Братченко Иван Григорьевич

Пулемётчики

ИВАН ГРИГОРЬЕВИЧ БРАТЧЕНКО - ПУЛЕМЕТЧИКИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

С ним я ходил в школу с первого по седьмой класс. Как-то Степан сказал мне, что с учебой придется расстаться — мама заболела. Получив свидетельство об окончании семилетки, Донец некоторое время работал в колхозе, потом — почтальоном. Я же тогда был селькором районной и областной газет, и Степан первым читал мои зарисовки, заметки, информации.

Вместе ушли на войну. Фашисты все приближались к нашей Кировоградчине, и мы, группа юношей из Головковки, отправились с отступающими частями на восток страны. Наш путь лежал через Александрию, Верхнеднепровск, Днепропетровск, через города и села Ворошиловградской области.

Обочинами разбитых дорог медленно двигались тракторы, повозки. По тем же обочинам люди гнали на восток колхозный скот. Стояла жарынь, скот — голодный, ненапоенный — так ревел, что спокойно нельзя было это слышать…

— Сколько бед сразу свалилось на нашу страну…— задумчиво сказал Степан, когда у переправы через Днепр нам довелось увидеть лишь малую толику большого горя. — А сколько его еще впереди? Ведь война только начинается!

На тринадцатый день добрались мы до Ворошиловграда, где нас, шестерых из Головковки, зачислили в полковую школу. Стали курсантами Степан Донец, Гавриил Шевченко, Иван Соколов, Николай Малий, Алексей Конотоп и автор этих строк. Служили в одной роте, еще крепче подружившись.

Занимались мы упорно — готовили себя к боям. Почти ежедневно командир учебной роты лейтенант Быковский объявлял перед строем благодарности за отличную стрельбу быстрому — и в движениях, и в делах, и в мыслях — Гавриилу Шевченко, неторопливому, задумчивому Степану Донцу — за безупречное знание ручного пулемета ДП (Дегтярев-пехотный) и умелое владение им. Прилежанием, хорошей учебой отличались также Иван Соколов и Николай Малий.

Но полный курс полковой школы нам пройти не удалось — занимались немногим более двух месяцев: фронт подходил все ближе к городу, гитлеровская авиация делала частые ночные налеты, и мы совершали стремительные броски на окраину города, где прятались в заранее подготовленных нами глубоких траншеях.

Ежедневно из нашего военного городка отправлялись на передовую маршевые роты. Собрались мы как-то по тревоге, и начальник школы сообщил: выезжаем на фронт. Состоялся митинг. Выступили Петр Демчук, Олег Соловьянчук, Владимир Мороз, мои друзья-односельчане: Степан Донец, Гавриил Шевченко. Они говорили о своей ненависти к врагу, о готовности хоть сейчас вступить с ним в бой…

Меня назначили комсоргом первой роты третьего батальона. В роте было 60 комсомольцев.

Шли станицами, полями Ростовской области. Марш длился целую неделю. Наше подразделение, влившееся в состав 23-й стрелковой бригады, погрузилось на станции Лог в вагоны — и вперед! Следовали через Москву, эшелон наш несколько часов стоял на станции Воробьевы горы, и вот многие из нас впервые — хоть на расстоянии, из вагонов — увидели столицу.

Из Москвы выехали рано утром. Направление — на север. В пути на эшелон несколько раз налетали фашисты. Мы, схватив винтовки, выскакивали по команде в глубокий снег и разбегались в разные стороны, подальше от состава.

Ехали мы в товарных вагонах, оборудованных двухъярусными нарами. Посредине каждого вагона стояла маленькая печка-«буржуйка». И все равно внутри была сильнейшая стужа. Чуть-чуть согревалось только у печки.

Но возле нее больше семи-восьми человек не размещались, а в вагоне — целый взвод: шестьдесят человек! Терпимо было и на верхних нарах. Больше и всего доставалось тем, кому выпадало спать на полу — пол, нижние части стен вагона были в изморози, и у и спавшего там шинель просто примерзала к доскам.

Однажды во время налета вражеской авиации, все повыскакивали наружу и побежали в лес, находящийся метрах в тридцати от железной дороги. Уже в лесу я заметил, что Степан был без шинели, в одной гимнастерке и это в трескучие морозы, которые в тот декабрь сорок первого года всем бойцам на всю жизнь остались в памяти!

— Да примерзла шинель к полу, — горестно проявил мой друг. — Еле вылез из нее! Так, чего доброго, когда-нибудь брюки примерзнут, и придется бежать в одних кальсонах…

Мы поставили свое личное оружие у ствола толстой сосны, а сами укрылись моей большой, явно «бу» (бывшей в употреблении) шинелью и переждали бомбежку.

Как ни тяжело было, но мы не унывали и не думали о том, что не всем суждено вернуться назад. Устраивали в пути концерты художественной самодеятельности, рассказывали смешные истории, вспоминали дни мирной жизни.

Наш командир стрелкового взвода младший лейтенант Андрюхин работал прежде учителем. Он, несомненно, был хорошим учителем: умел ладить с людьми, увлекать их. Тонкий психолог, он мог подобрать нужный ключик к сердцу любого бойца.

И ещё одним запомнился наш взводный — он любил и глубоко знал нашу русскую литературу. На импровизированном концерте, который состоялся в вагоне, младший лейтенант вдохновенно читал наизусть Пушкина, Есенина, Маяковского. И читал мастерски, артистично.

Особое его увлечение — Пушкин. Взводный выдавал наизусть отрывки из «Дубровского» и «Капитанской дочки», письмо Татьяны Лариной, «Деревню», «Памятник», эпиграммы…

И голос у нашего командира был красивый! В этом все мы не раз имели возможность убедиться и раньше, когда младший лейтенант докладывал начальству роты или батальона. Его протяжное «Смир-но-о!» звучало как песня. Очень здорово, прямо-таки мелодично это у него получалось.

Но по-настоящему мы оценили его голос, когда он спел на том импровизированном концерте «Я помню спел чудное мгновенье». Потом рассказал, что ему предлагали после десятилетки поступить в консерваторию, что он долго колебался и все-таки пошел не в консерваторию, а в педагогический институт.

— Я очень люблю русскую литературу, поэтому избрал профессию учителя. Ну а песни — это так, для души! — сказал Артюхин. — Я считаю, что каждый человек, кроме профессии, должен иметь еще кое-что и для души. Это хорошее подспорье для главного дела жизни: для твоей работы.

После взводного выступил рядовой Соловьянчук, юноша из Житомирской области, в сорок первом окончивший десятилетку. Видимо, такую фамилию этой семье дали потому, что все в ней были голосистыми. Сам Соловьянчук пел с закрытыми глазами. Еще будучи учеником средней школы, я как-то услышал от жившего на нашей улице деда Петра Лозового о том, что соловей во время пения закрывает глаза.

— Это он делает непроизвольно, от большого удовлетворения, — авторитетно заявил дедушка Петр.

Мне тогда захотелось проверить, так ли это. Засек я в своем саду место, где пел соловей, и тихонько к нему подобрался. Он действительно выводил свои рулады с закрытыми глазами! Я так близко к нему подкрался, что мог бы даже в руки взять… Но не взял — не захотел прерывать чудное сольфеджио.

Соловьянчук пропел под стук колес несколько украинских народных песен. А «Ой, там Роман сино косе» исполнил на «бис».

Потом пулеметчик Андреев мастерски играл на кларнете. Родом он из Караганды, ушел на войну вместе с любимым своим кларнетом, на котором исполнял, по его словам, более трехсот вещей.

— У нас в роду, с деда-прадеда, все на кларнете играют, — рассказывал Андреев, поглаживая черный, как вороново крыло, инструмент. — Причем играли вот на этом самом кларнете. Когда я уходил на войну, отец сказал: возьми его, сынок, с собой — будешь бойцов веселить. Пусть он служит тебе талисманом. Вернешься с войны, женишься, будет у тебя сын — передай ему кларнет, как я передал его тебе. Но если вдруг не вернешься — на войне, известное дело, всякое бывает — то и кларнет мне не нужен…

Выступил и Степан Донец. Он умел о самом смешном рассказывать обыкновенным тоном, спокойно без малейшей улыбки. Больше всего Степан смешил юмористическими украинскими частушками.

Потом все плясали. В вагоне — тесно, даже двум плясунам негде развернуться. Поэтому выходили по одному. Дольше всех аплодировали Губареву, учителю из Иркутской области. Ему не было и восемнадцати лет. Только в июне сорок первого года окончил он педагогическое училище, получил назначение в школу, но работать не довелось — пошел на фронт. Губарев выделывал такие коленца, что казалось, вагон вот-вот разрушится!

Короче говоря, концерт удался: он украсил неустроенность нашего дорожного быта, внес новую струйку в однообразную жизнь на колесах.

Выгрузились мы на станции Малая Вишера. Вокзал был разбит, виднелись сожженные пристанционные постройки и жилые дома, вывороченные с корнем разрывами снарядов и бомб деревья. А те, что стояли, были без веток — их обрубили осколки.

От Малой Вишеры более двух суток мы шли к переднему краю по пресеченной местности, по глубокому снегу. Я был пулеметчиком, и в пути мой ДП показался таким тяжелым, будто весил, по крайней мере сто килограммов. Его ремень я надевал то на правое, то на левое плечо, но тело быстро деревенело, идти было очень тяжело.

До этого я не раз слышал о том, что во время длительных маршей, особенно если боец не отдыхал, он может спать на ходу. И все же не верилось в это: как же, мол, человек может идти, если он спит? Но вот мы идем уже двое суток, без сна, без отдыха, по глубокому снегу, с большим грузом: у каждого — винтовка, запас патронов в вещмешке, сухой паек, на ремне — подсумок с патронами, саперная лопата, фляга, на плечах — противогаз.

Все это каждый из нас уже не раз носил. Но то было на занятиях в течение лишь нескольких часов, к тому после хорошего ночного отдыха. Тогда этот груз не был тяжелым. Теперь же он, казалось, был совсем другим, давя на плечи многопудовыми гирями.

И тут я сам увидел, что человек может спать на ходу. Да, именно увидел: боец уходил в сторону от строя Через несколько минут он просыпался и вставал на прежнее место.

Было подобное и со мной. Двое суток я держался, а на третьи почувствовал слабость и уснул во время движения. Сквозь сон слышу, что тяжелее стало идти, — дорога ведь не протоптанная, не то, что идешь в строю. Проснулся и удивился: передо мной никого нет, лишь бесконечное снежное поле. Посмотрел направо — та же картина. Что за наваждение! Повернул голову налево — и увидел покачивающуюся длинную колонну своей роты.

Встал я в строй, а Степан, слегка хлопнув меня по плечу, сказал:

— Ну, выспался? Что тебе снилось?

Потом и Степан несколько раз отклонялся от строя, засыпая на ходу.

Особенно тяжело было подниматься после привалов. Некоторые бойцы вообще не могли встать на ноги. И лицо снегом им натирали, и тормошили, и за ноги дергали… Лежит, как неживой! Тогда брали его под руки и вели. Постепенно боец просыпался и дальше уже двигался сам.

Прошли мы около шестидесяти километров и у маленькой деревушки Александровки Ленинградской области прямо с марша, уставшие, выбивающиеся из последних сил, вступили в бой: потребовала обстановка — фашисты то и дело атаковали, а народа не хватало.

Это было на рассвете. В небо взлетели осветительные ракеты, виднелись четкие пунктиры трассирующих пуль, через наши головы пролетали с пронзительным свистом снаряды и, падая в чаще леса, который остался позади нас, тяжело ухали.

Уже было почти светло. Рассеялась утренняя дымка, но по-прежнему пролетали снаряды, строчили пулеметы и автоматы.

Я подумал: где же фронт, и что он вообще представляет? Только я об этом подумал, как вдруг шедший рядом со мной второй номер Иван Рыбальченко, парень из Ростова, схватившись за живот, упал как подкошенный на снег. Я наклонился к нему, начал шевелить. Бесполезно: он был мертв — разрывные пули попали в живот. Теперь мы все поняли — это уже фронт.

Потом, в сорок третьем — сорок пятом годах, когда позади были бои под Ленинградом и Сталинградом, на Курской дуге, в Белоруссии, Польше, Восточной Пруссии, когда довелось побывать под бомбежками и обстрелами, преодолевать минные поля, форсировать реки, пройти через санбаты и госпитали, я и мои боевые побратимы стали уже настоящими солдатами, уже умели воевать.

Тогда же, в сорок первом, мы были лишь богатые душевными порывами юноши и бедные опытом бойцы. Все нужное для ведения войны — практика, знание своего маневра — появилось с годами. Каждый из нас потом прошел такие университеты, что с кафедр военных академий мог бы выступать! А тогда…

Тогда мы оставили Ивана Рыбальченко санинструктору, а сами прошли какой-нибудь десяток шагов и услышали частые вздохи снарядов и мин.

Командир взвода Андрюхин приказал нам залечь и открыть огонь по атакующему врагу. Вместо Ивана Рыбальченко он назначил моим вторым номером Олега Соловьянчука. Короткими и длинными очередями стрелял я из своего пулемета по фашистам. Те же — стреляли в ответ.

Обидно было, что нас не поддерживали ни артиллерия, ни минометчики. Враг сыпал и сыпал на наши головы мины, а мы отбивались одним только личным оружием.

Благо, что нас было много — полностью укомплектованная рота, в которой насчитывалось 180 человек. По стольку же было и в остальных двух ротах нашего третьего батальона. Поэтому мы создали такой плотный, массированный огонь, что фашисты не смогли продвинуться ни на метр.

Они усилили минометный обстрел. Одна из мин разорвалась в двух метрах. А мы даже окопаться в снегу не успели! Соловьянчука, который заряжал диски и подавал мне, осколком ранило в правую ногу. Мелкие осколки изрешетили мой маскхалат, шинель, валенки, несколько небольших осколков впились в ноги… Я, волоча собой пулемет, быстро сполз в воронку. Соловьянчука на плащ-палатке санитарка потянула в лес, что был позади нас. Теперь я сам и диски заряжал, и стрелял…

Только приподнялся, чтобы достать диск, как почувствовал удар по каске. Прижавшись ко дну воронки, я снял примерзшую к шапке каску и увидел на ней след203

пули: она царапнула краску на самой макушке и сделала небольшую вмятину.

Минут через двадцать после того, как унесли Соловьянчука, ко мне подполз Донец и сказал, что командир взвода назначил его вторым номером. Теперь пошло веселее: Степан заряжал диски, подавал мне, а я бил и бил. Наша рота, наверное, часа три вела беспрерывный огонь. Но вот не стало патронов, и мой пулемет онемел.

— Братченко, почему молчишь? — донесся голос командира взвода.

— Нет патронов!

— Донец, быстро в лес за патронами!

Немцы продолжали стрелять. Особенно надоедали мины — они ложились очень густо, кругом слышались разрывы, свистели осколки.

— Что ж, поехали за орехами, — произнес Степан свою излюбленную фразу и пополз.

Чтобы легче было двигаться по глубокому снегу он положил возле меня винтовку, шинель, вещмешок, оставшись только в коротенькой фуфайке.

Вскоре Донец приполз назад и приволок два ящика патронов. Теперь еще злее застрочил мой «Дегтярев». Тем более что Степан, преодолев по-пластунски с солидным грузом немалое расстояние, разогрелся, и хотя был большой мороз, он, сняв рукавицы, голыми руками, от которых шел парок, сноровисто заряжал пулеметные диски и подавал их мне.

— Бери, Ваня, бери! Бей их, гадов паршивых! — И он так кудряво выругался, что я удивился: никогда прежде ничего подобного от него не слышал. Мне казалось, что он вообще не умеет сквернословить. Но необычная обстановка, очевидно, заставила. Я видел, как горели ненавистью его глаза, как быстро он заряжал диски…

— Но вот Донец вздрогнул от озноба — прежде разгоряченный, он быстро озяб на снегу. А я вот уже часов пять или шесть лежу! Кажется, все тело застыло, сердце смерзлось. И я попросил, чтобы Степан взялся за пулемет, а сам выполз из воронки и сделал возле нее несколько кругов по-пластунски. Согреться, однако, не удалось: рядом шлепнулось несколько мин, зажужжали сколки, и я побыстрее скатился вниз.

И снова — огонь. Стрелял я расчетливо, посматривая на запас патронов, которых оставалось все меньше и меньше. На это обратил внимание и Степан.

— Теперь я поползу за патронами, а ты ложись у пулемета, — поспешил сказать я.

— Нет! Меня назначили к тебе вторым номером, так что ты стреляй, а я буду тебя обслуживать, — возразил Степан.

— Мне согреться надо, иначе закоченею! — настаивал я.

— Ну что ж, я не против, если комвзвода разрешит…

Только Степан это сказал, как Андрюхин, находившийся в центре своего взвода, лежащего в снегу, крикнул:

— Донец! Патроны есть?

— Кончаются.

— Быстро — в лес!

— Поехали за орехами, — опять сказал Степан и пополз, сопровождаемый теньканьем пуль и жужжанием осколков. А я продолжал стрелять более экономно — чтобы патронов хватило до его возвращения.

Вскоре Донец снова притащил два ящика, и теперь я стрелял и стрелял, не опасаясь, что патронов не хватит до вечера.

* * *

Немцы огня не прекращали — все били и били из минометов. А мы лежали, поливаемые осколками, не зная, что делается справа или слева. Инициатива была в руках противника: он навязал нам бой, положил нас на открытом снежном поле, с утра до вечера не давал нам даже головы поднять.

Связи с ротами не было, как не было ее и со штабом батальона, боевой задачи перед нами поставить не успели. Лежали мы под огнем и несли ощутимые потери. Правда, наши роты создали плотный огонь из личного оружия, но враг бил нас куда сильнее…

Зашло солнце, ночные сумерки скрыли передний край противника. Огонь прекратился. Только изредка, пронизывая ночную темень, взлетали в небо осветительные ракеты фашистов. Командир взвода распорядился подобрать раненых и отойти в лес.

Оставленные нашей первой ротой позиции заняла вторая рота, выступавшая в роли боевого охранения.

На опушке леса командир первой роты Чуклин выстроил оставшихся в живых. Мы еле держались на ногах: ведь трое суток не спали, до предела устали во время марша и в тяжелом бою. Лейтенант сделал перекличку. Да, многих недосчиталась рота только за один бой…

О потерях командир не говорил, но мы о них знали. Он только сообщил, что атака врага захлебнулась, что фашисты ни на шаг не продвинулись. И добавил:

— Спасибо вам, товарищи бойцы! Первое крещение вы прошли и выдержали его с честью.

Если бы меня спросили, почему в том, первом, бою мы не продвинулись ни на шаг и понесли потери, я бы ответил, потому, что нас не поддержали ни пушки, ни танки, а у противника они были, и на его огонь мы отвечали чем могли — огнем из винтовок, ручных пулеметов, пускали в ход гранаты.

Именно об этом пишет в своей книге «На службе народу» маршал К. А. Мерецков, командовавший в ту пору Волховским фронтом (в составе этого фронта воевала ваша 23-я стрелковая бригада 2-й ударной армии): «Наша пехота из-за отсутствия танковой и авиационной поддержки вынуждена была ломать оборону противника штыком и гранатой, неся при этом большие потери».

К нам приехала походная кухня, привезла ужин. Собственно, это был и завтрак, и обед, и ужин одновременно. Повара убило, а старшине Карабекову, кадровому воину-казаху, было не до кухни. Он во время боя снабжал нас патронами, пытался протянуть проводную связь от штаба батальона к нашей роте. Но из этого ничего не вышло — выбило все отделение связи, а кабель под плотным огнем так и не удалось проложить.

И вот бойцы, встав на подножки походной кухни и открыв крышку котла, хотели было черпаком достать суп. Но черпак скользил — суп был мерзлый. Его порубили его маленькой саперной лопатой — и в котелки. Разожгли костры, чтобы разогреть ледяные куски. Мы находились от переднего края примерно в семистах метрах, и немцы, заметив огонь, начали обстрел из минометов. И опять — раненые…

Особенно тяжело был ранен Иван Мензюк из Черниговской области. Когда обстрел стих, санитарка увезла его на салазках в санчасть, а мы бросились засыпать снегом все костры. Суп пришлось есть в кристаллах, приятно пахнувших пшеном.

Но после этого мы так дрожали, что зуб на зуб не попадал. Не помогли даже те сто граммов, которые, встав у бочки, выдавал нам старшина, черпая ледяную водку маленькой баночкой из-под консервов. А что сделаешь? Война!

— Отдохнем до утра, а на рассвете займем позиции, которые сейчас держит вторая рота, — сказал командир взвода.

Отдохнем, но как? Стоя или сидя на снегу. Другой возможности не было. И тут Степан обратился к взводному: а можно ли, мол, свалить несколько елей, чтобы нарубить веток, сделать шалаш, а в нем — развести хотя бы маленький костер?

— Нельзя! Немец враз заметит и снова начнет пуляться минами.

Этот разговор услышал лейтенант Чуклин и разрешил поставить шалаш, проверив, видно будет из него огонь костра или нет.

Так и сделали. Взяли пилы, свалили несколько огромных елей, вымостили большой шалаш, плотно, густо наложили веток. Свет от костра через ветки не пробивался.

В таких шалашах, у костров и коротали мы ночь. Коротали и осмысливали первый свой бой: запомнился он нам на всю жизнь. Коротали и прикидывали в мыслях, кого уже нет. Не было Соловьянчука, Губарева, Андреева, Рыбальченко… Очень многих не было: кто убит, кого в госпиталь отправили.

Забегая вперед, скажу, что, будучи раненым, я попал в Сормовский военный госпиталь и встретил там Губарева и Андреева. Губарев, тот самый Губарев, который в вагоне во время следования на фронт мастерски танцевал «Барыню», стучал теперь по коридору костылями. Он побледнел, запали щеки и глаза, на лице — печаль, даже морщинки появились на лбу. И это — в восемнадцать лет!

Как рассказал Губарев, ему большими осколками перебило ступни обеих ног, и их ампутировали, оставив только пятки. А Андрееву осколком отсекло четыре пальца левой руки. Осталась лишь половина большого пальца.

— Но кларнет — со мной, — сказал Андреев, — хотел отдать кому-нибудь еще там, в прифронтовых медсанбатах – ведь теперь он мне не нужен, — да жаль стало: как-никак семейная реликвия…

В том госпитале я лежал четыре месяца — был ранен осколком мины в левую руку — и за это время Андреев научился играть одной, правой, рекой. Иногда в госпитале организовывали концерты художественной самодеятельности. На них выступал и Андреев. А аккомпанировала ему медсестра Валя, дочь начальника госпиталя.

* * *

С вечера нам сказали, что утром наша рота должна сменить вторую роту, которая всю ночь находилась на переднем крае. Уже рассвело, вокруг нас — деревья, одетые во все белое, у шалаша видны на снегу пятна крови… Просматривается передний край, откуда периодически доносятся выстрелы, а нас все не ведут подменять вторую роту.

Но вот прибыл командир взвода и сообщил, что сегодня во второй половине дня намечается наша танковая атака на небольшую деревушку, что слева от нас, у реки Волхов, и что наш взвод придан танковому подразделению для совместного удара по врагу. Отобрали четырнадцать человек и повели по рокадной дороге на опушку леса, где стояли два танка.

Большинство из нас впервые видели эти машины. Когда мы обучались в Ворошиловграде в полковой школе, нам, курсантам, ничего не говорили о танковых десантах, о подобной тактике боя. А вот сегодня придется выступать в роли бойцов такого десанта, пройдя перед этим лишь небольшую тренировку. Она заключалась в том, что мы на ходу соскакивали с танков, бежали за ними и стреляли.

Занятия понравились бойцам. Как-никак танк — сила.

Не то что стрельба из одних лишь винтовок! Во время тренировок мы бессчетно спрыгивали и бежали следом за машинами. Все быстро согрелись, даже вспотели. Но потом сушили нательные байковые рубахи своими телами и продрогли до последней клеточки.

Во второй половине дня оба танка подошли к расположению нашей роты. Мы, вооружившись пулеметами, винтовками и гранатами, оседлали их, механики-водители нажали на педали, и басовито зафыркали моторы бронированных крепостей.

Перед нами такая задача. Как только танки ворвутся в деревню, оставить боевые машины, стреляя на ходу. Десантники первого танка устремляются на левую сторону улицы. Второго — на правую.

Мы с Донцом были на первом танке. Пока машины находились далеко от деревни, они шли медленно. Но как только до домов осталось метров сто, пошли на предельной скорости.

Вот уже и деревня… Примерно два десятка домиков… Узенькая улица… У некоторых домов стоят ели и березы. Но не видно никаких признаков жизни людей, ни даже следов на снегу! К тому же за гулом танков не слышно, стреляют немцы или нет.

Соскочили мы со Степаном станка и бросились на левую сторону улицы, к деревянному домику: взрывами снарядов в нем были вылущены стекла, снесена крыша. Вдруг из оконного проема показалась голова немца и сразу же спряталась, Степан тот же час выстрелил из самозарядной винтовки, а я из висящего на плече пулемета дал длинную очередь. И танки поливали свинцом.

Заметив, как из дома выскочило несколько немцев, стремясь перебежать двор и спрятаться за сараем, выпустил по ним длинную очередь, и фашисты повалились на снег. Степан тем временем бросил гранату в оконный проем, и мы вдвоем сразу же ворвались в дом.

На полу лежало сено, а на нем три убитых немца. Один из них был офицером. Донец наклонился, чтобы снять с него полевую сумку. И вдруг в это время фашист «ожил» — резким рывком протянул руку к кобуре. Однако достать наган он не успел: я пристрелил его из пулемета.

Степан взял офицерскую сумку, мы выбежали на улицу и устремились вперед.

Успешное начало штурма деревушки окрылило нас.

Что было силы Степан закричал:

— Уpp-а-а-а! Впе-ред! За Родину! За Головковку!

С правой стороны тоже раздавалось протяжное «ура!».

Нас, стрелков, танки, конечно, обогнали и, выполнив боевую задачу, уже разворачивались в конце деревни.

За каких-нибудь полчаса вражеское подразделение было уничтожено. Местечко освободили почти без ущерба для нас: было ранено два человека.

— Вот это да! Вот так бы давно! — возбужденно говорил Степан. — Дали бы нам эти танки вчера — наверняка успешно отбили атаку и, главное, не было бы таких больших потерь.

Машины ушли, увезя двух раненых и полевую сумку немецкого офицера. А мы, двенадцать человек, остались в деревне. Командир отделения сержант Худояров выставил боевое охранение, а остальным бойцам разрешил зайти в дом.

Двое суток фашисты не проявляли активности: мы уж было подумали, что они смирились с тем, что нам удалось отбить деревню. На третьи, когда рассвело, предприняли контратаку — били из минометов и пулеметов. В центре деревни загорелось два дома…

Худояров приказал нам со Степаном добраться до крайнего дома, залезть на чердак и оттуда вести огонь. Я взял на плечо пулемет, а мой второй номер — две металлические коробки, в которых было шесть заряженных дисков, и мы быстро пошли в конец деревни.

Вот уже и крайний домик. Окна без стекла, стены — изрешечены пулями и осколками. Во дворе — колодезный журавель, перебитый большим осколком. Возле дома сваленный забор из тонких жердей. У самых стен стояли две высокие березы и две ели: из их стволов густо торчали иссиня-черные осколки.

Мы забежали в комнату, вынесли в коридор стол, поставили на него табуретку и через лаз забрались на чердак. Пока я устанавливал пулемет, Степан сделал в крыше, которая была из старой, потрескавшейся и почерневшей дранки, отверстие, и я высунул в него ствол пулемета. А вскоре увидел, как из леса в нашу сторону направилась группа немцев — человек пятьдесят.

— И чего они лезут? — удивился Донец. — Или эта деревушка им так понравилась?

— А ты их спроси, чего они вообще полезли на нас… И потом, разве ты не слышал, что взводный говорил?

Наша и еще две соседние деревни — клин, врезавшийся в немецкую оборону, хороший плацдарм для нашего на наступления. Фашисты это понимают, вот и стремятся снова захватить деревни.

Разговор прервали участившиеся разрывы мин, длинные очереди из пулеметов и автоматов — немцы начали наступление. Наши бойцы молчали.

Я тоже не стрелял, ожидая, пока фашисты подойдут поближе. Вот они уже совсем близко. Нажал на спусковой крючок, и мой пулемет задрожал, изрыгая плотный поток свинца. Враги залегли, и теперь мой очереди стали результативнее: я стрелял по недвижимым целям.

Меня поддержали огнем из винтовок остальные бойцы отделения,

Но вот фашисты поднялись и короткими перебежками устремились вперед. Мой пулемет строчил яростно — за каких-нибудь четверть часа я опорожнил три диска! Немцы снова залегли: но теперь они были уже метрах в двухстах от нас. Еще несколько таких перебежек, и враги окажутся в деревне. Хотя многие из них навсегда остались лежать в снегу…

Беру гитлеровцев на мушку и бью короткими очередями. Но и враг стреляет — он уже изрешетил пулями крышу нашего дома, в двух местах пробил котелок Степана, который тот всегда носил на ремне…

— Иван, экономнее! Последний диск! — крикнул Степан.

Экономнее… Это я и сам знаю! Но разве можно экономить, стреляя по врагу? И все же тревожная мысль не дает покоя: вот-вот кончатся патроны, что тогда?

Немцы снова поднялись, бегут вперед. Строчу короткими очередями. Опять залегли. А на душе — тяжко: патроны на исходе.

Но что это? Слышен какой-то гул, кто-то закричал: «Ура-а!» Гул приближается… Сомнения не оставалось: танки.

Да. Два наших танка вышли на самую окраину деревни и открыли огонь по фашистам. Те лежали. Тогда бронированные машины на большой скорости помчались вперед, а немцы побежали назад. Я дал несколько длинных очередей по отступающим фашистам.

Когда израсходовал последний патрон, на мое место лег Степан, продолжая стрелять из винтовки.

Интенсивно били и остальные бойцы отделения. Мне с чердака, как с наблюдательного пункта, хорошо была видна работа танкистов: большинство немцев они уничтожили, и лишь отдельным из них удалось добраться до балочки, что была слева от деревни, а из нее — в лес.

Танки, сделав свое дело, ушли, забрав трех наших раненых и одного убитого. С ними уехали еще двое за патронами. Нас, таким образом, осталось в деревне шестеро. Мы со Степаном по-прежнему находились чердаке, пристально посматривая в сторону противника, хотя у нас оставалась всего лишь одна обойма.

Вскоре в деревню вернулись бойцы, посланные за патронами. Они доставили несколько ящиков, и настроение сразу поднялось. Степан набил патронами все диски, пополнил свой подсумок…

— Ты знаешь, о ком я сейчас подумал? — неожиданно спросил Степан, и теплее стали его глаза, нежнее выражение лица. Куда делись ненависть и злость, которыми он жил полчаса назад, стреляя по фашистам? — О Наташе. Вот бы она увидела, чем я сейчас занимаюсь и где нахожусь… Что бы, интересно, сказала?

— А что бы она могла сказать? В бою не до речей. Помогала бы, наверное, тебе диски заряжать. И считала бы патроны по-девичьи: любит — не любит, любит — не любит…

— Это точно. Наташа всегда и во всем старалась мне помочь. Помню, как-то тянул по полю грабли трехметровой ширины — колоски подгребал после жатки. А Наташа с девчатами шла домой: они как раз закончили прополку подсолнечника. Увидела, что я как шлею накинул себе на плечи ремень и тяну тяжелые грабли по стерне, подбежала и говорит: давай будем вдвоем работать? Согласился: быть с ней вместе — это большое счастье для меня.

В другой раз она пришла к нам домой: мама как раз болела. Наташа застала меня во дворе у летней печки, где я неумело суетился. Взяла нож — начистила картошку, нарезала капусту, свеклу. Борщ вышел — вкуснее никогда не ел! Уходя на войну, я сказал ей: жди, если вернусь — сыграем свадьбу. Как ты думаешь, будет она меня ждать? Ведь никто, никакой политотдел, наверное, не может сегодня ответить на вопрос: когда кончится война? А как ты считаешь?

— В вопросах любви я неграмотный. Что мы видим, что мы знаем об этом в свои семнадцать-восемнадцать лет? Ровным счетом ничего. Но раз ты меня спрашиваешь, отвечу. Я думаю так: любовь есть любовь. И этим сказано все. Сколько можно привести примеров, когда люди всем жертвовали ради этого чувства, ради любимого человека. Конечно, ожидание — длительное ожидание — тяжело, мне думается, дается. И тем не менее, уверен, что Наташа будет ждать тебя. Хорошая она девушка!

— Так-то оно так… Да я вот о чем думаю: время и расстояние, говорят, делают свое дело. Я — за тысячи километров от нее, и если так будет длиться долго, то…

Степан не договорил: немцы сыпанули минами, ударив целой батареей. Послышались один за другим гулкие разрывы. Напрягая зрение, Степан смотрел сквозь дыру крыши в сторону противника, а я, замерзший, приседал и приседал, стараясь хоть немного согреться. И делал это настолько интенсивно, что весь чердак ходил ходуном!

— Сейчас немец так нагреет, аж жарко будет, — сказал Донец. — Слышишь?

И мы услышали, как разорвалось еще несколько мин. А потом вдруг стало тихо.

— Вот так бы давно. Зачем баловаться? — с удовольствием прокомментировал наступившую тишину Степан и продолжил незаконченный разговор.

Так вот, если все это продлится долго, да к тому же жить она будет в неведении, даже не зная о том, есть ли я на свете, то не всякое сердце станет держать свои дверцы захлопнутыми.

— А твое сердце держало бы эти самые дверцы?

— Да, держало бы. Абсолютно уверен в этом!

Минуту Степан о чем-то думал, потом слегка улыбнулся и сказал:

— А ты знаешь: сердце мое подсказывает, что Наташа будет ждать. Я ей верю! Она говорила мне на прощанье: ты, мол, только возвращайся, а я тебя не подведу. Возвращайся, каким бы ты ни был. Все равно ты мой. Вот так… И я ей поверил. Я бы ни с кем об этом так не откровенничал, а с тобой, видишь, не стесняюсь. Перед кем же душу излить, как не перед другом?

— Но у меня и другая мысль родилась, — продолжал Донец, — после того первого боя родилась. И знаешь какая? Думай не думай, что у тебя где-то там, в оккупации, живет девушка, это, пожалуй, ни к чему. Потому что в этой войне трудно уцелеть. Жизнь тут — это что-то вроде горения свечи с обоих концов: быстро она тает. Тот, первый, бой меня в этом убедил, очень убедил.

Вот скажи, — оживился Донец, — разве ты веришь, что еще когда-нибудь увидишь Головковку, будешь купаться в пруду, в нашей речушке Бешке? Что сможешь обнять родных, соседей своих, односельчан, наших замечательных учителей? Услышать соловья в зарослях старых верб — неповторимых головковских верб? Услышать, как играют на скрипке в клубе Василек и Павлик Малиивские, как Савва Черствой, который, хотя и глухой, тем не менее лучше всех танцует?

Радостной, безмятежной была раньше наша жизнь. Только здесь, на войне, по соседству со смертью, можно по-настоящему оценить ту жизнь… И я думаю, что подобное для нас уже никогда не повторится — его навсегда перечеркнула война черной молнией. То есть, я хочу сказать, что Головковка — это уже не для нас. Не вернуться с этой войны. Нет, не вернуться! — покачал головой Донец.

Грусть пробежала по лицу Степана, печальными стали его глаза.

— А ты как считаешь? — снова спросил он меня.

— Я об этом не думал. Но хочу тебе вот о чем сказать: ты ненаблюдательный! Я вот пишу дневник. Как думаешь, зачем я это делаю?

— Зачем? А затем, зачем и в газеты пишешь. Просто любишь пером по бумаге водить…

— Правда твоя — люблю. Но я же пишу не для кого-то, а для себя. Представляешь? Для себя! Может, после войны пригодится. Вот тебе и ответ на твой вопрос: что я думаю на этот счет.

— Наивный ты, а еще первый номер пулеметчика!..

— Пусть будет по-твоему — наивный. Но, дорогой Степа, не верить в жизнь — значит заранее себя похоронить. Конечно, в любую секунду и меня, и тебя может так стукнуть, что ни перевязки, ни врачи не потребуются. Но если только об этом и думать, ой какими тяжкими будут каждый час, каждая минута… Куда лучше — верить! Вера воодушевляет, ведет, окрыляет, помогает. Я считаю, что верить в жизнь надо всегда, в любом случае, в самой безнадежной ситуации. Иначе человек заранее мертвец.

— Ты философствуешь, а я проще смотрю на вещи и, как мне ни тяжело это осознавать, не верю в то, что останусь жив. Пройти через такую бойню и остаться живым — согласись, это… Как бы тебе убедительнее сказать? Это практически невозможно. Ты рассуждаешь, забыв, где мы находимся.

— На чердаке мы находимся.

— Вот именно! И философия твоя — чердачная то есть ограниченная нереальная. Ты говоришь о вере в жизнь… Да, в других условиях это необходимо. А на войне — нет… В самом деле, сейчас фриц шлепнет миной по этой хилой дранке — и нет тебя. И меня, конечно. И всем твоим вроде бы оптимистическим рассуждениям, твоей вере, твоим записям в блокноте — конец. Ты или боишься это признать, или я чего-то недопонимаю. Ведь война, считай, только начинается, враг пролез далеко вперед и еще переть будет — силенки-то у него есть. А потом его надо будет гнать назад. Гнать аж до Берлина! Ползти пузом по грязи, по снегу… По чему только не придется ползти…

Донец помолчал и продолжал:

— Но это не самое главное. Ползти, мучиться, терпеть всякие-разные неудобства — все это наши люди перенесут. Но ведь человеку надо не просто ползти, а ползти под пулями, снарядами, бомбами! Нет, что ни говори, солдат сорок первого года победы не увидит — Победа будет, я в это верю. Но она будет без нас.

Лицо Степана стало таким, словно его кто-то обидел до глубины души. Он снова помолчал, а потом сказал:

— Но мне, понимаешь ли, не хочется умереть такой вот обыкновенной смертью — где-то на чердаке. Мне хочется, если уж умирать, то как-то по-другому. То есть совершить какой-нибудь подвиг. И, чувствую, с этим надо спешить, иначе можно не успеть… Скажешь — тщеславный? Говори! Думаю, такое тщеславие в армии надо всецело поддерживать. Потому что стремление к подвигу — это высшее качество человека, высшее проявление благородства души. Так мне думается.

Донец, лежа у пулемета, основательно продрог, и я сменил его. Теперь он, по моему примеру, сто раз присел, чуть пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о крышу, немного походил, размялся. А потом, поставив коробку для пулеметных дисков торцевой стороной, он сел на нее и, сняв варежки, стал хукать в руки.

— Я вот что тебе еще скажу: мысли и слова мои лучше всего время проверит. Вот если бы сейчас кто-нибудь взял и записал все, что я говорю, а потом, после войны, когда придет победа — повторяю, в победу я верю, но праздновать ее будут без нас с тобой, — чтобы прочитали эти мои слова. Наверняка сказали бы: из Головковки, что на речке Бешке, было два юных пулеметчика — из них, Иван Братченко, был первым номером, а вторым номером у него — Степан Донец. Так вот, этот самый Степан — кудесник и пророк: через толщу времени он безошибочно видел будущее, предсказывал судьбу.

— Никогда не думал, что вторым номером у меня кудесник и пророк… Но дело не в этих твоих сомнительных качествах. Дело в другом. Если говорить вкратце, то в том, чтобы не думать о своей смерти, а жить другими мыслями. Например, как нам еще сильнее бить фашистов… Короче — думать о смерти врага. Тогда наверняка успехи наши будут большими, а смерть стороной обойдет. Вот в чем суть!

* * *

Уже стемнело, а мы все говорим и говорим. Забыли даже о еде, о том, что есть где-то кухни, что сейчас вершиной блаженства было бы глотнуть хоть чего-нибудь горяченького, хотя бы постного супчика-пюре горохового или кипятка… Тем более что утром, до начала боя, позавтракать мы не успели, а во время боя никто даже не думал об этом — не до того было! И вот уже вечер, надо бы поужинать… Но никто к нам не идет, никто не подменяет.

Степан подготовился было и ночь здесь коротать. Чтобы не греть своими боками холодные доски чердака, он, когда стемнело, принес из сарая охапку сена, расстелил его, и мы легли. Сено приятно пахло. Так пахло, что кружилась голова! А может быть, она кружилась от усталости, от того, что мы и не спали и не ели?

Все же нам не пришлось ночевать на чердаке. Когда уже все окуталось плотными сумерками, мы услышали на улице деревни оживленные разговоры. Кто-то командовал: раз-два, взяли… Кто-то ругался… Донец быстро слез вниз и вышел на улицу. А через несколько минут снова поднялся ко мне и с радостью сообщил: мы получили солидное подкрепление — две пушки-сорокапятки, или пистолеты на колесах, как их называли на войне.

— Теперь по-настоящему дадим фрицу прикурить пусть только сунет нос, — сказал Степан. И добавил: — Как ты считаешь, может быть, мне стоит сходить в положение роты? Надо же хоть раз в сутки чего-нибудь перехватить!

Я согласился. Степан взял мой и свой, пробитый пулей у самой дужки котелок, винтовку и спустился вниз. В сенцах он встретился с бойцом нашего взвода, который пришел с распоряжением оставить дом и прибыть в роту.

Через каких-нибудь полчаса мы были на месте. Рота находилась в том же лесу, в шалашах, в которых постоянно горел костер. В них приятно пахло смолой, потрескивали дрова. Возле костра, подмостив под себя хвою, спали бойцы. Была звездная морозная ночь, и ребята — даже во сне — все ближе подбирались к огню.

Нам налили из термоса по котелку холодного супа, дали по сухарю и по две нормы наркомовских.

— Пейте на помин души тех, кого уж нет с нами, — сказал старшина роты Карабеков. — Получили на весь списочный состав, но в роте теперь меньше половины!

Горькой была эта водка. Очень горькой…

Ночь провели в шалаше, у костра. Мы со Степаном, двое суток не спавшие, быстро уснули. Но вскоре мой друг проснулся…

У него были тесные валенки, поэтому обувался он на одну тонкую портянку и постоянно жаловался, что мерзнет.

Вот и лег поближе к костру, чтобы чуть-чуть согреться. Но носок валенка попал в угли костра, прогорел до самых пальцев, и Степан, как ужаленный, подхватился, ударив меня, тоже лежавшего близко у костра, дымящимся валенком в лицо.

— Ах ты, мать честная, — спросонья бурчал он. — Все пропало… Как же теперь по снегу ходить? — из обгоревшего валенка выглядывал большой палец. — Не везет мне с этой обувью! То давила, то будет теперь с вентиляцией…

Утром Карабеков выдал погорельцу» другие валенки. Они были просторнее, хотя голенище левого пробил осколок, и вокруг дырки виднелось красное пятно. Степан обрадовался, поблагодарил заботливого старшину и, обувшись на две байковые портянки, прошелся вокруг шалаша.

— В такой обуви теперь хоть на Северный полюс! — не скрывая радости, сказал он.

С утра провели комсомольское собрание — первое комсомольское собрание на фронте. Накануне я принял взносы и вот с горечью вывел печальную статистику: многих комсомольцев уже не было в живых.

С докладом выступил лейтенант Чуклин. Он детально проанализировал два минувших боя и дал высокую оценку действиям комсомольцев. Несмотря на то, что все они — впервые на фронте, необстрелянные, никто не дрогнул, каждый вел себя мужественно, достойно.

Командир роты похвалил Степана за его безупречные действия в первом бою, когда тот под сильным минометным огнем два раза добирался по-пластунски до леса и своевременно доставлял патроны. Политрук роты Фомин предложил Донцу написать заявление в партию. По оформление документов пришлось отложить: Степану еще не было восемнадцати лет.

Доброе слово сказал командир роты и в адрес комсомольцев Полищука и Демчука. Полищук доставил «языка» с ценными документами, а Демчук закрыл своим телом заместителя командира роты лейтенанта Алешичева и спас его от пули. Сам Демчук тоже не пострадал: пуля вонзилась и застряла в прикладе винтовки.

Должен сказать, что такой активности я еще не видел ни на одном комсомольском собрании, хотя немало их сам проводил как комсорг. Что особенно характерно, собрание это не готовилось заранее, как бывает. Люди выступали без всякой предварительной работы с ними, потому что были очень заинтересованы в повестке дня: задачи комсомольцев в бою.

Протокола не вели, выступающих во времени не ограничивали. Комсомольцы говорили не столько о примерах смелости и мужества своих товарищей, сколько о недостатках проведенных боев — почему они возникали, что надо сделать, чтобы они не повторились.

Говорили страстно, горячо, заинтересованно, потому что знали: сегодня для них, для всей страны самое главное — бить фашистов. Именно это и определяло активность, деловитость, конкретность каждого выступления. Собрание приняло решение: комсомольцы обязаны быть в бою первыми; каждый должен проявлять смекалку, находчивость, изобретательность с тем, чтобы крепче бить врага; не получив на то приказания, никто не имеет право оставить фашистам хотя бы метр родной земли.

* * *

После завтрака наша рота получила задачу — форсированным маршем преодолеть около десяти километров и сосредоточиться в лесу, на подступах к деревушке, занятой немцами. Впереди шел командир взвода. Низкорослый, энергичный, он двигался быстро — мы еле-еле успевали за ним. Взводный то и дело повторял: подтянись, не отставать!

Степан взял с собой две коробки с заряженными дисками, к тому же у него на плечах висели винтовка, противогаз, а на ремне — две гранаты РГД, маленькая саперная лопатка и подсумок с патронами. У меня был пулемет, лопатка и противогаз.

Я видел, как тяжело Степану идти по глубокому снегу в такой экипировке, и пожурил его за то, что взял две коробки дисков: ведь даже по инструкции положено иметь на ручной пулемет одну коробку с тремя дисками. Он возразил: мы, мол, отправляемся не на учения, где при нехватке патронов можно ожидать и час, и два, и три, а в бой. Там же бывает, и одна минута большую роль играет!

В пути, идя по глубокому снегу, мы быстро согрелись. Шли действительно форсированным маршем, даже без короткого привала. Передохнуть нам позволили только «юнкерсы». Их было шесть. Заметив колонну, начали разворачиваться для бомбежки. Мы находились у самой опушки, и комвзвода приказал рассредоточиться под деревьями в лесу. Бойцы рассыпались между деревьями.

Сосны, ели, березы были обсахарены пушистым инеем и выглядели как в сказке. Кто стоял, опираясь спиной о дерево, кто сел прямо на снег. Степан опустился на металлическую коробку с дисками, и я последовал его примеру. В это время на опушке леса и в самом лесу раздались один за другим несколько сильных взрывов. Завизжали осколки. С лохматых, в снегу, деревьев густо посыпались искорки.

— Пронесло, — облегченно сказал Степан. — Но где же наши истребители? Хоть бы один раз увидеть, как «юнкерс» горит…

Донец хотел еще что-то сказать, но не успел: самолеты, развернувшись, заходили на второй удар. И опять — сильный гул, разрывы бомб, свист осколков.

Вдруг мы услышали глухое «ф-р-р-р» и в то же мгновение звонкое «дзинь». Осколок, пройдя у меж между ногами, попал в коробку с дисками, на которой; сидел, опершись спиной о толстый ствол сосны. Я быстро встал и в испуге посмотрел на Степана, а тот — на меня: буквально в нескольких сантиметрах от того места, где я только что восседал, в коробке зияла дыра.

Открыли коробку и увидели большой осколок, напоминавший по форме разрезанный в длину огурец. Он ударил плашмя и так повредил все три диска, что они были теперь непригодными.

Только что я видел испуганные глаза Степы, а теперь они смотрели вроде бы по-другому — гордо. Убедившись, что пробитые осколком диски не годятся, он сказал:

— А ты советовал мне брать только одну коробку… Ну, что бы мы теперь делали? Вот что значит на войне запас.

Самолеты улетели. Мы вышли из леса и увидели изъязвленную бомбами землю, поваленные деревья с ободранными сучьями, которые торчали, как кости при открытых переломах.

От бомбежки немного пострадал Донец — два маленьких осколка пробили валенок и неглубоко вонзились в тело. Мой друг легко снял наконец-то свободный ему валенок, подтянул штанину ватных брюк и ногтем мизинца выковырял из кожи два, размером с горошину, шершавых осколка. Из ран потекла кровь, но Степан туго забинтовал их, и мы вышли на опушку леса.

Там сидели на снегу три бойца, раненные осколками бомб. Двое — в руки, а третий — в плечо. Командир взвода выделил одного провожатого, и тот повел раненых назад, искать медсанбат. Степан показал Андрюхину искореженные осколком диски. Командир, убедившись в том, что они непригодные, приказал забрать с собой патроны, а коробку с дисками — бросить.

Шли мы быстро, и Степан, тяжело дыша, сказал:

— Побывавшие в боях говорили, что самое страшное у немца — это мины. Осколков от них — что листьев в осеннем саду! Спастись просто невозможно. А мы сколько пробыли на чердаке, сколько фриц швырял мин — никого из нас даже не царапнуло. Но один налет самолетов — и уже есть раненые… Да и тебя чуть не стукнуло! О себе я не говорю: это не ранение, а так себе, по фронтовой мерке — укус комара.

— Военное счастье, оно — наш спутник. Один — еще на марше далеко от фронта, получает ранение, попав под бомбежку, а другой — с первого дня войны в окружении смерти, но уходит от нее.

— Так-то оно так, но счастье на войне — это случайность, верить в него не стоит.

— Опять ты о том же… Нельзя так, Степа! Верь хоть бы в случайное счастье!

Степан ничего мне не ответил: то ли потому, что не хотелось снова возвращаться к той же теме, то ли потому, что мы очень быстро двигались. Настолько быстро, что тяжело было говорить.

Шли мы так еще километра три-четыре. Затем свернули в густой хвойный лес, принаряженный зимой. Казалось, каждое дерево, как и каждый боец, натянуло на себя белоснежный маскхалат.

— Здесь будем до ночи, — сказал командир взвода. — Рядом — немцы, костров не разжигать.

Когда стемнело, мы вплотную подошли к деревне и залегли. На белом снегу, в белых маскхалатах, фашисты нас даже с близкого расстояния не смогли бы заметить. Справа строчил немецкий пулемет, взлетали ракеты. В деревне было сравнительно тихо, только изредка — видимо, часовой — постреливали в нашу сторону трассирующими пулями. Казалось, что летят они медленно, и от них даже можно успеть уклониться…

Командир взвода приказал мне и Степану подползти поближе к деревне и открыть массированный огонь. Правее нас двинулись туда же и остальные бойцы.

Метрах в ста от околицы напоролись мы на колючую проволоку, она была туго натянута в три ряда, да еще крест-накрест, так что напоминала собой на фоне снега нотные строчки. Но встреча с проволокой была заранее предусмотрена, и Степан, достав из сумки противогаза кусачки, сделал проход.

Поползли дальше. И тут я почувствовал боль на тыльной стороне ладони правой руки. Снял варежку и увидел широкую темную линию: оказывается, острым концом колючей проволоки я распорол себе руку.

Вот уже хорошо виден крайний домик деревни. Ставлю пулемет на сошки, быстро ложусь в снег, беру на прицел окно дома и посылаю длинную очередь. Хотя я и привинтил пламегаситель на конец ствола, все же ночью далеко видны языки огня, вырывающиеся из ствола пулемета! Как только я принялся за дело, сразу же послышались глухие выстрелы винтовок, из которых стреляли наши бойцы.

Выпустив, наверное, десятка два пуль, я сделал передышку. И в это время из окна дома застрочил немецкий пулемет. Он стрелял впустую, пули только изредка пролетали над нашими головами. Большинство же их тенькало то справа, то слева.

Я снова послал в окно порцию свинца. Немцы замолчали. Степан подал мне второй диск, я быстро вставил его и снова застрочил. Теперь уже бил в окна этого и соседнего дома, что стоял через дорогу: оттуда стреляли вражеские автоматчики. Работал я, не жалея патронов, и вот вставил третий диск.

Но Степан озабоченно сказал:

— Так дело не пойдет — до утра мы фрица не выкурим. Раз у тебя последний диск, значит, я тебе больше не нужен. Поэтому поползу на левый фланг: пущу в ход карманную артиллерию.

— Действуй!

И вскоре я услышал два разрыва Степиных гранат.

В это время ко мне подполз Андрюхин:

— Что это за взрывы?

— То Донец выполняет ваш совет: в атаке граната — вместо брата.

— Правильное решение. Сколько у тебя патронов?

— Чуть больше полдиска.

— Бегом к Донцу. Бей короткими очередями: ты — с фланга, а мы — в лоб.

Даже не закрепив сошки пулемета, держа его в руках, я быстро побежал к Степану, поставил пулемет на землю и открыл огонь. Донец стрелял из винтовки. Палили и остальные…

В первом доме стало тихо. Теперь короткими очередями я бил по второму. Из него ответили хаотическим огнем из автоматов.

Вдруг там что-то вспыхнуло. Через несколько минут дом загорелся. Или подожгли сами немцы, или вспыхнул от нашего огня, хотя мы и не стреляли зажигательными пулями. Но языки пламени, выбивавшиеся из окон дома, нам помогли: они освещали убегавших фашистов, и мы вели по ним прицельный огонь.

Последний дом упирался в черную стену леса — в него ворвались примерно через час после начала боя.

Деревню освободили.

После боя расположились мы со Степаном в крайнем доме. К нам забежал Чуклин — поблагодарить Донца за инициативу, за то, что он гранатами уничтожил пулеметную точку врага и тем самым помог быстрее закончить операцию.

* * *

Замечательный был у нас командир роты! На фронте — с первого дня войны. О том, первом дне войны на западной границе, о боевом крещении, которое он получил, лейтенант во всех деталях однажды поведал. Мы сидели тогда в вагоне, возле печки, поезд шел медленно, часто останавливался, стуча буферами, а командир все рассказывал нам, молодым, еще не нюхавшим пороха бойцам, о пережитом.

…В субботу, 21 июня 1941 года, в батальон, где лейтенант Чуклин служил командиром стрелковой роты, пришло распоряжение: в воскресенье, 22 июня, приписной состав, влившийся в подразделение, будет принимать присягу.

Готовились к этому торжеству тщательно. В расположении батальона, который находился в казармах у самой западной границы, подмели дорожки, посыпали их желтым песком. Бойцы из приписного состава подшили белоснежные подворотнички, начистили до блеска пуговицы гимнастерок, обувь.

Правда, у них не было личного оружия, а присягу надо принимать, имея его в руках. И решили на время церемонии выдать новобранцам оружие, находящееся в распоряжении кадровых бойцов.

К концу дня в батальон был доставлен пакет из штаба полка, в котором говорилось: всему личному составу, в том числе и командирам, никуда не отлучаться, быть на казарменном положении. Но этот приказ поступил, когда лейтенант находился у себя на квартире, расположенной в километре от батальона.

Утром, когда только-только начало рассветать, Чуклин сквозь сон услышал разрыв снаряда, упавшего рядом с домом, где жила его семья. Взрывной волной выбило окно, возле которого стояла койка, и лейтенанта сбросило на пол. Он, быстро поднявшись, в недоумении стал соображать, что бы это значило? Но вот снова засвистели снаряды, послышались частые разрывы, и Чуклин понял: обстрел.

На ходу одевшись, он побежал в расположение батальона. Бежал лейтенант навстречу разрывам, следовавшим один за другим — впереди и позади, слева и справа. А мозг сверлила одна мысль: война.

В этом он уже не сомневался, прибежав в батальон, увидел горевшие казармы, бойцов, занявших оборону, убитых и раненых. В его роте, да и в остальных — восемьдесят-сто человек приписного состава. И никто из них не имел никакого оружия!

Что же делать? В двух километрах от военного городка находился склад с оружием, но его начальник в субботу, во второй половине дня, отпросился и уехал на выходной в город.

Лейтенант послал командира взвода к начальнику караула, чтобы тот открыл склад и выдал винтовки, гранаты, патроны. Но начальник караула отказался, мотивируя это тем, что открыть склад он может только с получением письменного приказания командира или начальника штаба. Попытались позвонить в штаб полка, но связи не было. Так ни с чем и вернулся командир взвода…

Тогда Чуклин, оставив его за себя, сам побежал к складу, где находился начальник караула. Но тот был неумолим.

— Согласно инструкции я могу выдать оружие только по приказанию и только в случае войны, — сказал он.

— Но ведь война уже началась!

— А может быть, это и не война, а какое-нибудь боевое баловство?

Чуклин кричал, негодовал, но тот вроде бы и не слышал его, все повторяя и повторяя одно и то же: «Вы что — Устава не знаете?»

Неизвестно, сколько бы продолжался этот разговор и чем бы он закончился, если бы вдруг рядом с ними не пролетел снаряд. Свистя, он полетел дальше и угодил в караульное помещение, которое сразу же охватил густой дым с языками пламени. Начальник караула устремился туда, но добежать не успел: разорвавшимся невдалеке очередным снарядом был убит.

«Теперь уже все, открыть склад не удастся» — с горечью понял Чуклин.

Он попытался подойти к часовому, охранявшему склад, но тот сказал:

— Если приблизитесь на десять метров, буду стрелять без предупреждения.

А снаряды падают все чаще… Жужжат осколки…

Горит караульное помещение: в нем раздаются частые хлопки взрывающихся в огне патронов…

Видимо, эта необычная обстановка в какой-то мере подействовала на часового — сначала он даже говорить не хотел с Чуклиным, а теперь все же разговаривал, не решаясь, однако, подпустить его к складу.

— Ты с какого времени стоишь на посту? — со злостью спросил Чуклин.

— С четырех часов.

— Выходит, уже десять часов?

— Это не страшно — выдержим! Читали, наверное, о русском солдате армии Кутузова, который четырнадцать лет стоял на посту без смены?

— Как ты можешь в такой обстановке всякие истории рассказывать? — закричал, возмущаясь, Чуклин. — Открывай склад!

— Не могу, поймите! Не могу! Я стою на посту.

А затем с удивительным спокойствием, продолжал:

— Так вот, о том часовом… Шли бои, караул был уничтожен, остался склад. Четырнадцать лет он его охранял — никого даже близко не подпускал. Только генерал с полномочиями высокого штаба сменил часового…

Чуклин почти не слушал рассказ часового — внутри все кипело. И он, негодуя, скороговоркой сказал:

— Когда-то один юрист изрек: пусть погибнет мир, но восторжествует закон. И ты, наверное, считаешь, что пусть все гибнет, лишь бы параграф Устава восторжествовал? Какое кощунство! Больше того — это просто предательство! Ты что, тоже рассчитываешь четырнадцать лет стоять на посту без смены? Ведь погибли и начальник караула, и разводящий. Некому тебе смену привести. Да и смены уже нет…

— Вот и я сейчас об этом подумал и решил взять на себя ответственность: выдать оружие. Пусть я нарушу Устав, но во имя святого дела.

Обрадовался Чуклин и, не спрашивая разрешения у часового, подбежал к нему, обнял за плечи. А боец, поставив винтовку у стены и взяв в руки большой лом, висевший рядом с другим противопожарным инвентарем, начал с помощью лейтенанта ломать замок.

В два счета дверь открыли. Чуклин с часовым вбежали в помещение склада и увидели длинные ящики с винтовками и небольшие цинковые коробки с патронами.

— Теперь продолжай охранять, а я побегу назад и приведу безоружных бойцов.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант! — ответил часовой.

Вернувшись в расположение роты, Чуклин увидел убитых и раненых, разрушенные казармы. Кругом лежали бойцы и вели огонь из винтовок и ручных пулеметов по наседавшим фашистам. Безоружные бойцы приписного состава сидели без дела, прячась под стенами казарм. Лейтенант собрал их и, приказав: «Бежать всем за мной врассыпную», устремился к складу.

Более двухсот пятидесяти бойцов были вооружены буквально за несколько минут. На складе они взяли винтовки, коробки с патронами, ящики с ручными гранатами. Все было в густой смазке. Стволы винтовок прочищали на бегу выстрелами. Гранаты вытирали травой, рукавами…

И вот уже дополнительно две с половиной сотни человек открыли огонь по врагу.

Фашисты залегли. Тогда Чуклин скомандовал:

— Приготовить гранаты! Вперед!

И бойцы устремились вперед. Они на ходу стреляли, кричали «ура». А когда до фашистов остались считанные метры, пустили в ход гранаты, разрывы которых создавали впечатление артподготовки. Враги бросились бежать. Но их догоняли пули, осколки гранат.

Разгоряченные боем и отступлением гитлеровцев, красноармейцы бежали безостановочно два километра, преследуя фашистов и стреляя по ним. Потом залегли, окопались, выставили на флангах ручные пулеметы.

На протяжении двух суток враг пытался выбить наших солдат с занимаемых рубежей. Но тщетно. Тогда он обошел батальон слева и справа, взяв его в «мешок». Теперь уже отбивались от фашистов со всех сторон. Ряды бойцов таяли, на исходе были патроны и гранаты.

В ночь на третьи сутки все отошли в лес. Людей выстроили, посчитали — из батальона осталось менее роты, — и Чуклин приказал выходить из окружения.

Сначала, с боями, двигались всей ротой, вместе. А потом, когда не стало патронов и гранат, лейтенант распорядился пробираться к своим небольшими группами.

Вместе с лейтенантом пошли на восток два бойца. Обида давила их души. Надо же — по своей родной земле приходится идти тайком, приходится прятаться и бояться! Встречая день, они не знали, доживут ли до вечера…

Ночью остановились в небольшом хуторке, затерявшемся в лесу. Старичок, приютивший их, помог достать гражданскую одежду и посоветовал:

— Теперь вы похожи на крестьян, и, чтобы наверняка пробиться к своим, лучше идти днем. Но не лесами, не окольными путями, а главными дорогами. Фашисты подумают: раз вы не прячетесь, значит, нечего вас и преследовать! К тому же в гражданской одежде вы не вызовете никакого подозрения.

Так и сделали. Шли на восток обочинами магистральных дорог. Их равнодушно обгоняли фашистские танки, легковые автомобили с высоким фашистским начальством, грузовики, мотоциклы.

В одной деревушке вдруг задержали и, подталкивая автоматами, заставили залезть в кузов автомобиля. «Все, попались», — подумал про себя Чуклин. И он, и бойцы, шедшие вместе с ним, очень волновались: ведь у них, в старых мешках, которыми они обзавелись в том лесном хуторе, находилась их военная форма и по пистолету.

«Куда нас везут? Что делать?» — гадали они. Чувствовали, что оказались в безвыходном положении, и, глядя на две новенькие лопаты, лежавшие в кузове, решили: заставят яму копать, а потом расстреляют.

У Чуклина появилась было мысль — достать из мешка пистолет и прикончить фашистов. Но как это сделать, если в кузове рядом с ними сидели двое верзил с автоматами на шеях? Только попытайся достать оружие — тут же прикончат! И прыгать из автомобиля на ходу — тоже нет смысла: сразу же пристрелят.

Мысли одна за другой роились в голове, а подходящего решения не было…

Машина остановилась, фашисты, сидевшие в кузове, сбросили на землю лопаты. Затем один из них, обращаясь к задержанным и улыбаясь, сказал:

— Ком цу мир! Шнель![1] — и резким жестом волосатой руки, обнаженной по локоть, дал понять, чтобы они освободили кузов.

Спрыгнули на землю, держа в руках свои мешки. Если бы слева или справа росла рожь, можно было бы попытаться бежать… Но с обеих сторон дороги раскинулись плантации картофеля… Разве в нем спрячешься?

К Чуклину подошел немец и, дав ему лопату, сказал:

— Картофель, арбайтен! Ферштейн?[2]

Чуклин кивнул. Положив возле себя свой мешок и взяв лопату, он начал подкапывать кусты цветущего картофеля. Один боец делал то же самое, а второй собирал бульбу и складывал ее в кучу. Немец ходил по полю, выбирал самые большие кусты и, указывая пальцем, лихо распоряжался:

— Дизе… Дизе…[3]

Работал Чуклин и все нервничал — хоть бы в их сидоры не заглянули!

Накопали они два мешка молодого картофеля и погрузили его в кузов. Фашисты разместились в машине на прежних местах. Загудел мотор, и они поехали. Но перед этим, выглянув из кузова и самодовольно улыбаясь, один из гитлеровцев крикнул:

— Ауфвидерзейн! Зи зинд гутен руссиш швайн![4]

Чуклин немного знал немецкий, и эта издевательская фраза в их адрес — словно ножом полоснула по сердцу.

— Что ж, на этот раз нам повезло… Прав, наверное, старичок. Будем и дальше идти днем, в открытую, по оживленным дорогам. Авось пронесет, как в этот раз! — И, взяв свои грязные крестьянские мешки, они пошли дальше, на восток.

В течение трех недель пробивался лейтенант с солдатами к своим. Питались тем, кто что подаст. Шли босиком, ступни ног были в занозах, распухшие, грязные. Жили одной лишь мечтой — добраться до своих. В конце третьей педели пути услышали канонаду. Значит, впереди — бой, напрямую не пройти…

Взяли левее. Двигались ночью. Оказались у какой-то деревушки, постучали в окно крайнего домика, узнали о немцах: те сегодня днем промчались через деревню на танках. Двинулись дальше и наткнулись на вражеские машины, которые стояли в кустах. Немец что-то выкрикнул, а затем ударил из автомата. Видимо, часовой, охранявший танки…

Повернули еще левее и ускорили шаг, надеясь соединиться в эту ночь со своими. И это им удалось: слева от места, где расположилось фашистское танковое подразделение, немцев не было, и Чуклин со своими бойцами еще до рассвета вышел на наш усиленный пулеметный пост, выставленный на опушке леса.

Их задержали, отвели в штаб батальона, затем — в особый отдел полка. Пробившиеся из окружения предъявили свои документы, которые были зашиты в гражданской одежде, надели военную форму… Затем они прошли еще одну проверку — в особом отделе дивизии. И только потом, когда полностью убедились в их личности, они были направлены в воинскую часть.

* * *

Ночевать в доме нам не пришлось — немцы открыли огонь из минометов, — и командир взвода передал приказание командира роты оставить деревню, выйти в поле, окопаться в снегу и быть готовыми к отражению контратаки.

— Чем же нам ее отражать, если патронов нет? — спросил Донец.

— Патроны будут — вот-вот подвезут, — ответил Андрюхин.

Действительно, вскоре в деревню прибыла повозка с патронами. Степан зарядил все три диска, заполнил обоймы подсумка. То же сделали и другие бойцы роты.

Свою огневую точку мы оборудовали метрах в пятистах от деревни. Маленькими саперными лопатками выкопали в снегу окоп, установили пулемет. Дул холодный ветер, пронизывающий до самых костей, и Донец, предложил нарезать из плотного, улежавшегося снега плиты, чтобы обложить окоп со всех сторон — хоть немного от ветра укрыться!

Так и сделали — но это от холода не спасло, и я начал бег на месте. Мой друг тоже энергично прыгал, приседал…

Это наше необычное занятие продолжалось около часа, и мы оба хорошо согрелись. Но ненадолго. Вновь легли в снежный окоп — вновь быстро продрогли. И снова те же приемы.

Есть у Козьмы Пруткова такая мудрая мысль. Бела у тебя будет спрошено, что полезнее — солнце или месяц, ответствуй — месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло, а месяц ночью. Но, с другой стороны, солнце лучше тем, что светит и греет, а месяц — только светит, и то лишь в лунную ночь.

Нам в том бесконечном снежном безмолвии, конечно же, полезнее был месяц: он не так ярко светил, как солнце, и мы, пользуясь темнотой, имели возможность и прыгать, и бегать на месте, и приседать. Днем же, когда солнце, этого не сделаешь — немец рядом. Хоть ты в сосульку превратись на этом снегу, подняться, попрыгать — не сможешь.

Но вот взошло солнце, и сразу порозовел снег, засветился мириадами сверкающих искорок. Теперь все мы лежали неподвижно. Сквозь «амбразуру», сделанную в снежной плите, я наблюдал за передним краем врага: он проходил у самого леса. Над лесом — еле заметный дымок: немцы греются у костра или в землянках. Только изредка, где-то левее, слышны винтовочные выстрелы.

А потом загудели самолеты: «юнкерсы». Рано что-то они сегодня поднялись — только день начался, а они уже в воздухе. Три звена — девять машин. Летят низко, никто по ним не бьет — ни зенитчики снизу, ни истребители сверху. Идут беспечно, уверенно. Долетев до деревни, из которой нас вывели ночью в поле, фашисты начали пикировать. И полетели, покачиваясь, десятки бомб. Гул моторов… Взрывы… Столбы дыма… Потом показалось пламя — горели дома. В деревне их было десятка три, и почти все сгорели.

— Сволочи! — в сердцах произнес Степан.

Потом задумчиво сказал:

— Хорошо, что нас вывели оттуда. Представляешь, сколько было бы убитых и раненых, попади мы под бомбежку.

Чувствую, как мороз хватает меня за спину, как коченеют ноги. Донец, лежа, постукивает валенком о валенок. И вдруг берется за винтовку:

— Смотри, смотри, фриц на опушку высунулся… Наверное, нас высматривает! Ты из пулемета не бей — не стоит из-за одного паршивца обнаруживать точку. Лучше я его из трехлинейки кокну…

Вставив винтовку в «амбразуру», прорезанную саперной лопаткой в снегу, Донец, затаив дыхание, прицелился, и в сухом морозном воздухе раздался глухой щелчок.

Фашист упал. Его пытались забрать, но каждый раз, когда из леса выползал немец, Степан тщательно целился и плавно нажимал на спусковой крючок. Уже и темнеть начало, а убитый враг все лежал. Только на второй день, когда рассвело, мы не увидели его.

Да, метким стрелком был мой друг Степан… Это все мы, его ровесники, знали, еще будучи учениками родной Головковской школы. Там мы, члены кружка Осоавиахима, сдавали нормы на значки ЮВС — юный ворошиловский стрелок — и ВС — ворошиловский стрелок. Степан стрелял лучше всех. Он в числе первых среди своих сверстников получил красивый, как орден, значок ВС.

И в полковой школе он показал свой снайперский глаз: пятью выстрелами выбивал пять десятков очков. О Донце рассказывалось в боевом листке, который ежедневно выпускал я. Заметку о нем написал курсант Николай Ляшенко, боевой парень, выпускник Новопражской средней школы Кировоградской области. «Донец выстрелами из пулемета свои инициалы на черном кругу мишени выбивает. Отличный он стрелок».

Свою заметку Николай назвал «Сверхметкий стрелок», а в боевом листке она называлась «Меткий стрелок». Ляшенко упрекнул меня: зачем, мол, ты исправлял заголовок? Ведь курсант Донец — а об этом вся полковая школа знает — сверхметкий стрелок?

— Неверное это определение, — возразил я.

— Как так неверное? Ты что, не признаешь его мастером стрельбы?

— Признаю. Да, он мастер, замечательный стрелок. И все же «сверхметкий» — это, Коля, бессмыслица! Так утверждает Максим Горький, который однажды заметил, что говорить «сверх» нельзя. Это — несуразица. Можно сказать меткий, но сверхметкий — никак. А Горький в этом деле, сам понимаешь, для всех нас непререкаемый авторитет.

— Ладно, авторитет, — вяло согласился Ляшенко. — И все-таки слово «сверхметкий», мне кажется, больше говорит, чем просто «меткий»! Но спорить с тобой не стану, если уж ты на самого Максима Горького ссылаешься.

И вторую, и третью ночь рота находилась на том же рубеже. Днем, чтобы немцы нас не обнаружили, никто даже головы не поднимал из своей снежной конуры. Питались два раза в сутки — рано утром, когда еще было темно, и вечером: повар и старшина доставляли нам сухари, суп в термосах, табак.

Если суп был горячий, мы готовы были целовать и старшину, и повара. Если же холодный, то «угощали» повара доходчивым набором слов, среди которых были и бог, и крест, и японский городовой, и даже безвинная святая дева Мария.

На третью ночь пошел снег, мороз придавил еще сильнее, и как мы ни вытанцовывали, как ни приседали, невозможно было согреться. Степан лежал на мягкой постели из снега и, вспоминая мирные дни, говорил:

— Предложили бы мне до войны: вот мешок денег. Хочешь их получить — иди в степь и там, в снегу, поживи с недельку. Да и дня не захотел бы! А тут вот лежишь, мерзнешь и воспринимаешь все как должное…

Ночью повалил снег — крупный, лохматый. Шел он целые сутки. Казалось, небо разверзлось, и посыпался вниз, как из перины, снежный пух.

Чуть-чуть рассвело. Я встал, посмотрел направо, налево и не увидел ни одного нашего бойца: всех их укрыло белым одеялом.

Но вот справа ожил сугроб, стал медленно подниматься. То выбирался из-под снега наш ротный запевала Константин Кузнецов, слесарь из Горького, «старик», который из днях отметил свое сорокалетие. Мы называли его стариком по праву: ведь ему одному больше лет, чем Степану и мне, вместе взятым,

И слева ожил сугроб — то мой земляк и друг Гавриил Шевченко дал знать, что он жив, здоров…

Просыпались и другие бойцы. Стряхнув снег, они сражу же ложились на «нагретую» за ночь снежную постель, пушистую, мягкую: ни прыгать, ни приплясывать уже нельзя — становилось всё светлее и светлее.

Пролежали весь день. Немцы не стреляли. Мы тоже молчали. К кончу подул ветер, заиграли змейки поземки.

Стемнело. Теперь нам ни поземка, ни падающий с неба снег не страшны — мы все в движении: греемся! Только к середине ночи заметили силуэт человека, шедшего к нам. Это был писарь роты, который доставил приказание сняться с рубежа и следовать назад, в лес, что за сгоревшей деревней.

Взводный тут же выстроил нас, пересчитал: боялся, чтобы кого-нибудь уснувшего вдруг не оставить. Но все были на месте. Шли через сожженную деревню. Ударил запах гари. Кругом виднелись лишь дымоходные трубы. У одной сгоревшей избы сидел на пепелище большой пес и так жалобно выл, что сердца наши похолодели.

— Обычно так воют собаки на какую-нибудь беду,— сказал Кузнецов. — Но какая еще большая, чем эта беда, может случиться?

Мы уже были за деревней — вернее, за бывшей деревней, но ветер все еще доносил до нас тоскливый вой совершенно одинокого пса.

Через час рота была в лесу. Пренебрегая известной мудростью — завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу, — мы плотно поужинали горячим фасолевым супом. Ну а врагу мы приготовили другой ужин: патроны, которыми набили диски, подсумки, которых набрали про запас в вещмешки.

И снова — «шагом марш»! Впереди — командир роты лейтенант Чуклин, с задумчивыми голубыми глазами, вздернутым носом, запавшими щеками. Выбрит до синевы. Когда только он успел? И, главное, как он мог так тщательно выбриться в абсолютно темном шалаше? Спортивного телосложения, сильный, выносливый, он одним своим внешним видом демонстрировал недюжинную силу и закалку.

За ним устало шагал командир взвода младший лейтенант Андрюхин. Тому было не до цирюльни: дни и мочи коротал он вместе с нами в снежном окопе. На его лине росла густая медная щетина. Глаза — усталые, под ними — синие мешки. Следом двигался первый взвод, потом второй, третий…

Пройдя несколько километров, остановились мы у небольшой деревушки. Здесь была поставлена боевая задача: два батальона должны преодолеть Волхов, выбить немца с противоположного берега реки и закрепиться там.

Исходным рубежом нашей роты была деревня. Короткими перебежками начали продвигаться вперед, к реке. Никто в нас не стрелял, и мы отказались от перебежек — шли развернутой цепью. Уже взошло солнце и высвечивало передний край противника, проходящий на противоположном берегу. Был виден замерзший Волхов, на нем — густая рябь воронок от бомб, снарядов и мин.

Рядом со мной, часто семеня коротенькими ногами и держа в руках винтовку, шагал Константин Кузнецов. Увидев закованный в ледяной панцирь Волхов, он сказал:

— Форсирование реки по льду — это прогулка. Я в прошлом году на плоту под огнем противника перебирался через Днепр. То, я вам скажу, ужасное было форсирование… Река несла убитых, плыли раненые, хватаясь за любой предмет, вода в реке была красной от крови… Как вспомню — так волосы шапку подымают! Во сне часто вижу тот кошмар. До последнего дня жизни не забуду его…

Вот уже и Волхов. Ступив на лед, мы сразу же побежали, стреляя из винтовок и ручных пулеметов. Но пробежать по льду нам удалось не больше двадцати-тридцати шагов: видимо, фашисты наблюдали за нашим продвижением к реке. Когда до нее было еще далеко, никто из них сознательно не стрелял. Но как только мы оказались на льду, нас встретил огненный смерч. Строчили пулеметы и автоматы, били винтовки… Лежим на льду — и ни окопаться тебе, ни даже головы спрятать!

А вскоре ударили вражеские минометы и пушки.

— Ужас… Что же это делается? — сдавленно произнес Степан.

Чуть повернув голову, я увидел, как по его лицу потекла струйка крови: в щеку впился небольшой осколок.

— Неужели нельзя было это наступление перенести на ночь? И потом: где же наши пушки и минометы? Хотя бы немного прикрыли! Ведь так нас перебьют, как кроликов! Гораздо лучше подняться всем и броситься вперед, чем служить живой мишенью…

Только Донец сказал это, как раздалась команда Чуклина, словно он услышал слова Степана:

— Ре-бя-та! Впе-ре-ед! За мно-ой!

Строча из автомата, лейтенант побежал вперед, и все — за ним. Мы не обращали внимания на то, что враг стреляет, что нас становится все меньше и меньше. Бросок вперед в данной ситуации — единственно правильное, что надо было сделать.

Многие из нас все же добежали до высокого крутого берега реки. И это спасло: мы были в мертвом пространстве, враг уже не мог достать нас из стрелкового оружия.

Оглянулся я назад и ужаснулся: как же много ребят лежало на льду убитыми и ранеными!

Под высоким берегом мы находились до наступления темноты, а потом получили приказ отойти в лес. Уже в лесу Степан с горечью сказал Кузнецову:

— Вы говорили о том, что форсировать реку — это прогулка. Да, прогулка… На тот свет!

— Повторилось почти то же, что было на Днепре, — с грустью произнес Константин. — Я уже говорил: тогда, в сорок первом, воды Днепра были красными от крови. А теперь таким стал лед Волхова. Но что поделаешь? Война есть война! Здесь легкой жизни не бывает.

Верно, на войне легкой жизни не бывает: и этот бой мы проиграли. В сорок первом, сорок втором — это часто повторялось и в масштабах роты или батальона, и в масштабах целых фронтов и направлений. Много для того было причин: и воевать как следует не умели, и боевой техники не хватало, и дивизий было меньше, чем у противника.

Но те, проигранные, сражения нельзя сбрасывать со счетов. Ведь, терпя поражения, мы уничтожали в трудных боях живую силу и технику противника. Наносили удары справа и слева от нашей роты, слева и справа от нашей бригады, от нашего фронта. И этими самыми — даже проигранными — сражениями мы, уничтожая врагов, приближали день гибели фашистской Германии.

Поэтому никогда нельзя забывать те бои, в которых нас били. Они не сверкают на скрижалях истории, как сверкают Сталинградская битва, битва на Курской дуге, штурм Берлина. Но без тех, проигранных, боев — не было бы нашей славной Победы. Она добыта не только в блистательных операциях, которые теперь изучают во всех военных академиях мира. Она ковалась и в боях, в которых мы терпели горькие поражения, хотя о них говорится мало: хорошее ведь приятнее вспоминать.

Нас тогда не отмечали наградами — за проигранные бои орденов не дают, хотя люди совершали подвиги и были достойны поощрения. Впрочем, терпя поражение, никто о наградах даже не думал. Не до наград было. Жили одной мыслью — остановить врага, обескровить его, бить везде и всюду, днем и ночью. Короче, отстоять родную землю.

* * *

Только мы успели расчистить снег и сделать шалаш, как поступило задание выделить из каждого взвода по две пары бойцов для сбора оружия у убитых и раненых, которое осталось на льду.

Степан хотел было идти со мной, но взводный, заметив его забинтованное лицо, не разрешил. И я пошел в паре с Салтангазы Ишимбаевым, работавшим до войны управляющим отделением в одном из совхозов Алма-Атинской области.

Мы, еще не дойдя до реки, увидели взвивающиеся в небо ракеты, услышали треск пулеметов, разрывы мин. Спустившись на лед, собрали по семь винтовок и пошли обратно. И тут нас настигла одна из мин. Салтангазы тяжело ранило.

— Мой друг, ты последний, с кем я разговариваю перед смертью… да, перед смертью… я ощущаю, что жить мне минуты. Забери медальон, напиши деткам, жене…— с трудом сказал Ишимбаев.

Я оставил собранное оружие и, взяв Салтангазы на спину, понес его в расположение роты. В пути он бредил, что-то говорил о своем кишлаке, кого-то звал… Потом затих. Так он и скончался у меня на спине.

Поздно ночью, закончив сбор оружия, при тусклом огне костра, я, выполняя последнюю просьбу боевого друга, написал письмо его жене.

Вторую ходку сделал все же со Степой: ранение у него было легкое. Но эта ходка затянулась — немцы заметили нас и открыли такой огонь, что нельзя было подняться со льда. Пролежали, наверное, больше чем полчаса. Потом огонь немного ослабел, и мы, навесив на себя собранные винтовки, быстро пошли назад. Командир взвода спросил, почему так долго не возвращались. Донец ответил:

— Мы имели возможность совсем не вернуться: бьет проклятый фриц, как и днем бил.

— Так надо же давать сдачи!

— Ему дашь… Днем сильно это у нас получилось?

— То ж днем, а сейчас ночь. И потом — на уроках учимся.

Андрюхин отправился к шалашу командира роты и вскоре вернулся. На сбор винтовок он решил пойти с нами, взяв еще и Кузнецова. Спустились мы на лед Волхова, 293

залегли. Взводный внимательно смотрел, откуда бьет вражеский пулемет. Потом сказал:

— Это гнездо можно гранатой уничтожить. Как ты думаешь, Донец, годится такой маневр?

— Конечно, годится.

— Так вот что сделаем: мы втроем будем беспрерывно стрелять по пулемету, тем самым привлекая фрица к себе. А ты возьми четыре гранаты — и бегом к берегу. Точно сориентируйся, где он, и угости «лимонкой».

Степа предложил другой вариант.

— Беги — не беги, а пуля может попасть. Пуля, знаете, дура, еще Суворов так о ней высказывался… Пожалуй, лучше сделать иначе: я отсюда возьму метров двести — чтобы не идти выстрелам навстречу. А потом, у самого берега, пройду до пулемета.

— Согласен, — одобрил Андрюхин.

— Ну что ж, поехали за орехами! — И Степан, взяв четыре гранаты, быстро пошел. А мы легли на лед и начали залпами стрелять по пулеметному гнезду.

Ночную темень осветила ракета, и мы заметили Степана, уже шедшего вдоль крутого берега к пулемету. Ракета погасла, сразу же стало еще темнее, чем было прежде. Но мы продолжали стрелять.

Через несколько минут услышали три глухих взрыва гранат, и сразу же раздался треск автомата.

— Почему три, а не четыре? — в недоумении, как бы спрашивая самого себя, сказал взводный.

— Наверное, четвертую не успел бросить, — высказал предположение Кузнецов. — Видимо, обнаружили его: ведь очередь из автомата раздалась сразу же после третьего взрыва!

Лежу, стреляю, а одна и та же мысль не выходит из головы: неужели эта очередь из автомата… Нет, нет, нет. Степа вернется, должен вернуться.

Время тянулось мучительно медленно. Все молчали. Вражеский пулемет — тоже. И ракет что-то не видно: когда они нам ни к чему, так бесконечно взлетают, а сейчас, когда так хочется увидеть, не возвращается ли Степа, — кругом темным-темно.

— Идет. Слышишь? Идет! — сказал младший лейтенант.

Верно, слева мы услышали скрип снега и хруст осколков льда, что понабрасывало разрывами снарядов да мин по всему Волхову. А я еще различал и шаги Донца — неторопливые, твердые, уверенные.

— Степа. Точно, Степа! — чуть ли не закричал я. Через несколько минут он и впрямь подошел к нам.

— Ты что же, пожалел четвертую гранату? — спросил Андрюхин.

— Бросил-то я все четыре, но одна не разорвалась.

— А это что за очередь из автомата была? Она нас очень напугала: думали, что немец по тебе ударил.

— Я тоже слышал. То, видимо, их часовой с испуга начал стрелять. Но я был в мертвом пространстве и не волновался.

Вчетвером мы принесли на этот раз двадцать восемь винтовок. Потом за сбором оружия пошли только вдвоем со Степой. Было совсем иное дело: пулемет не стрелял, ракеты взлетали намного правее, и мы, не спеша, взяли по семь винтовок и вернулись в роту.

За ночь на участке, где днем пытались наступать два наших батальона, собрали все оружие. Оно было очень кстати: в лесу, за несколько километров от переднего края, находился только что прибывший на фронт лыжный батальон, который оказался без оружия. Для него-то мы и старались в ту ночь.

Изнуренные, уставшие во время боя и сбора оружия, мы спали у костра непробудным сном. Впрочем, фашисты не дали нам выспаться: били по лесу наугад, но мины часто падали на опушке леса, и мы слышали их противный вой, жужжание осколков.

Несколько мин взорвалось в расположении роты. Трех бойцов ранило, среди них был и Степан: небольшой осколок угодил лежавшему у костра Донцу в пятку левой ноги. Военфельдшер осмотрел рану и определил: в госпиталь.

Степану было очень больно — на лбу выступил холодный пот, лицо исказила гримаса. Но он бодрился.

— Как мне не хочется расставаться с вами!

— Раз фельдшер говорит, значит, придется подлечиться, — безапелляционно сказал Андрюхин. — Это же надо: фриц нашел ахиллесову пятку лучшего бойца нашей роты! На чердаке, под огнем пулеметов и минометов, — выдержал… Лежал на льду, поливаемый пулями… Был под бомбежками… Угощал фашистов «лимонками»… Из труднейших переплетов выходил! А тут на тебе: у костра осколок настиг… Ничего, Степа, не падай духом. Залечишь рану и вертайся в нашу семью. Мы будем тебя ожидать.

На конных санях подъехал молодой, высокий, тонкий, как жердь, возница. Мы с Кузнецовым помогли санинструктору положить Донца на санки. Как мне жаль было расставаться с добрым другом детства! Но и с замечательным боевым другом — тоже. Ведь нигде так не изучишь человека, как на войне.

Говорят, чтобы узнать кого-то, надо с ним пуд соли съесть. Правильное определение. Но оно подходит только для мирного времени. А в войну человека узнаешь в первом же бою.

Я же со Степой был не в одном бою и убедился, что он не просто хороший боевой товарищ. Он — золотой человек. Какими новыми гранями открылся передо мной Степан! Добрый. Выносливый. Исполнительный. Для него любое приказание командира — закон. На протяжении скольких мирных лет знал я Донца, а вот большинство его высоких качеств обнаружилось только на войне. Вот уж действительно, человек познается в беде…

Я наклонился, поцеловал Степу, хлопнул его дружески по плечу. К этому времени сменился с поста Гавриил Шевченко и тоже попрощался с земляком, пожелав ему скорейшего выздоровления.

— Кого же ты возьмешь вторым номером? — приподнявшись на локте, спросил Степа.

— Подберу. Есть у меня на примете один друг…

— Гаврилко?

— Так точно.

— Правильный выбор: он не подведет.

Возница, натянув вожжи, сделанные из старой, в узлах, веревки, сказав: «Но, Маруся», — развернул санки и слегка хлестнул лошадку кнутом.

— Что ж, поехали за орехами, — уныло подытожил Степан. Его покрасневшие глаза выражали тоску и душевное смятение.

Санки удалялись, а бойцы все стояли у зеленого шалаша, сооруженного из веток ели, и махали Степе коричневыми закопченными у костров руками.

Не знал, не думал я тогда, что мне никогда больше не доведется встретиться с моим лучшим другом!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Степана увезли, а мы забрались в шалаш, поближе к теплу. Костер догорал, пришлось нескольким бойцам отправиться за сухими сучьями. Когда замиравшему огню дали хорошую пищу — он быстро разгорелся, и мы стали подкладывать в него даже сырые ветки. Те звонко трещали, а в местах сломов вытекала желтая, как мед, прозрачная смола.

Лежал у костра, опершись на локоть, и командир нашего взвода. Я, обратившись к нему, попросил дать мне вторым номером Гавриила Шевченко. Он ответил, что перевод бойца из взвода во взвод надо согласовывать с командиром роты. Какую-то минуту он о чем-то думал, а потом сказал мне:

— Я тебе любого из наших назначу: ведь каждый сможет и диски зарядить, и подменить тебя в случае необходимости.

— Но мы с ним из одного села, вместе учились в полковой школе… К тому же Шевченко — хороший пулеметчик, — пытался я убедить Андрюхина.

На второй день, утром, в шалаш вошли наш взводный и Гавриил Шевченко, или, как мы называли его в Головковке, Гаврилко.

— Вот и твой земляк. Прошу любить и жаловать.

— Спасибо!

До этого я виделся с Гавриилом каждый день, но жили мы в разных шалашах. Да и в бою не всегда оказывались рядом… Гаврилко был для меня не только другом, но и в какой-то мере родственником: моя сестра Марфа вышла замуж за его старшего брата Михаила, призванного в армию в 1939 году.

Я передал Гаврилку металлическую коробку с пулеметными дисками. Он проверил их — все ли полностью заряжены — и аккуратно протер несколько патронов, на которых заметил налет зеленоватых пятен недавней окиси.

До войны Гаврилко работал в колхозе, участвовал в драматическом кружке. В отличие от Донца он — быстрый в движении, очень энергичный парень, все делает бегом: это у него уже вошло в привычку. Вернее, это не привычка, а характерная его черта. Еще в Головковке все знали, что с Гаврилком нечего состязаться в беге — он легко мог догнать суслика, а однажды даже зайца взрослого поймал.

За шкурки этих самых сусликов мы, босоногие головковские юноши, купили футбольный мяч и у реки, на лугу, широком и ровном, вроде самой природой уготовленном под стадион, играли в футбол. Наш вожак — Костя Паламарчук — назначил Гаврилка центральным нападающим. И не ошибся: тот делал замысловатые финты, умело обходил защитников, оказывался один на один с вратарем и ловко забивал голы.

Шевченко — чуть выше среднего роста, завидной выправки. Лицо — смуглое, глаза — живые, со смешинкой. У него маленький прямой нос, круглый подбородок. Говорит быстро, энергично жестикулирует руками.

Еще в Головковке все мы знали страсть Гаврилка к моркови. Ни вкуснейшая антоновка, ни груши, ни малина или смородина не нравились ему так, как примитивная морковка. Ел он ее и саму по себе, и с чем попало: с молоком, сметаной, растительным маслом, с сахаром и даже с солью.

Повара полковой школы быстро узнали любителя каротина: как только вечером завезут на кухню морковку, Гаврилко тут как тут. Если же мы выходили на два-три дня на учения, а в эти дни нас кормили сухим пайком, то, возвратившись в казармы, Шевченко в первую очередь бежал на кухню — там повара оставляли для него несколько морковин.

Военная служба была Гаврилку по душе. Это и сказывалось на его успешной учебе. Он метко стрелял, далеко бросал гранаты, с закрытыми глазами мог собрать винтовку и ручной пулемет, хорошо знал уставы. И очень любил тактические занятия. Помню, во время тактических учений командир учебной роты лейтенант Быковский, встав на мосту, басистым своим голосом произнес:

— Мост «взорван», речку форсировать вплавь!

Многие остановились на берегу и как бы задумались. А Гаврилко, услыхав команду лейтенанта, без раздумай бултыхнулся в воду. Подняв над головой винтовку, противогаз и подсумок с патронами, он быстро преодолел водный рубеж. За ним последовали и другие.

Гаврилко, конечно, первым преодолел реку, залег у пологого берега и сразу же открыл огонь по «противнику».

Потом, во время разбора учений, командир роты похвалил курсанта Шевченко и объявил ему перед строем благодарность.

* * *

У костра грелись до наступления темноты. Затем отправились в окопы переднего края: там целые сутки в боевом охранении находился второй взвод, и мы его сменили.

Лежали в снегу. Как же нам было холодно! Гаврилко, спросив разрешения у командира отделения, пошел в лес и принес большую охапку еловых веток. Мы расстелили их в окопе, но теплее не стало: мягче — и только.

Утром нас сменил третий взвод, а мы вернулись в свой шалаш и, окружив костер, коптили и так уже закопченные до черноты, грязные, неизвестно когда мытые руки. Командир взвода, обращаясь ко мне и Гаврилку, сказал:

— Отдыхайте, набирайтесь сил. Ночью пойдете в разведку.

В первые дни пребывания на фронте из рот не брали бойцов в разведку: с этой целью ночные вылазки делало отделение разведки. Но за месяц боев оно полностью погибло, и теперь каждую ночь в разведку ходили два-три бойца, которых выделяли из рот.

Из нашего взвода уже все побывали в разведке. Пулеметчиков же еще ни разу не посылали. Но вот и наша очередь подошла…

В полночь мы направились к переднему краю. Было нас трое: командир взвода, Гаврилко и я. Пулемет и диски мы передали старшине, а он выдал нам автоматы и по две гранаты.

Шли густым мелколесьем — таким густым, что еле-еле двигались. Ветки низкорослых деревьев цеплялись за ствол автомата, за маскхалат, выстреливали в голову, шею. Да еще и снегу было по колено… Не шли, а мучились! Наконец, лесок остался позади, а впереди показалась железнодорожная насыпь.

— Немцы от нас в трехстах метрах, за насыпью, — сказал взводный. — Поэтому — максимум осторожности. Разговаривать только шепотом, без команды не стрелять.

Взбираемся на насыпь. Она крутая, завалена глубоким снегом. Впереди — командир взвода. Он оставляет в снегу глубокие следы, и я, ступая по ним, поднимаюсь вверх. За мной — Гаврилко.

Поднялись мы на железнодорожное полотно, залегли и стали вести наблюдение. Слева от нас, метрах в пятистах, взвилась в небо осветительная ракета, вырвав из кромешного мрака лес. И стало темным-темно!

Пролежали минут пять. Снова в том же месте появилась ракета, и тут же застрочил пулемет. Младший лейтенант распорядился, чтобы я вел наблюдение, а сам с Гаврилком пополз назад, на склон насыпи, обращенный в нашу сторону. Взводный достал карту и при свете фонарика, замаскированного Шевченко, нанес на нее пулеметную точку врага.

И опять мы лежим втроем. Справа, примерно в двух; километрах от нас, показались — одна за другой — вспышки огня, в над нашими головами со свистом пролетели снаряды. Через несколько минут все это повторилось. Потом наступила тишина, только периодически взлетала в небо ракета, да где-то далеко справа слышались одиночные винтовочные выстрелы.

И командир взвода опять пополз с Гаврилком за насыпь, чтобы нанести обнаруженную цель на карту.

Снова лежим, прислушиваемся. Слева от меня — Гаврилко, справа — Андрюхин. Я слышу их дыхание, улавливаю напряжение. Вот уже и ракеты не взлетают: наверное, фашист озяб и полез в землянку греться. Тишина от непривычки режет уши. Вдруг Гаврилко, повернув ко мне голову, шепотом спрашивает:

— Слышишь?

— Нет, ничего не слышу, — так же, одними губами, отвечаю ему.

— Внимательнее прислушайся. Слышишь?

— Ни звука не слышу!

— Ну и слух же у тебя… Слышишь, как у меня в животе бурчит?

В другой обстановке я, конечно же, рассмеялся бы. А здесь хотя и с трудом, но удержался. Мы лежим, наверное, часа полтора или два. Немцы безмолвствуют. Но вот справа, метрах в семистах от нас, вспыхнула ракета. Она еще и верхней точки своего полета не достигла, как в том же месте застрочил пулемет.

— Вот тебе и тишина… — прошептал младший лейтенант. — До утра пролежим — целую дюжину огневых точек обнаружим!

И снова он пополз, а за ним — и Гаврилко, чтобы сделать еще пометку на карте.

Часа четыре мы пробыли на насыпи. Раз шесть или семь Андрюхин наносил цели на своей карте. Мы уже собрались было идти назад, как вдруг Шевченко, обращаясь к взводному, спросил:

— Слышите, товарищ младший лейтенант?

Я подумал, что Шевченко и на этот раз скажет что-то смешное. Но тут услышал впереди нас шорох: кто-то шел.

— Разрешите выпустить очередь? — шепотом спросил Гаврилко, обращаясь к младшему лейтенанту.

— Ты что? А вдруг это наша разведка возвращается? Пусть поближе подойдут: узнаем, кто они. Подготовьте на всякий случай гранаты.

Вот уже видны силуэты. Людей — четверо. Идут молча. Не доходя несколько метров до железнодорожной насыпи, остановились, о чем-то заговорили.

— Это немцы! Бросайте гранаты!

Они были почти у основания насыпи, а мы — наверху. Расстояние между нами не превышало полутора десятка шагов. Встав на колени, я бросил гранату. В то же время полетела и граната Гаврилка. Мы быстро упали на снег и услышали два почти одновременных взрыва.

Наши гранаты были для фашистов неожиданностью — они не успели сделать ни одного выстрела в ответ.

— Все, капут гитлерякам, — сказал вполголоса Гаврилко. — Я спущусь к ним: заберу оружие, документы…

— Не спеши! — возразил комвзвода. — А вдруг среди них есть кто живой, и он пырнет тебя ножом или всадит пулю? Подождем немного.

Очень своевременно возразил Гаврилку Андрюхин: прямо перед нами, метрах в трехстах, ударил пулемет. Немец стрелял наугад, и трассирующие пули, как огненный пунктир, летели и летели, вонзаясь в полотно железной дороги. Поспеши мы спуститься к уложенным гранатами фашистам, пули наверняка поразили бы нас.

— Притаился, фашист поганый, — в сердцах прошептал командир взвода. — Не кинь мы гранат — не обнаружили бы его. А так — еще одну пулеметную точку засекли!

Прошло, наверное, с четверть часа, и мы услышали стон. Судя по голосу, стонал один и тот же человек. Пулемет, находящийся напротив нас, прекратил стрелять. Но открыл огонь пулемет слева. Правда, он был далеко, и огненные трассы уходили в сторону от нас.

— Теперь можно и вниз. Только вдвоем! — распорядился Андрюхин.

Мы с Гаврилком, присев на корточки и притормаживая руками, словно суворовские солдаты в Альпах, быстро спустились к подножию насыпи, где лежали убитые немцы. Я ощупал их лица: трое фашистов были уже холодными, а четвертый все продолжал стонать.

Мне противно было прикасаться к небритым физиономиям врагов. Я чуть было громко не выругался от отвращения. Но нельзя было себя обнаруживать: гитлеровцы — рядом. Во рту стало горько, но я все же продолжал свою работу.

Среди убитых было два солдата и один офицер. Мы с Шевченко обшарили в поисках документов карманы фашистов, но ничего, кроме зажигалок, в них не было. Ничего! Даже «зольдатбуха» — солдатской книжки. Стало все ясно: шли в разведку.

Я снял с убитого офицера полевую сумку, забрали мы автоматы, карманные фонарики, и Андрюхин вполголоса приказал нам:

— Раненого тащите наверх — понесем в роту в качестве «языка».

Потянули мы фашиста, а он застонал еще сильнее. Тогда Гаврилко резким движением руки закрыл ему рот.

Несли мы раненого тем же молодым леском. Тяжело шли: протоптанной тропинки не было — целинный снег… И еще больше, то и дело цепляя, мешали низкорослые деревья, словно пытались задержать нас.

Туда мы двигались налегке, и то с трудом, а назад — тащили большущего немца, этак килограммов на девяносто… Он все время задевал своими сапожищами за деревца, за ветки, и мы не столько радовались, сколько нервничали.

Сначала раненый стонал, а потом несколько раз повторил: камрад, камрад… И все. Гаврилко с негодованием отметил:

— Какой я тебе камрад?! Ты — фашист, а среди нас нет камрадов. Гитлер твой камрад!

Однако наши мытарства с пленным продолжались недолго. Вскоре он перестал стонать. Мы почувствовала что гитлеровец обмяк и вроде стал еще тяжелее. Положили его на слег, проверили пульс. Не прощупывается. Минут десять отдохнули и снова проверили пульс. Картина — та же.

— Жаль… Сколько сил на него ухлопали, а так ничего и не узнали, — вздохнув, сказал Гаврилко.

Полевую сумку убитого офицера мы сдали в штаб батальона. Как рассказали нам потом, на его карте были нанесены пулеметные точки батальонов нашей бригады. Прячем нанесены очень точно! За каких-нибудь тридцать минут все они были переброшены на новые позиции.

У нас уже стало хорошей традицией — проводить перед боем комсомольское собрание. Вот и в то утро вызвал меня к себе лейтенант Чуклин: расспросил, кто из комсомольцев отличился в последних сражениях, поинтересовался, все ли имеют поручения.

— Завтра нашей роте предстоит выполнить ответственное боевое задание, — сказал он. — Надо будет провести сегодня комсомольское собрание.

Продолжались такие собрания обычно не больше двадцати-тридцати минут. Помню, в полковой школе согласно Уставу ВЛКСМ и нашим планам собрания устраивались в учебных ротах один раз в месяц. На фронте же обстановка внесла коррективы: за месяц мы провели в своей роте пять комсомольских собраний.

Почти перед каждым ответственным боем мы собирались, выслушивали сообщения командира роты о наших задачах, принимали конкретные решения. Я убедился в том, что эти собрания очень полезны: ведь когда человек осведомлен о цели, которая стоит перед ротой, он четко настроен на то, чтобы получше ее выполнить. С собраний бойцы уходили морально подготовленными, получившими внутренний заряд. А это так важно в сражении!

На том собрании лейтенант Чуклин назвал героев последних боев: сержанта Шнейдерова, рядовых бойцов Бабича, Кузнецова, моего второго номера Гавриила Шевченко, С негодоваванием говорил он о пулеметчике, который уснул в окопе на переднем крае и даже не слышал, как проверяющий подошел к нему и забрал пулемет.

— Это же позор! — справедливо возмущался командир роты. — Вспомните эпизод из кинофильма «Чапаев»: часовой уснул — и трагические последствия неизбежны… У нас могло бы случиться такое же, пройди к траншеям переднего края не проверяющий, а фашист…

И лейтенант еще раз призвал всех быть бдительными: ведь враг делает вылазки с целью захвата «языка».

— В третьем батальоне немцы выкрали из траншеи бойца, — сообщил с горечью Чуклин. — Они тщательно изучают нашу оборону, расположение огневых точек. Очень хорошо изучают…

На собрании выступило шесть человек. От имени своих товарищей они дали слово выполнить любую задачу, которая будет перед ними поставлена.

* * *

Наша рота вышла, чтобы занять исходные рубежи. Двигались по небольшой балочке, заваленной полуметровым слоем снега. Эта местность недавно была отвоевана у врага. Кругом лежало много убитых фашистов, на них сидели алчные вороны.

Шли мы и думали: ну, что тебе, гитлеровец, нужно было на чужой земле? Зачем пришел на нее? Ты и нашу жизнь разорил, и сам погиб. Такая же судьба ожидает остальных завоевателей: пусть не сегодня, так завтра. Конец — один!

В мыслях, в раздумии я и не заметил, как мы одолели несколько километров, подойдя к какой-то деревушке. Вся она сожжена, только высятся черные трубы… На подступах к бывшей деревне командир роты поставил задачу и рассказал о тактике ведения боя. Мы тут же применили ее на деле.

Значит, впереди движется наш первый взвод. Затем он ложится и открывает огонь. Второй, идя развернутым строем, опускается на колени позади первого, примерно в семидесяти-восьмидесяти метрах. Третий, следующий на таком же расстоянии от второго и идущий тоже развернутым строем, останавливается и открывает огонь стоя.

Такую тактику ведения боя мы изучали еще перед отправкой на фронт. На учениях она вроде была хороша: создавался плотный огонь, исключалась возможность поразить выстрелами своих.

Почему же на учениях такой прием казался эффективным?

Да потому что по нас, наступающим, никто не стрелял: бой велся с условным противником.

Другое дело — на войне: враг бьет из пулеметов, автоматов, винтовок, а второй взвод — на коленях. Третий же — и того хуже: ведет огонь стоя. Это же прекрасная мишень для противника!

И он этим воспользовался: плотным огнем вывел из строя немало бойцов второго и третьего взводов. Меньше всего пострадал наш, первый, который стрелял лежа.

Командир роты сразу почувствовал нелепость такого построения: он был рядом с нами, в первом взводе. И передал команду второму и третьему — залечь, не подставлять себя под пули. Но это распоряжение было запоздалым: все бойцы, оставшиеся в живых и находившиеся позади первого взвода, уже лежали на снегу и стреляли. Сама обстановка подсказала им разумный выход.

И все же — почему применялась столь нелепая тактика? Почему вообще боевые дела шли тогда значительно хуже, чем могло бы быть?

На эти вопросы дал ответ маршал К. А. Мерецков в своей книге «На службе народу». В частности, он писал: «Неудачно были подобраны отдельные военачальники. Позволю себе остановиться на характеристике командующего 2-й ударной армией генерал-лейтенанта Г. Г. Соколова. Он пришел в армию с должности заместителя наркома внутренних дел. Брался за дело горячо, давал любые обещания. На практике же у него ничего не получалось. Видно было, что его подход к решению задач в боевой обстановке основывался на давно отживших понятиях и догмах… Генерал Соколов был далек от современного понимания боя и операции, цеплялся за старые методы и способы вождения войск… Соколов был отозван в Москву».

* * *

Итак, наш первый взвод лежал в небольшой лощине. Я стрелял, ничуть не заботясь о том, что не хватит патронов: у Гаврилка в двух коробках было шесть дисков, кроме того, патроны имелись еще и в наших вещевых мешках.

Но из лощины был плохо виден передний край противника. И командир роты, находившийся в пяти метрах слева, немного впереди меня, сказал Андрюхину:

— Ни черта не видно! Остаешься здесь за меня, а я двинусь во-о-он на тот бугорок, — и рукой в овчинной рукавице показал куда. — Надо разобраться, что к чему, чтобы не стрелять впустую…

Лейтенант отполз от нас примерно метров на сто. Как и все бойцы, он был в белом маскхалате, и его, наверное, немцы просто не заметили на снегу. Поэтому он спокойно лежал на снежном бугорке и внимательно смотрел в бинокль.

Но так продолжалось недолго: противник усилил огонь, и командир роты, вдруг уронив из рук бинокль, опустил голову. Сомнения не было — его ранило.

— Товарищ командир взвода, разрешите, я поползу за лейтенантом? — попросил Гаврилко.

— Подождем немного, — ответил Андрюхин.

Но вот мы увидели, как впереди нашего взвода показался боец — он направлялся к раненому. Это был старшина Карабеков. Кадровый воин, он служил прежде в кавалерии, принимал участие в боях, был ранен, но после госпиталя его почему-то взяли в пехоту.

Карабеков, увидев, что Чуклин ранен, сбросил с себя полушубок, оставил автомат и пополз вперед, чтобы вынести комроты из-под огня.

Пока старшина двигался лощиной, пули его не доставали. Но как только добрался до лейтенанта, его тяжело ранило. Посылать кого-то, чтобы вытянуть пострадавших, было теперь еще более опасно: Карабеков — без маскхалата, и его гимнастерка на белом снегу стала хорошим ориентиром для противника.

Но что же все-таки делать? Командир роты явно ранен. Рядом с ним, замерзая на снегу в одной гимнастерке,— тоже раненный старшина. Выход из положения мы все же нашли.

Чтобы лучше просматривать передний край противника и точнее вести огонь, я, спросив разрешения у командира взвода, переполз вправо на небольшую возвышенность — занесенное снегом пепелище дотла сгоревшего дома. Установил там пулемет, заменил пустой диск полным и начал стрелять. Рядом со мной лежал Гаврилко. Он не только успевал заряжать диски, во еще и вел огонь из винтовки.

А фашисты не прекращали стрелять! Пули, угрожающе тенькая, то улетали куда-то, то, воткнувшись неподалеку в верхушки сугробов, образовывали небольшие снежные облачка. Несколько пуль попало в дымоходную трубу, что находилась метрах в пяти, и осколки кирпича полетели на наши головы.

Резко повернувшись, Гаврилко посмотрел на выщербленные кирпичные трубы, потом неуверенно сказал мне:

— Смотри-ка, вон там, справа, за развалинами дома, вроде ствол пушки виднеется?

Я глянул туда, но ничего не увидел.

— Подвинься пониже!

Я отполз с метр назад и опять посмотрел направо. Да, действительно, из-за нескольких недогоревших бревен дома виднелся ствол пушки.

— Заряди еще одни диск — мне пока хватит, а сам разведай, что это за орудие.

Сняв рукавицы, Гаврилко быстро заполнил диск патронами и, взяв винтовку, пополз. Скоро он вернулся.

— Там две сорокапятки и три мертвых бойца. Одна пушка полностью разбита, а вторая вроде целая. Чуть дальше лежат в снегу ящики со снарядами.

— Доложи командиру взвода.

Гаврилко отправился к Андрюхину, а через какую-нибудь минуту они вдвоем, энергично работая руками и ногами, уже ползли к пушкам. Я не успел еще и диск опорожнить. как справа услышал слабенький пушечный выстрел. За ним последовал второй, третий, четвертый.

Командир стрелкового взвода и мой второй номер превратились в артиллеристов! Они сделали больше десятка выстрелов — и вражеский пулемет замолк: пулеметчика или убили, или частыми разрывами просто не давали ему возможности стрелять. Это тотчас уловил наш командир взвода и решил использовать огонь из пушки для того, чтобы забрать раненых.

Андрюхин остался у пушки один, а Гаврилка послал назад, приказав ему взять с собой Кузнецова и вынести с воли боя Чуклина и Карабекова.

Как только Андрюхин перестал стрелять из пушки, вражеский пулемет снова подал голос, но командир взвода не отвечал ему: он ожидал, когда Гаврилко и Кузнецов поближе подберутся к раненым.

Те уже быстро ползли лощиной… Расстояние все сокращалось и сокращалось… Вражеский пулемет, захлебываясь, вел интенсивный огонь…

Но вот заговорила пушечка Андрюхина, и немец замолчал. В ту же секунду Гаврилко, встав на ноги, подбежал к лейтенанту, осторожно взял его на спину и, широко ступая по улежавшемуся насту, устремился назад. За ним бежал Кузнецов с раненым Карабековым.

А Андрюхин все бил и бил из сорокапятки. Он так часто палил, что, казалось, стреляет целая батарея!

Вот как важно быть на войне универсальным бойцом: уметь стрелять из любого оружия, которое под руку попадется. Именно таким оказался наш взводный. Уже в войну он окончил ускоренный курс обучения в пехотном училище, а еще раньше, по краткосрочному призыву, каждый год два-три месяца проходил службу на летних армейских сборах, так как не служил в кадровой армии.

Он не раз рассказывал нам — даже в вагоне, при следовании на фронт — о том, что на учениях ему приходилось стрелять из пушек в приближенной к боевой обстановке: то без прицела, то одному, без орудийного расчета…

Так случилось и в этот раз — пушка была исправная, но без прицела, и Андрюхин наводил орудие на цель через ствол. Причем, отослав Гаврилка, все делал сам: и заряжал, и целился, и стрелял.

Это он, его замечательные бойцовские качества спасли Чуклина и Карабекова. Ранения у них были тяжелые: лейтенанту три пули вонзились в левое плечо, а старшине пуля попала в голову. Пробив каску, она застряла в черепе.

И все же, несмотря на большие трудности, наша 23-я стрелковая бригада, да и другие части 2-й ударной армии вышли ко второй, главной, оборонительной позиции противника, оборудованной вдоль железнодорожной и шоссейной дорог Чудово — Новгород.

С каждым днем бои становились все ожесточеннее. 2-я ударная армия несколько раз прорывала оборону противника, но немцы, несмотря на большие потери, опять восстанавливали линию фронта. Как справедливо пишет маршал К. А. Мерецков в упоминавшейся книге, «основной причиной наших неудач был недостаток снарядов и господство немецкой авиации в воздухе».

Наконец после новых трехдневных атак 2-я ударная армия овладела Мясным Бором и прорвала на этом направлении главную полосу обороны. Чтобы закрыть образовавшуюся брешь, немецкое командование бросило сюда различные части и подразделения, оголяя другие участки фронта, в том числе непосредственно из-под Ленинграда. Тем самым вместо подготовки к штурму Ленинграда немецкая группа армий «Север» вынуждена была сама защищаться.

Гитлер, по-видимому, был недоволен ее командованием. В середине января, как показали пленные, он снял с занимаемых должностей командующего группой генерал-фельдмаршала фон Лееба и начальника штаба Бреннеке.

* * *

Всю ночь наша рота оставалась на том же рубеже. Ночью немцы не стреляли, только иногда баловались ракетами. Так что мы, прыгая и пританцовывая, имели возможность хоть немного согреться.

Но справа от нас было неспокойно: строчили пулеметы и автоматы. Летали и летали, как в теплую южную ночь, светлячки — трассирующие пули. А к утру и нас перебросили на правый фланг, к небольшой деревушке.

Там всю ночь сражался третий батальон нашей бригады. Теперь он отошел правее, и два взвода нашей роты, насчитывавшие тридцать человек, заняли оставленный рубеж. Эту деревню третий батальон освободил два дня назад, и немцы в прошедшую ночь несколько раз безуспешно контратаковали, стремясь снова захватить утраченные позиции. Третий же — держал оборону на прежнем участке.

Наш комвзвода приказал мне и Шевченко установить пулемет в крайнем домике. Он находился и в удобном и вместе с тем неудобном месте. Хорошо было то, что домик — крайний: мы с Гаврилком имели возможность обозревать передний рубеж врага. А плохо то, что, будучи крайним, он служил для немцев целью, надежным ориентиром. Мы знали: разгорится бой — первый удар примет эта избушка. Потому что она — крайняя и потому, что в ней — наша пулеметная точка.

Дом был без дверей, в окнах — ни одного стекла, стены густо изрешечены пулями и осколками. На подоконниках, на столе — снег. Холодно так же, как на улице: кругом гуляют сквозняки. Было уже совсем светло, но фашисты, как и ночью, молчали.

Мы с Гаврилком, не ужинавшие и еще не завтракавшие — впрочем, как и вся рота, — заметили на столе, покрытом слоем снега, картошку, сваренную в «мундире». С десяток штук. Хотели полакомиться, но она, увы, была мороженой.

Спрятав ее за пазуху, Гаврилко грустно сказал:

— Картошка есть, а морковка что-то не попадается… Как мне ее хочется! Хоть маленькую, с мышиный хвостик! И то жажду утолил бы. Но ничего — пустим в дело заменитель.

И вдруг оживился:

— Говорят, что из картошки можно приготовить шестьдесят блюд! Не учли еще одного: картофель мороженый в «мундире». Я читал, в Древней Греции одна поэтесса с изощренным вкусом заказывала себе на завтрак котлеты из голубиных языков. Вот, оказывается, какие вещи бывают! И тем не менее ей неведомо было наше, рожденное войной, блюдо. Ладно, отойдет за пазухой картошка, и появится «диетический завтрак пулеметчика». А там, глядишь, доставят и настоящий…

* * *

Мой пулемет — в полной боевой готовности. Сошки его стоят на подоконнике, ложе — на столе. На полу, в коробках, — шесть заряженных запасных дисков. В помещении не на что присесть, и мы, стараясь согреться, все ходим и ходим по комнате.

В одном из ее углов я заметил какие-то бумаги, книжки. Подошел, взял в руки первую попавшуюся. Сборник задач по алгебре Киселева… Учебник физики Перушкина и Фалалеева… Исписанные ученические тетради с помятыми обложками… Школьный дневник ученика девятого класса Ивана Кушнирова…

Листаю его странички за первое полугодие сорок первого года. Хорошо учился Иван Кушниров! Одни четверки да пятерки. Только иногда попадались тройки — немецкому языку.. Где-то он сейчас, тезка, которому, как и мне, война поставила точку на учебе после окончания девятого класса?

Грусть в вместе с тем волнующие сердце воспоминания навеял на меня этот случайно найденный на дорогах войны школьный дневник! Грусть, потому что — буду ли я жив или погибну, в любом случае — мне никогда уже больше не доведется сидеть за партой, учиться в родной своей школе. А волнующие сердце воспоминания потому, что слишком дорогой была и осталась для меня школа. О ней можно вспоминать и вспоминать, рассказывать и рассказывать без конца…

Школа наша — это красивое двухэтажное здание из отменного красного кирпича добротной кладки. Пол на первом этаже вымощен разноцветной плиткой, а на втором он деревянный, всегда отливающий ярко-красным блеском.

На первом этаже, слева, находилась учительская, за ней — кабинет директора Левое крыло первого и второго этажей было отведено под квартиры учителей.

Во дворе — обширная спортивная площадка: к нам часто приезжали старшеклассники из районного центра Новая Прага, возглавляемые учителем Гидуляновым, умелым волейболистом, и мы устраивали соревнования.

Чуть в стороне от спортивной площадки, под высоким кудрявым тополем с широко раскинувшейся кроной, находилась водокачка. Достаточно было несколько раз туда-сюда нажать на длинный металлический рычаг с тяжелым противовесом, как из трубы стремительно вырывалась вода. Да какая! Холодная, чистая, вкусная!

Школьный двор обнесен металлическим забором, вдоль него — все та же традиционная головковская акация. У самого входа в здание школы наши глаза всегда радовало многообразие цветов: их было так много, что мы даже не знали, как все они называются. Половодье цветов! То — заботы нашей учительницы ботаники Валентины Сергеевны Северновской. Она сама очень любила цветы и всегда говорила нам: выращивайте их, они радуют сердце и украшают жизнь.

Накануне войны в нашей средней школе училось около семисот ребят, было тридцать шесть учителей. Кроме того, в микрорайонах села занятия велись еще в трех начальных школах, в которых училось более трехсот человек Там работало двенадцать учителей.

До воины школа сделала три выпуска десятиклассников, и количество учащихся росло из года в год. Если среди первого выпуска было двадцать два человека, то второй насчитывал почти вдвое больше, третий — и того больше. А последующие стали бы еще солиднее, ведь в сорок первом году было три восьмых класса!

Чтобы согреться, я все ходил в ходил во комнате, а под ногами скрипел снег. Не отрывая глаз, смотрев я в сторону переднего края: там было тихо. Гаврилко достал из-за пазухи оттаявшую картошину, попробовал ее на зуб — она стала мягкой. Шевченко очистил кожуру в съел.

— Попробуй, очень вкусно! — предложил он мне, доставая из-за пазухи вторую картошину.

Я отказался. Не потому, что не хотелось есть. Просто я был под впечатлением школьного дневника, который вызывал в моей памяти все новые и новые картины из довоенной школьной жизни.

Мне даже показалось, что я вроде услышал школьный звонок, увидел своих одноклассников: Ваню Федеху, Борю Терещенко, Ваню Кондратенко, Борю Черного… Наших юных головковских мадонн: Соню Фисунову, Надю Чередий, Галю Кузьменко, Наташу Михайленко. Милых, добрых своих учителей: П. Г. Ковтуна, Г. П. Ковтун, И. Г. Марцинского», П. Я. Педана, Л. И. Райгородского, Ф Т. Ширяева, Г. 3. Михайлыка-. Хаотически, без какой-либо последовательности, в памяти возникали картинка за картинкой…

Вот В. С. Северновская священнодействует над пробирками — выращивает теленомуса для борьбы с вредителями сахарной свеклы и других культур. Эта ее работа так меня заинтересовала, что я восемь километров — в весеннюю распутицу, по бездорожью, после уроков — шел в школу, чтобы позаниматься в биологическом кружке.

…А вот в моей памяти возникают соревнования по бегу: они проводились во время больших двадцатиминутных перерывов. Расстояние — до почты и назад, что равнялось километру… А вот я вижу себя, своих одноклассников на стрельбах из мелкокалиберных винтовок. Тира у нас не было, мишень установили у основания широкой толстой стены разрушенной церкви. Однажды подошел директор школы, один из первых коммунистов села, П. Г. Ковтун, поинтересовался, у кого какие успехи, похвалил тех, кто выбивал десятки, пожурил пускающих пулю в «молоко».

— Учитесь, учитесь, ребята, стрелять! Сегодня вы целитесь в мишень, а придет время — станете целиться в фашистов. Это будет. Это неизбежно. Не забывайте про то, готовьте себя к боям.

Прав был директор школы Петр Герасимович Ковтун: он ведь знал куда больше, чем мы! Бывал на пленумах райкома партии, на разных районных совещаниях… Да и старше нас — на полтора десятка лет.

В то время Гитлер уже захватил Австрию, Чехословакию, Францию, Польшу, Норвегию, Грецию и другие страны. Об этом и мы, ученики, знали — из газет, из политинформаций, которые регулярно проводились в школе. Но нам казалось, что все это так далеко от нас, что нечего волноваться.

Директор же школы видел глубже. Верно он тогда сказал:

— Сейчас вы сдаете нормы на значок. Это нужное, очень нужное дело. Потому что наступит время, и вам придется держать другой экзамен: на верность Родине, на умение защищать ее.

Вспомнилось, как однажды, войдя в класс, наш математик Ф. Т. Ширяев объявил:

— Братченко, во время перерыва зайдешь к директору.

— Ага, попался, братец, набедокурил! — повернувшись ко мне, сказал Ваня Гура.

Меня в девятом классе, с легкой руки этого Вани, не называли ни по имени, ни по фамилии, а только: «Братец» или «Брат ты мой»…

Зашел я к директору, а он мне вручает приглашение, присланное редактором районной газеты «Ленiнським шляхом» Л. Байриком, на районное совещание селькоров, в рядах которых я был с четырнадцати лет.

Само по себе возникло в памяти то, как мы ходили в школу.

…Нам, ребятам, жившим на западной окраине села, на территории колхоза имени Калинина, доставалось больше всех: ежедневно, в оба конца мы одолевали более восьми километров! Но привыкли, втянулись, а зимой отмахивали это расстояние в считанные минуты: добирались на занятия и назад по льду реки Бешки на коньках. Коньки у нас были самодельными: благо, что школа имела свою мастерскую, находящуюся от нее в ста метрах, старой хате из самана. Там были токарный станок, тиски, разный инструмент, кузнечный горн.

На уроках труда мы, ученики пятых-седьмых классов в буквальном смысле слова занимались самодеятельностью. Один изготовлял коньки, другой — какую-нибудь поделку для семьи, третий — еще что-нибудь. Кое-кто приносил из дома ножи да ножницы и точил их на наждачном точиле.

А в сентябре-октябре мы возвращались из школы домой по узенькой тропинке, вьющейся в густой траве между огромными вербами. Обычно мы, калининские ребята — те, что жили на территории колхоза имени Калинина, — ходили в школу и назад центральной дорогой, местами вымощенной булыжником.

А вот осенью — тропинкой вдоль речки. «Пойдем домой вербами», — обычно говорили ребята. В жаркий сентябрь, после уроков, так приятно было пройтись в тени, подышать свежим, влажным воздухом, нарвать цветов.

А еще на этом пути мы собирали под высокими деревьями созревшие восковые груши-дички, срывали манящие своим пунцово-ярким цветом ягоды шиповника. Мы ели их всласть.

Ну а если кому они были не по вкусу, тот — чего уж греха таить — забегал в сады, невдалеке от верб. Там в начале сентября уже была налита янтарем спелая антоновка, как колокола висели крупные краснобокие груши. Не груши, а мед: губы от них слипались…

Шли мы домой медленно, подолгу глядя в прозрачную воду речушки и видя там резвые косячки маленьких рыбешек, которые двигались живыми стрелочками. И только у кринички, из которой постоянно текла в речку ключевая вода, выходили мы на дорогу.

Но домой не спешили. Медленно пили из кринички воду, любовались лугом, одетым во все цветное. Он казался пестрым ковром, сотканным искусными руками. Особенно чуден был в середине лета: и ребята устраивали здесь разные игры. Не луг — а буйный разлив цветов. Золотистые одуванчики, синие васильки, нежно-белые грицыки…

Рядом с ними — как на вышитом рушнике — виднелись узоры, создаваемые огоньками полевого мака, гусиной лапки и диким клевером. Здесь же — горицвет, иван-да-марья, дикий горошек, веселая ромашка в прозрачной накидке из кружев паутины, щеточки цветущего подорожника, напоминающие собой «ежики», которыми солдаты обычно чистят стволы оружия…

Росли на нашем лугу раскидистые лопухи с листьями, похожими на слоновьи уши, зверобой, круглолистые калачики с зелеными пуговичками, состоящими из миниатюрных секций, в которых покоились семена. Все благоухало, жило, радовалось. А какая густая трава там росла… Стоишь на ней — как на толстом ватном одеяле!

Обычно на этом лугу останавливались цыгане: лучшего места для табора не сыскать. Для детей их были — сказочный луг и речка; для лошадей — сочные травы; для всех вместе — ключевая вода из кринички.

Возвращаясь из школы, мы подолгу задерживались на лугу — цыганки гадали нам, а их малыши по нашей просьбе безотказно плясали. Да так виртуозно, что все мы были в восторге. Свои лихие танцы они сопровождали частушками собственного сочинения, вроде такой:

Ой, на гори кукуруза

Пивень побив чорногуза.

Пели они хитро и про то, что какие-то дети с помощью лестницы срывают в саду еще не созревшие ягода, но…

Драбина коротка — вишня несолодка

Но вот уже позади гаданья, пляски. Еще раз, встав на колени, мы приникаем к родниковой воде: пьем ее, пьем и никак не можем напиться. До чего же вкусной была наша водичка! Так о ней отзывался каждый, кто хоть раз ее попробовал.

Интересная деталь. Недавно мне довелось гостить у своего земляка — одноклассника Андрея Мервы, который живет в Днепропетровске. Андрей Захарович рассказал о том, что он, еще находясь на армейской службе, как-то познакомился с капитаном Ананьевым, освоновая, интересная тема, окна выхватывали

бождавшим осенью 1943 года в составе 29-го танкового корпуса нашу Головковку от немецко-фашистских захватчиков. Ананьев сказал тогда Мерве:

— Головковка запомнилась мне гостеприимством, приветливыми людьми и ключевой водой, что была в криничке. Не вода, а какой-то сказочный напиток! Сколько ее ни пьешь, не можешь насладиться. Такой воды я нигде не пробовал. И это не только мое мнение.

Командующий Вторым Украинским фронтом генерал Конев — позже Маршал Советского Союза, — проезжая через Головковку, тоже отведал той воды. Помню, он сказал, всю ночь не спал, очень устал, но попил родниковой воды из кринички и почувствовал себя, как после отдыха. Не вода, а настоящий дар природы.

Вот такая была криничка в нашей Головковке. Чудо-криничка.

В десяти метрах от нее проходила центральная дорога, которая разветвлялась в трех направлениях: «на гору», «на Большую дорогу» и на «Халошу». В тех направлениях мы и расходились по домам.

Я бродил по комнате и все вспоминал, вспоминал, забыв на какие-то мгновения фронт и суровые условия, в которых мы находились. Забыл еще и потому, что немцы не стреляли, и никто не беспокоил.

Уже Гаврилко поел всю картошку, оттаявшую за пазухой, уже холод сковал спину, а я вроде и не замечал этого. Пришли вдруг на память смешные истории из школьной жизни.

…Изучали мы молекулы — новая интересная тема. Светило солнце, лучи сквозь окна выхватывали каждую пылинку. И Вера Скорик стала ловить их. Она так увлеклась этим занятием, что даже из-за парты поднялась. Учитель, удивившись, спросил:

— Вера, что ты делаешь?

— Молекулы ловлю, — серьезно ответила она.

…В третьем классе мы закончили таблицу умножения. Петя Омельяненко, симпатичный малыш с черными кудрями, огорчился:

— Что же теперь нам делать? Уже всю таблицу умножения выучили!

…В четвертом классе у нас был заядлый курильщик — Ваня Шалуха. Учитель М. П. Василиненко иногда делал «ревизию» его карманов, а найдя там табак, вызывал в школу отца. И вот Ваня, чтобы у него больше не отбирали махорку, стал прятать ее перед уроками во дворе школы, в песок.

Но как-то пошел дождь. Табачок явно пропадал… И Шалуха начал плакать. Учитель спросил его, в чем дело.

— Живот болит! — заныл Ваня.

— Ну, выйди во двор.

Тот только и ждал этого: даже не оглянувшись и проявив полную беспечность, он стал отрывать в песке пачку махорки. Тут-то его и застал заведующий школой. Ну и досталось же парню потом от отца!

…Во время большой перемены Миша Шевченко залез на высокую вербу. Туда залез, а назад спуститься не может: сучок зацепился за заплату штанов, и как ни силился Миша, слезть с дерева не мог. Уже и звонок прозвенел на урок, а он все сидит.

Никто из учащихся, конечно, не сказал об этом учителю, и только за несколько минут до конца урока тот сам заметил, что Миши нет в классе.

— Куда же делся Шевченко?

— А это его дерево не отпускает за то, что он забирает из гнезд и выпивает птичьи яйца, — серьезно сказала та самая Вера Скорик, что ловила в классе молекулы. И показала пальцем в окно.

Урок закончился на несколько минут раньше, и все мы побежали к Мишутке. Он почти целый час просидел на вербе, изнемог, держась руками за толстый шершавый ствол, и испуганно плакал. Снял его «с якоря» Петя Омельяненко, лучший верхолаз школы, который легко взбирался даже на самую верхотуру телеграфного столба…

Школа — это хорошо. Но кто из учащихся не мечтал о летних каникулах!

До войны сельские ребята не знали, что такое пионерские лагеря: в селе для детей любого возраста находилось дело. Уже шести-семи лет нас оставляли дома на хозяйстве, и мы вели его исправно: дать курам зерна, налить воды в корытце, нарвать травы для кроликов — привычное дело.

А в десять-двенадцать уже выполняли работы, которые планировались колхозом: собирали на свекловичных плантациях жука-долгоносика, рвали листья шелковицы для кормления тутового шелкопряда, собирали ромашку, полынь, горицвет, сушили эти целебные павы и сдавали их в аптеку.

Я очень любил собирать травы. Они росли на лугу, степи, в балках. Куда ни посмотришь — зелень, а воздух кажется сладким. Вроде не дышишь, а пьешь его как парное молоко… Играют на своих миниатюрных скрипках кузнечики, поют птицы.

Найдешь, бывало, в густых зарослях птичье гнездо, в нем — маленькие желторотые малыши. Но вот прилетает птица-мать с насекомыми в клюве, видит людей у гнезда и начинает жалобно причитать, то взлетая, то садясь на землю, то подлетая к нам. Мы отходим в сторону и, затаив дыхание, наблюдаем, как пичужка, спикировав на гнездо, кормит своих детенышей.

Случалось, находили мы в зарослях трав зайчишку. Маленький, несмышленый, он даже не убегает. Возьмешь его в руки, погладишь, полюбуешься — и выпустишь на волю. А он стрекача и не задает: отбежит десяток метров, устроится под кустиком, опустит ушки и сидит. Беспечно! Доверчиво!

Однажды я принес домой маленького зайчонка. Вначале кормил его молоком, а когда он подрос, давал ему зерно, листья акации и вербы, морковку, свеклу…

Жил зайчишка вместе с кроликами в сарае, быстро вырос и резко выделялся среди своих длинноухих собратьев. Дверцы в сарае были низкими, но через них кролики все же не могли перескочить. А вот моему найденышу они не послужили препятствием: однажды он исчез. Через дорогу ведь от нашей хаты — раздольная степь. Туда, наверное, и ускакал ставший уже взрослым заяц.

В десять-двенадцать лет нам доверяли и прополку посевов на массивах озимой пшеницы, отведенных для сбора семенного зерна: ножницами мы срезали ржаные колосья, которые были выше пшеничных и хорошо выделялись на общем фоне.

А еще мы работали водоносами: в них особенно нуждались люди в период уборки урожая. В степи — жарынь, работа — тяжелая. Комбайнов тогда еще не было, косили жатками-«лобогрейками». За ними шли вязальщики снопов, они спешили: до следующего захода жатки надо обязательно связать все скошенное в снопы и убрать в сторону, иначе лошади притопчут копытами.

Водонос шел всегда против движения жатки. В одной руке — полведра холодной воды, в другой — кружка. Угощаешь водой разомлевшего косца или раскрасневшихся от жары вязальщиц, видишь, с каким наслаждением они пьют, и радостно становится на сердце от того, что сделал приятное людям, которые заняты таким важным делом: уборкой урожая.

Тринадцати-четырнадцатилетние — мы уже трудились, находясь на учете у бригадира: нам давали задание, записывали трудодни. В этом возрасте мы работали погонщиками, подносили снопы, которые наши отцы искусно складывали в копны, сгребали после уборки урожая колосья, волоча из гонов в гоны большие, трехметрового захвата, грабли, сушили на лугах сено, ворочая вилами лежащие на покосах высокие валки.

В пятнадцать-шестнадцать — нас считали совсем взрослыми и доверяли любую работу: были мы ездовыми, разрыхляли конными распашниками междурядья пропашных культур, растворяли в больших чанах суперфосфат, которым подкармливали сахарную свеклу…

А вечерами шли к клубу. Около него — спортивная площадка, и мы — вроде и не работали весь день! — играли в волейбол. А потом любовались, как старшие наши товарищи — Петр Кулик, Савелий Шевченко, Мефодий Снежко, Петр Погребняк — мастерски выполняли сложнейшие упражнения на перекладине.

Особенно восхищались Мефодием Снежко. Тем, как он — человек крепкого телосложения, с развитой мускулатурой — работал на этом снаряде и откалывал такие номера, что у нас просто дух захватывало.

А еще мы ловили сусликов. На них охотились многие ребята. Делали это весной, когда зверушки не линяют, и сдавали их шкурки заготовительной конторе. Интересное это занятие… У нас в селе было много настоящих энтузиастов его. Особенно отличались братья Паламарчуки — Костя, Георгий, Николай, Петр и Иван Омельяненко: за сезон они вылавливали по 300-400 грызунов!

И я любил эту ребячью охоту. На сданные шкурки всегда покупал учебники, книги. Приобрел мандолину, балалайку…

В памяти воскрешались все новые и новые эпизоды детства и юности. Гаврилко, заметив, что я долго молча хожу, спросил:

— Чего это ты — как воды в рот набрал?

— Не отвлекай меня: я нахожусь в Головковке.

— Э-э, ты что, спятил? Где — Головковка, а где — мы? Опомнись!

Но опомниться я уже не мог…

Не знаю, сколько бы я еще вспоминал, если бы в наш домик без окон и дверей не зашел сержант Полищук, принесший нам в термосе завтрак — теперь Полищук был старшиной роты вместо раненого Карабекова. Ели с аппетитом: главное — суп был горячий, вроде его только что сварили.

Едва мы успели опорожнить своп котелки, как Гаврилко сказал:

— Смотри, фашисты к нам идут! Тоже, наверное, позавтракать захотели. Ну что ж, дадим им перекусить…

Действительно, из леса вышла большая группа немцев — человек сто, если не больше. Шли они развернутым строем. Ветер доносил до нас звуки губной гармошки. Двигались гитлеровцы не спеша и не стреляя.

Гаврилко, встав на колени, облокотился о подоконник и выстрелил. Немцы шагали как ни в чем не бывало. На второй выстрел они тоже не реагировали.

— Может, после шнапса психическую затевают? — предположил Гаврилко. — Идут, как по своей земле!

Я же из пулемета не стреляю: жду, пока противник оторвется подальше от леса. Ведь может случиться, что дам я одну-две очереди, и немцы побегут назад. Нет, пусть подальше уйдут от опушки, и тогда, даже если они побегут, я их хорошенько пополощу…

Вставив полностью заряженный диск, беру гитлеровцев на мушку. Нет, еще рано… Еще немного можно подождать… Пусть пока идут…

И вот, когда они были от нашего домика примерно в трехстах метрах, я дал длинную очередь. Несколько фашистов упало, колонна зашаталась, но все же двигалась. Потом я выпустил еще более длинную очередь. И снова сразил нескольких немцев. Но остальные по-прежнему шли. И я подумал: наверное, Гаврилко угадал — психическая атака.

Но вот слева, как бы аккомпанируя моему пулемету, застрочил пулеметчик второго взвода. Послышались частые выстрелы из винтовок. И враг не выдержал — залег. Мы прекратили стрелять. Немцы же вообще не стреляли.

Но только замолчали наши пулеметы, как фашисты снова поднялись. Двигаться назад они и не думали — шли только вперед.

И вот снова мы строчим из пулеметов, бьем из винтовок. И снова немцы — на снегу: лежат молча, ни одного выстрела!

К нам в дом вбежал лейтенант Алешичев, ставший командиром роты вместо раненого Чуклина. Осведомившись о наличии патронов, он сказал:

— Бить надо расчетливо: мало патронов осталось. Но к нам через час-полтора должен подоспеть на помощь лыжный батальон: тот, который мы вооружили собранным на Волхове оружием. Словом, деревушку во что бы то ни стало надо удержать!

К Алешичеву обратился Гаврилко:

— Товарищ лейтенант, вы не будете меня ругать за то, что я одну свою мысль выскажу?

— За хорошую мысль не ругают, а благодарят.

— Ну и добре… Я вот что думаю: у нас тут два взвода. Но, по сути дела, это два отделения: и тридцати человек нет. А фашистов, считай, больше сотни. Хоть и короткими перебежками, но они все ближе подбираются к нам. А патронов действительно в обрез… Итак, задержать немцев до прихода помощи можно, я думаю, таким макаром. Один взвод послать во-о-он туда, направо, — и он указал коричневой трехпалой варежкой в сторону, где виднелся жиденький кустарник.

— Он даст по фашистам с фланга. А мы будем стрелять им в лоб. Ударом с двух сторон заставим их еще дольше лежать на снегу. А тем временем и подкрепление, возможно, подоспеет…

— Спасибо за совет, — сказал Алешичев.

Мне показалось, Гаврилко воспринял эту благодарность как скрытый упрек: и чего, мол, лезет человек не в свое дело? Но он ошибся. Лейтенант искренне благодарил бойца. Какое-то мгновение помолчав, он добавил:

— Верно говорится, что у каждого солдата в ранце лежит жезл маршала. Вы давно воюете?

— Второй месяц.

— На фронте второй месяц в пехоте — это уже немало. Молодец, хорошо придумал! Стать бы тебе командиром — во всем был бы марафет.

В разговор включился сержант Полищук:

— У него все еще впереди: кончится война, поступит в военное училище и будет толковым командиром.

— Нет, я хочу быть командиром на тракторе, — возразил Шевченко. — То самое лучшее в мире дело. Мой старший брат до армии работал на «универсале» и иногда разрешал мне из гонов в гоны самостоятельно провести трактор. Какая же это интересная работа… Вот разобьем паршивца-супостата, и, если останусь жив, обязательно буду трактористом.

— Так-то оно так, — сказал лейтенант, — но об армии тоже надо думать.

— А я и думаю, — не сдавался Гаврилко. — Буду землю пахать, урожаи выращивать, чтобы армию снабжать, чтобы она ни в чем недостатка не знала.

— Тоже верно, — согласился Алешичев.

* * *

Второй взвод, состоящий из четырнадцати человек, как и предложил Гаврилко, быстро перебросили вместе с ручным пулеметом на правый фланг. И вот оттуда уже донеслись выстрелы…

Теперь и противник открыл огонь: он стрелял по правому флангу. Но тут же наш первый взвод ударил ему в лоб — враг попал под кинжальный огонь. Теперь он уже не делал перебежек, а лежа отстреливался.

Я же вел периодический огонь: стрелял короткими очередями, все время думая о том, что у нас маловато патронов. Командир роты, заметив, что я стреляю экономно, сказал:

— Правильно поступаешь. И короткими очередями можно вести длинный счет убитым.

Наверное, с полчаса прошло во взаимной перестрелке. Но вот в комнату вбежал разгоряченный Андрюхин и крикнул:

— Братченко, за мной!

Он хотел сразу же выбежать из дома, но командир роты спросил его, в чем дело.

— Еще одна группа немцев появилась: они обходят деревню с левого фланга! Надо ударить по ним из пулемета.

— Беги с командиром взвода, а Шевченко пусть остается здесь, — распорядился Алешичев.

Схватив пулемет, я помчался вслед за Андрюхиным.

Перебежав узенькую улицу, мы вскочили в недостроенное кирпичное здание, в котором были одни стены. Подбежав к оконному проему, выходящему на юг, Андрюхин, едва переведя дыхание, сказал:

— Смотри, вон они…

И я увидел десятка два фашистов, которые стремительно шли в сторону деревни. Они были уже недалеко от лощины. Если пройдут еще немного, то спустятся в нее, и тогда пулей их не достанешь.

Я быстро сориентировался и устроил сошки пулемета на кирпичах оконного проема. Стояли трескучие морозы, резкий ветер дул в лицо, выдавливая слезы. Они туманили глаза, целиться было трудно. Но и мешкать — нельзя! Я подготовился и нажал на спусковой крючок.

Стрельнул сначала не по фашистам, а перед ними, как бы преградив им путь. Сделай я по-другому, они побежали бы в лощину, и тогда я уже не смог бы их поразить. Расчет оказался верным: немцы не пошли на пули, а залегли на скате балки, обращенной в нашу сторону.

Теперь я уже не думал о том, что они смогут двинуться вниз. Беру на мушку тех, кто пониже, затем тех, кто повыше. Патронов маловато, и я стреляю короткими очередями. Вижу: заметались фашисты на снегу — наверняка есть убитые и раненые. Минут десять, а может, и больше, я прижимал гитлеровцев к земле.

Вдруг донесся скрип снега: то бежали Гаврилко и Полищук.

— Командир роты приказал, чтобы мы с Шевченко заняли оборону здесь, а Братченко с пулеметом пусть возвращается на прежнее место, — доложил Полищук командиру взвода,

Я показал Полищуку и Гаврилку скат балочки, где лежали немцы, а сам, схватив пулемет обеими руками, побежал к Алешичеву. Тот, наблюдая через оконный проем за немцами, сказал:

— Смотри, ползут гады… Бей их скорей!

Прицелившись, я начал стрелять, и немцы перестали ползти.

— Ну вот, совсем другой марафет, — потирая озябшие руки, с удовольствием сказал лейтенант. — А сколько у тебя патронов осталось?

— Один диск и в мешке на два.

— Быстро снимай его: я заряжу.

Не спуская глаз с залегшего противника, и снял со спины мешок и отдал Алешичеву. Он быстро развязал его и вывалил все содержимое на стол. Вместе с патронами посыпалась махорка из разорвавшейся бумажной пачки, упали пакля для протирки пулемета, огрызок карандаша и с десяток листков жесткой желтой бумаги, вырезанных мною из мешков, в которых нам доставляли сухари.

— У тебя тут сокровища, как у бродячего философа старых времен! — удивился лейтенант. И, положив снова в вещмешок огрызок карандаша, аккуратно нарезанные листки, спросил: — Зачем тебе эта бумага?

— Я пишу на ней заметки для фронтовой газеты. Другой же никакой нет: старшина ведь не поставил своих подчиненных на бумажное довольствие,

— М-да… Но это же не бумага, а настоящий пергамент! Твои заметки на этой бумаге — как древнерусские летописи, века переживут, — улыбнулся лейтенант.

Потом он, взяв паклю, стал протирать патроны, о зятем — заряжать ими диск.

— Здорово получается, а? Рядовой боец — пулеметчиком, а вторым номером у него лейтенант.

— На войне и не такое бывает… Читали в «Красной звезде», как одна девушка в сложной боевой обстановке взяла на себя командование ротой морской пехоты, повела бойцов в бой и отбила контратаку?

— Читал, читал, — откликнулся Алешичев. — Чего только не бывало за эти полгода войны. А что еще будет — увидим!

Я улавливаю: командир роты волнуется и поэтому все говорит, говорит, стараясь тем самым подавить в себе тревогу. Волнуется он полому, что прошло ужо верных два часа, но лыжного батальона все нет, и у нас кончаются нитроны, и немцы все ближе подбираются к деревне.

Опять Алешичев советует стрелять только короткими очередями, тщательно целиться, хотя я и сам это знаю.

Целюсь-то я тщательно, но вот насчет экономии патронов не очень получается! Ну как ты будешь их экономить, видя через прицел врага? Просто невозможно оторвать палец от спускового крючка, когда перед глазами фашист…

Только сделал я небольшую паузу, как немцы, воспользовавшись ею, снова поползли. Дал три короткие очереди. Кроме того, с правого фланга застрочил пулемет второго взвода. И враг приостановил свое движение.

Но теперь он был совсем недалеко и с этой минуты, стреляя из автоматов, обрушил на нас плотный град свинца. До того противник не стрелял, видимо, потому, что не мог состязаться своим огнем из автоматов с огнем нашего пулемета: не та дальность полета пуль. Хотя они попадали в деревянные стены нашего дома, мешали мне вести прицельный огонь, а командиру роты — наблюдать…

И тут я услышал из уст Алешичева то, о чем и сам все время думал:

— Где же те грозные лыжники? — Лейтенант, чертыхнувшись, подошел к оконному проему, что был на торцевой стене дома. И вдруг, вслед за ругательством, — радостно возбужденный крик:

— Идут! Смотри, идут! Вот теперь будет настоящий марафет!

Оставив на секунду пулемет, я подбежал к Алешичеву и увидел так ожидаемый нами лыжный батальон. Бойцы шли широким размашистым шагом. У одних за спиной виднелись винтовки, у других — автоматы, кое-кто уже взял их наизготовку, повесив на шею…

— Сибиряки! — ликуя, сказал командир роты..

Через несколько минут лыжники были в деревне. К нам в дом зашли Андрюхин и командир лыжного подразделения. Был это, правда, не батальон, а рота, но полностью укомплектованная, насчитывающая сто восемьдесят человек. Больше, чем оставалось в то время в трех ротах нашего батальона.

Алешичев, не прибегая к карте, визуально ознакомил командира лыжной роты — высокорослого, с крупными чертами лица сибиряка — с обстановкой, договорился с ним о тактике боя.

Суть ее заключалась в следующем: наш первый взвод — для усиления второго — перебрасывается на первый фланг; лыжная рота выделяет два отделения для удара по немцам, пытавшимся обойти нас слева; остальные лыжники, пользуясь тем, что правый фланг нанесет удар по врагу, должны стремительно ринуться вперед для фронтальной атаки, стреляя на ходу из всего имеющегося оружия.

Так и сделали. Андрюхин отозвал Полищука и Гаврилка из кирпичного домика, собрал остальных бойцов и мелколесьем, жиденьким кустарником, видневшимся справа, быстро семеня короткими шажками по глубокому снегу, повел свой взвод для усиления второго.

Как только оба взвода, оба наши пулемета начали стрелять, так сразу же пошли вперед лыжники. Двигались они быстрым темпом и открыли такой массированный огонь, что их выстрелы глушили выстрелы двух наших взводов.

Противник на первых порах отстреливался, но, убедившись в том, что сила — на нашей стороне, дрогнул и начал отступать. Делал он это расчетливо, разумно: оставив арьергард для прикрытия убегавших в лес, враг продолжал строчить из автоматов.

Однако полностью осуществить свой замысел фашистам не удалось — наш огонь был сильнее, плотнее. Мы смяли им немцев, оставленных для прикрытия, и уничтожили большинство тех, кто так стремительно бежал назад, в сторону леса, в надежде укрыться в нем.

* * *

Нас, сняв с правого фланга, отвели в деревню. Вернулись туда и лыжники. Взвод наш разместился в том же крайнем домике. Теперь мы увидели и командира роты лыжников, и своего лейтенанта Алешичева за картой: они что-то обсуждали, делали пометки. Возбужденные успешным отражением атаки, бойцы говорили о деталях боя, о том, сколько отправили на тот свет любителей «жизненного пространства»…

— Вот что значат совместный удар! Верно говорится: дружной работой и горы можно свернуть, — сказал Гаврилко.

— Да, помощь лыжников — это хорошо. Но и твоя тактика полностью себя оправдала. Молодец, спасибо… — откликнулся на реплику Гаврилка наш командир роты. И распорядился перевести Шевченко во второй взвод, где во время боя был убит пулеметчик, а второй номер — тяжело ранен.

Я не стал возражать: ведь там действительно некому передать пулемет, а Гаврилко — хороший специалист.

— Не грусти, Братченко, — сказал лейтенант. — Я знаю, что он твой друг, твой односельчанин… Но ведь дело требует! Да и то учти — Шевченко остается ведь в нашей роте.

Вторым номером мне дали Олега Соловьянчука, моего бывшего второго, который был ранен и только что прибыл из госпиталя. Олежка поправился, окреп…

— Что ж, начнем, пожалуй! — сказал он, осматривая пустые диски и набивая их патронами. — Малость отдохнул, теперь — снова за дело. Хотя в госпитале тяжело, очень тяжело! Режут руки, ноги… Люди кричат, стонут… На переднем крае душе легче, чем там.

— Все познается в сравнении, — заметил я. Но возразил ему, что на переднем крае, постоянно находясь на прицеле у врага, — тоже мало сладкого.

С наступлением ночи лыжную роту перебросили в соседнюю деревушку, раскинувшуюся слева от нас, в двух километрах, а наша осталась на месте. Алешичев, находившийся во время боя рядом со мной, видел, что место для пулемета мы выбрали неудачно. По фронту и справа — местность просматривалась, а слева — нам ничего не было видно: сарай мешал.

— Надо перебраться в него и установить пулемет на чердаке. Это даст пулеметчику возможность видеть все кругом, — распорядился командир роты.

На чердак мы забрались ночью. Олег взял с собой две коробки с шестью пулеметными дисками и наполнил патронами добрую половину своего новенького вещмешка.

Весьма нелегкое дело — коротать ночь на холодном чердаке! Мне это, правда, уже знакомо, а Соловьянчуку — нет. Особенно ему тяжело после госпиталя, где он привык к надежной крыше над головой.

Но ночь прошла спокойно: после хорошего сабантуя, который мы устроили немцам, они молчали. Зато как только стало светло, я заметил большую группу фашистов, которая опять показалась из того же леса. Шли они быстро, не стреляли.

Первым открыл огонь я. С высоты сарая фашисты и их траншеи у самого леса были хорошо видны. По ним и повел я прицельный огонь. Олег еле успевал набивать и подавать диски.

Но фашисты засекли мой пулемет и начали стрелять из пушек. Недолет… Перелет… Третий снаряд угодил в основание торцевой стены ветхого деревянного сарая. Вместе с ней рухнули вниз и мы с Соловьянчуком.

Ему в грудь попал большой осколок, и он тут же скончался. Тогда, в первом бою, Олег пробыл на переднем крае один день и был ранен. Теперь вот бой только начался, а его уже убило.

Меня же осколком тяжело ранило в левую руку. Кроме того, падая вместе с пулеметом, я очень сильно ударился этой левой рукой о бревна стены. Даже услышал какой-то хруст в локте и ощутил ужасную боль: такую, что даже на большом морозе у меня на лбу выступил холодный пот. Позже, в Сормове, врач скажет: ранение с внутрисуставным переломом в локтевой части.

Нас подобрали санитары. Олега похоронили, а меня отправили в госпиталь под Горький.

Это случилось 16 февраля 1942 года.

Конными санками возница доставлял раненых на Волховском фронте к железнодорожной станции Малая Вишера. Стояли трескучие морозы, и люди, потеряв много крови, буквально коченели от холода.

Но о них думали. Высшее военное начальство, учитывая, что от переднего края до станции — около шестидесяти километров, и что преодолеть их раненым, даже на транспорте, — нелегкое дело, позаботилось о том, чтобы они в пути имели возможность хоть немного обогреться. Поэтому через каждые пятнадцать-двадцать километров были созданы обогревательные пункты: в лесах или в чудом уцелевших в прифронтовой зоне деревнях.

Пункты в лесах представляли собой брезентовые палатки, в которых горела печка, на земле лежало сено, на нем и отдыхали бойцы. За маленьким столиком сидели медики — фельдшер, медсестра, санитарка. В деревнях же такие пункты размещались в просторных домах, в которых всегда было тепло и даже относительно уютно.

Меня с группой других раненых завезли на один из обогревательных пунктов, который находился в лесу. Перевязали рану, дали ломтик хлеба с маслом и большую кружку слабо заваренного, но горячего чаю. Сразу же по всему телу разошлась приятная теплота.

— Ну а теперь полежите с полчаса на сене, отдохните — и дальше в дорогу, — сказал военный фельдшер. Такой молоденький, что еще и не брился, о чем свидетельствовал густой нежный пушок, видневшийся под носом, на подбородке, на щеках.

Всех лежащих регистрировали: записывали в большой — будто школьный — журнал. Фамилию, имя и отчество, место рождения, в какой части служил… Когда я сказал, что родом из Головковки Новопражского района Кировоградской области, медсестра, которая вела записи, удивилась:

— Часа три назад у нас уже побывал один из Головковки Новопражского района!

И, пролистав несколько листков назад, прочитала:

— Лейтенант Проквас Федор Иванович. Знаете такого?

— Это мой однокашник. Вместе учились в школе.

— Вот видите! Чуть было не свиделись…

Она минуту помолчала, а потом произнесла:

— Десятого февраля здесь произошла одна встреча. Сколько жить буду — никогда она не забудется!

И, поднеся нам по второй кружке горячего чаю — на этот раз уже без сахара, — рассказала о той встрече.

…Привезли к ним раненного в лицо майора. Мелкие осколки изрешетили его щеки, лоб, рассекли подбородок, губы. Один из них вонзился в глаз. Вся голова, все лицо были забинтованы, виднелся лишь один здоровый глаз. С помощью медсестры майор с большим трудом выпил пол кружки чаю, потом его перевязали, и он прилег на сено, протянув озябшие ноги поближе к печурке.

Вскоре прибыли еще несколько повозок с ранеными: кого внесли, кто сам вошел…

Среди них оказался один паренек — тонкий, как стебель, сержант. На бортах шинели — по два треугольника и эмблема пехотинца. Нежное, похожее на девичье лицо: пухлые губы, большие голубые глаза и еле заметные белые брови. Ранен был паренек в обе руки — их подвесили на бинтах.

Начала сестра регистрировать. Попросила и сержанта назвать фамилию, имя, отчество. И только он сказал «Туликов Виталий», как мгновенно подскочил лежавший у печки майор. Подбежал к сержанту, начал его обнимать. А тот сначала было отшатнулся, а потом — даже по одному глазу, по фигуре! — узнал в майоре своего отца и заплакал.

Потекли слезы и у майора. Ему хотелось назвать сына, по он не мог этого сделать и ранеными губами с трудом произносил только первый слог его имени «Ви… Ви… Ви…» Сын же хотел обнять отца, но не смог поднять рук, хотел поцеловать его, но лицо майора было все в бинтах.

И Виталий поцеловал отца в плачущий глаз, прильнул щекой к его окровавленным повязкам и так и остался стоять в объятиях больших, крепких рук.

Смотрели на эту сцену медики, смотрели раненые, и слезы текли и текли из их глаз. Сестра налила Виталику чаю, но он, потрясенный, стал отказываться. Тогда отец посмотрел на сына ласковым глазом, с трудом выдавил из себя: «Ви… Ви…» и строго погрозил пальнем: пей, мол, надо согреться на дорогу. И парнишка послушался отца, как в детстве, и стал пить.

А тот, достав из кармана конфеты-подушечки из командирского доппайка, завернутые в потертую газету, начал угощать ими и сына, и медиков, и всех раненых.

Потом за майором прибыла легковая машина, и они с Виталием уехали на железнодорожную станцию…

Отправился в путь и наш санный обоз. Очередная остановка была на обогревательном пункте, размещавшемся в крайнем домике небольшой деревушки. Здесь я, уже не ожидая ни регистраций, ни чаю, сразу же навел справки о Федоре Проквасе.

Медсестра нашла эту фамилию в своем журнале и сказала, что догнать его вряд ли удастся: часа три или четыре, как его вместе с другими ранеными отправили в Малую Вишеру.

Но вот наши фамилии уже занесены в журнал, мы напились досыта обжигающего горло кипятка. И снова в путь. По накатанной снежной дороге легко бегут санки. Возница — молодой, бедовый боец — понукивает на худенькую, мохнатую лошаденку, у которой из ноздрей, обрамленных густым инеем, вылетают клубы пара, как на сказочной картинке.

Возница начал скручивать козью ножку, но у него что-то плохо получалось: на морозе застыли руки, к тому же на левой не было двух пальцев. Цигарку он все-таки скрутил и, пустив в дело «катюшу» — так он назвал кремень, паклю и стальной кусочек пилы-ножовки размером с маленькую расческу, — прикурил. Нас обдало крепким дымом. Кто-то закашлялся.

— Махорка-моршанка, — как бы оправдываясь, сказал боец. — Сделаешь затяжку, чувствуешь, как печенка и селезенка вместе с почками прыгают-переворачиваются и глаза вылазят. Но хорошо, что хоть такую дают! А то пришлось бы сушить навоз гнедой и потреблять его вместо махорки, как бывало в изначальный период курения…

Слушаю я возницу, смотрю на его покалеченную руку — она еще как следует не зажила — и все думаю о Проквасе, повторяя в мыслях: «Федя, не спеши! Федя, не спеши!» Повторяю и ловлю себя на том, что эти слова я много раз говорил раньше, в мирное время, еще там, в родной школе.

Да, да, именно эти слова… Мы ведь часто играли в волейбол. Федя всегда шел передо мной, навешивая мне мяч для удара. Но Проквас во время ответственных соревнований обычно суетился, спешил и неточно давал мяч. Поэтому, я постоянно говорил: «Федя, не спеши! Федя, не спеши!»

Теперь я снова твержу ту же фразу, лежа на санках — раненый, озябший — и думая лишь об одном: догоню ли я Федю или нет.

Нет, не удалось мне, увы, встретиться с ним, хотя все время шел по его следу: четыре этапа — четыре обогревательных пункта, и на каждом из них Федя был зарегистрирован. Да это и понятно — другой дорогой от переднего края до железнодорожной станции ехать он не мог: кругом леса, глубокие снега, проторенных дорог нет. Одна-единственная, хорошо накатанная дорога протянулась на этом участке фронта именно к Малой Вишере, нашему конечному пункту.

Здесь Федор тоже был зарегистрирован, но увидеть его не пришлось — поезд с ранеными уже ушел в глубь страны. Как я ни твердил; «Федя, не спеши!» — ничего из этого не вышло…

Когда Головковку освободили, я написал письмо сестре Прокваса Тане, нашей ровеснице, сообщил ей о том, что Федор был ранен, что я имел возможность с ним встретиться, да не встретился, рассказал, как следовал по его пятам… И из ответного письма я узнал, что Федор живой, находится на фронте.

Потом мы с ним переписывались. Затем — и встретились. Но это было уже после войны. Да и встреча была необычной!

…В сорок пятом, получив десятидневный отпуск, я на октябрьские праздники приехал домой. И вот — день отъезда, станция Александрия, Я подхожу к вагону, чтобы ехать в свой гвардейский полк, а из его дверей по ступенькам сходит Федор Проквас. Возвращается домой!

Мы обнялись, расцеловались. Но поговорить не было возможности: стоянка поезда — всего одна минута. А что могут успеть сказать за одну минуту люди, которые не виделись четыре года? Да еще какие! Одними лишь восклицаниями да междометиями успели обменяться.

Засвистел тонким голосом паровоз, и поезд тронулся. Федор стоял на перроне и, ликующий, возбужденный, махал мне на прощанье рукой. Я делал то же самое и вспоминал ту суровую зиму, когда нас по одной дороге везли в госпиталь, и я пытался его догнать…

Кто был на войне, тот помнит, до чего тогда хотелось встретить кого-нибудь из земляков! Пусть даже не из родного села или города, а хотя бы из родной области. Идешь, бывало, строем у самого фронта, увидишь чужую колонну и обязательно услышишь:

— Смоленские есть?

— А братцы-кубанцы?

— А, может, из Одессы-мамы тут кто?

И выпадали счастливые минуты — находились земляки. Они знакомились, чуток говорили, наскоро обменивались домашними адресами и, обнявшись, торопливо попрощавшись, догоняли свой строй.

Были и у меня памятные встречи. В августе сорок первого, например, в Днепропетровске, встретил я свою соседку-одногодку Екатерину Малий. Позже, когда город был оккупирован врагом, ее угнали на каторжные работы в Германию.

Девушка бежала, поселилась в Польше, там вышла замуж, обзавелась детьми. Но вскоре после войны тяжело заболела и, чувствуя, что ей осталось жить совсем мало, приехала в Головковку, к родным, чтобы проститься. Потом уехала назад, а через два месяца муж сообщил о том, что Катя умерла.

Встретил я на дорогах войны и своего учителя Петра Яковлевича Педана. Это произошло уже в сентябре сорок четвертого, во время боев в Польше.

…Наша батарея «катюш» следовала на огневую позицию. Ехали мы медленно: дороги — сплошной сыпучий песок, машины, тяжело урча перегревшимися моторами, еле-еле двигались. Справа виднелось желто-белое песчаное полотно, слева к самой дороге подходил молодой хвойный лесок. На обочине, у вездеходного «виллиса», стояли и рассматривали карту два офицера: майор и старший лейтенант. Он-то и оказался Педаном.

Я крикнул:

— Петр Яковлевич!

Тот оторвался от карты и, узнав меня, обрадовался:

— Братченко!

Но соскочить с боевой установки, чтобы задержаться и хотя бы несколько минут поговорить со своим учителем, не было никакой возможности. Так и окончилась эта наша мимолетная встреча.

Уже после войны узнал я, что мой учитель погиб.

А Шевченко?

После изгнания фашистов из Головковки я получил письмо от сестры Марфы, в котором она сообщала адрес старшего брата Гаврилка — Тимофея. Он тоже был на фронте и тоже ничего не знал о брате…

Закончилась война. Умерли отец и мать Шевченко, не дождавшись весточки от младшего своего сына. Но по-прежнему ждали Гаврилка два старших брата-фронтовика — Михаил с Тимофеем — и сестра Дуня. Десятилетия ждали! Но так ничего о нем до сих пор не известно. Мой славный Гаврилко, наверное, как к тысячи других, попал в печальный список без вести пропавших…

А какова судьба Степана Донца?

В конце 1943 года он был третий раз ранен. К тому времени наше село уже освободили от врага. Накануне полного выздоровления Донец попросился на несколько дней домой. Отпустили.

Спешил он в Головковку, очень спешил! Потому что жила там одинокая больная мать. И еще потому, что ему очень хотелось встретиться со своей Наташей, которую Степан не видел два с половиной года и о которой не переставал все время думать.

С матерью он увиделся, а вот с любимой — нет: фашисты угнали ее на каторжные работы в Германию. Десять дней имел право Степан быть дома, а прожил всего лишь пять: горевал, тосковал по Наташе… И, попрощавшись с матерью, уехал на фронт.

Обо всем этом я узнал из его писем, которыми мы регулярно обменивалась в 1944 году. А потом вдруг их не стало. Написал я в Головковку его матери, и она сообщила о том, что ей тоже ничего нет от Степы.

В победном сорок пятом мне довелось побывать в отпуске — через целых четыре года вернуться в родное село. На его улицах я увидел подбитые вражеские пушки, окрашенные в желто-песочный цвет: они были переброшены сюда из Африки, где действовал фашистский экспедиционный корпус.

На полях, в лощинах и балках виднелись «тигры», «пантеры» с опущенными стволами, укрощенные нашими артиллеристами и летчиками. Кругом — вырубленные сады… Пустые, без всякой живности, фермы…

Но люди, претерпевшие за годы оккупации столько горя, не обращали внимания ни на разор вокруг, ни на душевную боль: не было ведь ни одной не пострадавшей от войны семьи! В этой — муж убит, в другой — брат, в третьей — сын…

Землю пахали чудом уцелевшими коровами. Сеяли — как сто лет назад: из мешка, вручную. Уже после победы я встретил в Головковке многих своих ровесников, вернувшихся с фронта. Кто был без руки… Кто — на костылях… Кто — в шрамах, в рубцах…

Я навестил мать Степана. И не узнал ее. Как она постарела за эти четыре года! В глазах — печаль, худое, в густых морщинах, лицо, опущенные уголки рта. Она поведала о том, что сын ее погиб.

После войны вернулась из Германии в родную Головковку Наташа. Мы с ней тоже встретились, и я рассказал девушке о том, как воевал ее Степа.

Наташа очень спешила домой. Как спешил из госпиталя домой Степан. Тогда — он не застал ее. Теперь — она не застала его. Так они и не сумели соединить свои сердца, свои жизни: их навсегда разъединила война.

Степину мать я нашел за работой — чинила соломенную крышу старой, с покосившимися углами, хаты. И я, вспомнив, как это делал еще до войны Гавриил Нагорный, непревзойденный мастер, намочил солому водой, забил ею прогнившие углы, разровнял их граблями. Потом, утрамбовав солому сапогами, залил ее раствором глины. Получилось неплохо!

Зашли в хату. В комнате — хоть шаром покати: пусто, неуютно, темно. Только на стене — портрет Степы. Он на нем выглядел таким, каким я знал его, каким видел последний раз, когда мы вместе с санитаром положили его, раненного, на санки, чтобы отправить в госпиталь. Большой лоб, круглое лицо, широкие черные брови…

Под портретом колючками акации была приколота вырезка из фронтовой газеты. А на ней — маленькая фотография Степы и заметка: «Лучший пулеметчик», в которой рассказывалось о том, как замечательно воевал мой незабвенный друг.

Примечания

1

Ко мне! Быстро! (нем).

2

Картофель, работать! Понятно? (нем).

3

Это… его… (нем).

4

До свидания! Вы хорошие русские свиньи! (нем.)

Content

Братченко Иван Григорьевич Пулемётчики

Примечания