плотина будет иметь самый обыкновенный вид и отделять озеро от глубокой впадины, но вместо этого мы увидели длинную косу, по обе стороны которой была вода.

– Наверное, в плотине была течь? – спро- сил я.

– Нет, – ответил Хокинс – Воду пустили сюда для того, чтобы действие динамита сказалось сильнее. Вы видите с одной стороны плотины целое озеро воды, а с другой – ничего, кроме воздуха. И конечно, взрыв динамита произвел бы наибольшее действие с той стороны, где меньше сопротивление.

Это объяснение казалось логичным, но я все-таки был разочарован. Я ожидал, что после взрыва из канала через брешь хлынет огромный поток воды. Дело в том, что вода в канале была футов на шесть ниже, чем в озере.

Мы с Биллом направились вниз к плотине, но нас остановил сторож.

– Местность заминирована, – сказал он, указывая на длинную полосу земли. – Не подходите близко!

– А. сколько там динамита? – спросил Билл.

– Сорок тонн.

– Ого! Так взрыв будет очень сильный?

– Конечно, сильный, но не такой, какие у нас бывали.

– А сколько проделано углублений в плотине?

– Около тысячи трехсот, тысяча двести семьдесят семь углублений, если сказать точно. Если бы все их соединить концами друг с другом, то получилась бы линия в восемь миль.

Собралась большая толпа, чтобы присутствовать при интересном зрелище.

Взрыв должен был произойти в два часа. На моих часах было пять минут второго. Послали телеграмму в Вашингтон с сообщением, что все готово. Все ждали назначенной минуты с замиранием сердца.

Там, в Вашингтоне, президент должен был нажать кнопку. И заряд электричества сейчас же побежал бы по своему длинному проводу в Гамбоа. Через известные промежутки на пути заряд усиливался. Весь пробег заряда под землей и под водой занял какую-то долю секунды, и вслед за тем тысяча триста динамитных патронов взорвались со страшным грохотом. Сотрясение было ужасное. Гром отдался в горах; целый хор пароходных свистков и тысячи человеческих голосов приветствовали великое событие.

– Ура! – закричал Хокинс. – Перешеек перерезан!

Огромные облака ядовитых газов нависли над плотиной. Когда они рассеялись, мы увидели в плотине громадную брешь и бешено несущуюся через нее воду.

– Вот это был взрыв! – воскликнул Билл.

– Самый сильный, какой я когда-либо видел, – сказал Хокинс. – Но все-таки я должен сказать, что если подумать о великих явлениях, которые происходят в природе, наши силы кажутся такими ничтожными! Большой взрыв! Знаете ли вы, что на Малайских островах был когда-то вулкан, который взорвался. Это было в 1883 году, вас тогда еще на свете не было, но, может быть, вы слышали – вулкан Кракатау. Взрывом сорвало всю вершину горы, и тридцать тысяч человек погибли от хлынувшего прилива. Кубическая миля земли была превращена в пыль. Это в двадцать пять раз больше земли, чем извлечено из всего канала, а здесь ее было извлечено немало, – вы убедитесь в этом, когда ознакомитесь с каналом Кулебра.

Возвращаясь домой, мы обсуждали план поездки на эту часть канала, о которой мы так много слышали, но которую видели только мельком из поезда.

Случайный попутчик рассказал нам, что в Кукараше случилось какое-то повреждение. Осыпь завалила канал до высоты восемьдесят футов над уровнем моря. Я слышал об этих осыпях и представлял их себе чем-то вроде обвала. Но тут я узнал, что они двигаются очень медленно, сползая за день на два-три фута. В ожидании возможного затопления канала Кулебра, все землечерпательные машины были собраны туда, но осыпь, воспользовавшись их отсутствием перед этим, завалила весь канал и теперь не пропускала воду, которая хлынула через плотину в Гамбоа.

Целая артель рабочих пыталась прорыть сток для воды, но осыпь ползла дальше и снова замыкалась. Наконец, решили взорвать под ней около двух тонн динамита, но тяжелая глина сомкнулась опять. Только через два дня после прорыва плотины в Гамбоа удалось пробить достаточную брешь для стока воды.

– Пожалуй, что канал далеко еще не закончен, – сказал я.

– А вот подождите, когда заработают все эти землечерпалки, – сказал на это Хокинс. – Они живо справятся со всеми этими оползнями. Когда я был здесь в прошлом году, работы кипели на всем протяжении канала. Паровые машины свистели и стучали, звенело железо, скрипели цепи, стучали колеса – все двигалось и работало. Здесь, на перешейке, было собрано больше вагонов, чем на любой железной дороге. Теперь их место будет занято только большими землечерпалками, и они справятся с оползнями гораздо лучше, чем все эти машины на колесах. Эти оползни – досадная вещь. Они заставили прорыть целую долину через горы Кулебра вместо узенького ущелья.

Глава 5. Пароход, потерпевший аварию

Во время нашего пребывания на Панамском канале мы познакомились с Фогарти, который заведовал работами по подъему затонувшего судна «Магдалина».

Нам так хотелось знать, как эти работы происходят, что мы совсем засыпали его вопросами. В конце концов, он предложил нам с Биллом отправиться вместе с ним и все посмотреть самим на месте.

Вечером, несколько дней спустя, мы заметили вдали острова. Солнце уже село, когда мы подошли к Птичьей скале; люди с судна, на котором работал господин Фогарти, ждали его. Моторная лодка вышла за ним к пароходу. Сбросили веревочную лестницу, и нам пришлось спускаться по ней и прыгать в лодку при свете мигающего фонаря.

Было немного страшно, ночь была темная, но опытный рулевой нашего маленького суденышка вел его по фосфоресцирующей воде между коралловыми рифами так уверенно, как будто был светлый день.

Наконец мы добрались до потерпевшего аварию судна, и нам пришлось опять карабкаться по веревочной лестнице.

– Алло, Говард! – крикнул Фогарти, взобравшись на палубу. – Я вам привез сюда гостей для развлечения. Вот это Билл, а это Джим, любознательные бродяги, которых я подобрал в Панаме. Позаботьтесь, чтобы они не скучали, отвечайте по возможности на все их вопросы и постарайтесь, чтобы они чувствовали себя, как дома.

Говард был молодой веселый парень, сын боцмана с «Магдалины»; мы сразу почувствовали друг к другу взаимное расположение и сошлись по-товарищески, на короткую ногу.

– Вы проводите здесь все время – и день и ночь? – задал я свой первый вопрос Говарду.

– «Магдалина» – пассажирский пароход, и на ней можно устроиться лучше и удобнее, чем на берегу.

– Ну, а если поднимется буря?

– Мы не боимся бурь. Да они здесь в это время года и не бывают.

Действительно, условия жизни на пароходе были превосходные. Единственным неудобством был довольно значительный крен судна, так что приходилось спать на покатой плоскости.

На следующее утро мы стали помогать Говарду в его занятиях, которые состояли, главным образом, в накачивании воздуха водолазам, которые работали у подводной части судна.

Вечером, когда Говард был свободен в течение нескольких часов, он предложил нам поудить акул.

– Акул! – повторил я недоверчиво. – Неужели здесь есть акулы? Как же водолазы рискуют опускаться на дно.

– Здесь очень много акул, – спокойно подтвердил Говард, – а водолазы всегда вооружены штыками.

– Почему штыками?

– Потому что нож в воде переворачивается, а штык – трехгранный.

Говард сделал «телескоп» из деревянного ведра, всадив стекло в его дно. Мы сели в шлюпку и, нагибаясь через борт, смотрели через полупогруженный в воду «телескоп» в глубину. Можно было видеть довольно глубоко. В нашем поле зрения бывало иногда за раз до шести акул. «Малютки», – называл их Говард, – всего футов пять – шесть в длину.

У Говарда был бамбуковый шест с воткнутым в его конец штыком. Держа свое оружие над водой, он смотрел в «телескоп», а когда акула подплывала близко, он бросал в нее свою острогу. Но как он ни был проворен, акулы были еще проворнее. Эти хищники совсем не были робки и подходили очень близко, как будто дразнили и, в то же мгновение, уплывали опять. Мы забавлялись этой охотой в течение нескольких недель, и хотя под конец приобрели навык и опыт, все-таки не убили ни одной, а в лучшем случае ухитрялись оцарапать их своим первобытным оружием.

Когда прошел интерес новизны, время на «Магдалине» потянулось для нас медленно. Два раза мы ездили на берег, но там не было ничего интересного, кроме нескольких хижин туземцев. Поэтому мы с большой радостью встретили заявление господина Фогарти.

– Ну, ребята, завтра мы ее, наверное, выпрямим. Она держится хорошо, и воздушные насосы наполнят ее к рассвету.

И вдруг ночью я проснулся оттого, что судно стало сильно раскачиваться. Это было очень странное ощущение. Мы прожили целый месяц на судне и привыкли к тому, что оно стоит твердо и неподвижно, как дом на земле. Наконец, я встал и зажег свечу. В это время судно качнулось опять, да так сильно, что Билл свалился с койки.

– Что случилось? – крикнул он, потирая шишку на лбу и стараясь встать.

– Кажется, судно всплыло, – сказал я.

– Тебе кажется! – повторил он. – Ну, так поверь мне, что это так и есть. А у них здесь нет буксира, чтобы отвести его в бухту.

Как раз в эту минуту волна высоко подняла судно и тяжело бросила его на подводный камень, так что оно все вздрогнуло от носа до кормы. Свеча выпала у меня из рук и покатилась куда-то под койку, оставив нас в темноте.

В коридоре послышались чьи-то шаги, и наша дверь отворилась. Это был Говард с фонарем.

Ребята! Ветер поднимается. Отец говорит, что будет ураган. Надо уходить с судна на берег. Уж если отец говорит, что надо уходить, стало быть, дело серьезное. Живо, собирайте свои пожитки!

– Мы и то спешим, – ответили мы, шаря повсюду, чтобы найти одежду. – Дай-ка фонарь, Говард, я не могу найти свои башмаки.

– А где мой воротничок? – ворчал Билл.

– Да будет вам дурачиться, на что вам воротнички и башмаки? Я же говорю вам, что судно не выдержит этой бури. Единственный способ спасти его – это нагрузить судно, а нам надо утекать вплавь.

– Вплавь?

– Ну да, неужели вы думаете, что можно спускать шлюпки во время такого урагана? Впрочем, у нас и шлюпки-то все разбило, кроме моторной. Она ждет нас.

Конечно после того, как мы услышали эти зловещие новости, мы не стали долго прихорашиваться, а в чем были выбежали на палубу. Мы думали, что была еще ночь. Но солнце уже взошло, а темно было от свинцовых туч, закрывавших небо. Ветер свистел в снастях. Огромные зеленые волны налетали на судно и переливались через палубу. На некотором расстоянии с подветренной стороны стояла маленькая моторная лодка, делавшая отчаянные усилия, чтобы удержаться около судна. Большие шлюпки были разбиты в щепки.

– Проворнее, мальчики, – кричал господин Фогарти. – Надевайте пробковые пояса и бросайтесь в воду!

– Но разве можно плыть в такое волнение? – запротестовал я.

– Ничего не поделаешь, – последовал спокойный ответ. – Здесь оставаться нельзя. Иди сюда, прыгай, ветер подхватит тебя.

Несколько человек из команды уже спрыгнули за борт. Я видел на волнах несколько голов.

– Скорее, ребята! – подгонял Говард. – Я вас подтолкну.

– А как же мой чемодан? – спросил Билл.

– Забудь о нем и думай о своей собственной шкуре, – посоветовал господин Фогарти. – Подожди минутку, Говард! Давайте я осмотрю ваши пояса. Ну, все в порядке. Раз, два!..

Говард прыгнул за борт. Через минуту его голова появилась на гребне волны, а затем он исчез из виду. Пока мы с Биллом колебались, громадная волна хлынула на палубу, свалила нас с ног и завертела. Мне казалось, что я вертелся целую вечность.

Когда я вынырнул на поверхность, то не видел ничего, кроме волн с пенистыми гребнями, которые грозили разбить мне голову. Я очутился в кипящей пене и чуть не задохнулся в ней; она казалась мне наполненной шипучими газами. Говард уже был там и, к моему успокоению, Билла подняли через несколько минут.

Мы с тревогой смотрели, как вся команда «Магдалины», один за другим, прыгали в воду и совершали опасное плавание к моторной лодке. Последним спрыгнул Фогарти. Когда все люди были выловлены и оказались в сборе, моторная лодка направилась к берегу.

Шторм усиливался с каждой минутой, и наша лодка с трудом пробиралась между рифами. Дождь лил потоками. Я думал, что в бухте будет тихо, но волнение и там было так велико, что мы едва смогли пристать.

И вот мы все стояли на берегу, потерпевшие крушение с судна, которое собирались поднять! Мы спасли только свою жизнь, но были счастливы и этим.

Это был ужасный ураган, какого не помнили местные жители. Он свирепствовал три дня и разрушил триста домов.

Господин Фогарти смеялся над тем, что мы жалели о своем чемодане.

– Это все, что вы потеряли! – говорил он. – Я потерял пятьдесят тысяч долларов. Судно теперь погибло.

Он был прав. Когда после бури осмотрели судно, то оказалось, что дно его разбито о подводные камни, котлы и машины провалились сквозь это отверстие на дно океана, а корма вся разворочена.

Когда мы увидели все, что нам хотелось увидеть на «Магдалине», мы отправились на маленьком местном пароходе в Нассау. Там мы купили себе все необходимое и поехали в Новый Орлеан через Гавану.

Глава 6. Подъем затонувшего броненосца

Ночь окутала нас прежде, чем наш пароход вошел в порт Гаваны. Мы не могли подойти к пристани, а должны были бросить якорь посреди бухты, потому что санитарные власти города должны были осмотреть команду и пассажиров и установить, не привезли ли мы какой-нибудь заразной болезни.

– Мы бросили якорь вблизи того места, где затонул «Мэн», – сказал кто-то за моей спиной своему спутнику, глядя через борт на темную поверхность воды. – Остатки этого американского броненосца должны находиться прямо под нами.

– Как? Я думал, что их давно убрали отсюда и затопили в глубоком месте! – ответил другой голос.

– Нет, они похоронили в море только небольшую часть «Мэна», – пояснил опять первый. – Судно представляло собой такую бесформенную массу перепутавшихся частей, что им пришлось отрезать и удалить только то, что торчало выше тридцатипятифутовой глубины. Остальное брошено и ушло в тину дна здесь, на этом самом месте.

– Жаль, что его нельзя было поднять. Его бы надо было отвести обратно в Соединенные Штаты. А если нет, кубинцы должны были найти у себя место для него, в память независимости острова Куба.

– У кубинцев осталась только часть «Мэна», задняя башенка судна была подарена кубинскому правительству и ждет теперь себе почетного места.

Острый локоть Билла вдруг толкнул меня в бок.

– Завтра надо будет посмотреть на эту башенку и найти кого-нибудь, кто рассказал бы нам всю эту историю. Наверное, это очень интересно!

Когда власти установили, что мы достаточно здоровы, чтобы явиться в их страну, каждому из нас дали пропускной билет.

С судна мы все отправились в таможню, где чиновники тщательно осмотрели наш багаж, а по- том в смешную гостиницу, у которой двор был внутри здания, а не снаружи, как полагается. Там я нашел у себя в постели ящерицу, а Билл сороконожку в башмаке на другое утро. Но это – не описание нашего путешествия; я должен вернуться к тому, в чем проявили себя здесь современные герои техники.

Мы пустились в путь на другой день с раннего утра. Первым делом после завтрака был осмотр остатков «Мэна». Мы нашли башенку, которая небрежно валялась в доках; она была покрыта ржавчиной и раковинами всевозможных моллюсков, приставших к ней за четырнадцатилетнее пребывание на дне тропического моря. Когда мы смотрели на эту башенку, которая когда-то гордо возвышалась на одном из лучших судов нашего флота, к нам подошли двое незнакомцев, и мы с Биллом узнали в них сейчас же пассажиров, которые вчера говорили о судьбе «Мэна».

– Жаль, что мы не могли приехать сюда в прошлом году, когда вокруг него устроили кессоны.

– Каким огромным должен был быть этот кессон, если он обошел вокруг всего судна, – сказал мне Билл, вспоминая о кессонах, которые употреблялись для столбов на железной дороге, построенной на воде.

– Спроси его, – сказал я.

– А почему не ты? – ответил Билл.

– Ну, мне не хочется говорить с ним.

Но я все-таки колебался.

– А вы знаете, – продолжал между тем незнакомец, – что кубинское правительство покупало у нас шпунтовые сваи?

– Извините, сэр, – решился я, наконец, – вы, кажется, имеете какое-то отношение к подъему «Мэна»?

Незнакомец взглянул на меня с удивлением, но ответил довольно дружелюбно:

– Ну конечно, мальчуган! Я присутствовал на работах с самого начала в качестве представителя фирмы, доставившей шпунтовые сваи для кессонов.

– Но я думал, что кессон, это – деревянное сооружение, похожее на ящик без дна и крышки, – сказал Билл. – Нам так сказал пассажир на железной дороге в Ки-Уэст, – прибавил он, вопросительно глядя на меня.

– Это совершенно верно, но кессоном вообще называется всякое сооружение, всякая стена или преграда, которая служит для того, чтобы отделить от воды то, что находится в ней. В этом случае стену построили вокруг всего судна. И, конечно, это было очень нелегкое дело. Ничего подобного не делалось раньше. «Мэн» так глубоко ушел в грязь, что пришлось рыть на глубину в сорок футов, чтобы откопать его. Давление на кессон было огромное, и его надо было сделать очень прочным, в особенности потому, что дно здесь, в гавани, состоит из одной глины.

– А почему не подняли его просто на цепях? – спросил Билл, припоминая, что таким образом прошлым летом поднимали судно, затонувшее в гавани Нью-Йорка.

– Это намеревались сделать, был такой план, но его не привели в исполнение, и вот почему: если провести цепи под корпус затонувшего судна, что было бы само по себе очень трудным делом, то они могли прорвать корпус, проржавевший за четырнадцать лет пребывания под водой. Но главное заключалось вот в чем: «Мэн» намеревались поднять не только для того, чтобы с почетом похоронить его в море, а также и для того, чтобы установить таинственную причину его гибели. Одни говорили, что он погиб от взрыва своей собственной пороховой камеры, другие утверждали, что он погиб от мины. Для того, чтобы установить это, надо было обнажить корпус, прежде чем разрушить его.

– А это было большое судно?

– Триста двадцать четыре фута в длину. Кессон был построен в форме овала около четырехсот футов в длину и двести двадцать футов в ширину. И собеседник начертил на песке форму кессона, состоящую из кружков.

– Кружки – это цилиндры шпунтовых свай.

– А что такое шпунтовые сваи? – спросил я.

– Неужели вы не знаете? Это длинные полосы стали шириной приблизительно в один фут, с крючками на каждом конце – вот такие.

И он показал нам часовой брелок, представляющий собой шпунтовую сваю в миниатюре.

– Когда мы вгоняем эти сваи, они цепляются за соседние с обеих сторон. Вгоняем мы их внутри больших цилиндров футов пятьдесят в диаметре.

При этих словах наш случайный путеводитель вынул из кармана рисунок, на котором было изображено несколько законченных цилиндров.

– Но каким образом, Перкинс, вы получаете такие великолепные цилиндры? – спросил его спутник.

– Как? Мы делаем сначала скелет из балок, вгоняем деревянный столб в центре, потом надеваем на него деревянный круглый плот, вращающийся вокруг своего центра.

– А чем вы конопатили промежутки между столбами, чтобы не пропускать воду? – спросил Билл.

– Мы их не конопатили. Мы наполняли цилиндры глиной, которую вычерпывали со дна гавани. Тяжесть глины заставляла цилиндры разбухать и плотно сгоняла соединения. Потом вот еще что нам помогало: как только столбы погружались в воду, они начинали обрастать всякими водяными тварями и обрастали так плотно, что все щели были закрыты. Да и сама глина служила отличной замазкой. Между цилиндрами мы устраивали маленькие арки, которые тоже заполняли глиной.

– Когда стена кессона была закончена, а цилиндры и арки наполнены глиной, мы начали выкачивать воду из кессона. Но трудности еще не кончились. Нам пришлось прекратить выкачивание, потому что давление глины на нижнюю часть кессона заставляло его стены поддаваться внутрь. Вы видите, на них давила глина и их в то же время нечем было наполнить, кроме глины. Лучше было бы наполнить их камнем, но камня не было под рукой. А когда отрыли «Мэн», то укрепили стены распорками от одной стены до другой.

– А какой вид имел «Мэн»?

– Судно? Ужасный вид! Жуткая путаница стальных частей, какую я когда-либо видел. Комиссия, которая осматривала судно, нашла стальную пластинку, которая была изогнута так, что без малейшей тени сомнения доказывала, что судно получило сильный удар извне, т. е. было взорвано миной. Изгиб показывал, что это было медленно действующее взрывчатое вещество, над которым комиссия долго ломала голову, пока не установила, что это вещество фабрикуется местными жителями. Добыли этого вещества, проделали несколько опытов, которые вполне подтвердили догадку. Кормовая часть судна сохранилась сравнительно хорошо, но все было покрыто толстым слоем черной грязи, а та часть, которую не засосало в грязь, была сплошь покрыта раковинами. Корпус был разрезан ацетиленовой горелкой, но, я думаю, вы не знаете, что это такое?

– Нет, мы знаем, – заявил я. – Мы видели, как ею работают. Это пламя кислорода и ацетилена, которое так горячо, что режет железо.

– Тогда вы должны также знать: это пламя такое горячее, что оно режет даже железо, но не может все-таки резать дерево.

– Неужели? Почему же не может?

– Очевидно, пламя недостаточно сильно, чтобы расплавить железо, оно только накаляет его добела. После этого на металл выпускают тонкую струйку кислорода, и он сгорает вместо того, чтобы плавиться. Вы знаете, что ржавчина – окисленное железо, и горелка плохо прожигает ржавый металл, потому что корка ржавчины уже поглотила весь кислород, который она способна поглотить. Прежде, чем пользоваться горелкой, надо было соскоблить ржавчину, но после этого уже горелка, которая может на дереве провести только бороздку, резала броневую сталь восемь дюймов толщиной без всякого затруднения; нам приходилось только следить, чтобы окалина от горящей стали могла вытекать.

Когда очистили большую часть корпуса, то прикрепили цепи к тем частям, которые хотели поднять, но уже после того, как была пущена вода. Потом принялись за очистку кормовой части, отрезали ее от носовой части и закрыли перегородкой. Приходилось быть очень осторожным во время работ в этой черной грязи. Малейшая царапина об острые края раковин могла вызвать заражение крови. Чудо, что никто не получил опасных повреждений. Одно из самых странных приключений произошло как раз со мной.

Я однажды ночью забрался во внутренность судна и вдруг ударился затылком об обнаженные провода электрического мотора, который работал на одном конце судна. Сильный разряд тока сократил мои мускулы так, что я не мог двигаться. Я остался в темноте, и мне пришлось взывать о помощи. Я думал, что меня никогда не услышат. Только минут через 10–15 пришли ко мне на помощь, но мне, конечно, показалось, что прошли долгие часы. Во всяком случае, я отделался благополучно.

– Неужели там работали ночью?

– Да, одно время работали. Мы получали электрический свет из Гаваны. Когда кормовая часть «Мэна» была готова к подъему, то боялись, что грязь будет засасывать ее вниз и не даст ей подняться. Поэтому просверлили в корпусе отверстия, через которые вода могла переливаться и смывать грязь. Но это оказалось ненужным. Распорки, которые упирались одним концом в кессон, а другим в корпус судна, чтобы стены кессона не поддавались внутрь от давления извне, были осторожно отведены наклонно кверху и прежде, чем мы успели опомниться, вырвали корпус из грязи. Когда в кессон была пущена вода, судно, или вернее часть его, стала легко всплывать. Конечно отверстия, которые проделали в нижней части корпуса, были предварительно заткнуты, но они же помогли потом при погружении судна.

Чтобы вывести судно из кессона, пришлось удалить два цилиндра. Тогда мы увидели, как плотно прикрепились раковины: пришлось отбивать их паровым молотом.

Вы, наверное, сами читали, как происходило погребение «Мэна» в море. Но после того, как его погрузили, произошло одно интересное событие. Во время взрыва верхушка одной из башенок была отброшена так далеко, что затонула возле самого кессона. И оказалось, что она лежит выше той глубины, до которой гавань должна была быть очищена. Она была слишком тяжела, чтобы ее поднимать, и пришлось ее затопить. Вокруг нее вычерпали траншею, подрылись под нее насколько возможно и заложили мины. Потом взорвали мину на ее верху, и она опустилась до предписанной глубины.

– Но вы посмотрите только, который час! – перебил он сам себя, внезапно посмотрев на часы. – Я рад бы проболтать целый день, но мне нужно еще многое сделать прежде, чем ехать с ночным поездом в Сантьяго.

Глава 7. Как заставили работать реку

– Еще одно приключение! Никогда не слыхивал ничего подобного! – воскликнул дядя Эдуард.

Мы были в Новом Орлеане, в гостинице, и рассказывали ему о нашем приключении на «Магдалине».

– Это, наверное, относится к телеграмме, которую я получил.

– К телеграмме? – тревожно спросил я.

– Ты, наверное, написал о своем приключении домой, Джим?

– Да. Я написал маме письмо из Нассау.

– Ну, так вот ответ.

И он вынул из кармана телеграмму. «Пришлите Джима домой, у него слишком много приключений».

У меня сердце упало.

– А вы не могли бы уговорить их, чтобы они позволили мне остаться еще немного?

– Я удивляюсь, Джим. Ты просишь, чтобы тебе позволили не возвращаться домой?

– О, вы же понимаете, о чем я прошу. Я буду очень рад вернуться домой, когда придет время, но я так боюсь пропустить что-нибудь интересное.

– А я знаю, у вас есть что-то в проекте. Иначе вы не стали бы договариваться с нами о том, чтобы встретиться в Новом Орлеане, когда мы были уже близко от Нью-Йорка.

– Ты настоящий Шерлок Холмс, – засмеялся дядя Эдуард. – Дело в том, что я собирался сделать маленькую экскурсию по своему собственному почину и радовался возможности взять вас с собой. Но дело, как будто, похоже на то, что тебе придется ехать сейчас прямо домой. И тогда у меня останется только один Билл.

– Ну, уж нет, – сказал Билл. – Я тоже не останусь. Джим из-за меня не поступил в школу, а теперь я брошу его! Нет, ни за что. Если Джим едет домой, так и я тоже.

– Вот так история! – воскликнул дядя Эдуард – А я рассчитывал провести шесть недель в вашей компании. Мне придется обратиться с усерднейшей просьбой к твоим родителям, Джим, иначе мои каникулы будут испорчены. Прежде всего, надо телеграфировать твоей матери, что ты здесь, целый и невредимый, под моей личной охраной и в такой же безопасности, как у себя в деревне. После этого я напишу длинное письмо, и мы посмотрим, что из этого выйдет.

Я не знаю, какие доводы привел дядя Эдуард моей матери, но он писал и переписывал письмо до самого ужина.

– Уж не знаю, – сказал он, – кажется, хорошо. Я обещал твоей матери быть тебе отцом, сторожем, покровителем, сыщиком, – всем, чем они хотят, лишь бы позволили тебе остаться со мной на несколько недель. Ты должен сделать со своей стороны все, чтобы избегать всяких рискованных шагов.

Мы оба – я и Билл – дали это торжественное обещание и с томлением стали ждать решения моих домашних. Ожидание было ужасно. Письмо должно было идти из Нового Орлеана в Нью-Йорк целых три дня. Дядя Эдуард настаивал в своем письме на том, чтобы они дали ответ по телеграфу, и мы на третий день повели осаду на телеграф.

Когда разрешение пришло, наконец, мы от радости подняли отчаянный шум, но дядя Эдуард сказал:

– Я уже жалею, что они позволили. Я взял на себя громадную ответственность.

И только теперь дядя Эдуард сообщил нам, в чем состояли его планы.

– Прежде всего, мне нужно изучить, как борются с наводнениями в Миссисипи. Это моя главная задача. Вы знаете, что правительство с этой целью командировало меня сюда. Мы тихонечко совершим путешествие вверх по реке и заглянем на Миссури и на Огайо. После этого мне надо побывать в Кеокуке и осмотреть плотину, построенную на Миссисипи. Наконец, на обратном пути в Нью-Йорк, мы заедем на сталелитейный завод в Чикаго, или в Гари, или в Питсбург, – что окажется более подходящим. Что вы скажете на эту программу?

– Великолепно! – воскликнули мы в один голос.

Изучение плотин заняло у дяди Эдуарда гораздо больше времени, чем он думал. Когда его исследование дошло до Кеокука, весна уже сменила зиму.

Дядя Эдуард был хорошо знаком с главным инженером и сейчас же отыскал его. Он оказался очень веселым, радушным человеком.

– Я очень люблю мальчуганов, – сказал он нам. – Мне даже кажется, что я сам еще отчасти мальчик.

– Мои молодые друзья очень интересуются инженерным делом, – сказал дядя Эдуард с отеческой гордостью. – На будущий год они поступают в колледж, и я уверен, что они проявят большие способности в этой профессии.

– Вот это отлично! – сказал инженер. – Когда я закончил высшую школу, то отправился в контору одного известного инженера по постройке мостов, разделся в передней и сказал, что останусь работать у него, сколько бы он мне ни платил. Таково было начало моей деятельности. Желаю, чтобы вы достигли большего успеха, чем я. Надеюсь, что вы останетесь у нас не на один день. Я очень обижусь, если вы найдете здесь любопытного только на один день.

– Я думаю, что мы могли бы с пользой провести здесь целый месяц, – сказал дядя Эдуард, – но у нас есть расписание, и мы должны торопиться. Во всяком случае, если вы будете хорошо с нами обращаться, мы проболтаемся здесь не меньше недели.

– Ну, это хорошо. Пусть будет неделя. Это даст вам возможность изучить не только различные виды работ, но и как они быстро продвигаются. А пока вы здесь, вы будете моими гостями.

Мы, конечно, с радостью приняли любезное приглашение.

После того, как мы перевезли свой багаж на квартиру к нашему хозяину, он позвал одного из инженеров, своих помощников, господина Джонсона, и поручил ему нас с Биллом, в то время как сам взял на буксир дядю Эдуарда.

Джонсон повел нас на другую сторону реки, чтобы показать нам постройку плотины.

– Я думаю, – сказал я нашему спутнику, – что пароходы не особенно будут рады препятствию, которое вы тут им возводите.

– Какое же это препятствие? – возразил он. – Это, наоборот, помощь судоходству, настоящее благодеяние для пароходов, совершающих рейсы по Миссисипи.

– Как же это? Разве у вас будут устроены шлюзы?

– Да, но до сих пор им приходилось проходить через длинный канал с тремя шлюзами, чтобы миновать быстрины, которые тянутся на целые мили. Когда наше дело будет сделано, один единственный шлюз перенесет их в озеро над плотиной, а там уж они смогут идти полным ходом вверх без всяких препятствий. Этот шлюз будет огромным. Вы, наверное, такого никогда не видели.

– Ну, не знаю, – сказал Билл с гордостью, – мы только что были на Панамском канале.

– Конечно, там шлюзы большие, – согласился Джонсон. – Наш шлюз будет длиной в шестьсот футов, но ширины он будет такой же, как на Панамском канале, и будет поднимать пароходы на сорок футов, в то время как панамские шлюзы поднимают только на тридцать два фута.

Когда мы переходили по мосту на сторону Иллинойса, то осмотрели оттуда общий вид работ.

Со стороны Иовы большая часть реки была задержана огромной дамбой, и там происходили работы по устройству большой силовой станции, которая должна была извлекать из реки триста тысяч лошадиных сил. От Иллинойского берега к ней навстречу ползла другая дамба. Она дошла уже до середины реки, и воде было оставлено только четыреста пятьдесят футов свободного прохода. Впрочем, река шла и через плотину, потому что пока она состояла из целого ряда арок, как мосты на железной дороге в Ки-Уэст. Только столбы здесь стояли чаще.

– Какой странный способ строить плотину! – сказал я.

– И очень хороший способ, – ответил молодой инженер. – Вы знаете, конечно, что это одна из самых широких рек и, таким образом, это будет одна из самых длинных плотин. Нам надо подвигаться в нашей работе очень осторожно. Если бы мы сразу построили непроницаемую плотину, река по мере хода работ становилась бы все более и более свирепой и стала бы, в конце концов, совершенно невыносимой. Вот мы и пытаемся одурачить ее, делаем вид, что мы строим мост. Когда мост будет готов, мы начнем заполнять арки. Мы будем строить между столбами перегородки на высоту тридцати двух футов, оставляя между ними промежутки, которые будут запираться стальными затворами. Но перегородки не делаются сразу во всю ширину. Если бы мы попробовали сделать это, то у нас бы опять ничего не вышло. Если бы эти перегородки до середины реки были готовы на всю высоту, то в другой половине реки было бы такое сильное течение, что там было бы возможно работать. Поэтому мы делаем перегородки сначала только на пять футов. Берем сначала один пролет и строим перегородки с обеих сторон дамбы – и вверх, и вниз по течению. Потом наполняем цементом заранее приготовленные формы. Когда перегородка протянется на пять футов через реку, мы примемся ее надстраивать еще на пять футов, и так далее, постепенно, до полной высоты. Потом мы закроем отверстия и проверим непроницаемость наших затворов. Над плотиной начнет ходить особый плавучий подъемный кран, который будет поднимать перегородки, когда вода поднимется слишком высоко.

Когда мы перешли на плотину, то увидели, что верхняя часть ее представляет собой виадук футов тридцать в ширину, на котором была устроена трехколейная рельсовая дорога. Чтобы доставлять цемент к вновь выстраиваемым аркам, был построен огромный подъемный кран длиной в двести сорок футов; он двигался по рельсам. Кран этот мог доставать дальше своего основания на сто пятьдесят футов. При помощи его стальные фермы передвигались с оконченных арок вперед для постройки следующих.

Когда мы дошли до места работ, то стали следить за работой этого крана.

– У нас получится огромная сплошная масса бетона, – объяснил Джонсон. – Плотина имеет почти милю в длину и составляет одно целое с электрической станцией, шлюзом и большим сухим доком, который мы тоже строим.

– Хорошо, что это не сталь, – сказал Билл, – а то вам бы пришлось летом иметь дело с расширением материала.

– Так ведь цемент сужается и расширяется так же, как сталь, – объяснил Джонсон. – Нам приходится принимать это в расчет, потому что здесь бывает очень жарко летом, но очень холодно зимой. Если бы у нас не было растягивающихся креплений, приспособленных именно для этого, наша плотина давала бы трещины, в которые затекала бы вода. Эта вода стала бы замерзать, откалывались бы куски цемента, и плотина разрушилась бы очень скоро. Вы можете видеть в середине каждой арки слой просмоленной бумаги, играющей роль подушки, пока она сохраняется, а когда она сгниет, то останется узенькая щелка, которая даст возможность расширения.

– А как же перегородки?

– Масса бетона так велика и он служит таким плохим проводником тепла, что внутри него очень малы изменения температуры, и тонкого слоя просмоленной бумаги совершенно достаточно.

– Да, нам многое нужно еще узнать о свойствах бетона, – продолжал Джонсон. – Мы никогда не можем сказать определенно, как он будет действовать, поэтому мы каждый раз перед употреблением должны производить его испытания. Из каждой партии мы оставляем пробы в тридцать три кирпича и записываем, какая партия на какую арку пошла. Эти пробы испытываются через известные промежутки времени: через два дня, семь дней, две недели, четыре недели, три месяца, шесть месяцев, один год, два, три, четыре и пять лет. Если какая-нибудь проба проявит признаки порчи и разрушения, мы будем знать, где нам делать ремонт, в какой арке. Если в течение пяти лет мы не увидим никаких признаков разрушения, значит, у нас все в порядке и беспокоиться не о чем.

Новые арки строились на сухой скале, внутри широкого кессона, который был сооружен из бревен. Джонсон объяснил нам, что кессоны строились так же, как и сама плотина, погружением отдельных кессонов на расстоянии двенадцати футов. Погружение происходило при помощи камней. Когда все части кессона были на местах, промежутки между ними заполнялись бревнами, и весь кессон запечатывался насыпью из глины. После этого из кессонов выкачивали воду и обнажали дно реки. Пока строили столбы в одном кессоне, перед ним начинали строить следующий, чтобы приготовить соответствующим образом дно для фундамента плотины.

Мы стояли у самого конца недостроенной плотины и смотрели, как бурлили около нее воды реки. Работа была очень трудная, и мы понимали, почему для этих работ приглашали специалистов из канадских плотников, которые почти все были французами.

Выше нас река была покрыта слоем льда. Временами от его краев откалывались льдины, которые проплывали мимо нас.

– Лед уже скоро сломается, – сказал Джонсон, – и тогда пойдет потеха. Мы уже приготовились. Мы забронировали наиболее опасно стоящие части кессона чугунными плитами. Если лед унесет глину и цемент, которыми обложены столбы, то он не перережет бревна, по крайней мере.

– Как хорошо было бы увидеть ледоход, – сказал Билл.

– Наверное, увидите, если только ночью не будет мороза.

Когда мы перешли обратно на нашу сторону реки в Кеокук, господин Джонсон показал нам фундамент для будущей электрической станции.

– Здание будет длиной в треть мили, мощности генераторов будет достаточно для пользования электрической энергией всего населения штата Вайоминг, который насчитывает сто тридцать пять тысяч жителей.

Мы прошли через бетонные галереи, которые вели в камеры для турбин. Джонсон объяснил нам, как вода будет падать на лопасти турбин, вращать их с громадной быстротой и вырываться из центра колес.

– Через эти турбины в час будет проходить больше воды, чем население Нью-Йорка расходует в два дня. Каждый генератор будет давать около десяти тысяч лошадиных сил. Чтобы дать вам еще более ясное представление о значении этой плотины для человечества вообще, мне остается только сказать, что она будет ежегодно сберегать до восьми миллионов тонн каменного угля.

Бегло осмотрев фундамент, мы забрались на верхушку плотины как раз вовремя, чтобы увидеть громадную льдину, оторвавшуюся от ледяного поля и мчавшуюся мимо нас.

– Так вот вы где, ребята! Посмотрите, что делается! – воскликнул Джонсон.

– Целое ледяное поле! – закричал я.

В последнюю минуту льдина с треском налетела на плотину. Но плотина выдержала, льдина завертелась и начала разбиваться на мелкие куски, которые громоздились один на другой и топили друг друга, так что нижние, вероятно, были на дне реки, а верхние – выше плотины, местами закрывая ее совсем.

На некоторое время весь оставленный проход между концом плотины и фундаментом станции был совершенно закрыт. Наконец, несколько огромных льдин прорвали себе путь, и тогда вся масса хлынула сквозь проход.

Это и послужило началом беды.

Опустившись вниз, эта ледяная масса образовала затор и вода поднялась выше уровня плотины. Люди, работающие паровыми черпалками, спешили наваливать плотину, чтобы поднимающаяся вода не наделала беды. Иногда казалось, что вода больше не поднимется, но стоило где-нибудь образоваться ледяному затору, как начинался новый подъем воды. Наконец ночью положение сделалось угрожающим. Река поднялась на шесть футов выше уровня кессонов. Артель рабочих в пятьдесят человек была поставлена на работу по постройке стены из мешков с песком. Главный инженер непосредственно распоряжался работами.

При таких обстоятельствах ничто, конечно, не могло удержать нас дома. Дядя Эдуард тоже вышел «присмотреть за нами», как он сказал. На самом деле, я уверен, что ему было интересно посмотреть, что будет, так же, как и нам.

Мы оставались у реки далеко за полночь, помогая таскать мешки с песком. Иногда казалось, что стена неминуемо прорвется, но каждый раз подоспевал кто-нибудь с мешком и предотвращал катастрофу.

Нам было очень интересно принимать участие в этой борьбе, ночью, с рекой, поднимающейся дюйм за дюймом. Вся плотина была освещена электрическими лампочками. Малейшая неосторожность или невнимание могли погубить рабочих. Стоило оставить небольшое отверстие в этой стене из мешков, которая имела в ширину всего два фута, и вода, набросившись на нас с тыла, могла смыть всех в бешеный поток.

Поздно ночью можно было, наконец, сказать, что возможность катастрофы миновала, и мы были рады идти домой. Вдруг по реке вниз промчался порыв ветра. Вслед за ним другой порыв, более сильный. И прежде, чем мы успели опомниться, на нас налетел шквал. Усиленная этим подкреплением, река с новым порывом бросилась на нашу стену, и спустя минуту волны хлынули через нее.

Маленькая армия рабочих поспешно вернулась к делу. Вызвали еще сто человек на помощь. Это была настоящая война со стихией. Пятьсот мешков с песком было запасено на подобный случай, и их теперь доставляли на линию боя.

Было очень трудно подниматься наверх с тяжелым мешком, в то время как волны били по ногам и грозили вырвать у нас почву из-под ног.

Но нам нужно было во что бы то ни стало спасти эту стену, потому что она защищала часть работ, которая стоила огромных денег и человеческого труда.

Больше часа боролись мы с рекой; наконец, она сдалась. Мы едва стояли на ногах и готовы были упасть от усталости, но мысль о победе подбадривала нас. Мы честно поборолись и, хотя вода и перелилась во многих местах через плотину, но сооружение было спасено.

Глава 8. Укрощение стали огнем

Когда мы спросили дядю Эдуарда, что такое городок Гари, он только ответил:

– Не знаю, мальчики. Я проезжал там восемь лет тому назад и нигде не видел следов какого-нибудь жилья. Там была только песчаная степь.

Вы можете себе представить наше удивление, когда мы приехали в цветущий, благоустроенный город в сорок тысяч жителей. Вот что сделал из песчаной степи сталелитейный завод.

Дядя Эдуард привез с собой рекомендательное письмо из Чикаго, и ему немедленно дали проводника, который показал нам все, что нас интересовало.

– Есть ли у вас на пристанях пароходы с рудой? – спросил дядя Эдуард. – Я хотел бы показать своим мальчикам все дело от начала до конца. Проведите нас туда!

Наш спутник провел нас мимо зданий, из которых доносился шум и звон, мимо огромных сооружений, похожих на фабричные трубы.

– Но разве интересно смотреть, как разгружают руду? – запротестовал Билл.

– Ты, наверное, думаешь, что материал подвозят в тачках? – сказал ему дядя Эдуард. – Если бы это делалось ручным способом, потребовалась бы целая армия рабочих. Здесь есть разгрузочные машины, которые исполняют всю эту работу за несколько часов.

Эти машины были похожи на мосты, но двигались на колесах по рельсам, положенным параллельно с пристанью. Огромные клешни висели на стрелах высоких подъемных кранов. Эти клешни опускались через люки в трюм и через минуту появлялись снова с огромным куском руды, зажатым в клешнях. Кран переносил свою добычу на берег и клал ее на землю, где ее подхватывал другой и перекладывал, куда следовало, во дворе завода.

– Неужели это руда? – спросил Билл. – Она похожа на красную землю.

– Да, это железная руда, притом очень хорошая. Пойдемте теперь к доменным печам и посмотрим, что они там с ней делают.

Доменные печи оказались теми самыми постройками, которые мы приняли за фабричные трубы. Вдоль каждой из них были устроены особые воздуходувные печи, в которых нагревался воздух, раздувавший доменную печь. Эти воздуходувные печи были почти такие же огромные, как доменные.

– Видите толстую трубу, которая идет вокруг нижней части доменной печи? – спросил дядя Эдуард. – Она доставляет нагретый воздух в трубы, которые несут его дальше в печь. Стенки их полые, там постоянно переливается вода, иначе жар печи сжег бы их.

– А отчего сама печь не плавится? – спросил я. – Ведь она из железа, не правда ли?

– Снаружи – да! Но она выложена огнеупорным кирпичом, который защищает наружную оболочку.

– А где же дверь в печь? – спросил я опять.

– Дверь?

– Да, как же они доставляют туда руду?

– Сверху, конечно. Разве ты не видишь этого наклонного пути, который ведет к верхушке печи? Вот сейчас по нему идет вагон с рудой.

– Но должна же быть где-нибудь дверь, через которую уголь поступает в печь, – настаивал я.

– О, нет! Прежде всего, употребляют не уголь, а кокс, который представляет собой уголь, из которого извлечен угольный газ. И этот кокс насыпается в печь также сверху.

– Как? Прямо на железо?

– Вот как. Мы разводим огонь под котлом, если нам нужно вскипятить воду, – объяснил дядя Эдуард. – А здесь и топливо и руда идут в печь вместе. Поэтому ты видишь, что здесь не совсем обыкновенная печь. Здесь нет даже решетки для золы внизу. Потому что пепел здесь плавает сверху железа, которое собирается на дне печи, и пепел время от времени снимают в виде расплавленного шлака. Если бы можно было раньше удалять золу из домашних печей, это упростило бы наше хозяйство. Земляная часть руды тоже попадает в шлак. Чтобы расплавить золу и грязь, в печь кладут некоторое количество известняка. Печь все время держится полной, но положенный в нее материал по мере сгорания опускается вниз, и расплавившаяся часть оседает на дно, так что сверху постоянно подбавляется новый материал. Его насыпают через особый люк, похожий на туннели, которые ты видел прошлым летом, потому что во время этой работы нельзя выпускать газы.

– Как интересно было бы посмотреть такую печь изнутри, – задумчиво сказал Билл.

– Это можно устроить, – сказал наш проводник.

– Да, – сказал дядя Эдуард, – в таких печах есть окна.

– Окна! – воскликнул Билл. – Нет, вы шутите!

– Конечно, окна и притом из стекла. Но только это стекло цветное, и через него можно смотреть на раскаленный металл, не повредив своего зрения.

Дядя Эдуард показал нам эти окошки. Они были похожи на окуляры телескопов. Я заглянул туда и увидел раскаленную массу с кусочками кокса, подпрыгивающими от струи воздуха.

– Сейчас будут сливать золу, – сказал наш проводник.

Мы увидели, как мастер вынул какую-то затычку из стены печи, и оттуда полилась блестящая, светящаяся струя.

– А что они с ней будут делать? – спросил я.

– А вот посмотри, – ответил дядя Эдуард.

Струйка медленно текла в корыто, наполненное песком. Корыто оканчивалось около колодца, из которого била струя воды. Когда шлак соприкасался с водой, поднималось облако пара, и шлак разлетался в целый фонтан горячих шариков.

– Они делают это для того, чтобы быстро остудить металл? – спросил я.

– О, нет, здесь имеется в виду совсем другое. Они извлекут все эти шарики из колодца при помощи особой бадьи и сделают из него портландский цемент. Они измельчат их, смешают с известью, обожгут, превратят в порошок, и после этого получится материал для бетонных построек. Теперь извлекают деньги из того, что несколько лет тому назад причиняло только расходы по уборке. Из каждой тонны железа получается полтонны шлака, и вы можете себе представить, какое громадное значение имело это открытие.

– А как это красиво, – сказал Билл, глядя на блестящую струю, ползущую по корыту.

– Да, но это ничто по сравнению с красотой самого железа, когда оно вытекает из печи, – сказал дядя Эдуард. – Не можете ли вы узнать, – обратился он к нашему проводнику, – когда мы могли бы увидеть это интересное зрелище?

Когда наш спутник ушел за справками, дядя Эдуард сказал:

– Да, в последнее время в этом деле сделано много великих открытий, которые сберегают громадное количество денег. Всего несколько лет тому назад весь горячий газ из печи выпускался даром, теперь его сжигают в печах. Печи наполняются кирпичами, которые разогреваются там. Когда они разогреются достаточно, газ переходит в другую печь, в то время как воздух накачивается через промежутки между раскаленными добела кирпичами. Таким способом воздух делается горячим, как раскаленное железо, прежде чем он накачивается в доменную печь. Через некоторое время кирпичи остывают, тогда прекращают струю воздуха и снова впускают разогретый газ. Когда я сказал, что кирпичи остывают, так это не значит, что они становятся настолько холодными, что их можно трогать руками. Они все-таки остаются настолько горячими, что газ вспыхивает пламенем, как только соприкасается с ними.

– Но разве газ, который выходит из печи, не весь уже выгорел? – спросил Билл.

– Я так и думал, что вы об этом спросите, – засмеялся дядя Эдуард. – Иными словами, вы хотите знать, отчего газ не горит в доменной печи, если в нем есть чему гореть – не так ли? Это очень естественный вопрос, и вот что я на него отвечу. Газ, который получается от обыкновенного огня, насыщен почти полностью тем количеством кислорода, которое он может вместить. Он называется: саrbon dioxid. Но в доменной печи так много углерода, что на него не хватает кислорода, и как только этот газ соприкасается с воздухом, он прямо пожирает из него кислород. Этот газ называется саrbоп monохid. На заводе приводятся этим газом в движение два больших газовых двигателя, потому что доменная печь добывает гораздо больше газа, чем могут поглотить ее печи, в коих раскаляется кирпич для разогревания воздуха. Один из этих двигателей приводит в движение насосы, которые накачивают воздух в печи и в доменные печи, а другой вырабатывает электрическую энергию, которая приводит в движение все машины на заводе.

В это время наш проводник вернулся с известием, что одна из доменных печей должна скоро выпускать расплавленное железо.

Когда мы дошли до назначенного места, то увидели рабочих, возившихся около отверстия, через которое должна была вытекать струя расплавленного железа. В кирпичной мостовой, перед отверстием, был устроен желоб наподобие корыта с песком, похожий на тот, по которому бежал шлак. По этому желобу раскаленный металл должен был стекать в особые ковши, которые уже были приготовлены внизу и стояли на платформах. Отверстие было закрыто глиной, которая была уже вся вырезана, за исключением небольшого слоя в глубине, кажущегося совершенно красным от просвечивающей раскаленной массы за ним. По команде все рабочие, стоящие у отверстия, отошли в сторону за исключением одного, вооруженного длинным шестом, которым он проткнул оставшийся слой глины. Из отверстия, под давлением многих тонн материала, хлынуло раскаленное железо.

В одну секунду он расширил отверстие в глине до полного диаметра, и расплавленное железо заструилось белым потоком, в то время как множество искр взлетало вверх и дождем падало на нас.

Мы поспешили отступить.

Когда поток железа достиг первого колодца, он начал сливаться в него и наполнять его. Жар был так силен, что к желобу нельзя было подойти. Один из рабочих зацепил ковшом с длинной ручкой расплавленную массу и вылил ее в пробную форму. Через несколько минут она настолько остыла, что он вынул ее и сломал пополам. Потом он отнес пробу к инспектору, который внимательно осмотрел ее в месте перелома, чтобы определить характер железа.

И вдруг послышался оглушительный рев. Мы с Биллом пришли в панический ужас. Говоря по правде, я ехал на завод в твердом убеждении, что это опасное место, и с самого начала ждал какой-нибудь беды. Когда раздался рев, я сейчас же решил, что случилась ужасная катастрофа. Шум был неприятный и пронзительный. Пока он продолжался, дядя Эдуард не мог ничего объяснить нам, потому что этот шум нельзя было перекричать. Но улыбка на его лице говорила нам, что все это в порядке вещей.

Когда, наконец, шум стих, дядя Эдуард объяснил, в чем дело. Железо струилось из отверстия слишком быстро, и пришлось открыть клапан, который впускал в печь воздух. Шум этого выпущенного воздуха давал понятие о силе той воздушной струи, которая врывалась в доменную печь.

Бадьи постепенно были наполнены, и поезд тронулся с ними в путь. Мы последовали за ними к зданию, где подъемный кран подхватывал бадьи одну за другой и выливал их содержимое в огромный сосуд, где оно смешивалось с железом из других печей.

– В этот сосуд, – сказал дядя Эдуард, – входит триста тонн расплавленного железа, т. е. втрое больше веса большого паровоза. Он устроен так, что может вращаться на оси, когда нужно вылить из него металл. Вон один как раз наклоняется.

И мы увидели, как один из этих огромных сосудов вдруг начал наклоняться какой-то невидимой рукой, как огромный чайник, разливая в чашки раскаленный добела чай.

– В этих чашках, – продолжал дядя Эдуард свое сравнение, – в каждой по шестьдесят тонн. Пойдемте смотреть, как они превращают это железо в сталь.

Я до этого не знал хорошенько разницу между железом и сталью, а теперь понял, что вся разница зависит от содержания углерода. Чугун содержит больше углерода, чем сталь, а сталь – больше, чем кованое железо. Бадьи, за которыми мы последовали, были на пути к открытым печам, чтобы выжечь часть содержащегося в железе углерода.

Это было самое огромное здание, какое я когда-либо видел, почти в четверть мили длиной и шириной футов двести. Печи были устроены в ряд вдоль середины здания. Снаружи в них не было ничего интересного, но яркий свет, видневшийся из отверстия в каждой печи, указывал, что внутри что-то происходило.

– В этих печах горит газ, а не кокс, – сказал дядя Эдуард. – Вы понимаете: если бы мы привели железо в соприкосновение с коксом, они бы прибавили туда еще больше углерода. Чтобы получить высокую температуру, нагревают воздух, прежде чем пускать его в печь. С каждой стороны у этих доменных печей устроено по паре печей с кирпичами. Труба высасывает сгоревший газ из доменной печи в одну из пар печей с кирпичами, разогревая в них кирпичи; в это же время притекает воздух из другой пары печей. После этого поворачивается клапан, и течение воздуха начинает совершаться в обратном порядке.

– Но если газ и воздух идут в доменную печь вместе, отчего они не сгорают раньше, чем попадут в печь? – спросил Билл.

– Они идут по разным трубам и из разных печей. Они соединяются только в доменной печи. Стой! – крикнул он вдруг, увидев, как Билл направился к одному из отверстий, чтобы заглянуть в него. – Ты хочешь ослепнуть?! Там свет так же ярок, как солнце.

– Я дам им очки, – предложил наш спутник.

Он взял огромные синие очки у одного из рабочих, и мы смогли посмотреть, как железо превращается в сталь.

– Сколько времени оно должно оставаться в этом горне? – спросил я.

– Это зависит от того, какую сталь делают, – ответил сопровождающий. – Все зависит от того, сколько в ней останется углерода. Приблизительно от восьми до двенадцати часов. Но есть возможность сделать это за несколько минут.

И дядя Эдуард обратился к нашему руководителю с просьбой провести нас на установку Бессемера.

– Мне хочется показать этим ребятам, как из железа делают сталь за десять минут.

– У нас на заводе нет горнов Бессемера, – сказал наш спутник. – Мы здесь пользуемся только этими открытыми горнами.

– Ах да, я и забыл, – сказал дядя Эдуард. – Нам придется вернуться в Чикаго, чтобы увидеть это. Там, я надеюсь, есть горны Бессемера.

– Да. Там также есть и электрическая печь.

– Ну, вот и отлично. Завтра мы съездим в Чикаго.

Открытие горна не может сравниться по своему великолепию с открытием доменной печи, но смотреть на расплавленную сталь было так интересно, что мы простояли до тех пор, пока подставленная бадья не наполнилась до краев, после чего с нее слили шлак в другую, меньшую бадью. Затем огромный передвижной кран подхватил бадью и передвинул ее на другой конец здания.

– Сейчас будут делать слитки, – сказал дядя Эдуард, указывая на большие формы, похожие на ящики с дном в два квадратных фута и восемь футов в высоту.

Мы смотрели, как мастер маневрировал подъемным краном, устанавливая бадью над формой, и вслед за тем из отверстия дна бадьи расплавленная сталь потекла в форму. По мере того, как формы наполнялись, их накрывали крышками. Формы были из чугуна, и я заметил, что они поставлены на маленькие платформы. Эти платформы, соединившись, образовали поезд, который вывозился во двор, как только формы были наполнены.

Казалось, что раскаленные докрасна формы вот-вот опрокинутся, когда поезд шел по неровному грунту или делал повороты. Они казались неустойчивыми, несмотря на то, что были у основания шире, чем наверху. Это приводило меня в недоумение, и я ломал голову над тем, как же будут вынимать из форм застывшую сталь.

– Очень просто, – объяснил мне дядя Эдуард. – Формы открываются и сверху, и снизу. Даже проще сказать, они только стоят на своем днище. Форма снимается машиной вверх, а литье остается на своем днище.

Мы увидели, как это делается, несколько минут спустя, крышки были уже сняты. Два крюка опускались к ручкам в то время, как стержень, спускавшийся между ними, упирался в литье. Когда после этого кран поднимал формы, литье оставалось на месте.

После снятия всех форм, поезд отправлялся дальше со своим раскаленным грузом.

– Теперь они направляются к колодцу, – сказал дядя Эдуард, – где внутренняя часть, которая сейчас еще не застыла, затвердеет. Оттуда они отправятся на «чугунные мельницы», где их раскатают на более мелкие части, а затем – на «рельсовые мельницы», откуда уже выйдут стальные рельсы.

– Виноват, – перебил наш проводник дядю Эдуарда, – у нас делают рельсы тут же прямо из литья.

Это было новостью для дяди Эдуарда.

– Неужели! – воскликнул он. – Так отведите нас, пожалуйста, туда, где это делается. Я знаю, что ваш завод славится своими рельсами.

«Рельсовые мельницы» представляли собой замечательное зрелище.

Огромные раскаленные формы литья были переложены с платформ на особое корыто. Пол этого корыта, или «стол», как здесь его называют, состоял из целого ряда катков, которые быстро двигались. Положенный на них громадный неуклюжий кусок стали двигался по ним, пока не попадал между парой широких стальных валов, которые тотчас же подхватывали его и пропускали между собой, как белье через бельевой каток.

Мы не заметили, чтобы он очень сильно сплющился, но на его поверхности появилось несколько борозд. Когда литье прошло через валы, катки повернули обратно и вогнали его между следующей парой валов. Литье прошло, таким образом, через четыре пары, поворачиваясь каждый раз новой стороной вверх.

После этого оно перешло к следующей стадии, состоящей из трех пар валов, устроенных один над другим. Сначала его пропускали через средние, потом через нижние валы, затем еще раз через средние и верхние.

Переходя от одних валов к другим, литье становилось все более длинным и плоским до тех пор, пока не достигло восьми квадратных дюймов в разрезе и сорока футов в длину. После этого оно было разрезано надвое и снова начало проходить взад и вперед между валами различной формы, которые придали ему, наконец, вид рельсов.

Было в высшей степени интересно смотреть, как эти змеевидные раскаленные жерди в сто футов длиной ползли, как живые.

Когда литье вернулось из своей последней переделки, раздался громкий свисток в знак того, что прокатка закончилась и рельс направляется к пилам.

В помещении находилось пять круглых пил, которые опускались на раскаленный металл и сре- ди снопов разлетавшихся искр распиливали его на четыре десятифутовых рельса, которые отвозились на таких же катках на холодильные подставки, где они должны были остывать.

Из рельсового отделения мы перешли в отделение, где совершенно таким же способом выделывались железные полосы.

Впечатления, полученные в Гари, были так сильны, что мы не надеялись увидеть что-нибудь более интересное в Южном Чикаго, разве что кроме электрического горна. Но установка Бессемера оказалась, тем не менее, замечательно интересной вещью.

Конвертер Бессемера представлял собой огромный сосуд в форме цилиндра или бочонка, открытый сверху и с отверстиями в днище, соединенными с воздушной трубой. Сосуд был устроен так, что его можно было наклонить и придать ему горизонтальное положение.

В конвертер вливали бадью расплавленного железа, открывали клапаны воздушной трубы, и увесистый сосуд приводился в вертикальное положение. Струи воздуха, проходя через металл, заставляли его сильно кипеть. Целая колонна огня, искр и раскаленных добела газов вылетала из пасти горна.

Время от времени, выбрасываемые сильным пузырем воздуха, брызги раскаленного металла вылетали из цилиндра и рассыпались на тысячу искр. Я никогда не видел более интересного фейерверка. Все время не прекращался шум от прохода воздуха через металл. Процесс заканчивался за десять минут, и сосуд, все еще извергая потоки огня, медленно поворачивался, и из него выливалась свежая сталь.

Когда мы шли по двору по направлению к зданию с открытыми горнами, то были опять встречены взрывом. Огромное пламя вырвалось из двери, и в ту же самую минуту четыре или пять человек выпрыгнули из окна на улицу. Мы бросились к зданию, чтобы узнать, в чем дело.

– Смотри, смотри, – кричал Билл.

Вдоль наружной стены здания, футов на двадцать выше земли, шла галерея, на которую выходил целый ряд окон. Один рабочий выпрыгнул из окна на эту галерею с дикими от ужаса глазами и сильно возбужденный. Его платье было в огне. Он остановился, чтобы загасить пламя, потом вдруг снова побежал по галерее и опять скрылся в здании.

– Этот человек сошел с ума, – сказал дядя Эдуард.

Мы не решились войти в здание с этой стороны, так как масса расплавленной стали лежала на полу лужей, но мы побежали к противоположному концу и очутились там вместе с целой толпой людей, сбежавшихся узнать, в чем дело.

Там был и рабочий, который спрыгнул на галерею. Он вылезал из своей одежды, все еще дымящейся.

Оказалось, несчастье произошло оттого, что бадья с раскаленным металлом сорвалась с одного из двух крюков и опрокинулась, выливая раскаленную сталь на землю. Все обступили потерпевшего. Это был мастер, управлявший краном. Он был совершенно спокоен, хотя волосы его обгорели и платье тоже.

– Что случилось? – спросили его.

– Не знаю. Что-то сломалось. Я выскочил из своей кабинки, чтобы избежать взрыва.

– А зачем же вы опять туда вбежали? – спросил дядя Эдуард.

– Чтобы остановить кран. Надо было торопиться. Если бы я не выключил ток, он мог бы пробить стену здания. А потом там ведь были люди, которые могли не успеть выбежать. Когда первый поток брызг закончился, я вернулся назад и остановил кран.

В это время на место катастрофы подошел инспектор, который начал расследовать дело.

К счастью, никто не был убит и, кроме мастера на подъемном кране, никто не получил увечий. У него были легкие ожоги, и он ни за что не хотел идти к доктору. Имущество фабрики тоже не пострадало, потеряна была только одна бадья металла. Причиной катастрофы была поломка одного из крюков на подъемном кране.

– А отчего же произошел взрыв? – спро- сил я.

– Всегда происходит взрыв, когда горячий металл попадает на сырой грунт, – ответил инспектор.

– Стальное дело – опасное, – сказал дядя Эдуард.

– Да, но не думайте, пожалуйста, что такие вещи случаются ежедневно, – заметил инспектор. – У нас несколько лет не было ничего подобного. Нет, работы на сталелитейном заводе не так опасны, как они могли бы быть. У нас принимаются такие меры предосторожности, что наши рабочие находятся на заводе в большей безопасности, чем на улицах Нью-Йорка или Чикаго. Пропорционально числу жителей, у нас несчастья с людьми случаются реже, чем в больших городах.

Мы узнали потом, что мастера с подъемного крана, проявившего такое мужество, чествовали обедом, на котором ему было объявлено о повышении жалованья.

Глава 9. Джим на паровозе

Я знал одного человека, который умел засыпать по заказу. Если ему надо было убить как-нибудь десять минут, он садился в свое кресло, откидывался на спинку, взглядывал на часы – и в следующую минуту уже храпел. Ровно через десять минут он просыпался, протирал глаза, прятал свои часы обратно в карман, даже не взглянув на них, и шел, куда его призывало дело. Не знаю, почему вид часов наводил на него сон, но мне всегда хотелось иметь при себе такое снотворное средство или голову, так легко приходящую в состояние безмятежного покоя.

Я метался без сна на своей полке в поезде «Starlight Limited» с шести часов утра, а теперь было уже одиннадцать. Я положительно не мог заснуть, несмотря на то, что нарочно улегся до восхода солнца, чтобы выспаться перед прибытием в Питсбург. Радость, ожидавшая меня там, не давала мне уснуть.

Дядя Эдуард устроил так, что мечта всей моей жизни должна была осуществиться – мы должны были совершить путешествие на паровозе.

Билл сидел там на перегоне от Огайо, а от Питсбурга до Гаррисбурга была моя очередь. Мы должны были проехать ночью через Аллеганские горы – в этом было что-то захватывающее. Я слышал отголосок этой мысли в ритмичном стуке поезда, повторяющем ее десятки и сотни раз. И вдруг мои грезы были прерваны громким голосом кондуктора: «Питсбург».

Должно быть, я все-таки спал. Поезд подходил к станции. Я лег спать одетым, так что мне не нужно было терять время на одевание. Как только поезд остановился, я соскочил с подножки и побежал вперед. Билл встретил меня на середине дороги с таким черным от пыли и копоти лицом, что я едва узнал его.

– Ну, если бы ты знал, как это здорово и хорошо! – кричал он, снимая пальто и фуражку и отдавая их мне. – Я хотел бы проехать с тобой через горы, но там поезд не может идти с такой быстротой. Знаешь, в одном месте мы делали пять миль в три минуты с четвертью. Больше девяноста двух миль в час!

Мне некогда было слушать то, что говорил Билл. Как только я надел на себя все, что полагалось, я взял из рук Билла большие автомобильные очки, которые предохраняли глаза от пыли и искр, и побежал дальше.

Когда я добежал до головы поезда, то увидел, что паровоз, на котором ехал Билл, ушел, а на место его подавали свежий, мигающий в темноте своими яркими фонарями. Он тихо подошел задом к вагонам, слегка толкнул их и нетерпеливо запыхтел, ожидая сигнала отъезда. Машинист соскочил с него с пылающим факелом в одной руке и масленкой в другой.

– Извините за беспокойство, – обратился я к нему – не вы ли машинист с этого паровоза?

– Я, – ответил он. – А вы, наверное, тот самый гость, которого мы ждем к себе? Буду с вами откровенен, мне надо немножко осмотреть свою машину.

Я шел за ним и смотрел, как он подливает масло то туда, то сюда. Потом он выпрямился и с любовью взглянул на свою машину.

– Прямо-таки игрушка! – сказал он. – Самая лучшая машина в мире – это я вам говорю. Только что с завода. Вы можете быть счастливы, что вам представился случай проехаться на ней.

Я был абсолютно с ним согласен.

– Ну-с, сударь. А где ваше рекомендательное письмо?

Я вручил ему драгоценный документ.

– Все в порядке! – сказал он, пробежав его глазами. – Прыгайте!

Я последовал за ним по высоким ступеням лесенки.

– Вы можете сесть на место кочегара, – сказал он. – Со мной вам меняться нельзя. Джек, вот тебе помощник. Как зовут, скажите, пожалуйста? Ага, Джим! Ну, а это вот господин Джон Дуглас, известный больше под именем «Большой Джек».

Большой Джек пожал мне руку так, что я испугался, не переломал ли он мне все суставы. Он подвинул меня к сиденью на левой стороне кабинки и я сел, с удивлением глядя на водомерный кран, деления, рычаги, – на весь сложный механизм паровоза.

– Ну, разве не красавец? – сказал Большой Джек.

– Да-да, – нерешительно ответил я, не понимая, почему он называет паровоз красавцем.

Для меня паровоз был скорее стальным чудовищем в двести девяносто три тысячи фунтов веса, как сообщил мне тут же Большой Джек. Позади находилось помещение с пищей и питьем для него – двадцать шесть тысяч фунтов угля, – количество, достаточное для отопления деревенского дома в течение целой зимы, и семь тысяч галлонов воды!

– Он съест весь этот уголь, пока дойдет до Нью-Йорка? – опросил я.

– До Нью-Йорка? О нет, мы едем только до Альтоны. До тех пор нам, конечно, не хватило бы угля, а что касается воды, мы несколько раз будем заливать ее, пока доедем до Джонстауна.

В это время в машине послышалось тонкое, слабое шипение, совершенно не соответствующее ее величине и мощности.

– Отправляемся, – сказал Большой Джек, дергая за шнурок звонка.

Чарли Мартин, машинист, открыл впускной паровой клапан, и громадный локомотив величественно покатился навстречу темной ночи.

Все пространство вокруг было усеяно красными, зелеными и желтыми огоньками, всюду сигналы, механические и ручные.

Каким образом машинист ухитрялся разбираться в них? Он шел вполне уверенно. Он знал все эти сотни огоньков, указывающих ему путь через путаницу рельсов. Я был очень рад, что мне не нужно разбираться в этом. Давно желанный момент настал. Я действительно находился на паровозе! Моей радости не было границ, когда кочегар сказал мне: «Вы можете звонить, если хотите». Я никогда не посмел бы надеяться, что буду принимать какое-нибудь участие в движении поезда.

Я с волнением дернул за шнурок и громко позвонил. Мы быстро прибавляли ходу. Ехать на паровозе было совсем не то, что ехать в вагоне. Толчки на паровозе были очень резкие; вместо того, чтобы плавно раскачиваться, как в вагоне, тут все подпрыгивало и подскакивало. Толчок паровоза бросил меня один раз прямо к котлу, я пришел в соприкосновение с чем-то очень неприятно-горячим, а в дальнейшем прилагал все усилия к тому, чтобы это не повторялось.

Мы проезжали по глубокой впадине, с обеих сторон у нас были высокие валы, а над нами улицы города, так что смотреть было пока не на что. Машинист и кочегар были очень заняты. Время от времени они кричали что-то друг другу; мне казалось, что они говорили «здесь». Меня это очень волновало, до тех пор, пока я не понял, что это они говорили о сигналах. Согласно уставу дороги, не только машинист, но и кочегар должен был следить за сигналами. После каждого сигнала кочегар соскакивал со своего сиденья, отворял дверцу топки, подбрасывал две-три лопаты угля и снова с шумом ее захлопывал. После этого он опять садился и подгонял меня: «Звоните!».

– Откуда вы знаете, когда нужно, подбросить угля? – спросил я его.

– Я слежу за огнем, – ответил он. – Как только он где-нибудь подернется пеплом, я сейчас же бросаю туда свежего угля.

– Мне кажется, что для этого дела надо бы изобрести какую-нибудь машину, – сказал я.

– Я слышал, что делаются опыты с автоматической топкой на одной из наших машин. Может быть, им удастся ее усовершенствовать, но пока считают, что человек нужнее на наших машинах; чтобы быть кочегаром, нужно иметь совсем не так мало в голове.

– Да, – ответил я, – вас ценят далеко не по заслугам.

Мне хотелось спросить еще очень и очень многое, но кричать среди окружающего шума и треска было очень трудно.

Как раз в эту минуту сверкнул яркий свет, раздался свист, ураган воздуха ударил мне в лицо, смахнул с меня шляпу, швырнул ее на котел и отбросил обратно.

– Что это было?

– Номер 29-й прошел, – ответил Большой Джек. – Немножко запаздывает.

Мы находились в Ист-Либерти и вышли на простор из того ущелья, по которому первоначально продвигались. Мы совершали довольно крутой подъем последние шесть миль, а теперь очутились на возвышенности, с которой открывался вид на долину под нами. Направо виднелись яркие огни сталелитейного завода и зарево уличных фонарей Питсбурга.

Над самыми очертаниями гор светила в облаках неполная луна, освещая своим мягким светом всю долину. Но мне было не до сказочных грез.

Мы неслись теперь под уклон полным ходом, пролетая по шестьдесят миль в час. Я сказал «пролетая», но это не был плавный полет существа, состоящего из мускулов и костей, а тряский, шумливый, визгливый полет стального мастодонта. Под нами двигались и вращались целые тонны металла в виде всевозможных колес и рычагов с таким остервенением, как будто решили растерзать в клочки всю машину. Громадные восьмифутовые колеса совершали четыре оборота в секунду, а каждый полный оборот колес подвигал нас на двадцать два фута вперед.

Подумать только, что во время этого полета могло что-нибудь сломаться. Что, если бы вдруг сломался шатун! Я слышал как-то о подобной катастрофе, когда громадный стальной брус прорезал кабину, как будто она была из картона. А то еще мог не выдержать рельс! Вон они тянутся перед нами далеко-далеко! Я видел теперь, как их делают, как, размягченным высокой температурой, им придавали надлежащую форму. Теперь они тоже блестели, но не своим собственным блеском, а холодным отблеском Луны, прямые, застывшие, направляющие грохочущее чудовище по пути, указанному человеком.

Но если бы вы знали, как дрожала машина на поворотах! Малейшая неровность пути десятикратно отзывалась на паровозе. Единственное, что мне оставалось делать, это цепляться за свою часть сиденья. У меня была только одна рука свободна потому, что другой я время от времени звонил. Я чувствовал сильную усталость от постоянного напряжения. Один раз я звонил без перерыва целые четверть часа!

Кочегар подошел ко мне и пощупал мои мускулы.

– Что вы скажете на то, чтобы переменить род занятий, молодой человек, а? – спросил он.

Я был готов на всякую перемену.

– Скажите пожалуйста, как же вы устраиваетесь, когда вы одни? Как вы можете звонить и подбрасывать уголь одновременно?

– Я звоню только тогда, когда мы проезжаем через предместье Питсбурга.

– А отчего же вы мне этого раньше не сказали?

– Я думал, что вы делаете это для моциона, – ответил он, разражаясь громким хохотом.

Я понял, что сделал глупость, и сердито бросил веревку. Со свободными руками я мог яснее отдавать себе отчет в новых ощущениях.

Интереснее всего было наблюдать, как предметы вдруг появлялись перед нами из темноты. Размер их увеличивался с ужасающей быстротой. Земля, казалось, скользила у нас из-под ног, я не мог вполне отделаться от ощущения, как будто я сам соскальзываю вперед, и инстинктивно прижимался к задней стене кабинки.

Но еще удивительнее были ощущения на поворотах. Казалось, что дорога вдруг обрывается и что мы должны упасть сейчас в какую-то зияющую бездну, но паровоз поворачивал и, встряхнувшись, опять несся вдаль.

Я не мог отделаться от мысли об опасности, которая на каждом шагу подстерегает сидящих на паровозе.

Только невозмутимый вид машиниста, серьезно и внимательно исполняющего свое дело, успокоительно действовал на меня. Сигнальные крики его и такие же ответы кочегара свидетельствовали о том, что оба были начеку.

На одном из поворотов я увидел впереди два красных огня.

– В порядке! – раздался сейчас же монотонный возглас.

– Нет! Опасность! – заорал я во всю силу своих легких. – Красный фонарь, два фонаря! Разве вы не видите? Вам не видно? Мы доедем до них через минуту!

Но в это время мы миновали красные огни, и я увидел, что это был хвост товарного поезда на запасном пути.

Я упал на сиденье весь в поту, решив с этой минуты предоставить все дело машинисту. Он не обратил ни малейшего внимания на мой крик.

Время от времени он выпускал пар, чтобы проверить водомерный кран или привести в действие тормоза на крутых поворотах. И вдруг отчаянный шум поднимал все мои волосы дыбом.

Это был наш собственный свисток.

Внимательный машинист замечал кого-нибудь на пути и предупреждал о своем приближении.

Если свисток производил такое же действие на пешехода на пути, какое он производил на меня, я думаю, что он в одно мгновение должен был исчезнуть с нашей дороги.

В одном месте мне показалось, что мы несемся прямо на какую-то гору. На первый взгляд, в ней не было пробито хода для нас, но вскоре я заметил черную пасть туннеля.

Машинист повернул какой-то рычаг – это был способ выпускать пар – и сейчас же заскрипели тормоза, поезд убавил ход. Кочегар слегка приоткрыл дверь топки и сел около меня. Прибавлять угля в топку во время прохода через туннель не полагалось, потому что вырывающийся из трубы дым портил воздух туннеля.

Через минуту мы влетели в открытую пасть туннеля и погрузились в непроницаемый мрак. Единственный свет давал нам небольшой фонарь, наполовину закрытый колпачком и бросающий свет на всевозможные клапаны и рычаги. Наш передний рефлектор освещал стены туннеля и небольшую часть пути впереди паровоза. Грохот стоял такой, что я боялся, что мои уши не выдержат, и я оглохну.

Туннель был длиной в треть мили. Мне казалось, что мы не могли пробыть в нем дольше ни одной минуты, и я вздохнул с глубоким облегчением, когда мы очутились по ту сторону горы снова в лунном свете.

Кочегар сейчас же соскочил со своего сиденья и подбросил угля в топку, а машинист открыл клапан, чтобы ускорить ход.

Мы неслись мимо рядов товарных вагонов, среди целого моря огней. Мне казалось, что машинист потерял рассудок: с такой быстротой мчался он через этот лабиринт.

Мы проехали через Джонстаун – город, который был дважды разрушен наводнением. Он лежал теперь спокойно в своей роковой долине, эхо которой многократно повторяло грохот нашего поезда.

Скоро начался знаменитый подъем на Аллеганские горы. Больше двадцати миль крутых подъемов и крутых поворотов к вершине горы. И как же работал теперь кочегар! Я не знал до этой поры, какое важное лицо был кочегар. У него не было ни минуты покоя в продолжение всего подъема. Он почти все время подбрасывал уголь в ненасытное чрево чудовища. Но он не забывал и сигналов. Он, казалось, точно знал, где они находились. И всегда находил минуту, чтобы высунуться из окна, поймать сигнал, крикнуть машинисту, а потом снова принимался за работу.

Я уверен, что пассажиры, спокойно спящие в вагонах, если и думали когда-нибудь о машинисте, который бодрствовал на своем посту, охраняя их безопасность, наверное не уделили ни одной мысли кочегару, который был не менее бдителен, да при этом еще отдавал столько сил для того, чтобы удовлетворить голод ненасытного чудовища-паровоза.

Мы тянули за собой большой груз. Если бы кочегар зазевался, у поезда могло бы не хватить сил втащить его за собой на такой крутой подъем. В большинстве случаев на крутых подъемах прицепляют второй локомотив.

Наконец трудолюбивый кочегар отбросил свою лопату, отворил слегка дверцу топки и сел рядом со мной.

Железный путь устал бежать извилинами по горе и устремился внутрь ее; поезд последовал вслед за ним. Этот туннель был такой же длины, как и первый.

Когда мы вышли из него, то оказались на берегу Атлантического океана. Перед нами лежал отлогий спуск. Вид был очень живописный, в особенности, когда мы несколько минут спустя въехали на знаменитый поворот, известный под названием «подковы».

Дорога огибала с трех сторон водохранилище города Альтоны. На другой стороне «подковы» виднелся поезд, идущий в гору нам навстречу. Там кочегар изо всех сил топил свою машину, потому что из трубы вырывался дым огромными клубами, красиво освещенными из поминутно открывающейся топки. В следующую минуту мы обогнули поворот и встретились с этим поездом.

Мы летели вниз с страшной быстротой. Но не успел я насладиться быстрым ходом, как машинист привел в действие воздушные тормоза, и мы остановились у Альтоны.

Я соскочил с паровоза и, в ожидании, когда подадут свежий, стал закусывать сандвичами, которые дядя Эдуард предусмотрительно положил мне в карман.

Мартин заговорил со мной в первый раз с тех пор, как мы выехали из Питсбурга. Он предложил мне вернуться в спальный вагон и отдохнуть. Но я далеко еще не был сыт поездкой на паровозе, а потом мне хотелось провести на нем ровно столько же, сколько Билл. Я был очень рад, что совершил этот переезд из Альтоны до Гаррисбурга, потому что это дало мне возможность пережить еще одно очень приятное приключение.

Местность была чрезвычайно живописная. Мы пересекли реку Джуниату четырнадцать раз на протяжении нескольких миль.

Я уже начал дремать, несмотря на красоту пейзажа и, наверное, заснул бы, если бы вместо обычного «все в порядке» не услыхал крика: «Красный глаз».

Сейчас же заработали тормоза, и я разом проснулся. Красный фонарь блестел внизу, около полотна, а мы мчались полным ходом вперед.

Мы не могли остановиться, и человек, размахивающий красным фонарем, должен был вскочить на насыпь.

Тормоза наши скрипели и визжали, но мы все-таки повернули за крутой поворот и там увидели задние огни товарного поезда. Еще несколько минут, и мы должны были налететь на него – и что тогда? Мне и в голову не приходило спрыгнуть. Мне казалось, что на паровозе было безопасно. Столкновение казалось неизбежным.

Но что это? Мы проехали мимо четырех или пяти товарных вагонов, прежде чем остановились. Я опять был обманут. Поезд был не на нашем пути, а на боковой линии. Но зачем же тогда нам подавали сигналы? Опасности столкновения не было.

Кочегар объяснил мне:

– Это одно из правил дороги, – сказал он. – Если товарный поезд внезапно останавливается на своем пути из-за того, что у него неправильно действуют тормоза, сигнальный сторож должен предупреждать идущие за ним поезда. Потому что случается, что у длинного товарного поезда опрокидывается задний вагон, который падает на рельсы соседнего пути. Со мной была однажды такая история. Мы шли полным ходом и слишком поздно заметили, что на нашей линии лежит опрокинутый пустой товарный вагон. Машинист не успел даже нажать рукоятку тормозов, как мы налетели на вагон и разрезали его надвое. Пассажиры так и не узнали, что им грозила такая опасность.

В Гаррисбурге с паровоза спрыгнул усталый, измученный мальчик, который неверными шагами направился к своему спальному вагону. Теперь ему уже нечего было бояться, что он не уснет. Прежде чем тронулся поезд, он был уже в царстве грез.

Он совершенно забыл об этом бренном мире, когда был извлечен из своего блаженного состояния Биллом, который тащил его с дивана.

– Мы, приехали! Нью-Йорк! – кричал он. – Очнись!

Прежде всего дядя Эдуард отправился с нами в баню, где было потрачено немало усилий на то, чтобы вернуть нам наш обычный облик.

Глава 10. Плавание и погружение стального туннеля

Прежде чем отправиться домой, мы с дядей Эдуардом и Биллом отправились к доктору Мак-Грегору, которого я должен был поблагодарить за чудесное путешествие, которое он дал мне возможность совершить.

– Ага, молодой человек, – сказал он, увидев меня, – вы, наконец, вернулись?

– Да, сэр. И я хотел поблагодарить вас за все то, что я испытал, в особенности прошлой ночью. Я ехал на паровозе.

– На паровозе?

– Да.

– Эдуард Джордан! – воскликнул доктор Мак-Грегор, обращаясь к своему другу. – Вы, вероятно, не хотите сказать, что позволили этим юнцам ехать на паровозе курьерского поезда?

– Может быть, мне и правда не следовало делать это, – сказал дядя Эдуард, как бы извиняясь. – Я должен сознаться, что у меня были на этот счет большие сомнения, особенно потому, что я дал такое обещание родителям Джима. Я, так сказать, отвечал за его жизнь…

– Думаю, что так, – проворчал доктор Мак-Грегор.

– Дело в том, – сказал дядя Эдуард, – что я не мог им отказать. Я сам совершил свою первую поездку на паровозе в их возрасте. Но ведь теперь все это прошло – они оба живы и здоровы, и я вижу, что стоило рискнуть. Не правда ли, мальчики?

– О, да! Я бы ни за что не отказался от этого удовольствия, – с восторгом заявил Билл.

Но доктор Мак-Грегор продолжал покачивать головой.

– Следующий раз, когда вы отправитесь куда-нибудь, молодой человек, вы будете под моей личной защитой и на моем попечении, – сказал он, – и я ручаюсь, что не позволю вам рисковать головой по пустякам. Ну, а что же вы намерены теперь делать, чем вы будете зарабатывать свой хлеб?

– Я намерен ехать домой и поступить опять на бумажную фабрику, если меня возьмут.

– Нет, – решительно отрезал доктор Мак-Грегор. – Вы этого не сделаете. Они вас не возьмут. Да и я нахожу, что вам нечего терять там время. Если вы решили быть инженером, вы должны работать в конторе инженера. Господин Джордан собирается поместить Билла в нашу чертежную. Я думаю, что там хватит места на двоих.

– О, благодарю вас, – воскликнул я.– Мне не надо мечтать ни о чем лучшем.

– Но только смотрите! Это ведь не забава. Это настоящий труд. Труд инженера – упорный труд.

В следующий понедельник, после кратковременного пребывания дома, я явился в чертежную Мак-Грегора и Джордана. Билл уже был там, и он имел много преимуществ передо мной. Он был уже настоящим мастером карандаша, чертеж давался ему легко, а я только еще учился и имел обо всем этом самое смутное представление.

Время службы было продолжительно – с половины девятого до половины шестого. Для мальчика, привыкшего к вольной жизни, просиживать восемь часов ежедневно над усидчивым занятием было очень трудно. Но я твердо решил добиться успехов.

Дядя Эдуард опять уехал в продолжительный объезд, и мы остались на попечении доктора Мак-Грегора. Он очень часто ворчал и бранился, но я знал, что то была его манера скрывать свое доброе сердце. И каждый раз он особенно бранил нас перед тем, как доставить нам какое-нибудь удовольствие. Однажды он вызвал нас к себе в кабинет и сказал:

– Вас желает видеть один старый знакомый.

Это был господин Хочкис, который нашел нас на верхушке Манхэттенского синдиката.

– Здорово, Билл! Здорово, Джим! – воскликнул он. – Я так и думал, вы закончите тем, что попадете в контору инженера.

– Да, – сказал доктор Мак-Грегор, – мы им показываем образчик настоящей работы. Не возбуждение, а труд с выдержкой. Я думаю, они вполне заслужили того, чтобы отпустить их на сегодняшнее утро.

И, обернувшись к нам, он сказал:

– Господин Хочкис отправляется сейчас осматривать туннель под рекой Гарлем. Вы можете пойти с ним. Там вы можете кое-чему поучиться. Но только спешите, а то прозеваете спуск на воду.

– Спуск на воду! – удивился я. – При чем же тогда туннель?

– Бегите скорее, – скомандовал он, выпроваживая нас за дверь. – Господин Хочкис все объяснит вам по дороге.

– Отлично, – сказал Хочкис, когда мы сели в трамвай, – это не такой туннель, в котором вы работали прошлым летом. Тут нет щита, нет сжатого воздуха.

– А они роют через камень?

– О, нет. Камень слишком далеко от поверхности. Это самая простая схема. Знаете, если смотреть на вещи шире, все представляется значительно проще. Если бы великан принялся строить наш дом, он не стал бы складывать его из кирпичиков. Он лепил бы стены дома из цельного цемента, сделал бы сразу четыре такие штуки, и дом наш был бы готов через несколько дней. Если бы он строил деревянный дом, то поступил бы приблизительно так, как мы поступаем при постройке кукольного дома. То же самое можно применить к постройке туннелей. Он не стал бы возиться со сжатым воздухом. Он бы принялся за дело так, как когда-то сделали мы с братом, строя себе туннель для игрушечной железной дороги. У нас на дворе под горой был ручей, который стекал в ближнюю реку. Мы устроили железную дорогу вниз с холма, пересекли ручей по мосту, провели его через туннель недалеко от подножья холма. Туннель у нас был дюймов восемь в диаметре.

– Как же вы его построили?

– Не думайте, что мы очень долго возились с этим. Мой брат нашел старую печную трубу, очень хорошо сохранившуюся. Мы прорыли в ручье траншею и заложили туда трубу. Сверху мы ее обмазали глиной, так что она не могла пропускать воду, а у входа и выхода построили валы из глины, которые служили для того, чтобы вода не заливала ее. Вот таким же способом строится теперь Гарлемский туннель. Поперек реки прорыли траншею на глубину тридцати четырех футов ниже дна реки, и туда положат теперь такую же «печную трубу».

– Неужели они ее так целиком и положат?

– Ну, нет! Туннель будет длиной в семь миль, и это была бы штучка, которую не скоро своротишь! Кроме того, нельзя останавливать навигацию, а река Гарлем очень оживленное место. Нет, туннель будут класть частями, пять раз. Четыре части по сто двадцать футов, а пятая в двести футов. Там будут проходить четыре пары рельсов, поэтому каждая часть будет состоять из четырех труб. Сейчас, если только мы приедем вовремя, мы увидим спуск на воду первой части, а в понедельник будут погружать ее на дно и соединять с другой частью, которая уже лежит там. Тамошний старший инженер – друг Мак-Грегора и, я надеюсь, он нам все покажет.

– Я думаю, – сказал Билл, – что очень трудно будет подогнать одну часть трубы к другой.

– Да, об этом, конечно, подумали уже заранее. Они положили в траншее трубы и соединили их с перекладинами, как раз на такой высоте, на какой нужно, чтобы легли части трубы туннеля. Много было работы с подготовкой дна для туннеля. Вы, наверное, слышали о том, что пришлось перенести здание городской пожарной части. Здание это находилось как раз на пути туннеля. Для него построили новый цементный фундамент немного выше по течению реки, провели туда телефонные провода и сигнализацию, подготовив все так, чтобы можно было присоединить все это в самое короткое время. Когда все было готово, подняли здание домкратами, подвели под него катки, спустили его на плот, подняли вверх по реке и перевезли на новый фундамент. Электротехники и монтеры находились тут же, под рукой; они сейчас же соединили провода, и через два часа дело было сделано. Были затруднения и с соседними зданиями, фундамент которых мог пострадать при постройке туннеля. В нескольких случаях им пришлось подвести новые фундаменты. Пришлось устраивать под ними кессоны и строить столбы. Но хуже всего было с кабельным помещением на той стороне реки, где электрические кабели нью-йоркской центральной железной дороги выходят из воды и соединяются с сухопутными. Траншея идет так глубоко, что кабельное помещение пришлось подпереть столбами. Если бы оно осело и разъединило кабель, все движение на дороге остановилось бы.

Когда мы достигли места своего назначения, то, прежде всего, были удивлены тем, что трубы туннеля были сделаны из стальных изогнутых плит. Я представлял себе, конечно, что они должны иметь солидный вид, но такими громадными я не мог себе их представить. Они достигали девятнадцати футов в диаметре; на расстоянии каждых пятнадцати футов были устроены особые стальные крепления, которые назывались диафрагмами. С обеих сторон каждого отрезка туннеля была деревянная обшивка, прикрепленная к немного выступающим диафрагмам. Таким образом, между обшивкой туннеля и теми частями его, которые находились между диафрагмами, получалось пустое пространство, которое перед погружением должны были наполнить цементом.

– Хорошенькие «печные трубы», – посмеивался Хочкис. – Весом с хороший пароход. Они здесь еще не кажутся такими большими. А вот если бы перевезти их в город да поставить на улице – они достали бы до окон третьего этажа. Да и вряд ли много нашлось бы таких улиц, на которых их можно было поместить. Ведь ширина их восемьдесят футов.

– Хорошо, что мы не опоздали, – сказал Билл. – Их еще не начали опускать.

– Нет, уже начали! – возразил Хочкис. – Прилив сам опускает их в данную минуту.

– Прилив? Что вы хотите сказать?

– Разве вы не видите, что туннель строился на лесах над рекой. Когда уровень воды стоял сегодня утром низко, под них подвели плоскодонные баржи между подпорками лесов, а теперь вода скоро поднимется и поднимет трубы. Пойдемте, посмотрим, что там делается.

Концы двух крайних труб были доверху закрыты перегородками, но у обеих средних труб перегородка шла только до половины. Хочкис взобрался на одну из этих половинчатых перегородок и мы, как обезьяны, полезли за ним.

– Знаете что, – острил Билл, – мы теперь можем говорить, что были в Гарлемском туннеле прежде, чем туннель был в Гарлеме. Никогда не догадаются в чем дело!

Внутри, собственно говоря, смотреть было не на что, но мы все-таки прошли насквозь и вышли с другого конца через дверь в перегородке, которая здесь у всех четырех труб была доверху. Как раз когда мы дошли до двери, мы почувствовали, что все сооружение закачалось. Оказалось, что мимо прошел буксирный пароход.

– Ура! – закричал я. – Он сейчас всплывет. Давайте заберемся на верхушку.

– Вообразите, как будут удивляться ваши домашние, – шутил Хочкис, – когда вы расскажете им, что плавали по реке Гарлем, сидя на туннеле!

– Они, наверное, подумают, что я сошел с ума.

Мы забрались наверх и сели на доску, положенную на диафрагмы. Буксирный пароход прицепился к одной из барж.

– Едем! – кричал Билл, в то время как туннель тихо соскальзывал на воду.

Это был самый удивительный спуск, о каком я когда-либо слышал.

– Мы плаваем, но мы еще не спущены, – сказал Хочкис. – Для этого нужно, чтобы из-под нас вытащили плоскодонки.

– Но неужели они сделают это сейчас? – изумился Билл. – Ведь у средних труб перегородка сделана только до половины.

– Это ничего не значит. Крайние трубы достаточно велики, чтобы держать туннель на воде. Вы увидите, что он не уйдет глубоко в воду. Пойдемте помогать затапливать плоскодонки.

Мы побежали по доске к середине секции туннеля, но, когда мы туда добежали, рабочие уже открыли отверстия в баржах, и вода хлынула в плоскодонки.

– Отчего это они не торопятся уйти с барж? – спросил я, указывая на человека, который стоял на одной из плоскодонок.

– Так ведь они погрузятся не скоро. Пройдет, по крайней мере, четверть часа.

Ожидание показалось мне бесконечным. Потом мы стали замечать, что туннель слегка кренится на один бок. И вдруг этот край разом погрузился. Это произошло оттого, что баржа, находящаяся на этой стороне, погрузилась раньше других. Но в следующую минуту затонули и остальные. И туннель выровнялся. Буксирный пароход вытаскивал из-под него полузатопленные баржи.

– Ну, можете кричать «ура», – сказал Хочкис. – Теперь мы действительно спущены на воду.

– А что дальше? – спросили мы.

– Да я думаю, что теперь можно ехать домой, – сказал Хочкис, – здесь больше делать нечего.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я Хочкиса по дороге домой, – что сталось с господином Сквайром, нашим знакомым из туннеля?

– Он теперь в Лонг-Айленде, – ответил Хочкис, – работает в туннеле Ист-Ривер. Мы могли бы заехать к нему в понедельник, после погружения в воду новой части Гарлемского туннеля. У него всегда есть что-нибудь интересное в запасе.

Когда мы в понедельник опять явились на Гарлемский туннель, то оказалось, что та часть туннеля, которую мы видели, уже отведена в то место, где ее должны были затопить. С обоих концов туннеля поперек трубы были установлены широкие цилиндры.

– Для чего это? – спросил я. – Их не было тут в прошлый раз.

Хочкис все объяснил нам.

– Когда затопят эту часть труб, то придется передвигать ее до тех пор, пока не установят на одном уровне с той частью, которая уже погружена. Для этого будут пользоваться несколькими подъемными кранами, но эти краны вряд ли будут достаточно сильны, чтобы справиться с этим делом без всякой помощи. Эти цилиндры будут наполняться водой и уменьшать тяжесть труб, так что на каждый кран придется по пять тонн.

– А я все-таки не понимаю, как подгонят эту часть труб к той, которая уже лежит на дне.

– А для этого, видите ли, у каждого конца труб устроены стальные мачты. По этим мачтам можно определить положение туннеля под водой. На них установлены щиты, которые находятся как раз посредине наружных труб. Наблюдатели на берегу будут следить за этими щитами и указывать, в какую сторону надо подвинуть плавающие трубы, чтобы поставить их на должную линию, пока при погружении два тяжелых стержня, находящихся под самым центром опускаемых труб, не придутся в отверстия, устроенные над трубами, погруженными уже на дно реки. Находящийся же под водой водолаз забьет клин в это скрепление.

Билл не удовлетворился объяснением.

– Неужели этого скрепления будет достаточно, – сказал он, – чтобы не образовалась течь, когда из туннеля будут выкачивать воду?

– Вы забыли, что трубы будут заключены в цементную оболочку. Цемент затвердевает в воде и единственное, о чем надо позаботиться, это чтобы его не смыло. А для этого его будут накачивать туда через трубы.

Концы труб будут, значит, находиться под поверхностью цемента, – перебил Билл, внезапно поняв, в чем дело, – так что свежий цемент, проходя через трубы, будет располагаться там под прочной оболочкой.

– Откуда вы знаете это? – удивился Хочкис.

– Ну, так ведь мы с Джимом видели кое-что с тех пор, как расстались с вами. Таким образом строились столбы на железной дороге Ки-Уэст, которая идет прямо по морю.

Нам пришлось взять лодку, чтобы добраться до баржи, стоящей около плавающей части туннеля с трубами и грузом цемента. Туннель начали уже затоплять. На барже шла усиленная работа: песок и гравий смешивались с цементом в особых сосудах. Были устроены подъемные краны, конвейеры.

Хочкис объяснил нам, что, когда эта часть туннеля будет опущена на дно, баржа встанет на якорь над самым туннелем, трубы опустят в устроенные для этого на туннеле карманы, по одной трубе между каждой парой туннельных труб и по одной по бокам.

На наполнение каждого кармана уйдет целый день, а на всю секцию понадобится месяц.

Мы бродили вокруг часа два, пока плавающая часть туннеля не погрузилась совсем. Этого с нас было довольно.

Когда мы уходили, спускали водолаза, который должен был скрепить запор. На берегу люди внимательно следили за щитами и направляли подъемные краны. Все-таки – удивительный способ постройки туннеля!

Глава 11. Запертые в затопленном туннеле

Работа в той части туннеля Ист-Ривер, которая происходила под прибрежной полосой, затруднялась тем, что туннель приходилось частично прокладывать сквозь мягкую почву, частично сквозь каменистую. Прежде решено было проложить нижнюю часть, которая шла через твердую почву. Это была только половина высоты туннеля. Пока одна артель рабочих двигалась вперед, прокладывая путь через каменистую почву, другая прорывалась вверх через каменистую и прокладывала верхнюю часть через мягкую породу.

Эти работы производились без щита и без сжатого воздуха, простым укреплением стен и потолка бревнами. Почва эта состояла из глины, и не было опасности в смысле затопления. И все-таки в самом начале работ в одном месте туннеля появилась вода, и пришлось пользоваться сжатым воздухом.

Для этого поперек туннеля построили две бетонных перегородки и образовали воздушную камеру. Когда опасность миновала, двери воздушной камеры сняли, а перегородки на всякий случай оставили.

По воскресеньям в туннеле никаких работ не производили, за исключением некоторых машин, которыми нельзя было работать в будни. Два сторожа постоянно оставались в туннеле, чтобы следить за тем, все ли будет в порядке. Это было очень тоскливое дело, в особенности ночью, когда весь город спал.

Несколько ночей прошло благополучно и, ви- дя, что ничего плохого не случается, сторожа ослабили свою бдительность и проводили время в болтовне, вместо того, чтобы ходить взад и вперед. Случалось даже, что они засыпали.

Однажды в воскресенье, поздно вечером, – это было как раз накануне спуска на воду Гарлемского туннеля, – оба сторожа забрались в верхнюю часть туннеля, чтобы выкурить трубочку и поболтать. Они сидели там долго. И вот, около двух часов после полуночи, они заметили, что фонари как-то странно мигают. Чувство ответственности пробудилось в них, и они поспешили вниз посмотреть, что случилось. К своему ужасу они увидели, что вдоль нижней части туннеля несется поток грязной вонючей воды. Он несся так быстро и был так глубок, что они побоялись перейти через него вброд. В следующую минуту электричество погасло, и они остались в темноте.

Конечно, у них были с собой фонари, так что темнота была не абсолютная. Но сторожа понимали, что где-нибудь выше давление воды было настолько сильно, что порвало провода или, может быть, то же самое причинил обвал. Все это было очень неутешительно. Им не оставалось делать ничего другого, как забраться в верхнюю часть туннеля; а вода тем временем все прибывала и, наконец, затопила весь нижний ход и начала подниматься по наклонному переходу, который вел в верхнюю часть.

Выхода никакого не было.

С все возрастающим ужасом они следили за тем, как вода все ближе и ближе подбиралась к ним. С неотвратимой медлительностью ползла она все выше, пока не добралась до пола их убежища. Там она остановилась, но они не знали, временная ли это передышка, или же это конец наводнения.

Сторожа были пойманы, как в мышеловке – это они ясно сознавали. У них не было никакой надежды на спасение. Над их головами было сорок футов земли, и весь город спокойно спал.

Скверный запах воды вызывал у них тошноту. Она находилась в нескольких футах от них, черная и неподвижная, как будто только медлившая над своей верной добычей.

Понемногу один из фонарей начал гаснуть. Новый ужас овладел сторожами. Они зачем-то жгли оба фонаря сразу, вместо того, чтобы беречь свет. Раздосадованные своей несообразительностью, они погасили тот, который горел хорошо, и оставили тусклый, который вскоре догорел совсем и погас.

Тогда дрожащими руками они зажгли другой, пустив самый слабый огонь, чтобы беречь масло. Но через час и этот фонарь начал гаснуть. Один из сторожей нашел у себя в кармане огарок свечи, которого им хватило на очень короткое время. Пока у несчастных был свет, они делали отчаянные попытки найти какой-нибудь выход из ловушки.

Через центр туннеля вела труба. Что это была за труба и куда она вела, они не знали. В надежде, что она может принести им какую-нибудь помощь, они начали бить в нее.

Но ответа никакого не получили. И все-таки по мере того, как свеча догорала, они стучали все сильней и сильней. Слабо мигающее пламя свечи казалось этим подземным пленникам самой драгоценной вещью на свете, и они берегли ее всеми способами, даже сделав из глины чашечку, чтобы растопленный парафин не капал на землю.

Но свеча не может гореть вечно, и пламя ее, наконец, погасло. В наступившей полной темноте сторожа уцепились за трубу, как за свою последнюю надежду. Потом один из них догадался отщипнуть лучину от деревянного столба и зажег огонь. Но это было совершенно неразумно, потому что не было выхода для дыма. Некоторое время сторожа терпели удушливый дым, потом загасили свой костер. Это крошечное удовольствие стоило им трех спичек, и у них осталось только шесть для того, чтобы просто взглянуть на то, что делалось вокруг них, когда гнет темноты становился невыносимым. Да, эти два сторожа были тяжко наказаны за свою небрежность.

Около шести часов утра рабочий, проходящий по железнодорожному полотну, услышал странный стук. Он не мог понять, откуда этот стук исходит, остановился и прислушался. Многие на его месте не обратили бы внимания на стук, но этот рабочий был человек отзывчивый – стук заинтересовал его. Он, кстати, заметил трубу, торчащую из земли, и вспомнил, что она была поставлена инженерами и обозначала центр будущего туннеля. Став на колени, он наклонился к трубе и начал прислушиваться. Ясно, что в трубу колотили, что это был какой-то тревожный сигнал. Он взял камень и постучал по трубе.

Ответ последовал немедленно. Ему даже показалось, что он слышит слабый крик о помощи. Рабочий крикнул в трубу что-то ободряющее и со всех ног побежал к шахте, которая находилась неподалеку. Там он и увидел место, где произошла авария.

Около самой шахты, где большая водосточная труба пересекала линию туннеля, образовалось большое углубление в земле. Одного взгляда в шахту было достаточно, чтобы убедиться в том, что она полна сточной воды. Очевидно, водосточная труба лопнула.

Между тем рабочие туннеля начинали собираться. Узнав, что туннель оказался затопленным и что там остались люди, они начали волноваться. Но что делать – никто не знал до прихода десятника. Тот сейчас же позвонил надзирателю, и они немедленно приняли меры к спасению несчастных.

Мы ничего не знали об этом событии, когда ехали к Сквайру в тот день. Было около четырех часов пополудни. Когда мы подходили к шахте, то увидели, что около полотна железной дороги стоит толпа.

– Кажется, здесь что-то неладно, – сказал Хочкис.

Мы бросились вперед, воображая, что произошло крушение поезда.

– Что случилось? – спросили мы, подбегая к толпе.

– Водосточная труба лопнула, туннель затоплен и там остались два сторожа, – был короткий ответ.

– А где же господин Сквайр? – спросил Хочкис.

– Он там, – ответили ему, указывая в середину толпы. Мы пробрались к нему.

– Сквайр, что вы здесь делаете? – крикнул Хочкис.

– Алло, Хочкис! – откликнулся тот. – У меня тут большая неприятность. Туннель затоплен, и два сторожа заперты там. Пытаюсь пробраться к ним с самого утра. Похоже на то, что нам не удастся откачать воду, так что мы пробуем прорыть к ним проход.

– А что же с вашими насосами? Они не работают?

– Насосы? Да их работает пять штук сразу. Но разве можно выкачать весь океан? Поврежденная труба стекает в Ист-Ривер как раз около этого места и, несмотря на то, что качают с утра, воды ничуть не убавилось. Хорошо, что теперь начинается отлив, – может быть, у нас что-нибудь и выйдет. Компания пересылает нам сюда насос-великан. Если мы быстро получим его, нам удастся спасти несчастных сегодня к вечеру. А пока мы не знаем, сделает ли насос свое дело, мы не перестаем копать. Люди сидят как раз вот здесь под нами.

– Каким же образом вы это установили?

Сквайр рассказал нам о стуке, который утром услышал рабочий.

– Они сидят в верхней части туннеля. Воздух, скопившийся там, помешал тому, чтобы их затопило, как крыс. Нам удалось понизить уровень воды настолько, что шахта, через которую мы пытаемся докопаться до них, не повредит им, выпустив воздух. Я послал за лодкой. Как только уровень воды понизится, я сейчас же спущу ее и отправлю спасательную экспедицию. Они должны быть совсем измучены. У них нет огня, и они целый день не пили и не ели. Я поставил человека около той трубы, через которую был услышан их стук, исключительно для того, чтобы поддерживать их бодрость.

Мы немножко постояли и посмотрели, как копали шахту. Это было очень трудное дело, потому что шахту приходилось укреплять распорками по мере того, как она углублялась. Кроме того, она была узка – всего четыре квадратных фута в поперечнике, так что только один человек мог работать в ней одновременно. Но работа шла бодро, потому что, как только один землекоп уставал, на его место был готов десяток добровольцев.

– Я пойду и узнаю, не известно ли чего-нибудь насчет большого насоса, – сказал Сквайр.

Мы пошли за ним, но не успели дойти до главной шахты, как наше внимание привлекли крики, доносящиеся из трубы. Какой-то рабочий прибежал к Сквайру с известием, что пленники пробили отверстие в трубе и воспользовались им для того, чтобы переговариваться с людьми, стоящими у ее выхода.

Сквайр мгновенно засуетился. Он послал за монтером и велел сейчас же опустить через трубу электрическую лампочку на шнуре; второго посланника он отправил в ближайший ресторан за сандвичами, которые разрезали в длину, чтобы они могли пройти через трубу, их привязали на веревочку и стали спускать вниз.

И вот несчастные пленники получили все, что им было нужно – пищу и свет. А главное, они могли сообщаться с внешним миром и знали, что делается для их спасения.

– Ну, а если ваш насос не справится с водой, – спросил Билл, – не затопит их там, когда весь воздух выйдет через трубку?

– Мы сумеем вовремя остановить это, заткнув трубку сверху, – ответил Сквайр. – Да, кроме того, мы можем накачать им туда воздуха. Не знаю, отчего так долго не присылают большой насос. Если он не придет быстро, придется ждать его до завтра. Уровень воды ниже всего от восьми часов вечера до часу ночи.

Мы долго ходили вокруг шахты, наблюдая за работами и ожидая прибытия большого насоса. Но его все не привозили, и мы ушли ужинать. Хочкис уехал домой, а мы решили остаться до конца и, как только немножко закусили, направились опять к шахте. И кого же мы встретили там, как не Дэнни Рока, героя пожара на кессоне?

– Здравствуйте, здравствуйте, ребята, – говорил он. – Я очень рад увидеть вас. Вы всегда там, где какие-нибудь несчастья. Но мы их спасем. Я думаю, через час мы уже увидим их.

– Большой насос привезли?

– Нет еще. Но и наши работают хорошо. Мы скоро спустимся туда в лодке.

– А нам нельзя с вами?

– Уж не знаю. Я не желал бы лучшей компании. Но меня назначили капитаном на эту навигацию, а команду наняли без меня. Нас будет трое в лодке и, если я возьму вас с собой, так сторожам не хватит места, когда мы спасем их.

Мы разыскали Сквайра и попросили, чтобы он хотя бы одному из нас позволил сесть в лодку. Но он и слушать не хотел.

Около девяти часов вода опустилась до такого низкого уровня, что решено было попытаться добраться до несчастных сторожей. Лодку погрузили на подъемную машину и спустили в ней Дэнни Рока и двух его помощников.

Мы все столпились вокруг шахты, и началось томительное ожидание. Никто ничего не говорил, и в тишине слышался только монотонный шум насосов. Копание над тем местом, где сидели пленники, было прекращено. Все собрались около шахты.

– Дэнни Рок сделает дело, если только его вообще возможно сделать, – сказал Сквайр.

Но около десяти часов, когда мы все решили уже, что случилось что-нибудь серьезное, лодка вернулась – и без сторожей.

– Ничего не выходит, – сказал Дэнни: – надо опустить воду еще ниже.

– В чем дело, Дэнни? Отчего вы весь мокрый?

– Ничего. Я немножко выкупался.

– Он, наверное, свалился за борт, – сказал кто-то. Дэнни Рок не слышал этого.

– Вы знаете цементные перегородки там, – рассказывал он. – Ну, мы доплыли до них хорошо, хотя все время натыкались то на затопленное бревно, то на вагонетку. Но у перегородки с нами вышло неладно. Дверь была залита почти доверху. Нам пришлось вернуться.

– Ну, а отчего у вас все платье мокрое?

– Да так. Пустяки. Мне стало досадно, что мы подъехали к ним так близко и все-таки ничего не можем сделать. Я и попробовал добраться до них вплавь, нырнув под дверь.

– Как, ты нырнул в эту грязную воду?

– Ну, да. Я сначала-то не подумал об этом, а когда очутился по ту сторону перегородки, сразу понял, какой я дурак. Там было так темно, что, когда я вынырнул, то не знал, куда мне плыть. Плескаться в этой воде было очень неприятно. Я начал ощупью искать дорогу и довольно скоро нашел и перегородку, и дверь в ней. Я нырнул опять и вскарабкался назад в лодку. Несчастный день какой-то! Когда я влезал обратно в лодку, то уронил в воду один фонарь. А другой – я бы очень желал знать, кто наливал его – совсем не горел! Мы не взяли с собой спичек. Ну и плохо же было нам плыть обратно. Мы все время натыкались на вагонетки. Мы не всегда знали даже, двигаемся мы вперед, или назад. Хорошо, что мы скоро заметили свет в шахте. Следующий раз, когда мы отправимся, я сам налью керосин в фонари, а потом прибью их к лодке гвоздями. А если бы господин Сквайр дал мне свой карманный фонарик, я бы на этот раз уж обязательно спас сторожей.

– Это нелепость! – сказал Сквайр – Вы никогда не убедите сторожей, чтобы они нырнули под перегородку за вами! Завтра в девять часов утра вода будет опять низко, и я посоветовал бы вам идти домой, если вы хотите быть начальником следующей экспедиции.

Когда стало очевидным, что ничего больше нельзя сделать, мы с Биллом тоже ушли от шахты.

К сожалению, нам надо было ехать домой, чтобы на другое утро быть на службе, так что мы не могли присутствовать при второй спасательной экспедиции.

Ночью привезли, наконец, большой насос, и на другой день утром вода стояла уже так низко, что Дэнни ничего не стоило провести лодку через обе перегородки к несчастным сторожам.

Сквайр рассказал нам обо всем этом при встрече.

– Я думаю, – сострил опять Билл, – что сторожей хорошо чествовали за небрежное отношение к своим обязанностям.

– Конечно! – ответил Сквайр. – Но я ручаюсь за то, что теперь они станут самыми бдительными сторожами во всем Нью-Йорке, Такие уроки не проходят даром. Они просидели под землей тридцать два часа.

Глава 12. Заточенный в вентиляционной трубе

Произошло событие, собственно, совсем не по нашей вине, но нас все же жестоко осмеяли, и доктор Мак-Грегор долго еще вспоминал при всяком удобном случае о нашей «юношеской неопытности и опрометчивости». Произошло все следующим образом.

Дядя Эдуард имел отношение к фабрике в Хобокене. Случилось так, что дымовая труба фабрики сильно проржавела, и ее необходимо было заменить новой. Еще одним улучшением, в котором нуждалась фабрика, была хорошая система вентиляции.

Сначала хотели установить большой вентилятор, но дядя Эдуард придумал нечто гораздо лучшее. Для приведения в действие вентилятора потребуется локомобиль[7] или мотор, которые, в свою очередь, потребуют топлива. Дядя же Эдуард решил заставить дымовую трубу вытягивать воздух без всяких лишних расходов.

Трубы вентиляции уже были установлены в здании фабрики и проведены во все комнаты. Они сходились в одной большой общей трубе, где сначала хотели установить вентилятор. Согласно плану дяди Эдуарда, при установке новой дымовой трубы вокруг нее предполагалось воздвигнуть вторую трубу. Внутренняя труба должна была иметь приблизительно тридцать дюймов в диаметре, а внешняя пятьдесят два дюйма, что оставляло между ними пустое пространство в одиннадцать дюймов по всей окружности.

Когда дядя Эдуард показал нам свой план, мы сразу же сообразили, в чем тут дело. Воздух в промежутке между двумя трубами будет нагреваться горячими печными газами, проходящими по внутренней трубе, расширяться и подниматься, благодаря чему и во внешней трубе образуется почти такая же тяга, как во внутренней. Тогда останется только соединить вентиляционную систему фабрики с этой внешней трубой. Главная труба вентиляции должна была иметь значительные размеры, а именно шесть футов высоты при двух футах ширины.

Конечно, фабрику предполагалось приостановить на время производства этих работ. Случилось так, что один из больших праздников пришелся на понедельник, поэтому рабочих освободили с вечера пятницы до утра вторника. И в этот короткий срок надо было снять старую трубу, установить новую, воздвигнуть вокруг нее вторую, внешнюю, и провести от этой внешней трубы большую вентиляционную трубу к концам вентиляционных труб в здании.

Эта работа несколько выходила за пределы наших конторских занятий. Мы с Биллом много поработали над чертежами и вычислениями для нее, поэтому дядя Эдуард попросил нас понаблюдать за работой, пока сам он уедет отдохнуть на пару деньков. Он хотел, чтобы на месте остался кто-нибудь основательно знакомый с планами, кто мог бы, не теряя времени, разъяснить любой вопрос, возникший при производстве работ. Время в данном случае было очень ценно.

Работы пошли не так гладко, как все предполагали. Они должны были закончиться к пяти часам вечера понедельника, но и к шести часам оставалось еще немало дела над вентиляционной трубой.

Однако, для этой работы требовалось всего два человека. Части трубы соединялись при помощи склепки находящих один на другой концов. Одному человеку приходилось оставаться внутри трубы с болванкой, которой он придерживал головку заклепки, в то время как находящийся снаружи рабочий загибал выдающийся конец ее.

После того, как оба работника поужинали, и мы отправились ужинать. Не предполагая никаких осложнений, мы вернулись, когда уже пробило восемь, рассчитывая, что к этому времени работа будет закончена. Вернувшись, мы увидели, что возникло затруднение и что рабочие постарались сами разрешить его. По какой-то ошибке в вычислениях, части трубы были сделаны слишком длинными. Однако это заметили только тогда, когда последнюю из них приклепали к месту. Последняя склепка должна была быть произведена при помощи загнутых концов и железных угольников на концах частей с проделанными в них отверстиями, через которые проходили заклепки.

Увидев, что последняя часть слишком длинна, рабочим следовало бы оторвать железный угольник и отодвинуть его на подходящее место, а затем отрезать излишний материал. Но на это потребовалось бы много времени, поэтому они обрезали обе части как раз за угольниками, и у них осталось достаточно материала, чтобы, вместо предполагавшегося скрепления, попросту склепать вместе находящие друг на друга концы.

Обе части соединили и уже начали их заклепку, когда мы вернулись. Человек, работавший внутри трубы, имел при себе электрический фонарик, который ему просунули через небольшую дверку, проделанную во внешней трубе. В душе я очень одобрил старание двух рабочих сэкономить время, за которое они получали двойную плату.

Наконец в три четверти десятого последняя заклепка оказалась заделанной, и мы очень обрадовались при мысли, что вовремя окончили работу. Но вдруг возникло новое осложнение настолько серьезного характера, что все мы поспешно собрались на совет и в конце концов решили обратиться к доктору Мак-Грегору за помощью. Билл заявил, что у него на это не хватит духу. Мне и самому не особенно-то нравилось подобное поручение, но необходимо было немедленно принять какие-нибудь меры, поэтому я взялся за него.

– Алло, у телефона доктор Мак-Грегор? – вызвал я.

– Да, а кто со мной говорит?

– Я, Джим.

– Да-да, что тебе нужно?

– Я вызвал вас, чтобы сказать, что мы закончили работу.

– Закончили? Да?

– Да, все крепко и прочно заклепано.

– Ну и отлично.

Я услышал отбой.

– Не кладите трубку, – закричал я. – Это не все… – Но он уже отключился. Я снова сильно позвонил.

– Соедините нас еще раз, – крикнул я станции.

– Ну, кто там опять? – услышал я через несколько минут.

– Это я, Джим. Я не все вам сказал.

– Мне показалось, ты сказал, что работа окончена.

– Да, сказал, но…

– Но что?

– Но вы знаете, что пространство между дымовой трубой и второй имеет всего одиннадцать дюймов ширины?

– Да.

– А дверца во второй трубе всего двенадцать дюймов в квадрате?

– Да, да.

– А в другом конце самая большая из труб, соединяющихся с главной вентиляционной трубой, имеет только восемь на двенадцать дюймов.

– К чему ты все это клонишь?

– Человек ни в коем случае не смог бы протиснуться ни в одно из подобных отверстий.

– Конечно, нет.

– Так вот: в настоящее время в вентиляционной трубе сидит человек, и мы не можем никак придумать, как его извлечь оттуда.

– Человек. Какой человек?

– Да один из рабочих – тот, который подпирал болванкой головки заклепок, – объяснил я.

На другом конце провода раздалось ругательство. Я был рад, что нас разделяли три мили проводов.

– Это самое идиотское происшествие, о котором я когда-либо слышал, – кричал доктор Мак-Грегор. – Мы нарочно для этого придумали концевые соединения с угольниками, чтобы последнюю заклепку можно было установить снаружи.

– Но, – запротестовал я, – последняя часть была слишком длинна; ее пришлось срезать, и мы подумали, что будет скорее, если мы срежем железки и склепаем трубу обычным способом. В сущности, это придумали сами рабочие, а мы предполагали, что они знают свое дело.

– Послушай, Джим, как ты думаешь, для чего мы вас туда обоих послали? Ведь это было сделано только для предупреждения подобного случая. Рабочие были посланы, чтобы работать руками, вы же – чтобы работать головой. Нельзя терять ни минуты. Бери сейчас же кусок бумаги и запиши следующее распоряжение. Готово? Отправиться как можно скорее на автомобиле в дом N… по улице Гальзей, Бруклин, и разбудить Джона Крюгера. Попросить его отправиться в мастерскую и отыскать дверцу в три на два фута, которую он сделал для мэнсвильских заказчиков на прошлой неделе и сказать, чтобы он продал ее нам под страхом смерти. Мы заплатим ему двойную стоимость. Сказать ему, что дверца необходима нам немедленно, и что он должен помочь отвезти ее в Хобокен, или никогда не видать ему больше от меня ни одного заказа. А теперь позови к телефону Билла. Я хочу поговорить с ним, пока ты будешь исполнять мое приказание.

– Иди, Билл, получай свою долю.

Я был необычайно рад уступить товарищу свое место. Схватив фуражку, я выскочил из здания и прыгнул в первый попавшийся трамвай.

От Хобокена до Бруклина путь не короток, и ночью на него надо немало времени. К тому моменту, как я вытащил из постели того, кого нужно, и он пошел в мастерскую за дверцей, было уже далеко за полночь.

Когда мы добрались с дверцей до фабрики, я увидел, что Билл уже выполнил то, что ему было поручено. В трубе было вырезано отверстие, соответствующее величине дверцы, через которое вышел заключенный в вентиляционной трубе рабочий. Быстро приделали дверцу к трубе, но все же восток заалел прежде, чем была забита последняя заклепка. Как бы то ни было, работа была окончена прежде, чем кочегары пришли растапливать печи. Но многие из входящих на фабрику удивлялись, почему в большую трубу вставлена дверца.

Глава 13. Величайшая стальная арка в мире

Однажды летом мы отправились с Биллом завтракать. Только мы уселись за одним из столиков в ресторане, как вдруг к нам подходит – и кто же? – Хочкис!

– Алло, мальчики! – весело крикнул он. – Где это вы пропадали? Я не видел вас с тех пор, как мы были на туннельных работах у Сквайра.

– Нам приходится очень много работать, – сказал я. – Доктор Мак-Грегор совсем не отпускает нас никуда.

– Но вы ведь знаете, что сейчас можно увидеть много интересного. О чем же думает ваш дядя Эдуард?

– Он последнее время все в разъездах. Мы остались на полном попечении доктора Мак-Грегора.

– Но я же говорю вам, что кругом творятся интересные вещи. Прежде всего, здесь, в нескольких милях отсюда, строится новая железная дорога. Третья часть ее представляет собой мост.

– Воздушная железная дорога? – спросил Билл.

– О, нет. И это вообще не городская дорога. Это будет соединительная ветка с четырьмя путями для товарных поездов и пассажирских прямого сообщения.

– Но зачем им нужно тогда строить такой большой мост? – в недоумении спросили мы. – Здесь, кажется, нет такого большого болота. Может быть, она пойдет прямо по океану, как железная дорога в Ки-Уэст?

– Подождите одну минутку. Вы говорите так, как будто речь идет о мосте длиной в сотни миль, тогда как вся дорога будет в десять миль. Но чего ей недостает в длине, то она возьмет движением, потому что она будет соединять две самые оживленные железные дороги. Думали ли вы когда-нибудь о том, как Нью-Йорк задерживает движение? Он имеет прекрасную гавань. Вода глубока по всему берегу, но эта самая гавань и служит препятствием для транспорта. Вы можете ехать по железной дороге вдоль всего побережья, начиная от самого конца Флориды, но как только вы доехали до Нью-Йорка, так – стоп!

– Но ведь есть же поезд, который идет из Вашингтона в Бостон, – сказал я.

– Да, но этот поезд делает громадный крюк. Недавно провели туннель под Норд-Ривер и продолжили его под Ист-Ривер к Лонг-Айленду. А теперь от Лонг-Айленда строят железную дорогу к Ист-Ривер, чтобы соединиться с линией, идущей в Новую Англию. Через несколько лет путешественник из Новой Англии к югу войдет в Нью-Йорк на уровне земной поверхности, взберется вверх, выше верхушек домов, перелетит через реку в Лонг-Айленд, перешагнув через два острова (Уардс-Айленд и Рандальс-Айленд). Потом нырнет в подземелье, преодолеет ту же самую реку с помощью туннеля, который проведет его через Манхэттен под Норд-Ривер и дальше, по ту сторону Джерсейских гор.

– Странно, – сказал Билл, – для чего же им нужно пересекать Ист-Ривер, чтобы вновь пересечь ее. Я не понимаю.

– Что же делать. Не всегда возможно провести кратчайший путь, – сказал Хочкис. – Но здесь весь расчет заключается в том, во что обойдется участок земли, который компании придется приобрести.

– Но почему же все-таки будут пересекать реку один раз по мосту, а другой раз через туннель? Почему не построят туннель в обоих случаях?

– Да просто потому, что вместо этого одного моста пришлось бы строить четыре туннеля, которые обошлись бы вдвое дороже, чем мост, не говоря уже о том, что несравненно приятнее ехать над землей, чем под землей. Этот мост будет настоящим чудом архитектуры. Он будет величайшим в мире из этого рода мостов и совсем не похож на другие мосты через Ист-Ривер. Большинство из них, как вы знаете, висячие.

Мост у Квиндсбору – на столбах, а это будет сплошная стальная арка в тысячу футов. Нет, вам просто необходимо отправиться со мной туда, чтобы увидеть этот мост своими глазами.

Мы уверили Хочкиса, что будем очень рады поехать с ним, лишь бы он взял на себя задачу убедить доктора Мак-Грегора.

– Предоставьте это мне, – сказал он.

Мы так и сделали, и в следующий понедельник были уже на пути в Асторию, где находился конец знаменитого моста со стороны Лонг-Айленда.

Уже издали мы заметили белые столбы, которые стояли на берегу и служили местом входа на стальную арку.

– Он похож на висячий мост, – сказал я, заметив две решетчатые деревянные башни с целой системой кабелей, отходящих от них.

– Неужели вы не знаете, что это такое? – удивился Хочкис. – Это – устройство для наливания цемента в формы.

Это не пришло мне в голову раньше, но теперь я понял, что, конечно, было бы очень трудно наливать цемент в верхние части столбов, особенно, когда они достигнут полной своей высоты в сто футов. Хочкис сказал, что он читал где-то, что для всего моста понадобится семьсот тысяч бочек цемента. Этого количества, по его словам, было достаточно, чтобы нагрузить целиком товарный поезд длиной в тридцать миль, в то время как песок и мелкий камень, которые потребуются для смешивания с цементом, наполнили бы другой поезд в девятнадцать миль длиной.

Чтобы сберечь время по доставке на постройку этого громадного количества цемента, были устроены упомянутые башни. У каждой стороны столба стояло по такой башне. Цемент смешивался с песком внизу, поднимался на башню, а оттуда подавался в различные части столба. По мере роста столбов, росла и башня, чтобы подавать им цемент. Таким образом, эти башни должны были стать очень высокими. Мы видели одну из них, когда в ней было двести тридцать четыре фута, – это вышина двадцатиэтажного дома.

Конечно, нас больше всего интересовала постройка стальной арки. Письмо доктора Мак-Грегора к главному инженеру послужило для нас пропуском.

– Я вижу, – сказал Хочкис, – что у вас башня с этой стороны выше, чем со стороны Уардс-Айленда.

– О да, – ответил инженер, – гораздо выше. С той стороны у нас нет конца неприятностям. Камень с этой стороны достаточно тверд, но там, когда мы докопались до камня, мы напали на огромную трещину, которая шла прямо поперек нашего фундамента.

– А я думал, – сказал Билл, – что прежде, чем определить место фундамента, сначала делают испытания буром.

– Это так и есть, но в конце концов приходится все-таки работать вслепую. Бурения дают вам указания на камень в различных местах, а потом вы соединяете у себя на карте отмеченные места предположительными линиями. Вам приходится только догадываться о том, что находится между отдельными буровыми скважинами. В данном случае, прежде чем приобретать право на землю, мы произвели испытания и нашли камень очень недалеко от поверхности. Мы купили участок и приступили к работам. Вы знаете, эта местность называется «адские ворота», и она вполне заслужила свое название. Река в этом месте разбила сотни пароходов. Приливы, идущие от залива и из бухты Нью-Йорка, встречаются здесь и борются дважды в день, а когда здесь еще были подводные камни, навигация была совершенно невозможна. Эти камни были взорваны. Под реку провели туннель длиной около четырех миль и взорвали камни тремя миллионами фунтов нитроглицерина. Это положило конец коварству порогов, но обнаружились другого рода коварства подпочвы, на этот раз на берегу. Мы ознакомились с геологией этой местности и были готовы к тому, что почва не окажется настолько пригодной для фундамента, как это обнаружило бурение, и сделали еще исследования сверлами. Эти сверла работают, как машинки для вырезания сердцевины из яблок. Вы получаете вырез из почвы в таком виде, как она находится в действительности в том месте, где вы сверлили. И эти пробы показали нам: то, что мы считали твердым камнем, оказалось валунами, которые нанесены сюда ледником.

– Ледником? – воскликнул я.

– Ну да. Разве вы не знаете, что вся эта местность некогда была покрыта ледником, совершенно так же, как теперь Гренландия. Ледники прокладывают себе путь на поверхности земли, стирая все препятствия, и несут на себе массы глины и камня, совершенно так же, как сейчас в Гренландии. Геологи могут показать вам в Канаде целые горы, стертые ледниками, обломки которых принесены ими сюда.

– Итак, мы нашли, – продолжал он, – гранитную подпочву от сорока двух до семидесяти шести футов ниже поверхности, но она была очень неровная. Мы подозревали наличие трещин, потому что одна трещина была найдена при прокладке газопровода, и у нее было направление именно в эту сторону. Но нашим сверлам не удалось наткнуться на нее, и мы надеялись, что фундамент ее минует. Площадь фундамента составляет сто двадцать пять на сто сорок квадратных футов. Так как гранитная подпочва была очень неровная, мы составили фундамент из двадцати одного кессона вместо одного общего. В том месте, на которое стропила моста будут оказывать непосредственное давление, у нас будут две солидных бетонных стены для укрепления, построенные из прямоугольных кессонов, скрепленных между собой.

Между этими стенами и с каждой стороны их находятся ряды цилиндрических кессонов по восемнадцать футов в диаметре. Над всем этим будет слой бетона восемнадцать футов в толщину. Один из цилиндрических кессонов задел угол трещины, и стены этого подземного ущелья оказались такими прямыми, что мы провели кессон вниз одним боком через скалу, а другим через глину до глубины сто девять футов и не нашли дна. Нам пришлось искривить дно шахты таким образом, чтобы придать цилиндру возможно более широкую площадь опоры.

– Но вы же не могли сделать это под всеми строениями, – заметил Хочкис.

– О нет! – ответил инженер. – Трещина была так широка в одном месте, что мы совсем не нашли гранита под одним из средних цилиндров, так что нам пришлось построить арку под землей.

– Арку под землей! – воскликнули мы удивленно.

– Да. Это звучит немного странно. Этого, насколько мне известно, нигде еще не делали. Но мы все-таки построили арку в сорок пять футов длины над пропастью на глубине семьдесят пять футов под землей. Под другой стеной, где трещина более узка и проходит под соединением двух кессонов, мы перекинули через пропасть мост на столбах.

– Неужели вы построили там стальной мост?

– Нет, не стальной, а бетонный.

– А нельзя ли нам спуститься вниз и посмотреть на все это? – спросил я.

Инженер засмеялся.

– Я посылал туда на днях одного новичка-негра. Он так испугался, что на коленях стал просить, чтобы его не посылали.

– Что же там страшного? – спросил я.

– Давление воздуха на барабанную перепонку, шумы и неприятное ощущение, как будто вас хоронят заживо.

– Но мы все это испытали. Мы не новички.

– Это правда, – подтвердил Хочкис. – Они это дело знают. Но первый опыт в кессоне напугал их изрядно. Они тоже подумали, что настал их последний час, когда они попробовали свистнуть – и не смогли.

– Да, – сказал я, – над нами посмеялись. А все-таки, можно нам спуститься вниз и посмотреть на подземный мост?

– К сожалению должен сказать вам, – ответил инженер, – что сейчас вы не увидите там ничего интересного. Арка уже закончена, и мы засыпаем ее землей.

– Хорошо, что вам пришлось работать в глине, – сказал Хочкис.

– Да, это верно, – согласился инженер. – Будь это песок, укладка такой арки стала бы очень мудреным делом.

– А если бы вы наткнулись на песок, – спросил Билл, – что бы вы сделали?

– Не могу сейчас сказать, – ответил инженер, – но как-нибудь способ мы нашли бы. Вы знаете, что через песок можно идти без сжатого воздуха. Слышали вы когда-нибудь о глубоких угольных рудниках Голландии? Нет? Но вы, конечно, знаете, что эта страна лежит на очень низком уровне, большая часть ее лежит ниже уровня моря. И все-таки у нее много каменного угля под землей, до которого нельзя добраться, не прорывшись глубоко через песчаный слой, так глубоко, что обычный способ – при помощи кессонов – там совершенно неприменим. Как вы думаете, что же они сделали? Они укрепили этот песок.

– Как? – воскликнули мы в один голос.

– Заморозили его. Они провели в почву целую систему труб и накачивают через них какой-то замораживающий состав, который употребляется на заводах по искусственному производству льда. При работах им теперь остается только откалывать частями замороженный песок и обкладывать стенки шахты цементом, а когда лед тает, они откачивают воду. Когда песок весь вычерпан на расстоянии, снабженном трубами, опускают их дальше вглубь и проделывают то же самое. Таким образом они поступают до тех пор, пока не пройден весь водоносный слой песка, и пока они не дойдут о твердой породы.

– Мне кажется, – сказал Билл, – что для инженера нет ничего невозможного.

– Да, пожалуй. Я бы сказал только, что все было бы возможно, если бы нам не нужно было считаться с расходами.

Хотя этот инженер не был специалистом по стальному производству, он знал, однако, хорошо, что будет представлять собой мост, и дал нам подробные объяснения. Главные башни моста должны были представлять собой громадные постройки высотой в двести сорок четыре фута над рекой, четыре пары рельсов должны были пройти через них на высоте сто тридцать пять футов над высокой водой, так что пароходы, будут проходить под ним, не опуская ни труб, ни мачт.

– Этот стальной мост, – сказал инженер, – будет своего рода чудом архитектуры. Промежуток между столбами составит тысяча семьсот футов. Это расстояние, конечно, трудно себе представить. Когда вы сегодня вечером будете возвращаться домой, то пройдете мимо самого большого здания в мире. Представьте себе, что вы перебросили его через «адские ворота», и оказалось бы, что оно не дойдет и до трех четвертей этой длины. А потом встаньте под колокольней церкви и представьте себе, что наша арка будет на несколько десятков футов выше. Немногие небоскребы могут померяться ростом с нашей аркой. Она будет построена из самых толстых стальных полос, когда-либо употреблявшихся на постройках. Стропила будут уходить на глубину сто сорок футов под башнями. Наверху они будут иметь разрез в сорок футов, а внизу будут настолько широки, что через них мог бы проехать воз с сеном. Самая тяжелая цельная стальная часть моста будет весить восемьдесят две тонны.

– Одного только не могу понять, – сказал Билл, – как вы будете строить эту арку? У вас, наверное, будут временные подпорки, которые вы снимете, когда вся арка будет готова.

– Наш мост, – ответил инженер, – станет аркой, когда он будет закончен. А пока он строится, это будет мост на столбах.

– Что это значит?

– Очень просто. Когда башни будут построены до уровня дороги, начнут строить стальную арку. Сначала будет поставлен столб на небольшом расстоянии от башни позади нее и прикреплен стальными частями, которые после пойдут на путепровод. От этого столба поведут связи к верхней хорде арки. Когда арка будет достроена до той длины, которую способен выдержать первый столб, мы построим другой, на самой башне, к которому будут прикреплены дальнейшие связи. Это не даст концу арки возможности упасть в реку до тех пор, пока обе арки не встретятся в центре, а тогда уже они не смогут упасть, потому что для этого им пришлось бы повалить башни.

– Я думаю, что давление на эти скрепы или связи, как вы их называете, будет огромным.

– О да, конечно! Это будет очень сильное давление, около семидесяти шести миллионов фунтов. Это такая тяжесть, которую могли бы сдвинуть только тысяча пятьсот двадцать паровозов. Удвойте-ка это число для двух ребер арки!

– Я понимаю, – сказал Билл, – каким образом изготавливаются заранее отдельные части скелета дома, каким образом заранее пробиваются отверстия, которые должны прийтись друг на друга. Там все части прямые и одинаковые. Но как вы сделаете это с вашим мостом, когда у него должно быть столько кривых линий?

– Мы закажем все части на фабрике, – ответил инженер, – а здесь мы их только соберем. Все будет подготовлено настолько, что собрать арку не представит особых трудностей. Здесь, на месте постройки, ничего не будут готовить, кроме средней части, которая соединит обе арки. Когда арка будет закончена, мы примемся за постройку пола моста. Он будет представлять собой стальной желоб девяноста трех футов в ширину. Этот желоб будет наполнен каменным балластом. На этот балласт мы положим рельсы, как на твердую землю.

Прежде, чем уехать, мы взобрались на одно из стропил, которое имело уже сто тридцать пять футов в высоту, чтобы получить впечатление о том, что увидят пассажиры, которые будут переезжать через мост. Вид был изумительный, и мы вполне оценили этот великолепный подъезд к великолепному городу.

Глава 14. Висячее здание

– Кстати, – сказал Хочкис, когда мы ехали домой, – я работаю сейчас на одном забавном деле. Может быть, вы захотите сойти и взглянуть на него?

– О, конечно! – воскликнули мы оба. – Это стальной дом? Небоскреб?

– Постойте, – остановил нас Хочкис – Несколько лет тому назад вы, пожалуй, сказали бы, что это очень высокий дом. В нем девятнадцать этажей. А теперь вы скажете, что это самое странное из зданий, которые когда-либо возводились или, пожалуй, лучше сказать, низводились.

Мы сгорали от нетерпения.

– Представьте себе, что перед вами была бы такая задача, – продолжал Хочкис. – Как бы вы решили ее? Вот условия: какая-то компания строила двенадцатиэтажное стальное здание около старого дома, который она занимала в течение ряда лет. Когда новое здание было готово, компания перебралась туда и снесла старую постройку с намерением возвести и там двенадцатиэтажное здание, как продолжение того, которое было выстроено. Но прежде, чем начать это расширение, компания купила участок земли по другую сторону нового здания и решила тогда выстроить общее здание уже в девятнадцать этажей на обоих участках. Но как раз посередине стоял у них теперь новенький двенадцатиэтажный дом. Что с ним делать? Его стальной скелет был рассчитан только на двенадцать этажей и, конечно, не мог выдержать еще семь добавочных. Снести его слишком досадно: оно было закончено всего два года тому назад. Да, кроме того, дом нужен был для их конторы; они не могли закрыть дело до тех пор, пока не будет выстроено новое здание. Но все это не печалило компанию. Хозяева позвали архитекторов и сказали им: постройте нам девятнадцатиэтажные здания с обеих сторон нашего дома так, чтобы они совсем слились и представляли бы собой одно целое, но только не мешайте нам работать в это время. Ну, скажите, как вы решили бы эту задачу?

– Я знаю! – воскликнул Билл. – Я бы построил мост над старым домом, а на мосту – семь новый этажей.

– Да, – согласился Хочкис, – наша первая мысль была именно такова, но появилось серьезное возражение. Мы представили себе размер перекладин, которые понадобились бы нам, чтобы связать дом и выдержать тяжесть семи этажей, и оказалось, что их надо было сделать восемь футов в высоту. С точки зрения архитектуры, это было бы безобразием, если бы мы опоясали свое здание сплошной стеной (без окон) в восемь футов высоты, чтобы покрыть перекладины. Это выглядело бы, как заплатка. Кроме того, это было бы неуклюже и со стороны внутреннего устройства. Между перекладинами получились бы только узкие длинные комнаты с окнами у самого потолка.

– Я знаю, как, только это, пожалуй, опасно, – сказал я.

– Выкладывай, Джим. Посмотрим. Инженеры привыкли к опасным предприятиям.

– Если вам нельзя было устроить наверху мост, то, может быть, вы могли бы строить снизу?

– Отлично! – засмеялся Хочкис. – Я, пожалуй, согласен, что это было бы опасно. Поднять двенадцатиэтажный дом вверх на высоту семи этажей! Но ведь я не сказал, что нам невозможно было устроить мост!

– Ну, тогда я отгадал, – сказал Билл. – Вам надо было построить не один мост для всех семи этажей, а по мосту на каждый этаж.

– Нет, ты совсем не отгадал. Мост или арка даже для одного этажа нарушили бы весь характер постройки. Потому что все-таки была бы высока. Я думаю, вам нечего огорчаться, если вы не решите моей задачи. Мы сами долго ломали над ней голову, прежде чем решили. Впрочем, я не могу даже сказать «мы», потому что она была решена до моего прихода. Но теперь видно, что задача была решена очень умно. Вместо того, чтобы возводить мост над двенадцатым этажом, его возвели над девятнадцатым, когда оба новых дома достигли этой высоты, а теперь мы перекинули мост и «низводим» от него постройку вниз, к двенадцатому этажу.

– Вы строите вниз!

– Да. Все семь новых этажей будут висеть над двенадцатиэтажным зданием. Это первое висячее здание, о котором я когда-либо слышал. На старое здание не будет производиться ни малейшего давления. Тем не менее, когда все будет готово, вы не скажете, где кончается старая постройка и где начинается новая.

Когда мы подошли к чудесному дому, то увидели, что перекладины моста были уже совсем готовы и что к ним уже начали прикреплять висячие части. Это были чудовищные полосы шестидесяти двух футов длины, которые весили сорок тонн каждая. Чтобы поднять их на эту высоту, работал огромный подъемный кран с «рукой», протянутой на семьдесят два фута вперед.

Хочкис рассказал нам, что крану требуется двадцать три минуты, чтобы поднять брус с улицы на вершину здания, т. е. на двести пятьдесят футов.

– Постройка сверху вниз, – прибавил Хочкис, – совсем не то, что обыкновенная постройка. Обыкновенно колонны стального остова делаются более легкими по мере роста здания; внизу они очень тяжелы, потому что должны выносить давление всей верхней части постройки. Здесь все наоборот. Здесь вместо колонн у нас подвески, и они строятся сначала более тяжелыми, а по мере опускания – более легкими, потому что им приходится поддерживать все меньшую и меньшую тяжесть. В общем, они все-таки делаются легче колонн, потому что подвергаются не давлению, а растяжению. Их не надо укреплять распорками, потому что они не могут погнуться, и мы могли устранить большую часть боковых плит, которые обыкновенно вставляются в колонны, чтобы сделать их более упругими.

Глава 15. Разрушители небоскребов

– Экстренный выпуск! – кричал запыхавшийся мальчик-газетчик, подбегая к нам однажды утром, когда мы шли на службу. – Экстренный выпуск, экстренный выпуск, ужасная катастрофа с человеческими жертвами! – визжал он, потрясая перед нашими лицами пачкой листков, пахнущих свежей типографской краской.

Нам бросился в глаза заголовок «Рухнувшее здание», напечатанный трехдюймовыми буквами. Билл схватил газету и уплатил монету.

– Я так и думал, – воскликнул он, быстро пробежав глазами заметку. – Никаких человеческих жертв нет, но, во всяком случае, могло бы произойти серьезное несчастье.

В газете говорилось о старом кирпичном здании, которое обвалилось в пять часов этого же утра, то есть, собственно, обвалилась передняя стена. В здании спало всего несколько человек, так как большая часть его была занята торговыми помещениями, и все они оказались целыми и невредимыми. К счастью, катастрофа произошла, вероятно, в то время, когда на улице не было движения, хотя и производились раскопки для того, чтобы убедиться, что никто не погребен под обломками стены.

Статья была написана очень живо. В ней говорилось о страшном впечатлении, произведенном катастрофой на одного из жильцов, пробужденного от крепкого сна треском штукатурки и грохотом падающей стены и увидевшего, что в комнату к нему врывается ранний рассвет, и кровать его ползет по накренившемуся полу вслед за внешней стеной комнаты…

– Жаль, что не завалилась эта несчастная старая куча кирпича напротив нас, – воскликнул Билл.

Окна нашей чертежной комнаты выходили во двор. По обе стороны он был огражден пристройками нашего же конторского здания, прямо же напротив нас стояло упомянутое ветхое здание, которое совершенно загораживало нам вид из окон, так как мы находились на пятом этаже.

– А знаешь, я нисколько не удивился бы, если б и она вскоре рухнула, – сказал я. – Эта трещина в стене, кажется, все увеличивается.

Не знаю, произошло ли это под влиянием происшедшей утром катастрофы, но, как бы то ни было, в этот же день после обеда несколько человек в форме инженеров появились около дома, принялись стучать по стенам, измерять трещину, заглянули во двор и покачали головами с многозначительным видом. Завались это здание, произошло бы серьезное несчастье, потому что на три этажа ниже нас находилась стеклянная крыша, прикрывающая собою большую контору, в которой работало около сотни машинисток. Упади старое здание на эту крышу в служебные часы, было бы немало человеческих жертв.

На следующий день мы узнали от конторского мальчика, что строительный отдел постановил снести эту старую развалину, и что к работам приступят немедленно. Жильцы сейчас же начали выселяться, и через два дня явилась артель кровельщиков, водопроводчиков и каменщиков для разборки дома.

Боюсь, что, пока это здание разбиралось, чертежные работы наши шли не особенно успешно. Снос дома нас сильно заинтересовал. Сначала выбрали все части водопровода, канализации и приспособлений для освещения, затем сняли двери и окна. Мы думали, что вслед за этим сорвут крышу, но вместо этого на верхних этажах прекратились всякие работы.

– Хотелось бы мне знать, что они теперь делают, – заметил Билл. – Судя по звуку, они, по-видимому, работают на нижнем этаже.

– Придется нам пойти посмотреть, что там делается, во время перерыва для завтрака, – сказал я.

В полдень мы торопливо перекусили, затем побежали вокруг к разрушаемому дому, чтобы расспросить рабочих. Люди еще сидели за завтраком, и Биллу вскоре удалось вступить в разговор с одним из них. Его звали «Козел» Андерсон, потому что в труднопроходимых местах он был так же проворен и тверд на ногах, как горный козел. Он оказался очень развитым человеком и рассказал нам много интересного из области разборки и сноса всевозможных зданий.

– Когда строят дом, начинают с фундамента и постепенно поднимаются выше, не так ли, – начал он. – И вам вполне естественно кажется, что при разрушении дома следует начать сверху и идти вниз, правда?

– Ну, конечно, – ответили мы.

– А вот и нет. Работают опять-таки снизу вверх.

– Снизу вверх? – переспросили мы с удивлением. – Но почему же это?

– Так гораздо легче, – заявил он. – В сущности, иначе совсем невозможно было бы это сделать. Предположим, что вы начинаете с верхнего этажа. Ведь вся обрешетина, штукатурка и тому подобное упали бы на следующий этаж и так засыпали бы пол, что оказалось бы невозможным выбрать доски пола. Но предположим даже, что вам удалось разобрать этот пол, ведь к тому времени, как вы добрались бы до следующего, лежащего под ним этажа, этот этаж был бы засыпан двойным количеством мусора. И чем дальше вы пробирались бы вниз, тем было бы хуже. Каждый пол был бы погребен под мусором со всех верхних этажей. Таким образом, наконец, когда вы добрались бы до нижнего этажа, он оказался бы забитым под самый потолок. Теперь вам понятно, что одну и ту же работу вам пришлось бы проделать много раз. Мы же поступаем вот как: прежде всего, мы выбираем пол первого этажа, затем снимаем перегородки, счищаем с них всю обшивку и штукатурку и даем всему мусору провалиться в подвал. Затем мы поднимаемся на второй этаж, выбираем там пол и перегородки, и тоже сбрасываем весь мусор в подвал. Так добираемся мы до самого верха, сбрасывая каждый раз все ненужное в подвал.

– А ведь это верно, – сказал я.

– Конечно. Если вы вдумаетесь, то увидите, что для этой работы нужно немало сметки. Это не то, что попросту сшибить стены кузнечным молотом. На то, чтобы научиться быть хорошим барменом, надо не меньше четырех лет.

– Барменом? – переспросил я.

– Да. Так нас называют потому, что мы при работе употребляем особые ломы, – объяснил он, показывая нам длинный стальной лом с изогнутым, расплющенным концом, употребляемый для отрывания камней или досок.

– Но когда вы разберете все полы и перегородки, ведь у вас еще останутся стены, а их придется начать разбирать сверху, – прервал его вопросом Билл.

– Конечно, – был ответ. – Нам приходится взбираться на стены и отрывать глыбы, по нескольку кирпичей за раз.

– Это, вероятно, очень опасная работа, – заметил Билл.

– Нет, не опасная. Вот разве только попадется качающаяся стена.

– Качающаяся? – переспросил, я.

– Да, неустойчивая.

– Полагаю, что эта окажется именно такой.

– Похоже на то, – ответил он.

– А что потом делают с мусором, накопившимся в подвале? – поинтересовался Билл.

– О, его мы обыкновенно оставляем землекопам, которые его и вывозят. Если же по условию мы должны сами удалить мусор, мы разбираем все перегородки на втором этаже и устраиваем покатые спуски через тротуар. Затем мы начинаем поднимать полы верхних этажей один за другим, давая мусору скапливаться на втором этаже. Ночью, когда на улице меньше движения, мы выбираем лопатами мусор на спуски и сбрасываем его в телеги, которые и увозят его на городские свалки.

– Но я думал, что вы все это сохраняете.

– Мы сохраняем то, что можно продать, но, в таком здании, как это, например, большая часть мусора никуда не годится. Весь же пригодный лесной материал и кирпичи выбираются и продаются.

В эту самую минуту резкий свист известил всех, что перерыв окончен, и мы поспешили назад в нашу контору.

Из нашего окна мы могли великолепно видеть, как рабочие постепенно выедали сердце здания до самой крыши, пока остался только тонкий остов кирпичной стены с балками полов, оставленных на местах ради ее большей устойчивости. Когда сняли стропила, несколько человек взобрались на стену с нашей стороны здания и начали выламывать кирпичи. Среди них был и рабочий, разговаривавший с нами.

Работа на этой тонкой стене, шириной всего в каких-нибудь полтора фута, казалась нам очень рискованной, но «Козел» Андерсон спокойно сидел верхом на ней и отдирал ломом кирпичи, в то время как второй рабочий время от времени стучал по стене молотком, чтобы отбить штукатурку. Оба рабочих продолжали работать, спокойно сбрасывая вниз кирпичи глыбами приблизительно двух футов в квадрате, ни разу не уронив ни одного кирпичика вниз на стеклянную крышу. Однако мы заметили, что по мере того, как их работа подвигалась вперед, работающие становились все осторожнее. И, по-видимому, стена начинала шататься.

– Посмотри наверх, – воскликнул вдруг Билл, – видел ли ты когда-нибудь более черные тучи.

Меня так заинтересовала работа барменов, что я не заметил надвигающуюся с запада грозу.

– Ну-ну, – воскликнул я, – в этих тучах кроется здоровая буря. Несладко придется сидящим на стене, когда она разбушуется.

– Да, буря идет прямо сюда, и она обязательно сбросит их стену вниз, на стеклянную крышу.

– Интересно, заметили ли они тучу. Эй, вы, там, господин Андерсон, – закричал я. – Смотрите: приближается циклон!

Отдаленный раскат грома заглушил мой голос, но это было не менее действенное предупреждение. «Козел» Андерсон вздрогнул и поднял голову, затем крикнул что-то людям, работающим внизу. Не прошло и минуты, как еще с полдюжины рабочих с ломами взобрались наверх и расположились верхом на стене вокруг треснувшей ее части. Каждый из них принялся искусно и быстро сбрасывать с нее кирпич за кирпичом. Отламывать кирпичи большими глыбами они не решались: стена была слишком неустойчива для этого. Укрепить стены не было никакой возможности, поэтому необходимо было разобрать шаткую часть ее раньше, чем налетит буря.

Они работали осторожно, но быстро, и дело их отлично подвигалось. Вдруг внезапно с диким воем и хлопаньем ставней разразилась буря. Ярость первого порыва ветра едва не смела всех барменов со стены. Поспешно закрывая свои окна, мы видели, как отчаянно они цеплялись за старую, шаткую стену. Казалось, будто стена неминуемо сейчас же рухнет, но однако, вместо того, чтобы соскользнуть вниз под прикрытие и в безопасное место, люди старались противостоять ветру и продолжали свою опасную работу. Один порыв ветра за другим сотрясал наши окна и врывался с резким свистом сквозь щели рам. Тучи пыли неслись из разрушенного здания, порой совсем скрывая от нас работающих. Быть может, это было одно воображение, но мы были уверены, что видим, как шатается эта старая стена, а люди все еще не покидали своей работы, даже тогда, когда их стал осыпать дождь и град.

В течение целых пятнадцати минут они работали с лихорадочной поспешностью в эту страшную бурю, не уронив ни одного кирпичика по эту сторону внешней стены. Это была поистине необычайная работа. Затем, только тогда, когда опасное место было разобрано, а буря почти стихла, они сползли вниз и отыскали себе прикрытие.

Это было удивительным проявлением мужества и преданности своему долгу. При первом удобном случае мы пошли на ту сторону поговорить с «Козлом» Андерсоном.

– О, это пустяки, – сказал он.

– Но разве вы не боялись, что стена может рухнуть?

– Она, конечно, немножко шаталась, но поэтому-то мы и остались на ней. Не могли же мы дать ей свалиться вниз на стеклянную крышу. Нам, барменам, приходится кое-когда рисковать, знаете ли.

– Ну, это была самая отважно исполненная работа, какую мне когда-либо приходилось видеть, – заявил Билл.

– Говорю вам, что это сущие пустяки, – запротестовал «Козел» Андерсон. – Во всяком случае, и вся работа-то тут пустая. Это ведь только стена, держащая дом.

– Стена, держащая дом. Что это означает?

– Дом, где полы поддерживаются стенами, – принялся объяснять Андерсон. – В здании со стальными рамами каждый пол поддерживает собственную стену, вот почему там могут начать строить стены сверху, или с середины, или откуда угодно.

– Ах да, знаю, – сказал Билл. – Но ведь вам никогда не приходится ломать стальные здания, не правда ли?

– Конечно же, приходится. На следующей неделе мы начнем ломать небоскреб.

– Небоскреб! – воскликнули мы в один голос.

– Да, двадцатидвухэтажное здание, занятое конторами. Оно имеет триста шесть футов высоты.

– И вы его будете ломать?

– Будем.

– Для чего же?

– Оно недостаточно высоко. Земля так дорога, что владельцам необходимо получать больше барышей с арендной платы за конторы.

– А сколько лет этому зданию? – поинтересовались мы.

– Выстроено не больше пятнадцати лет тому назад, помню, что видел его, как только оно было окончено. Тогда оно показалось мне очень внушительным зданием. Это может служить примером того, как быстро меняются условия в этом городе.

– Интересно бы знать, не сломают ли и здания Манхэттенского синдиката лет через пятнадцать – двадцать?

– Думаю, что нет, – сказал «Козел» Андерсон, качая головой. – Однако ничего нельзя сказать вперед. Когда я в первый раз увидел здание, о котором говорю, я никак не думал, что мы будем ломать его через каких-нибудь пятнадцать лет. Вот это будет нешуточной работой. Вам интересно было бы придти посмотреть на нее.

– Обязательно придем, – ответили мы.

Небоскреб, смертный приговор которому был подписан только потому, что стоимость его не могла повышаться сообразно со стоимостью земли, на которой он стоял, находился всего в четырех кварталах от нас, что давало нам полную возможность дойти туда во время обеденного перерыва. Систематичность работ там была поистине удивительна.

– Это напоминает мне военную кампанию, – заметил Билл, и сравнение его было очень метким, потому что рабочие делали свое дело, словно хорошо обученные солдаты.

Там было несколько отдельных армий. Сначала бармены атаковали стены, выламывая кирпич из-за каменной облицовки и кирпичные своды полов. Затем вторая артель выбивала кирпичную набивку из стального остова здания. За ними шла армия каменщиков, снимавших каменные части облицовки. Четвертый отряд состоял из слесарей, срезающих заклепки стального остова и удаляющих стальные балки.

Конечно, все эти отряды начали свое дело только тогда, когда из здания были извлечены вся арматура, провода и трубы, деревянная резьба, мраморная отделка и т. д. Полы были сорваны узкой полосой вдоль стен, чтобы мусор можно было сбрасывать вниз. Для того чтобы опустить мусорные желоба над широким тротуаром, их провели с третьего этажа, и на этом этаже к вечеру скапливалась вся штукатурка и мусор. Кирпич, однако, увозился днем. Была устроена система желобов, идущих зигзагами над тротуаром, и кирпичи, благодаря этому, можно было сбрасывать с самого верха, откуда они скатывались до калитки, устроенной у подножья спуска. Здесь был приспособлен прибор, который механически распахивал калитку на время, достаточное для того, чтобы наполнить одну телегу кирпичом, и затем захлопывал ее до того момента, пока не подъезжала следующая телега. Целый день виднелась вереница телег, увозивших кирпич. Поток кирпичей скатывался без передышки. Поблизости воздвигалось большое здание и, по мере того, как их туда подвозили, они шли на постройку стен этого нового здания. Конечно, много кирпичей было сломано и их больше нельзя было употребить в дело. Особенно часто это случалось с кирпичами, вмазанными в стальные колонны. Их вытаскивали не молотками, а при помощи пневматических заклепщиков, снабженных зубилоподобными кон- цами.

Все время производились самые разнообразные работы. В некоторых местах оказалось даже необходимым взрывать тяжелые бутовые стены. Никто не терял времени. Людям давалось всего полчаса на завтрак. Все здание было сломано до основания в шесть недель – удивительно короткий для такой работы срок. Однако победа была одержана не без тяжелых последствий для нападающих. Госпитальные фуры часто призывались на помощь. В общем пострадало восемьдесят пять человек. Это еще более усиливало сходство данной работы с настоящим боем. Конечно, большая часть повреждений была не из тяжелых.

Нам пришлось уехать в школу прежде, чем дом был наполовину сломан, но в последний день нашего пребывания в конторе мы отправились еще раз осмотреть работы.

В этот день мы наблюдали, как каменщики разбирали большой каменный карниз. Одна большая плита была уже отделена ими, и они как раз собирались приподнять ее с места и опустить на тротуар.

– Не понимаю, как они поднимут такой тяжелый камень, – заметил я. – Он должен весить несколько десятков тонн и, конечно, настолько тяжел, что поднять его и подложить под него цепи совершенно невозможно.

– Настолько же трудно понять и то, как они прежде водрузили его туда, – добавил Билл.

Человек, заведующий этой частью работы, был суровым и молчаливым субъектом, и мы не могли добиться от него почти никаких сведений. Когда мы спросили его, как он прикрепит этот камень к подъемному крану, он только проворчал:

– Пустим в ход прибор Левиса.

Мы не знали, что такое «прибор Левиса», но так как ответ этого человека не поощрял к дальнейшим разговорам с ним, то мы решили дожидаться, чтобы увидеть самим окончание этой интересной операции.

Посредине большой глыбы было врезанное внутрь отверстие в форме лапы. В это отверстие поместили то, что очевидно и было «прибором Левиса». Это был род скобы. На ней было два стальных пальца, плоских с одной стороны, но расширяющиеся книзу дугой. Сложенные вместе, они как раз могли быть просунуты в узкое отверстие дыры в форме лапы. Когда они уже находились в отверстии, между ними просунули третий стальной палец. Затем через все три пальца и открытое кольцо просунули болт. Таким образом, получилась как бы ручка, крепко приделанная к камню, и его можно было поднять, продев в кольцо крюк от подъемного крана. Надсмотрщик выказал свою уверенность в прочности «прибора Левиса», влезши на плиту и съехав по ней вниз на платформу, где у него было какое-то дело.

Как только надсмотрщик удалился, мы стали свободнее разговаривать с рабочими. Они показали нам, как вынимается «Левис», для этого вытаскивался болт и средний палец, после чего можно было сдвинуть и вытащить остальные два.

Вскоре мы заметили группу людей, стоящих на несколько этажей ниже нас, и нам сообщили, что это группа инженеров, пришедших осмотреть стальной остов и исследовать, как он вынес пятнадцатилетнее напряжение. Когда инженеры стали подниматься по лестнице, Билл схватил меня за руку.

– Джим, – воскликнул он, – там приятель моего дяди – доктор Мак-Грегор.

– Совершенно верно, Билл, – ответил я в ужасе, – а вот и сам дядя Эдуард с ним, не правда ли? Гораздо лучше было бы, если бы они нас не увидели.

– Но как нам отсюда выбраться, не проходя мимо них?

– А почему бы вам не съехать вниз, – подсказал один из рабочих. – Спрыгните вон на тот камень.

– А он плотно держится?

– Это настоящий лифт, – уверил он нас.

Мы вскарабкались на большую плиту. Билл встал на ней, придерживаясь за канат. Я же счел более благоразумным сесть. Затем был подан сигнал, и нас опустили через край здания. Не знаю, как это произошло, но, вероятно, рабочие небрежно собрали этот «Левис». Как бы то ни было, когда мы находились в пятнадцати футах от платформы над тротуаром, болт стал выпадать. Я почувствовал внезапный толчок, когда один из концов отделился, и прежде, чем я смог вскочить на ноги, кольцо сломалось с резким треском и полетело вниз вместе с массивной плитой. Одновременно с этим я почувствовал резкую боль, и каблук Билла ударил меня по лбу; я заметил своего друга, повисшего на отделившемся от Левиса тросе.

В следующую секунду моя плита ударилась о платформу со страшным треском. О том, что произошло, я не имею ясного представления. Падение или удар по лбу, вероятно, отчасти оглушили меня. Позднее мне рассказывали, что плита ударилась почти точно серединой о шпалу, лежащую на краю платформы. Здесь она неустойчиво колебалась несколько секунд, словно не решив, куда ей лучше упасть, затем стала медленно наклоняться в сторону улицы. Я смутно припоминаю, будто чувствовал, как один конец плиты приподнимается, и будто бы видел прямо под собой трех перепуганных женщин в автомобиле, задержанном уличным движением. Инстинктивно отполз я на дальний конец плиты. Говорю «инстинктивно», потому что, подумай я хотя бы минуту, я понял бы, как глупо было с моей стороны при всем своем ничтожном весе пытаться откачнуть назад эти тяжелые качели. Но, как бы это ни казалось странно, камень опирался так равномерно, что моя тяжесть действительно задержала его в равновесии, пока не подбежали несколько рабочих, которые, присоединив свой вес к моему, заставили плиту упасть обратно на платформу.

Следующее, я припоминаю, было, что кто-то брызгал мне в лицо холодной водой. Дядя Эдуард стоял надо мной, а доктор Мак-Грегор пытался остановить кровь, сочившуюся из пореза на лбу. За ним стоял бледный, как полотно, Билл.

– Я совершенно здоров, – сказал я, пытаясь встать. Я очень стыдился проявленной мной слабости.

– Нет, не торопись, пожалуйста, – уговаривал меня доктор Мак-Грегор. – Отдохни еще минутку.

– Но я себя здесь чувствую каким-то ребенком, – запротестовал я.

– Ты самый находчивый ребенок, какого я когда-либо видел, – заявил дядя Эдуард. – Разве ты не знаешь, что твоя быстрая сообразительность спасла жизнь трем женщинам, которых неминуемо задавил бы этот камень?

Я покачал головой. Очень приятно было выслушивать похвалы, но я их совершенно не заслужил. Если бы я мог рассуждать, то, несомненно, спрыгнул бы с камня вместо того, чтобы пытаться перевесить эту огромную плиту. Спасла эти жизни простая случайность, а совсем не я.

Меня заставили полежать, пока не приехал госпитальный доктор и не перевязал мне голову. Затем доктор Мак-Грегор отправил меня домой. Он ни слова не сказал мне по поводу того, что мы отправились в такое опасное место без его разрешения.

На следующий день, когда я уезжал в школу, он нежно похлопал меня по плечу на прощание и даже сказал:

– Я думаю, что из тебя выйдет толк.

Это неожиданное одобрение заставило меня дать себе твердое обещание, что я отличусь в школе.

– А ведь странно, Джим, – заметил Билл, когда мы в последний раз бросили взгляд на город с палубы парома, – первое наше приключение произошло в Нью-Йорке при постройке небоскреба, а последнее при сломе такого же.

Примечания

1

Увеселительный парк в Нью-Йорке.

2

Грузоподъемное устройство, состоящее из системы подвижных и неподвижных блоков, огибаемых канатом или цепью.

3

Слуховой канал, соединяющий среднее ухо с носоглоткой.

4

Называется также газовым эфиром, летучая воспламеняющаяся часть керосина.

5

Имеется ввиду перископ.

6

Черпательная машина.

7

Передвижная или стационарная паросиловая установка из объединенных в один агрегат паровой машины и котла.

Content

Алекс Бонд
Творцы грядущего

Часть первая

Глава 1. О чем спорил дядя Эдуард

Глава 2. Первый вечер в городе

Глава 3. Вокруг города на автобусе

Глава 4. Сто пятьдесят два метра над Бродвеем

Глава 5. Прогулка по небоскребу

Глава 6. На 30 метров под Бродвеем

Глава 7. Кессонная болезнь

Глава 8. Репортер «Обозрения»

Глава 9. У землекопов

Глава 10. Прорыв речного русла

Глава 11. Дыру затыкают телом человека

Глава 12. На гигантском висячем мосту

Глава 13. Вагоны летят к небу и спускаются в подземелья

Глава 14. Как столица утоляет свою жажду

Глава 15. Склад динамита

Глава 16. Счастливое падение

Глава 17. Землесосы

Глава 18. Спуск военного корабля

Глава 19. Сухой док

Глава 20. В подводной лодке

Глава 21. Приготовление мыла из кухонных отбросов

Глава 22. В когтях землечерпалки

Глава 23. Тысячи людей разговаривают одновременно

Глава 24. Тяжелая работа под водой

Глава 25. Неожиданная встреча на моторном судне

Часть вторая

Глава 1. Подземное путешествие

Глава 2. Морское путешествие по рельсам

Глава 3. В шлюзах Панамского канала

Глава 4. Взрыв плотины

Глава 5. Пароход, потерпевший аварию

Глава 6. Подъем затонувшего броненосца

Глава 7. Как заставили работать реку

Глава 8. Укрощение стали огнем

Глава 9. Джим на паровозе

Глава 10. Плавание и погружение стального туннеля

Глава 11. Запертые в затопленном туннеле

Глава 12. Заточенный в вентиляционной трубе

Глава 13. Величайшая стальная арка в мире

Глава 14. Висячее здание

Глава 15. Разрушители небоскребов

Примечания