Ульрике Мозер

Чахотка. Другая история немецкого общества

Моим родителям Арнульфу и Еве Мозер

Введение

У этой болезни много имен. Она известна как чахотка, туберкулез, фтизис, «белая чума», «бледная немочь»[1]. На протяжении многих веков она тяготела над людьми, как проклятие, отнимала силы, принуждала вести с ней бесконечную борьбу, искать способы существовать под ее ярмом — и пытаться постичь ее смысл. Это болезнь со множеством толкований, представлений и метафор. Пораженных этим недугом временами почти обожествляли, позже стали презирать, а в конце концов — даже преследовать.

Вплоть до 50‐х годов XX века чахотка была неизлечима, такой диагноз звучал почти как смертный приговор, и только после Второй мировой войны, с открытием лекарства, болезнь стала понемногу отступать и перестала наводить повсеместный ужас.

Зачем же писать о чахотке, болезни, которую, хотя и не удалось окончательно искоренить, принято воспринимать как недуг ушедших эпох? К чему вообще размышлять о болезни?

Болеть не хочет никто. А между тем болезнь — основополагающий опыт жизни. Человек — существо телесное, уязвимое, несовершенное, «рожденное, чтобы в итоге умереть», как писал в позднем Средневековье врач, мистик и философ Парацельс[2].

Здоровье — это состояние, на которое мы не обращаем внимания и воспринимаем как норму. Гейдельбергский философ Ганс-Георг Гадамер описывал здоровье как «таинственное Нечто, всем нам известное и одновременное неведомое, потому что ведь это такое чудо — быть здоровым»[3].

Мы воспринимаем здоровье и болезнь как противоположности, полярные явления. Болезнь, как обозначает ее Сьюзен Зонтаг, «есть сумеречная сторона жизни»[4]. Это поломка, сбой, авария, нечто нерациональное и требующее исправления. Болезнь оскорбляет человека, ибо он оказывается униженным, отброшенным до самой примитивной невыносимой телесности. Болезнь воспринимается как недостаток, «экзистенциальный дефицит»[5] — и никогда как норма.

Болезнь означает беспомощность и нужду. Она вынуждает к бездействию и обездвиживает, разрушает наше самосознание и зачастую наше существование. Болезнь делает больного зависимым от помощи окружающих, заставляет его чувствовать себя обузой для других.

Пропасть между больным и здоровыми растет и в какой-то момент становится непреодолимой. Мир больного сжимается, скукоживается, вращается теперь только вокруг сиюминутной повседневности, зависит от улучшения или ухудшения его состояния. В глазах близких страждущий — уже какой-то другой, чужой. «Больной покинут здоровым, но и здоровый больным — тоже», — писал больной чахоткой Франц Кафка 6 августа 1920 года Милене Есенской[6],[7]. Ганс Касторп, наивный герой «чахоточного» романа Томаса Манна «Волшебная гора», сам себя называет «потерянным для мира»[8].

Другими словами, болезнь означает отклонение от нормы. Но одновременно она дает право на это отклонение и узаконивает отказ от общепринятого, аутсайдерство и бегство от всего, что считается нормальным[9]. Болезнь создает привилегированное пространство свободы — может быть, единственное, признаваемое обществом. Она предоставляет возможность спасения от повседневных обязанностей и нужд, освобождает от ответственности в семье и профессии, от настойчивых требований общества быть активным, работоспособным и привлекательным. «То был способ удалиться от мира, не возлагая на себя ответственности за такое решение»[10].

По крайней мере, на некоторое время. Потом от больного ожидают скорого выздоровления. Болезнь — это исключительное состояние, которое окружающие готовы терпеть лишь недолго.

Размышления о болезни — способ самопознания, а также проверка для общества. То, как в том или ином обществе обходятся с болезнью и больными, может многое рассказать о его устройстве, о времени, о мировоззрении и системе ценностей, о взглядах на человеческую личность. Болезнь — это не просто биологический процесс или драма конкретного человека, у болезни есть социальное, общественное и историческое значение.

Каждая эпоха отмечена своей болезнью. Австрийский писатель и критик Карл Краус изобрел в 1920 году для этого формулу: «У каждой эпохи та эпидемия, какую эта эпоха заслуживает. У всякого времени своя чума»[11].

Недугами Средневековья были проказа и чума, страшные эпидемии, символ человеческого бессилия. Самый опустошительный чумной мор начался около 1300 года. Из Азии через Ближний Восток по Северной Африке и Европе распространилась «черная смерть» — и стала испытанием похлеще проказы. Между 1346 и 1350 годами чума выкосила миллионов 20 человек, четверть тогдашнего европейского населения. Это было самое опустошительное бедствие в европейской истории[12]. А ведь это была только первая волна. Зараза периодически возвращалась и оставила Европу в покое лишь после 1720 года.

Болезнью позднего Ренессанса и начала Нового времени стал сифилис. В XVI веке он распространился по Европе и, подобно чахотке, носил много имен. Французы звали его «неаполитанской болезнью», прочие европейцы — «французской», поляки — «немецкой», русские — «польской»[13]. На протяжении 400 лет сифилис был эндемическим заболеванием Европы, влияя на повседневность и культуру[14]. Были закрыты общественные бани, традиционные для Средних веков, а парики, испанские воротники, перчатки и косметика должны были скрывать внешние признаки болезни[15].

XIX и XX века стали эпохой чахотки. Она была недугом романтизма и «fin de siècle». В середине XIX века в Германии смертность от чахотки достигла пика: ежегодно из каждых 100 000 человек от нее умирали 270[16]. В Вене четверть всех умерших были жертвами чахотки[17].

На рубеже XIX и XX столетий чахотка была самой распространенной болезнью и причиной смерти. Ежегодно умирали десятки тысяч, а сотни тысяч становились нетрудоспособными. Черной тенью нависала чахотка над целыми семьями, не давала людям ни планировать свою жизнь, ни реализоваться в профессии, ни завести семью. Прежде всего болезнь поражала молодых. Для людей того времени она была постоянной угрозой.

Болезнь никогда не существует просто так, сама по себе: представления о ней развиваются и меняются с течением времени. У каждой исторической эпохи и каждого общества свой медицинский язык, свои понятия о жизни, смерти и страдании. Болезни связаны с культурой, религиозно-духовной жизнью, идеологией и политикой. Болезни отражены в искусстве и литературе.

С точки зрения христианства, телесная немощь преследует человека после изгнания из рая. Болезнь — это стигма, наказание господне, выздоровление же означает прощение грехов. Человек старался искупить вину перед богом и заслужить прощение через покаяние, паломничество, крестный ход, поклонение святым.

Проказа с древних времен считалась господним наказанием за грехи[18]. Прокаженные считались «нечистыми», их изгоняли из общины верующих и изолировали в специальных заведениях, так называемых лепрозориях. Сифилис воспринимался как закономерное последствие сексуальной разнузданности. «Отравленная стрела Амура» или «смертоносный яд Венеры» поражал в первую очередь половые органы — средоточие и источник греха[19]. Вплоть до 1900‐х годов сохранялось представление, что сифилис — это наказание за нарушение норм общественной морали, прелюбодеяние, за преступления против супружеской верности. Сифилис считался болезнью людей аморальных, безнравственных, болезнью унизительной и вульгарной[20].

В эпоху романтизма чахотку переосмыслили и истолковали по-иному, к ней стали относится как к экзистенциальному опыту. Романтики вознесли на пьедестал именно чахотку как признак исключительности и возвышенности личности, судьбу гениев, художников, богемы[21]. Только чахотка могла быть болезнью просветленных и блаженных.

Чахотка не свирепствовала, как другие инфекции, вроде чумы и холеры, не выкашивала с апокалиптической яростью континенты, народы и страны, не изничтожала свои жертвы в считаные дни или часы. Напротив, чахотка протекала медленно, долго, и от момента заражения до первых симптомов могли пройти годы. Это болезнь хроническая, тягучая, зачастую скрытая. Она дает больному время подготовиться к неизбежному концу. Тяжелые приступы сменяются иногда недельными улучшениями с надеждой на исцеление. Исход, однако, предрешен.

Чахотка казалась недугом избирательным, «загадочной болезнью индивидуумов… смертоносной стрелой, которая способна поразить каждого и находит себе жертву одну за другой»[22]. Эта болезнь считалась знаком избранности, особенности, уникальности, своего рода ценой, которую приходилось платить гению за его уникальность и дарование[23].

Мишель Фуко в своем труде «Рождение клиники» писал: «Человек XIX века становится легочным, обретая в этой лихорадке, торопившей вещи и искажавшей их, свой невыразимый секрет. Вот почему грудные болезни принадлежали той же самой природе, что и болезни любви: они были страстью жизни, которой смерть предоставляет свой неизменный лик»[24],[25]. Эта болезнь, казалось, делает жизнь интенсивней, ускоряет ее: лихорадка окрыляет, рождает творческие мысли и силы, облагораживает душу и утончает интеллект. Конец чахоточного больного тих, спокоен, мягок, возвышен и даже прекрасен, в отличие от чудовищных обстоятельств смерти от прочих недугов.

От проказы губы и нос человека утолщались, отчего его лицо приобретало звериные черты[26]. На следующих стадиях болезнь уродовала нос, уши, пальцы, отмирали конечности, плоть больного разъедали гнойные язвы. Проказа вызывала отвращение и ужас. Больного воспринимали как «нечистого», омерзительного и гадкого, он становился изгоем, чужим, едва похожим на человека.

Сифилис начинался с нескольких ранок и высыпаний в области половых органов[27]. В дальнейшем, прогрессируя, болезнь вызывала отвратительные нарывы и язвы, разъедала кости, нос, губы, гениталии и уродовала человека. Тело больного наглядно являло последствия его предполагаемой сексуальной разнузданности, а в худшем случае — не только тело, но и лицо. Прогрессивный паралич — заключительная стадия сифилиса, приводящая к деменции и смерти.

Еще в XIX веке полагали, что больной сифилисом разлагается заживо: живя, он становится воплощением собственной смерти. В 1861 году братья Эдмон и Жюль Гонкуры в своих дневниках подробно описывали, как умирает от сифилиса их коллега, автор романа «Богема. Сцены из парижской жизни» Анри Мюрже: «Мюрже умирает от болезни, при которой плоть разлагается заживо, от старческой гангрены, осложненной карбункулами. Это ужасно, он буквально распадается на куски. На днях ему пытались подстричь бороду, так вместе с бородой у него отвалилась нижняя губа»[28].

Наибольшее осуждение вызывают те болезни, которые не просто убивают, но уродуют тело. «В основе моральных суждений о болезнях часто лежат эстетические воззрения о прекрасном и отвратительном, чистом и нечестивом, родном и чуждом или об ужасном», — пишет Сьюзен Зонтаг[29].

Чума, лепра (проказа) и сифилис с их ярко выраженными внешними признаками клеймили людей, как тавром. Чахотка же, напротив, не заметна для других. «Безболезненный, мимолетный недуг, чистоплотный, без запахов, едва уловимый», — заметил страдавший туберкулезом французский философ и писатель Ролан Барт[30].

Чахоточный больной не менялся внешне, оставаясь самим собой, чахотка только смягчала его черты, делала их тонкими, хрупкими и изящными: бледность, прозрачность, лихорадочный румянец, тени вокруг глаз, худоба — всё это, наоборот, делает больного более привлекательным[31]. Чахоточная красота казалась таинственно родственной смерти. Кроме того, если прочие недуги настигали человека как наказание за грехи, то чахотка воспринималась как незаслуженная беда, поражающая художника или писателя и выделяющая его из толпы[32].

У болезни есть творческая сила, она способна порождать произведения искусства и литературы. Это искусство дает место человеку в его инаковости и отчужденности. Оно фиксирует то, что остается без внимания в медицинской литературе: это страх смерти, беспомощность, оставленность на произвол судьбы. Болезнь — это, конечно, одиночество и опыт отчуждения, но одновременно и общественная проблема.

Ужасы чумных эпидемий запечатлены в искусстве позднего Средневековья, апокалиптических видениях смерти, в образах ада, дьявола, пляски смерти (danse macabre), в образе смерти как жнеца с косой и песочными часами в руках[33]. Позднее — в европейской литературе от Джованни Боккаччо с его «Декамероном» до Даниэля Дефо и его романа «Дневник чумного года», от романа Алессандро Мандзони «Обрученные» с панорамой чумного Милана в 1630 года до «Чумы» Альбера Камю 1947 года. Это литературная традиция, повествующая о человеческом бессилии, безнадежности и хрупкости бытия.

Венерические заболевания, в первую очередь сифилис, стали темой и образом в литературе уже в эпоху модерна: Шарль Бодлер, братья Гонкур, Ги де Мопассан, Жорис Карл Гюисманс и другие с болезненным удовольствием живописали источенные сифилисом тела, изуродованные лица, гнойные раны[34]. Эта болезнь служила ярким свидетельством того, какая пропасть отделяла художника от прозаичной пошлой здоровой банальности обычных буржуа.

Но ни одна болезнь, начиная с эпохи романтизма до современности, не нашла такого отклика и многообразного представления в литературе и культуре, как чахотка, ни один другой недуг не изображался в искусстве так широко и разнообразно.[35]

Так, разнообразные сочинения сложились в целую традицию изображения чахоточных персонажей, в первую очередь, женских. Артур Шницлер в новелле «Умирание» изобразил все стадии болезни обреченного человека и его любви. В романе Теодора Фонтане «Эффи Брист» заглавная героиня умирает от чахотки — как и целый ряд героинь и героев у Льва Толстого и Федора Достоевского. Максим Горький, сам страдавший туберкулезом, в пьесе «На дне» выводит образ умирающей чахоточной Анны. Томас Манн посвятил чахотке целый роман «Волшебная гора» и более раннюю новеллу «Тристан», в обоих произведениях действие происходит в альпийском легочном санатории. Чахотка — самая литературная болезнь XIX века, в том числе и потому, что многие литераторы, от Новалиса до Кафки и Клабунда[36], страдали от чахотки.

Художники Эдвард Мунк и Оскар Кокошка изобразили лицо этой болезни. Одновременно состоялся «выход» чахотки и на оперную сцену, где возвышенно и утонченно в последних нотах испускали дух чахоточные женщины. За 40 лет, между 1853 и 1896 годами, были написаны три оперы, в которых смертельный недуг появлялся на сцене. Джузеппе Верди первым вывел на сцену в своей «Травиате» («сбившаяся с пути») смерть от чахотки (или вообще смерть от специфической болезни)[37]. Умирающая куртизанка Виолетта стала воплощением романтической болезни, благородного возвышенного недуга. Зная о скорой своей смерти, она, жертвуя собой, отказывается от своей любви и отпускает возлюбленного. В 1881 и 1895 годах были написаны еще две «чахоточные» оперы — «Сказки Гофмана» Жака Оффенбаха и «Богема» Джакомо Пуччини.

Во всех этих произведениях о чахотке не просто говорят: болезнь определяет действие и сюжет[38]. Их главные героини, медленно и прекрасно погибающие юные и хрупкие девушки, делают эти оперы такими волнующими.

Чахотку изображали живописцы, перекладывали на музыку композиторы, описывали литераторы, осмысляли ученые и философы, иногда переживая опыт этого заболевания лично, иногда наблюдая за другими, обывателями и интеллектуалами.

Ну а так называемые простые люди редко оставляли свидетельства о своем недуге. Крестьяне или берлинские рабочие умирали в своих лачугах или на городских задворках без того, чтобы зафиксировать свой опыт болезни и оставить о нем свидетельство. Низшие сословия долгое время были не субъектом истории, а ее объектом. Объектом сожаления, сочувствия, жалости, чаще — презрения. Их чахотка была другой, не возвышенной и не утонченной, но низменной и настолько массовой, что разрушала образ романтической болезни избранных, одиночек, романтиков и гениев.

Чахотка — болезнь «особая» не только потому, что ее вознесли на пьедестал романтики. С XVIII века представления о чахотке постоянно менялись, иногда накладываясь друг на друга[39]: «романтическая болезнь» в XVIII веке и до середины XIX века, «пролетарская болезнь» с конца XIX до первой трети XX века и «асоциальная болезнь» при национал-социализме. Пожалуй, ни один другой недуг не пережил столько драматических перемен в своем толковании.

Поначалу чахотка была частью романтического мифа об избранной исключительной личности, болезнью, подчеркивающей индивидуальность, духовно окрыляющей, возвышающей, недугом художников. Превращению чахотки из романтического мифа в полностью противоположный образ массовой болезни нищего пролетариата способствовала тотальная европейская индустриализация в последней трети XIX века. Туберкулез стал самой частой причиной инвалидности и нетрудоспособности среди некогда здоровых трудоспособных людей. Эстетизация чахотки кончилась, теперь речь шла о болезни нищеты и грязи, о пошлой пролетарской бацилле. Некоторое время две противоположные концепции чахотки еще сосуществовали.

Как болезнь рабочих, низших слоев общества и нищеты, чахотка стала символом невыносимых условий труда, скудного питания и трущобных условий проживания. Она считалась теперь «болезнью грязи», социально маркированной, следствием маргинального и деклассированного образа жизни и поведения, нужды и убожества по собственной вине, в конце концов — признаком вырождения, дегенерации.

Отсюда оставался один шаг до «асоциальной болезни», каковой чахотку объявили национал-социалисты. Больных туберкулезом принудительно изолировали в специальных лечебницах-тюрьмах, где их и не думали лечить, а, наоборот, старались скорее уморить, в клиниках и концентрационных лагерях на них ставили медицинские опыты, туберкулезные больные становились первыми жертвами эвтаназии.

Чахотка вызывала ужас, но и служила вдохновением для искусства. Она существенно повлияла на ясные и простые формы архитектуры модернизма — для туберкулезных больных были созданы особые лечебницы: архитекторы легочных санаториев, как и идеологи движения Neues Bauen[40], проектировали здания, которые способствовали бы здоровью людей. В большой степени туберкулез повлиял и на развитие законодательства в области здравоохранения.

Эта книга намеренно сосредотачивается на периоде с начала романтизма до окончания национал-социализма, представляет два противоположных отношения к болезни и больным — от их идеализации до уничтожения. Объединяет эти два крайних отношения неизвестность, тайна: лекарства от туберкулеза не было. А ведь если бы чахотку умели лечить, в эпоху романтизма она не была бы так возвышенно-загадочна, так романтична, потому что исчезла бы тайна. Будь туберкулез излечим, и врачи Третьего рейха не осмелились бы на свои бесчеловечные опыты. Лишь после Второй мировой войны, когда нашли лекарство, туберкулез и чахотка превратились в банальную инфекцию.

Эта книга рассказывает об истории чахотки как об истории в первую очередь немецкого общества, но одновременно с этим автор бросает взгляд и на историю других европейских стран, прежде всего на судьбы и творчество художников и литераторов, которые создали определенные представления, образы и метафоры болезни.

Историк Дирк Блазиус назвал туберкулез «сигнальной болезнью», «культурным, общественным и политическим феноменом, обозначающим взлеты и падения, пути и перепутья Германии»[41].

Такой путь общественного восприятия чахотки от вершины до пропасти прослеживается в этой книге: вниз с романтического пьедестала, через культуру, искусство, музыку, последний иронический отголосок у Томаса Манна. И еще ниже: в разряд болезней нищеты и в самую бездну, вплоть до бесчеловечной нацистской идеологии. Это спуск с «волшебной горы» Томаса Манна в концентрационный лагерь. История чахотки — это история обесценивания.

Часть I. Mycobacterium Tuberculosis

1. Великий медицинский перелом

Всё началось с Роберта Коха. Его эпохальное открытие бациллы — возбудителя туберкулеза в 1882 году разделило историю чахотки и ее лечения на добактериологическую эпоху и бактериологическую, на время до Коха и после Коха[42].

До его новаторского исследования оставались загадкой причины болезни, способы ее возникновения и распространение. Чахотку даже не умели четко диагностировать, и эта неясность дала повод для многочисленных толкований и спекуляций. Чахотка казалась таинственной, роковой, неизлечимой. Благодаря открытию Коха из загадочного несчастья она превратилась в одну из многих инфекционных болезней, которая, однако, еще долгое время оставалась среди основных причин смерти. Чахоточный больной, которого болезнь якобы выбрала по каким-то своим загадочным правилам, превратился в обыкновенного носителя бациллы, высокий недуг, вдохновлявший литераторов и художников, сделался просто следствием недостатка гигиены, который надеялись в скором времени преодолеть с помощью естественных наук. Прогресс в исследовании чахотки уничтожил ее загадочность и принес трезвое разочарование.

Между 1870 и 1914 годами Германия стремительно менялась: экономика развивалась невиданными темпами, человек научился летать, в воздух поднимались первые цепеллины. Каждый год происходили новые открытия: паровая машина, железная дорога, химическая промышленность, использование газа для освещения, отопления, кухонных плит и доменных печей, повсеместная электрификация. Аграрная Германия за несколько десятилетий превратилась в мощную промышленную державу[43].

Ни в какой другой стране экономика и наука не были так переплетены друг с другом. Химия, оптика и электротехника из Германии завоевывали мировой рынок. Германскую империю распирало от гордости и уверенности в собственных силах. Прогресс — вот волшебное слово, ставшее лозунгом эпохи. Вера в неудержимое развитие — прежде всего в естественных науках — предполагала, что и человечество тоже будет развиваться. Вернер фон Сименс в 1886 году перед 2700 слушателями в столице провозгласил, «что новая научная эпоха принесет сокращение нужды и болезней, повысит уровень жизни, сделает людей лучше, счастливей и примирит их с их судьбой»[44]. «Свет истины» вознесет их «на более высокую ступень бытия». Естественные науки в течение XIX столетия сменили теологию по части толкования мира и определения смысла бытия.

Медицина начиная с первой половины XIX века в своих знаниях и методах всё больше равнялась на прогресс в физике, химии, биологии и технике.

Решающим прорывом следует считать, очевидно, 1858 год, когда Рудольф Вирхов предложил новую медицинскую концепцию — теорию клеточной патологии[45]. Вирхов, с 1856 года штатный профессор общей патологии в Берлине, видел для медицины единственный возможный путь развития: «Позиция, о которой мы должны помнить и которой должны придерживаться, — просто-напросто естественнонаучная»[46].

Вирхов полагал, что основной строительный материал для всего живого — не органы и ткани, а клетки: «Omnis cellula e cellula» («Каждая клетка происходит от клетки»). Ответственными за здоровье и болезнь были для Вирхова физические и химические изменения внутри клетки. Вирхов на протяжении десятилетий был наиболее значимой, авторитетной и выдающейся личностью в медицине, в том числе далеко за пределами Германии. В Берлине он считался «профессором профессоров»[47].

Но если болезни вызываются химическими и физическими изменениями в клетках, значит, должны быть естественнонаучные методы для выявления этих процессов. Тогда так же, как и в химии, физике и биологии, все процессы в человеческом теле могут быть изучены и предсказаны путем экспериментов на животных и людях[48].

Наряду с клеточной патологией Вирхова медицинскую науку значительно продвинуло и еще одно открытие: бактериология Роберта Коха.

Мнение, что болезни бывают заразными и таким образом распространяются, существовало давно, но до сих пор превалировали другие теории. Доказать теорию инфекционных болезней удалось лишь французу Луи Пастеру. Он установил, что причина заболеваний гусеницы-шелкопряда — микроорганизмы.

Роберт Кох подтвердил эту теорию. Он первым выяснил, что сибирская язва также имеет бактериальное происхождение. В то время Кох был окружным врачом в городе Вольштейн провинции Позен. Он проводил свои опыты в самых стесненных обстоятельствах, в помещении собственной врачебной практики, в крошечной лаборатории, лишь одной занавеской отгороженной от приемного кабинета. Кох исследовал открытые его предшественниками палочкообразные структуры в крови больных сибирской язвой животных, и ему удалось доказать, что они и есть возбудители болезни. За это открытие Кох в 1880 году был приглашен в только что открытый Имперский департамент здравоохранения в Берлине. Здесь он мог как руководитель бактериологического отдала проводить свои исследования в уже весьма благоприятных условиях, в хорошо оснащенной лаборатории, в постоянно растущем коллективе сотрудников и учеников.

24 марта 1882 года Кох выступил в Берлинском физиологическом обществе со своим знаменитым докладом «О туберкулезе». Он начал свою речь словами, которые не оставляли никакого сомнения в значимости его исследований: «Если масштаб и значение болезни определяется числом ее жертв, тогда все болезни, особенно самые страшные инфекционные — чума, холера и другие, — должны уступить место туберкулезу. Согласно статистике, 1/7 всех заболевших в мире умирает от туберкулеза, а если принять в расчет только среднюю возрастную группу трудоспособного населения, то ее туберкулез выкашивает на треть, а иногда и больше»[49].

В своем докладе Кох сформулировал постановку вопроса, описал порядок и условия проведения опытов и представил результаты. Коху удалось выделить бактерии туберкулеза в зараженных тканях с помощью новой техники окрашивания, изолировать возбудителя и вывести его штамм в чистой культуре. После чего препарат вводили подопытным животным, у которых проявлялись симптомы туберкулеза. Возбудителя нужно выявлять и доказывать в каждом отдельном случае заболевания. Отсутствие бактерии позволяет исключить болезнь. Этот подход к диагностике лег в основу так называемых постулатов Коха.

Исследования Коха определили дальнейшее развитие бактериологии и задали международные научные стандарты в этой области.

Результатом своих экспериментов Кох объявил «первое удачное полноценное доказательство того, что человеческие инфекционные болезни, в том числе и важнейшая из них, имеют паразитарную природу»[50]. В конце доклада ученый подвел итог: «В будущем в борьбе против этой страшной беды рода человеческого врачи будут иметь дело не с неопределенным Нечто, но с очевидным паразитом, условия существования которого по большей части известны и еще будут изучены»[51]. Кох закончил свой доклад в полной тишине.

Ужасный туберкулез превратился в объект бактериологии, а его статус важнейшей болезни современности придал этой отрасли знания соответствующую репутацию[52].

Роберт Кох сумел идентифицировать возбудителей трех болезней: сибирской язвы, туберкулеза и год спустя — холеры. Благодаря этим исследованиям он приобрел всемирную известность. В мае 1885 года Кох стал директором только что созданного Института гигиены в Берлинском университете. Со всего мира стекались студенты в его лабораторию на Клостерштрассе. Среди его учеников того времени многие стали впоследствии выдающимися учеными, среди них Эмиль фон Беринг, лауреат Нобелевской премии 1901 года за исследования в области иммунной терапии.

Ни одно научное направление не отражало веру в прогресс в такой степени, как бактериология. Она считалась наукой открытий и сенсаций, она стала «героической» ведущей отраслью медицины, где ученые добивались мирового признания. Политики и представители общественности почитали корифеев бактериологии как «людей, сражающихся со смертью и дьяволом»[53]. Роберт Кох в Германии и Луи Пастер во Франции, сооснователи микробиологии и бактериологии, с готовностью приняли эту роль. И превратились в ожесточенных соперников.

Прусское государство поощряло исследования в университетах, поддерживало развитие исследовательских институтов. Исследованиями Коха весьма интересовалась и прусское военное ведомство. Коху было поручено обучение штабс-врачей — военных врачей, которые имели дело с бактериологией и поступали на службу в Императорское ведомство здравоохранения[54]. Военная риторика стала частью медицины. Так, Кох говорил о «войне против мельчайших, но опаснейших врагов рода человеческого»[55]. Цель медицины также определялась по-военному: полное уничтожение болезни.

Бактериологи видели «неполитический разум» возбудителя болезни, над которым можно было одержать победу исключительно естественнонаучными методами[56]. Для государства обещания бактериологии и ее перспективы были привлекательнее и дешевле, чем социально-политические требования либералов, которые настаивали на радикальном улучшении условий жизни заболевших.

Бактериология изменила не только само понимание болезни, но и отношение к больным. В медицине вера в прогресс заставляла всё больше концентрироваться на новых методах и измерениях, а их могли гарантировать новые инструменты. Так, пульс стали измерять по секундной стрелке, а температуру по четко выверенной шкале и изображать в виде графика кривой. Теперь все телесные проявления подлежали измерению и подсчету: всё, что возможно, должно быть переведено в четкие данные и учтено статистически.

Медицина не зацикливалась больше на одной только постели больного: она переместилась в лабораторию. Всё, что происходит в теле человека, теперь можно было проверить экспериментально, проведя опыты на животных. Теперь пациент мог быть сведен к совокупности биологических процессов, происходящих в его теле, и это казалось гарантией научной объективности. Всякое религиозное, моральное или социальное толкование и осмысление его страданий стало рассматриваться как избыточное. Больной с его страхами, чувствами и страданиями отступал на задний план, вперед выступали его клинические симптомы — медицину интересовало не самочувствие больного, но «объективное» состояние вещей. История больного превратилась в историю болезни.

Естественные науки, включая развивающуюся медицину, опирались на мнения мировых авторитетов. Знаменитое высказывание Вирхова «Медицина есть наука социальная, а политика — не что иное, как медицина в особо крупных масштабах» свидетельствует о безграничной власти и авторитетности естественных наук, об их почти религиозном возвышении[57]. Врачи стали играть в обществе ведущую роль. К их советам прислушивались в политике, они заботились о благополучии государства и индивидуума[58]. Мишель Фуко назвал эту власть «медикализацией», когда болезнь трактовалась как «отклонение». Под медикализацией Фуко понимал переосмысление больного из страдающего субъекта в больной объект[59].

Около 1900 года медицина как естественная наука достигла своего доминирующего положения. И успехи ее были действительно поразительны. Между 1880 и 1890 годами были открыты возбудители таких болезней, как проказа и малярия, холера и дифтерия, столбняк и пневмония, чума, сифилис и коклюш. Причины заболеваний становились всё четче и яснее.

И всё же бактериология с ее притязанием на абсолютное знание страдала от нескольких очевидных недостатков и изъянов. Методы и медикаменты, которыми наука предполагала бороться с инфекционными болезнями, заметно отставали от триумфального развития дисциплины. На каждого возбудителя требовалось свое лекарство, а для многих болезней, в том числе для чахотки, это означало «когда-нибудь потом».

Кроме того, медицина не в силах была объяснить многие факты, связанные с болезнью: например, почему смертность от туберкулеза с последней трети XIX века пошла на спад[60] или почему болезнь прогрессировала не у всякого, кто уже был инфицирован. Основательные и обширные исследования 1900 года показали, что практически все люди так или иначе инфицированы туберкулезом, но лишь небольшая часть из них действительно заболевает. Очевидно, существует предрасположенность к туберкулезу, но существует и резистентность. Ведь были же действительно здоровые «носители бациллы»[61].

Mycobacterium tuberculosis была открыта, но не побеждена и не исследована. Граница между двумя эпохами, проведенная открытием Роберта Коха, оказалась проницаемой для разнообразных старых и новых концепций болезни там, где бактериологии недоставало объяснительной силы. Чахотку научились диагностировать, но всё еще не способны были лечить, а это привело к тому, что прежние, зачастую уже устаревшие трактовки болезни никуда не исчезли — и порой выглядели даже убедительнее и правдоподобнее, чем ранее.

2. Возбудитель

Туберкулез — это хроническая инфекционная болезнь, которую вызывает бактерия Mycobacterium tuberculosis[62]. Болезнь может поразить любые органы и системы человеческого организма. Существует туберкулез кожи, костей, кишечника, урогенитальной системы, горла, а также туберкулезное воспаление коры головного мозга[63]. Поскольку возбудитель может вызывать столь разные симптомы, до открытия бактерии все эти проявления считались разными болезнями. В нашей книге речь идет о наиболее распространенной форме туберкулеза — легочной, о чахотке. Она наложила свой отпечаток на историю общества, культуры, идей.

Mycobacterium tuberculosis передается, как правило, воздушно-капельным путем. Когда человек, больной туберкулезом, говорит, кашляет, чихает, крошечные капельки, которые он выдыхает, могут содержать туберкулезную бактерию. И если другой их вдохнет, бактерии попадут в дыхательные пути. Контакт с пылью или мокротой, зараженным молоком или мясом также может стать причиной заражения[64].

При первичном заражении проникшие в организм микобактерии оседают в легких и вызывают воспаление. Организм отгораживает микробов стеной из антител, так называемых макрофагов, и инкапсулирует очаг воспаления. Появляются узелки под названием туберкулы. Так развивается первичный туберкулезный комплекс, который, как правило, затухает. При полной инкапсуляции воспаление исчезает, и инфицированный не заболевает. Инфекция может прибывать в таком состоянии годами, не беспокоя человека никакими симптомами.

Если человеку удается справиться с первичной инфекцией, у него не вырабатывается иммунитет, как при других инфекциях. Туберкулез может вернуться в любую минуту, если иммунная система ослабеет, будь то в период первичной инфекции или спустя много времени. В легких снова появляются очаги воспаления, туберкулы сливаются вместе, легочная ткань распадается и превращается в жидкость. Образуются полости — каверны, раньше это явление называли «истощением» легких[65]. Каверны создают идеальную почву для Mycobacterium tuberculosis. Если воспаление в легком разрастается, бактерии добираются до бронхов, и больной начинает кашлять, речь идет об открытой форме туберкулеза, заразной. Если в редких случаях болезнь через кровеносную или лимфатическую систему распространяется по телу, это называют милиарным туберкулезом.

Заболеет ли инфицированный человек, зависит в равной степени как от количества и активности бактерий, которые он вдохнул, так и от сопротивляемости его организма. Как и в случае со СПИДом, при туберкулезе четко различают инфицированных и заболевших, поскольку лишь у 10–15 % заразившихся инфекция переходит в болезнь[66].

Чахотка начинается безо всяких специфических симптомов, такие могут быть у множества других болезней: кашель, в том числе хронический, потеря веса и аппетита, утомляемость, легкая температура, покалывание в груди, боль в суставах, учащенный пульс, ночная потливость. Если заболевание прогрессирует так, что разрушается легочная ткань, появляются мокрота и кровохарканье[67].

3. Бактерия с историей

Mycobacterium tuberculosis, пожалуй, всё же моложе человечества. Молекулярные биологи полагают, что бактерия впервые инфицировала человека около 15–20 тысяч лет назад[68], тогда как человеку уже около 2 миллионов лет. Нельзя, однако, исключать, что больные туберкулезом существовали и в более ранние времена. В ходе исследования останков человека прямоходящего на территории Турции внутри черепной коробки были обнаружены следы, какие могло бы оставить воспаление коры головного мозга, вызванное туберкулезом.

В древности с чахоткой были хорошо знакомы. Некоторые из древнеегипетских мумий носят следы туберкулеза костей, который позднее называли туберкулезным спондилитом, или болезнью Потта[69],[70]. Останки скелета представляют определенную деформацию позвоночника: инфекция разрушила несколько позвонков и сплавила их в бесформенную костяную массу. Если у больного под тяжестью тела ломается позвоночник, человек становится горбатым. Кавернозный туберкулез позвоночника обычно протекает вместе с легочной чахоткой. Науке известны подобные находки из эпохи империи инков и древнего Вавилона. Болезнь Потта — единственная форма туберкулеза, позволяющая поставить точный диагноз спустя такое количество времени.

В древнегреческой литературе времен Гиппократа употребляется термин «фтизис» — чахотка. Сам Гиппократ описывает в основном симптомы, которые могут свидетельствовать и о другой болезни, например, об абсцессе легкого[71].

Греки воспринимали болезнь как естественное проявление человеческого тела, само собой разумеющееся. Они первыми сформулировали рациональную и секулярную концепцию медицины, удалив из нее всё иррациональное, магическое, любое влияние высших сил[72]. Здоровье достигалось через гармоничный образ жизни.

Еще в античности чахотка заявила о себе как болезнь городов, где люди живут скученно, тесно и без должной гигиены. Если греческие полисы вмещали в себя обозримое количество постоянных жителей, то древний Рим, столица постоянно растущей империи, разросся до настоящего мегаполиса-молоха. Еще задолго до эпохи императоров здесь строили и сдавали внаем многоэтажные и многоквартирные доходные дома казарменного типа, где жильцы ютились иногда в крошечных комнатушках даже без окон. Идеальные условия для чахотки. Кровохаркающий больной назывался «хемофтизикус» (haemophthisicus)[73]. Драматург Плавт, никогда не употребивший ни единого бранного слова или резкого выражения, упоминал в своих комедиях о том, как кого-то «стошнило собственными легкими» (pulmoneum vomere)[74].

В Средневековье, должно быть, немалую роль в распространении чахотки сыграла привычка людей плеваться. Тогда верили, что слюна защищает от грозящей беды: троекратный плевок прогонял дьявола и злых духов[75]. Плевали везде: на улицах, в жилище, даже в церкви. Социолог Норберт Элиас в своем главном труде «О процессе цивилизации» посвятил этой теме целую главу. Он пишет, что плевание было принято даже среди западноевропейского дворянства, даже в трапезных во время застолья. Перемещения больших людских масс во время Крестовых походов также способствовали распространению инфекционных болезней[76].

Поскольку средневековая Европа была населена неплотно, чахотка не играла большой роли. Зачастую ее даже не узнавали, она протекала хронически, незаметно, медленно сводя больного в могилу. Европейское население выкашивали проказа и чума, их боялись сильнее всего.

В XVI и XVII веках хроническая хворь стала привлекать больше внимания, поскольку даже царствующие особы болели туберкулезом, среди них — представители династий Бурбонов и Валуа[77]. Например, Карл IX, в чье краткое царствование во время Варфоломеевой ночи в 1572 году в Париже католики устроили резню гугенотов. Карл часто кашлял кровью, и после его смерти в 1574 году в возрасте 24 лет во время вскрытия в его легких были обнаружены каверны. Болели чахоткой и английские Тюдоры[78].

C XVII века заболеваемость чахоткой возросла. Причиной стали рост городов и недостаток гигиены. В Средневековье любили бани, а вот горожане XVII века начали бояться воды после эпидемии сифилиса, захлестнувшей Европу в эпоху Возрождения, в результате бани были закрыты[79]. Особенности одежды того времени тоже очевидным образом влияли на распространение чахотки. Из-за тесных шнурованных корсетов у женщин легкие не могли дышать в полную силу, отчего дамы были предрасположены к легочным заболеваниям. Еще один экстравагантный элемент женской моды сыграл свою роль в истории болезни: длинные подолы, волочившиеся за платьем по земле, оборки, длина которых свидетельствовала о социальном статусе и общественном положении хозяйки. Именно эти шлейфы заметали с улицы в дом всякую грязь и микробов[80].

С этого времени всё чаще можно обнаружить свидетельства того, что чахоткой болели художники и их семьи. Чахотка стала проклятием для семьи Рембрандта[81]. Его жена, дочь знатного горожанина, Саския, чью красоту художник запечатлел на многочисленных полотнах и рисунках, в детстве осталась сиротой, когда ее мать умерла от чахотки. Трое детей Рембрандта и Саскии умерли в младенчестве. Во время четвертой беременности Саския заболела и впоследствии не смогла кормить новорожденного сына Титуса, ребенку взяли кормилицу. Рембрандт изобразил свою умирающую жену на одном трогательном рисунке. Саския скончалась, вероятно, от туберкулеза 14 июня 1642 года. Натурщица и сожительница Рембрандта Хендрикье Стоффельс, воспитавшая его сына Титуса, умерла от чахотки в 1663 году. Спустя пять лет та же болезнь унесла и 27-летнего Титуса.

В том же XVII веке жертвой чахотки стал Жан-Батист Поклен, известный миру под именем Мольера[82]. Тринадцать лет он колесил по Франции со своей труппой странствующих артистов и, вероятно, в этот период и заразился туберкулезом. Вскоре после того как Людовик XIV пригласил труппу в Версаль, Мольер перенес обширное легочное кровотечение. Он прожил после этого еще восемь лет, и эти годы прошли в постоянной борьбе не только с недугом, но и с врачами парижского медицинского факультета, которые норовили его лечить, прописывая клистиры и пуская кровь, отчего ему становилось только хуже. Не случайно Мольер считал, что его пользуют дилетанты, и от души поиздевался над беспомощными недоучками в своих пьесах.

Когда Мольер писал комедию «Мнимый больной», он сам был уже смертельно болен. Во время представления 17 февраля 1673 года, когда автор играл роль мнимого больного, на сцене его мучил тяжелый приступ кашля. Он доиграл пьесу до конца и скончался вскоре после финала от легочного кровотечения, не успев даже снять костюм.

Один из крупнейших живописцев эпохи рококо Антуан Ватто, живописец «галантных празднеств» (fêtes galantes), сам мог пережить этот праздник жизни только в своем воображении[83]. Он писал пастельными красками ликование жизни, радость бытия, чрезмерную утонченность и изысканность умирающего рококо. Его полотна — невесомые воздушные сны о жизни, лишенной малейшей заботы и тяжести: пикники на природе под неизменным солнцем, музыкальные концерты в саду, изящные дамы в мерцающих шелковых платьях, кавалеры, воплощенная галантность и внимательность. И всё же на этих полотнах лежит отпечаток печали, ощущения конечности всей этой красоты и легкости. Вероятно оттого, что Ватто болезненно ощущал собственную смертность. Чахоточный больной, он кашлял кровью у себя в мансарде под крышей. Как и Мольер, он чувствовал, что его допекают врачи-шарлатаны. Перед кончиной он набросал рисунок, который сохранился в виде резцовой гравюры: знахари-шарлатаны с клистирами преследуют пациента.

Философ культуры и журналист Эгон Фридель писал о художнике: «Ватто умирал от чахотки, и вся его жизнь, всё его творчество были чахоточной эйфорией. Само рококо было умирающей эпохой, и его жизнерадостность и жизнелюбие не что иное, как своего рода туберкулезная чувственность и последняя попытка обмануть смерть. Яркий румянец на их щеках — это следствие лихорадки, так называемые гектические пятна»[84].

Фридель писал о Ватто уже в другую эпоху, когда бактериология была развита как наука, с помощью понятий и образов, уходящих корнями еще в античность. В конце XVIII века эти образы приводят к новому, возвышенному пониманию болезни, и прежде всего туберкулеза.

Начиная с XVIII века толкование и изображение чахотки изменились. Романтики видели в чахотке не просто болезнь, но способ познания и просветления. Чахотка превратилась в «романтическую лихорадку», смертельную, но чувственную, окрыляющую дух и облагораживающую.

Часть II. Романтическая лихорадка

1. Воплощенное страдание

В XIX веке врачи распознавали чахотку по типичному «кладбищенскому кашлю», он же «кладбищенский йодль»[85], по хронической температуре, испарине, приступам удушья и потере веса. Но лечить болезнь не умели и не понимали ее причин.

Чахотка поражала прежде всего молодых и была самой частой причиной смерти среди населения от 15 до 30 лет. В Пруссии в 1890 году 44 % всех смертельных случаев во всех возрастных группах приходилось на чахотку[86],[87]. Молодые люди заболевали и умирали в том возрасте, когда самая пора влюбляться, жениться, рожать детей. «Для больного время самой большой любви совпадает со временем смерти»[88].

Этот мифологический союз молодости и смерти, расцвета и распада завораживал художников и поэтов по всей Европе. Многие из них сами были больны. Список тех, чью жизнь и творчество прервала чахотка на рубеже XVIII и XIX веков, длинен и полон известных имен: Кристоф Хёльти, Готфрид Август Бюргер, Карл Филипп Мориц, Новалис, Филипп Отто Рунге, Джон Китс, Адельберт фон Шамиссо, Никколо Паганини, Фредерик Шопен, Эмили и Энн Бронте. «Следует однажды написать литературную историю чахотки, — заявил в начале XX столетия поэт и писатель Клабунд, также страдавший от этой болезни, — этот физический недуг имеет свойство менять душевный склад заболевших. Они носят на себе каинову печать обращенной вовнутрь страсти, которая разъедает их легкие и сердце»[89].

Загадочное происхождение чахотки, скрытые поначалу симптомы способствовали эстетизации болезни и представлению о ней как о недуге натур возвышенных, художественных, тонких и чувствительных.

Чахотка была болезнью XIX века, на протяжении столетия с лишним она была воплощением страдания и породила новое, романтизированное восприятие болезни[90]. Считалась, что чахотка — болезнь «особенная», что она одухотворяет, украшает, делает чувствительным и восприимчивым, о чем свидетельствовали не только произведения искусства и литературы, но и медицинские труды.

2. Идеализированная болезнь

Романтизм трактовал болезнь не как ограничение, дефицит или недостаток: напротив, он считал ее закономерной частью бытия, более того — способом глубинного познания жизни. Классицизм провозглашал «Прекрасное, доброе, истинное», гуманное, добродетельное и возвышенное, равновесие и гармонию, фантазию, усмиренную стилем и разумом. Романтики высвободили фантазию из этих рамок. Они покончили не только с просветительским требованием рациональности и полезности, но еще и открыли для себя смутность и расколотость мира. Сказки, религия, мечта и волшебство, но и «ночная сторона жизни», кошмар и морок. Новые мотивы и состояния засверкали всеми гранями: любовь и смерть, затмение разума и бессознательное, отчаяние, безумие, болезнь[91].

Новалис писал: «Поэзия властно правит болью и соблазном — желанием и отвращением — заблуждением и истиной — здравием и недугом. Она смешивает всё во имя собственной великой цели всех целей — во имя возвышения человека над самим собой»[92].

Романтизм эстетизировал болезнь и смерть, придал им философскую ценность. Естествоиспытатели, врачи, поэты и художники открыли их метафизический смысл. Филипп Арьес назвал романтизм «эпохой прекрасной смерти»[93],[94]. Смерть «…не страшна, не безобразна. Она прекрасна, и сам умерший красив»[95].

Страх перед смертью был прежде всего страхом окончательного прощания с любимым человеком. Романтики противопоставили этой потере фантазию вечного единства и общности: смерть не разлучает влюбленных, она-то как раз и соединяет их навеки[96].

3. Новалис: болезнь как принцип художественного творчества

Ни один поэт не был так тесно и проникновенно связан со смертью, как Георг Филипп Фридрих фон Харденберг, именовавший себя Новалисом[97]. «Никто другой, рассматривая человека по отношению к неизбежной смерти, не доходил до столь фундаментальных глубин в его постижении», — пишет его биограф Винфрид Фройнд[98]. На неизбежность скорой смерти поэт отвечал неистовым творчеством, чтобы творческое начало восторжествовало над гибелью.

Новалис с детства отличался хрупким здоровьем, едва не умер от дизентерии. Болезненность заставила его рано повзрослеть. Со дня смерти его возлюбленной Софи фон Кюн он знал, что и ему не суждено дожить до старости.

Двадцатидвухлетний поэт впервые встретил свою будущую возлюбленную 17 ноября 1794 года. Софи на тот момент было всего двенадцать с половиной. Ее детская невинность и чистота поразили Новалиса настолько, что он уже через четверть часа был уверен, что влюблен в нее навсегда[99]. Девочка показалась ему совершенно небесным созданием. На момент помолвки в марте 1795 года Софи исполнилось 13 лет. Она тяжко заболела и умерла 19 марта 1797 года, через два дня после своего пятнадцатого дня рождения. Причиной смерти предположительно была чахотка — это указано в церковной книге Грюнингена. Утрата любимой пробудили у Новалиса одно желание — последовать за ней. Об этом он почти ежедневно пишет в своем дневнике: «Решение мое неизменно»[100]. С этого времени его поэтическое творчество определено представлением о том, что смерть есть врата к вечной жизни[101].

Умирали и другие близкие и родные Новалиса: его брат Эразм скончался от болезни легких через месяц после Софи. В октябре 1800 года еще один брат, тринадцатилетний Бернхард, свел счеты с жизнью.

Когда умерла Софи, появились явные признаки болезни и у самого Новалиса. В августе 1800 года он начал кашлять кровью. Примерно в то же время он стал всё больше погружаться в изучение медицинских трактатов, из которых делал обширные выписки[102].

Вместе с тем Новалис записывал и свои размышления о понятиях здоровья и болезни, не составляющие, впрочем, законченного текста. Здесь встречаются разрозненные афоризмы и наблюдения, результаты внутреннего диалога, интроспекции[103]. Новалис радикально меняет толкование болезни: он видит в болезни силу, которая делает жизнь интенсивней и увеличивает творческую продуктивность, он понимал болезнь как власть, одновременно раскрепощающую и разрушающую[104].

Абсолютного здоровья, считает Новалис, не существует, оно «разделяется на бесконечное число степеней и сфер»[105]. Болезнь и здоровье — не противоположности, в здоровье всегда присутствует болезнь, а в каждой болезни — здоровье.

Для Новалиса в болезни выражается индивидуальность человека, его личная предрасположенность и склонность, его собственный переход к смерти. «У каждого человека — собственная болезнь, у каждого она протекает особенно, со своими симптомами и осложнениями»[106]. Всякая болезнь несет в себе свой смысл. Каждый человек отмечен своей болезнью. «Наши болезни суть феномены повышенной чувствительности»[107].

Болезни — это выражение внутренней чувствительности, сентиментальности, они плодотворно влияют на духовную жизнь и составляют принцип художественного творчества. Хронические болезни для Новалиса — это прежде всего «годы учения искусству жизни и становления нрава»[108]. Каждая болезнь приносит собственную пользу, обладает собственной философией и поэзией.

В какое время опасно заболел сам Новалис, определить трудно. На рубеже 1800 и 1801 годов его брат писал Людвигу Тику, что Новалис сам «живет теперь в самых печальных ожиданиях». А Шарлотта Эрнст писала своему брату Августу Вильгельму Шлегелю, что Новалис превратился почти в тень, что вид этого молодого человека теперь крайне удручает, надежды на выздоровление мало, и больной столь истощен духом, что его не узнать, он говорит с трудом, а когда засыпает, совсем похож на мертвого[109]. Однако, как только болезнь хоть немного отпускала, у Новалиса появлялась новая надежда и вдохновение. Он планировал продолжение «Генриха фон Офтердингена», незаконченного романа, навсегда превратившего синий цветок в символ романтизма.

Один из его врачей, надворный советник Штарк, описывает вспышки эйфории Новалиса, характерные, как тогда считалось, для чахотки: «Самый малый проблеск облегчения снова дает надежду. Чахоточные больные подобны угасающему светильнику, в котором осталась единственная капелька масла, из которой в одно мгновение может снова возгореться пламя, но затем так же скоро гаснет»[110].

25 марта 1801 года брат Новалиса записал в своем дневнике: «В восемь часов пришел доктор и объявил, что сегодня, вероятно, последний день его [Новалиса] жизни… теперь в половине одиннадцатого он глубоко спит, дышит тяжело, хрипит, он просыпается на мгновение и говорит, как безумный; лишь иногда он в себе, но неизменно спокоен и, кажется, совсем не терзаем болью. В половине первого он умер тихо, кротко, безо всякого движения»[111]. Новалис скончался от чахотки в неполные 29 лет; с ним были брат и друг Фридрих Шлегель.

Не только поздние биографы, но и современница Каролина Шлегель истолковали его смерть как долгожданную возможность последовать за его любимой Софи. За два месяца до кончины поэта Каролина Шлегель писала: «Я могу лишь позавидовать ему, когда он, наконец, последует за той, о которой тоскуя он давно уже существовал между жизнью и смертью»[112].

4. Загадочная болезнь: попытки толкования

До того как Роберт Кох в 1882 году сумел выявить возбудителя чахотки, причины болезни оставались неизвестны. Существовало одновременно несколько противоречивших друг другу и конкурировавших теорий. В XVIII и в начале XIX века утвердились разные представления о происхождении болезней, уходящие корнями еще в античность, в первую очередь, учение Гиппократа и Галена о четырех соках. Одновременно с этим учением было распространено представление о том, что болезнь связана с определенным телесным устройством. Но находились и врачи, полагавшие, что чахотка может распространяться через заражение[113].

Семена или крошечные существа: теория заражения

Античная медицина описывает феномен заразности, но не придает ему большого значения. Античные медики полагали, что заражение проистекает от распространяющихся по воздуху испарений нечистот, грязи, гниения и разложения, обозначаемых как миазмы (miasmata)[114].

В XVI веке врач и поэт-гуманист из Вероны Джироламо Фракасторо выдвинул теорию заражения. Он полагал, что от прикосновения (contagium) передаются семена или крошечные существа, которые и вызывают болезнь. В своем основополагающем труде «О контагии, контагиозных болезнях и лечении в трех книгах» (De contagionibus et contagiosis morbis et eorum curatione, libri tres) он посвятил чахотке две главы.

«Существует, — пишет медик, — контагиозная чахотка… когда тот, кто совершенно здоров, через привычное общение и совместную жизнь с чахоточным перенимает болезнь. Поистине удивительно, с каким упорством и как долго возбудитель держится в своем очаге, так что нередко можно заметить, что даже одежда, которую носил чахоточный больной, и спустя два года еще может передавать заразу через контакт. Точно так же заразны могут быть и комнаты, постель и полы в доме, где человек умер от чахотки»[115].

Представление Фракасторо смогло распространиться лишь в небольшой части Европы. В Неаполе и на Сицилии в 1788 году был введена обязанность сообщать о случаях заболевания чахоткой. Если врач не выполнял этой обязанности, ему в первый раз грозил штраф в 100 дукатов, во второй — 10-летнее изгнание, тюремное заключение и галеры. Все вещи чахоточного больного, его постель, одежда, личные принадлежности подлежали сожжению. Самого больного запрещалось посещать[116].

Вероятно, чахоточные англичане занесли эту ранее неведомую хворь в Португалию, Испанию и Италию. Больные из высшего общества приезжали лечиться на Неаполитанский залив, чей благотворный климат рекомендовали больным чахоткой еще в античности[117].

В других регионах Италии тоже объявили войну чахотке, хотя и не такую яростную, как в Неаполе. В Риме к больным относились более снисходительно, отчего многие чахоточные англичане, ранее предпочитавшие Неаполь, перебрались на лечение в Вечный город[118]. Здесь хворых иностранцев не обижали: слишком был велик поток паломников, приходивших в Рим в надежде на исцеление своих недугов и облегчение страданий.

Англичане обычно селились в квартале Кампо-Марцио («Марсово Поле») близ площади Испании, отчего его стали называть «английским гетто». Больной чахоткой английский поэт-романтик Джон Китс переехал из Неаполя в Рим, где прожил отпущенный ему короткий срок в комнатке углового дома, что выходит на Испанскую лестницу. Мать поэта умерла от чахотки в 25 лет после очередного обильного легочного кровотечения.

Но и в Риме сжигали вещи и всё, что оставалось от умершего в чахотке. «Эти грубые итальянцы почти закончили свое безобразное дело, — писал английский художник Джозеф Северн в марте 1821 года из Рима, спустя две недели после смерти своего спутника поэта Китса, — они сожгли всё добро, что осталось, и теперь скребут стены, ставят новые окна и двери, даже кладут новый пол»[119].

Фредерик Шопен: страдания на Майорке

В Испании чахотку читали исключительно заразной. В 1751 году вышло первое предписание, должное пресекать распространение этой болезни. Стоило появиться где-то признакам чахотки, принимались меры, как против чумы.

Драконовы законы испанцев против чахотки довелось испытать на себе Фредерику Шопену и Жорж Санд, когда осенью 1838 года с двумя детьми Санд они, ничего не подозревая, приехали на Майорку в надежде, что климат острова поможет болезненному сыну писательницы и Шопену с его затяжными приступами кашля[120]. В ноябре приехали в Пальму и поселились на вилле Сон-Вент, «Дом ветра», которая в это время года, когда дуют промозглые ветра, была попросту непригодна для проживания. В доме дуло изо всех щелей, известка на стенах пропиталась сыростью. Никакого уюта. Гости даже не могли затопить камин и вынуждены были греться вокруг угольной печки, которая так чадила, что Шопена то и дела мучали приступы удушья. Композитор слег и кашлял кровью. Три недели он пребывал в жалком состоянии. «Я был болен как собака, — писал он своему другу польскому композитору Юлиану (Жюлю) Фонтáне в Париж 14 ноября 1838 года, — меня обследовали трое известнейших врачей острова. Первый сказал, что я скоро околею, второй — что околеваю, третий — что уже околел»[121].

Сознательные доктора заявили куда следует о чахоточном больном. Известие о болезни Шопена тут же разлетелось по острову. С самого прибытия на остров жители Майорки отнеслись к неженатой паре с недоверием, особенно к Жорж Санд, женщине полутораметрового роста, с мужским именем, в мужском костюме, курившей сигары, и очевидно старше своего спутника. Теперь же пара стала вызывать «страх и отвращение», как сообщала Жорж Санд в «Зиме на Майорке»[122]. Она писала с горечью: «Случись кому-нибудь в Испании закашлять, его тут же сочтут чахоточным, а с чахоточными здесь обращаются как с чумными или прокаженными. Не хватает камней, палок и жандармов, чтобы прогнать чахоточного отовсюду, потому что здесь полагают чахотку заразной, а больного готовы убить, как две тысячи лет назад изничтожали душевнобольных»[123]. Во Франции чахотку не считали заразной, поэтому отношение к чахоточным в Испании было для Жорж Санд непонятно и казалось издевательством.

Шопен и Санд вынуждены были покинуть виллу. Хозяин выставил им счет за ремонт дома после пребывания заразного больного и за сожженные кровати. Пара перебралась в пустующий картезианский монастырь в Вальдемоссе, где пришлось расположиться в трех кельях. Пребывание в Вальдемоссе было пыткой. Жорж Санд могла выйти погулять с детьми только ночью, потому что днем в них бросали камни. В монастыре было так сыро, что одежда постояльцев никогда не высыхала.

Весной решили вернуться во Францию. Для Шопена удалось найти лишь убогую тряскую телегу, чтобы отвезти больного в порт. В лучшем сопровождении ему было отказано ввиду его заразности. После того, как Шопена привезли в порт, телегу тут же сожгли. Из-за всех этих неурядиц Шопен постоянно кашлял кровью. Он весил 40 килограмм. В Барселону пришлось плыть на колесном пароходе для перевозки свиней с целым стадом визжащих животных, из которых морскую болезнь изгоняли плетками. Так прибыли в Барселону. Шопен не переставал харкать кровью[124]. Военный корабль доставил, наконец, пару в Марсель.

Во Франции не существовало никаких предписаний избегать контакта с чахоточными больными. Композитор Гектор Берлиоз так описывает попытки общения с больным чахоткой скрипачом Никколо Паганини: «Даже поднеся ухо к самым его губам, едва можно было понять, о чем он говорит»[125].

Шопен тоже не знал, что его хворь заразна. Безо всяких опасений он осенью 1849 года настойчиво приглашал сестру Людвику Енджеевич приехать к нему в Париж с мужем и детьми: «Я болен, и ни один врач не поможет мне так, как вы»[126]. В квартире Шопена места хватило бы всей семье.

Когда Шопен умирал, друзья и знакомые навещали его безо всякого опасения[127]. В комнате умирающего была постоянная толпа. «Все парижские гранд-дамы считал свои долгом упасть в обморок в его комнате», — сообщала Жорж Санд[128]. Умирающего наскоро запечатлел один рисовальщик, пробились к нему и два мастера дагерротипа.

Наутро после кончины Шопена квартира снова была полна народа. Друзья, знакомые, просто зеваки хотели видеть покойного, а то и дотронуться до него. Их было столько, что уже никто их не считал и не запоминал.

Во Франции официально признали чахотку инфекционной болезнью только в 1889 году, через семь лет после открытия Роберта Коха[129].

Учение о соках

В большинстве европейских стран, как и во Франции, не считали чахотку заразной. Врачи апеллировали к гуморальной патологии, или учению о соках, уходящему корнями в античность. Теория этого учения изложена в сочинении «Корпус Гиппократа», тексте, который приписывают Гиппократу с острова Кос. На самом же деле это — сборник из более чем 60 медицинских текстов, сочиненных разными авторами между V веком до н. э. и I веком н. э. Все эти труды связывает убеждение, что здоровье и болезнь объясняются логическими размышлениями о природе[130]. Во II веке н. э. римский врач Гален дополнил и систематизировал учение о соках.

Это учение на удивление долго не теряло популярности. Даже в XX веке на него ссылались и в литературных, и в медицинских текстах, поскольку оно предоставляло многостороннее объяснение разным болезням, охватывающее все сферы существования: духовную и телесную, природную и человеческую. Тем самым, учение стало важной предпосылкой для идеализации и метафоризации чахотки.

Кровь, слизь (флегма), желтая желчь и черная желчь — вот четыре «сока», четыре жидкости организма (на латыни — humores), поддерживающие жизненную силу, а их сочетание отвечает за здоровье и болезнь. Четырем сокам соответствуют четыре природных свойства — теплый, сухой, холодный, влажный; четыре стихии — воздух, огонь, земля, вода; и четыре вида темперамента — сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик[131].

Болезнь считалась индивидуальным расстройством, следствием нарушенного равновесия телесных соков. Она возникала, если одних соков становилось слишком много, других — мало. Согласно гуморальной патологии, чахоточный больной страдал переизбытком крови, которую надо было выкашливать.

Кровь с древнейших времен считалась жидкостью жизни, питанием для тела. Если кровотоку что-то мешает, то возникает воспаление, поднимается температура. Больным чахоткой приписывали сангвинический темперамент. Их считали вспыльчивыми, легко возбудимыми, горячими, непостоянными, переменчивыми, неуверенными, жизнелюбивыми и зачастую ведущими беспорядочный образ жизни[132].

Стихией чахоточных считался воздух: не случайно болезнь поражала легкие и затрудняла дыхание. Кроме того, тело больного чахоткой по мере развития болезни всё больше таяло, дематериализовалось. Воздух был символом жизни и души. Когда тело умирает, душа высвобождается. Угасающий чахоточный больной приобретал черты бесплотного ангела. Плечи его, гласит учение о соках, приобретали форму крыльев. Последователи Гиппократа называли чахоточных больных «крылатыми личностями»[133]. Чахотку превозносили еще и потому, что она поражала легкие, которые считались «частью верхнего, одухотворенного тела»[134].

Заодно с учением о соках на представление о чахотке в культуре повлияло другое учение, также из времен античности — о конституции тела. Согласно этой теории, некоторые люди, обладающие особенной, «фтизической» конституцией, могли быть больше других предрасположены к этой болезни.

В сочинении Якоба Маркса 1784 года «Изучение чахотки и средств против нее» значится следующее: «В целом же опыт учит, что более всего извергают кровь, а значит имеют склонность к легочной чахотке те персоны, у которых мускулы груди и почти во всём остальном теле тонки, слабы и вялы, у кого красивый цвет лица, тонкая и нежная кожа, румяные щеки, кто строен, при этом имеет выступающие скулы, впалые виски, длинную шею, плечи у них выступают, будто крылья. Одним словом, это те, кто тело имеют хрупкое, а нервную систему возбудимую, и легко выходят из себя и утрачивают равновесие духа»[135].

5. Чахотка как метафора

Фридрих Шлегель в своем сочинении 1795 года «Об изучении греческой поэзии» пишет, что «интересное — идеал романтической поэзии»[136]. А ведь никакая другая болезнь не делает человека настолько «интересным», как чахотка.

«Как я бледен! — говорил о себе лорд Байрон, глядя в зеркало. — Я хотел бы умереть от чахотки». «Почему?» — спросил его друг, которого он посещал в Афинах в 1810 году. «Потому что дамы станут наперебой говорить: „Посмотрите на бедного Байрона, каким интересным он выглядит на пороге смерти“»[137].

Чахотка считалась «особенным» страданием, подчеркивающим индивидуальность больного. В античности ее воспринимали как болезнь противоположностей, телесных и душевных: пугающая бледность сменялась ярким внезапным румянцем, лихорадочная, бесцельная активность и эйфория — оцепенением и печалью, неудержимая жажда жизни — смертельной тоской[138].

Больной зачастую казался полным жизни и цветущим, хотя на самом деле угасал. Внешность чахоточного обманчива: живость — лишь проявление внутреннего конфликта, румянец, якобы знак здоровья, на самом деле — признак температуры, а приступы жизнелюбия — свидетельство близкой кончины[139]. Симптомы чахотки похожи на признаки влюбленности или любовной тоски. До XIX века верили, что чахотка — следствие неразделенной любви.

Понятия «чахотка» и «фтизис» (истощение) описывают организм, который расходует сам себя. С этим связано представление о том, что больного чахоткой иссушают его же собственные, до предела накаленные чувства[140]. С античности чахотка считалась болезнью страстных натур и недугом страстей. Но страсти чахоточного больного слишком сильны. Его жар — признак внутреннего горения, испепеляющего пламени, сжигающего его тело[141]. Болезнь — это разрушительный костер души, в котором сгорают один за другим дни страдальца[142].

Чахотка ускоряет ход времени. Больного, знающего о кончине, одолевает жажда жизни, вожделения разного рода: эйфорический угар, возросший аппетит, неуемное сексуальное влечение, порочная, грешная любовь. Пример такого проявления болезни — Маргарита Готье, «Дама с камелиями» Александра Дюма-сына, чахоточная куртизанка, самоотверженная грешница, жертвующая собой ради любимого и умирающая от чахотки.

Но пока тело больного «иссякает», тает, дематериализуется и становится прозрачным, утончаются и совершенствуются его душа и сознание и высвобождаются из телесной оболочки, одухотворяется его личность.

Ученик Гегеля Карл Розенкранц писал в 1853 году в своей «Эстетике безобразного»: «Истощение, горящий взгляд, бледные или лихорадочно пылающие щеки больного могут дать непосредственное представление о его сущности и душе. Дух в это время уже почти отделился от плоти. Он еще не покинул тело затем только, чтобы действительно превратить его в чистый символ. Тело становится прозрачно-хрупким, дух покидает его, он уже почти сам по себе»[143].

Превозносимая, чахотка стала признаком экстраординарной индивидуальности. «Глубоко в душе чахоточный больной знал, что причина его болезни — в его особенности»[144].

Неслучайно повышение символического статуса чахотки совпадает с периодом, когда буржуа открывает и познает свою индивидуальность и с ликованием снова и снова ее утверждает[145]. Он хочет узнать самого себя в своей уникальности и особости. Он погружается в себя, исследует самого себя и свой внутренний мир, пишет дневники, письма, в которых открывает свое сердце, мемуары, эти сказания о героях повседневности. Любовь захватывает его, как нечто исключительное, любимому человеку признается он в своих страстях и слабостях. Он читает психологические романы об индивидууме с его опытом и чувствами, которые образуют целый мир. Он горд своим образованием и вкусом. Весь мир вращается вокруг него.

Всё это делает чахотку такой завораживающей для той эпохи. При этом казалось, что она поражает хрупкие, чувствительные, тонко чувствующие и печальные натуры, которым не достает прочности и жизненной силы. Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек, врач, практиковавший в госпитале Сальпетриер и больнице Некер, изобрел стетоскоп — важнейший диагностический инструмент до открытия рентгеновских лучей. С помощью стетоскопа Лаэннеку удалось изучить и описать целый ряд болезней: бронхит, воспаление легких и прежде всего — чахотку[146]. Лаэннек считал чахотку неизлечимой и сам умер от нее в 1826 году. Он писал: «Среди причин туберкулеза я не знаю ни одной более определенной, нежели печальные страсти, прежде всего, когда они слишком глубоки и долги»[147]. Романтическая чахотка читалась болезнью души, страданием, «связанным с экзистенциальной раной»[148]. Источник болезни — в самом больном, чахотка лишь выражение его личности.

Такое представление пережило романтизм на много десятилетий. Так, Франц Кафка, после того как в сентябре 1917 года у него диагностировали туберкулез, записал в дневнике: «…рана в легких является лишь символом, символом раны, воспалению которой имя Ф.»[149],[150]. А в 1920 году он объяснял Милене: «Я болен духом, а заболевание легких лишь следствие того, что духовная болезнь вышла из берегов»[151].

Болезнь страсти и печали, чахотка, казалось, поражала людей творческих. Она стала стигмой чувствительных, гениальных молодых художников, избранных, для которых болезнь связана с познанием и благородством духа. Перси Биши Шелли утешал больного туберкулезом Джона Китса: чахотка — это болезнь, «выбирающая тех, кто умеет писать такие хорошие стихи, какие писал ты»[152].

Две французские исследовательницы истории общества Клодин Херцлих и Янин Пьерре заявляют: «Весь XIX век продолжались особенные отношения между туберкулезом, искусством и литературой»[153]. Ницше в книге «Воля к власти» пишет: наследие романтизма в том, что «кажется, невозможно быть художником и не быть больным»[154].

6. Болезненная красота

Чахоточный больной знал, что он не такой, как другие, он исключение, и чем больше опасность, чем ближе смерть, тем более его избранность, аристократичность, хрупкость и чувствительность. В его личности сроднились таинственная красота с внутренне обреченностью[155]. Больной завораживал свое неземной, эфирной, прозрачной, тающей хрупкостью и бледностью. Так, медик Пауль Фердинанд Штрасман в 1922 году описывал чахоточную «привлекательность посредством… внешней соблазнительности: хрупкие цвета, румяные щеки, так называемые «кладбищенские розы»[156].

Чахотка создала собственный идеал красоты. В первой половине XIX века болезненность и телесная хрупкость стали модой[157]. Сьюзен Зонтаг называет туберкулез и вовсе «гламурной болезнью»[158].

«Шопен заболел туберкулезом в то время, когда крепкое здоровье было не в моде, — писал композитор Камиль Сен-Санс в 1913 году, — в моде была бледность и изможденность. Княгиня Бельджойозо (одна из самых известных femmes fatales своего времени) прогуливалась по бульварам, бледная как сама смерть»[159]. Она была законодательницей чахоточной моды. Богемный Теофиль Готье в молодости «не мог считать поэтом никого, кто весил бы более 99 фунтов[160]»[161].

О красоте и значимости, которыми наделяет больного чахотка, упоминали известные больные XIX века. Людвиг Тик так описывал своего друга Новалиса: он был «высок, строен, с изящными манерами, с ясными блестящими карими глазами, а оттенок его лица, особенно одухотворенный лоб, казались почти прозрачными»[162]. На очень популярной поздней гравюре 1845 года облик Новалиса становится почти девическим, он изображен юношей с по-детски мечтательным взглядом[163].

Фредерик Шопен также трогал женские сердца своей аристократической внешностью и необходимостью в утешении. Слабое тело, белокурые шелковистые волосы, бледная кожа, потерянный мечтательный взгляд. Если бы не нос с горбинкой и не сильный подбородок, он бы тоже выглядел женственно[164]. «Милый, бледный и эфирный», — описывала Шопена пианистка Генриетта Фогт, хозяйка самого популярного салона в Лейпциге[165]. А подруга Ференца Листа, острая на язык графиня Мари д’Агу сообщала: «Шопен неотразим. Только постоянно кашляет. Но кашляет бесконечно грациозно»[166].

Но была еще и демоническая красота «дьявольского скрипача» Никколо Паганини с его всепоглощающей мрачной романтикой. Он был пугающе сух, одевался в черное, черный цвет еще больше подчеркивал его бледное лицо со впалыми щеками и крючковатым орлиным носом, руки были необычайно длинны, с ужимками безумца склонялся он перед публикой чуть не до земли и был знаменит своими распутством[167]. Генрих Гейне называл его «вампир со скрипкой»[168].

Жившая в Париже русская художница Мария Башкирцева упоминает в своих дневниках 1883 года об этом культе чахотки: «Было, кажется, такое время, когда чахотка была в моде, и всякий старался казаться чахоточным или действительно воображал себя больным»[169],[170].

7. О смерти прекрасной и ужасной

Смерть от чахотки, казалось, была полностью дематериализована и признана «прекрасной». У философа Карла Розенкранца мы читаем: «…смерть вовсе не обязательно искажает и обезображивает черты лица, напротив, лицо становится красивым и умиротворенным»[171].

А Фридрих Шлегель сообщает о кончине Новалиса: «…трудно было поверить, что можно умереть так умиротворенно и красиво»[172].

О композиторе Карле Марии фон Вебере, умершем от чахотки в ночь на 5 июня 1826 года, его сын Макс писал так: «Занавески у кровати были отдернуты — наш любимый Мастер лежал бездыханным. Мирно уснул, подложив под голову правую руку. Боль не исказила любимые черты». Посмертная маска сохранила его просветленный образ навсегда[173].

В литературе XIX века постоянно встречаются описания смерти от чахотки — тихой, мягкой, умиротворенной, легкой, даже поэтичной. Начало болезни действительно может протекать легко, чахотка кажется необременительной и нестрашной. «А в ней много сладости», — писал Кафка Милене в 1920 году[174]. Больной почти ни на что не жаловался. «Моя болезнь, дорогой Макс? Скажу тебе по секрету, я едва ее ощущаю, — писал Кафка своему другу Максу Броду. — Я не температурю, кашляю мало, не чувствую никаких болей. Одышка есть, это верно, бывают затруднения при ходьбе или иногда при работе, я дышу вдвое чаще прежнего, но это не так уж мне мешает»[175].

Даже когда началось кровохарканье, Кафка всё еще не верил в опасность чахотки и писал Милене: «Года три назад это началось у меня посреди ночи — пошла горлом кровь. Я встал с постели (и это вместо того, чтобы остаться лежать, как я узнал позже из предписаний), случившееся меня взбудоражило, как всё новое, но, конечно, немного и перепугало; я подошел к окну, высунулся наружу, потом прошел к умывальнику, походил по комнате, сел на кровать — кровь не переставала. Но при этом я вовсе не был несчастен…»[176]

В действительности же медленная смерть от чахотки часто бывала тяжела и мучительна. Когда болезнь спустя месяцы, а то и годы прогрессировала, менялось и мировосприятие больного. Чахотка всё больше вторгалась в его жизнь, мучили боли и симптомы вроде неприятного запаха изо рта. Художников и писателей больше пугал не столько быстрый телесный распад, сколько то, что болезнь начинала мешать творческой работе. Страшно было не успеть закончить свое творение.

Процесс творчества превращался тогда в соревнование наперегонки со временем без возможности выиграть. В одном письме Шопен пишет о своем отчаянии: «За целый год я и четверти часа не уделил музыке, у меня нет сил, нет энергии, я всё жду хоть немного здоровья, чтобы снова приступить к работе, но… я всё еще жду»[177]. Его мучило, что ему приходится сражаться с болезнью, в то время как люди нетворческие и невозвышенные здоровы. Какая несправедливость![178]

В конце декабря 1846‐го Шопен жаловался: «Я слаб, словно больной пес»[179]. Спустя год он писал: «Я задыхаюсь…»[180] В августе 1849 года друзья Шопена ожидали его скорой кончины. Дочь Жорж Санд Соланж сообщала: «Его тяжкое дыхание превратилось в хрипы и страдальческие стоны, в ужасные рыдания»[181]. Дагерротип Луи-Огюста Биссона представляет Шопена поникшим, измученным, одежда висит на истощенном теле, лицо отекло, глубокие складки тянутся от носа к углам рта, недоверчивый напряженный взгляд[182].

Наконец, один из тех, кто присутствовал при кончине Шопена в ночь с 16 на 17 октября, вспоминал: «Лишь по неровному колебанию его груди можно было определить, то он еще жив. Один раз, когда его дыхание настолько ослабло, что мы уже сочли его мертвым, доктор Крювелье взял свечу и поднес к лицу больного, которое приобрело синеватый оттенок от приступов удушья»[183].

Паганини перед смертью, мучаясь в убогой каморке в Ницце, написал: «Я буквально разваливаюсь на части, я в ужасе от того, сколько я выкашливаю днем и ночью. У меня больше нет сил»[184]. После длительных мучений, которым, казалось, не будет конца, 27 мая 1840 года на 58‐м году жизни Паганини скончался.

Нет, смерть от чахотки не была ни легка, ни красива, ни многозначительна, но миф о ней продолжал существовать.

8. Мария Башкирцева: высокий пафос — глубокое страдание

В истории чахотки найдется мало столь хрестоматийных примеров превращения романтической просветленности в тяжкое страдание, как судьба русской художницы Марии Башкирцевой[185].

На рубеже XIX и XX веков она была знаменита и любима, порой эта любовь оттенялась легкой иронией. Она жаждала признания и после смерти была многими оплакана. Гуго фон Гофмансталь посвятил Марии Башкирцевой эссе и назвал ее «великой художницей»[186].

Вероятно, великой она не была: безусловно, она была талантлива, но ее творчество осталось без собственного почерка и следовало, скорее, устоявшимся художественным традициям. Она предпочитала реалистическую живопись, натуралистические портреты и пейзажи. Ее сделали знаменитой ее дневники, которые она вела с потрясающей искренностью и безграничным тщеславием с 13 лет до самой смерти. С самого начала она писала эти дневники для будущей публики, к которой постоянно обращалась с развернутыми пассажами. Впрочем, обращается она только к «великим, поскольку посредственности и дураки отнесут меня к категории обычных тщеславных людей»[187]. Для этого дневника она снова и снова фотографировалась, чтобы всякому значительному эпизоду ее биографии соответствовал текст с портретом. Ее записки должны были стать хроникой ее блистательного восхождения на вершину художественного успеха, но обернулись свидетельством долгой и мучительной болезни и ранней смерти.

Мария Башкирцева была русской аристократкой из состоятельной семьи. Она беспрестанно путешествовала по Европе в сопровождении родни, докторов, слуг, постоянно сменявших друг друга французских и английских гувернанток, лакеев и «мальчика-негра»[188]. И с целой сворой собак. За 12 лет, в течение которых Мария вела свой дневник, семейство предприняло шестьдесят поездок, среди которых три путешествия в Россию, четыре в Италию и один раз — в Испанию[189]. Жизнь проходила в постоянном непокое, передвижении и спешке, и это читается в дневнике Марии с самой юности. «Я хочу жить скорее, скорее, скорее…»[190] Она впитывала всё — чтение, живопись, музыку. Училась играть на пяти инструментах, изучала иностранные языки, подгоняемая мучительным честолюбием, жаждой славы и общественного признания. «Настанет день, когда имя мое прогремит по всей земле», — писала она в 15 лет[191]. В 16: «Я хочу быть Цезарем, Августом, Марком Аврелием, Нероном, Каракаллой, дьяволом, папой!»[192] А в 19 заявила: «В двадцать два года я буду знаменитостью или умру»[193].

Мария Башкирцева слыла красавицей и наслаждалась этим, беспрестанно восхищаясь сама собой: «Мои фотографические портреты никогда не передадут меня, в них недостает красок, а моя свежесть, моя бесподобная белизна составляет мою главную красоту»[194]. Или: «Я очень хорошо сложена, как статуя…»[195] Или просто: «Я красива»[196]. Она часами самозабвенно разглядывала свое отражение в зеркале: «У меня тело античной богини, бедра у меня слишком испанские, грудь маленькая и безупречной формы, как и мои руки и ноги, и у меня головка невинного ребенка»[197]. Она находила себя восхитительной и достойной поклонения. В парижском обществе она была выдающимся явлением, с ее элегантностью, ее прическами, с ее упрямством и изысканными туалетами, подобранными специально на публику. Ее любимым цветом был белый, отчего ее стали называть «Белой» или «Девушкой в белом»[198].

Башкирцева желала прежде всего славы. Сначала она собиралась стать знаменитой певицей, но эту затею пришлось оставить: после перенесенного ларингита прежняя сила голоса к ней так и не вернулась. Тогда она решила добиться успеха в живописи. «Тщеславное создание вроде меня должно окончательно посвятить себя живописи, ибо это непреходящее творение»[199]. С октября 1877 года она посещала известную парижскую художественную школу — Академию Жюлиана, в то время единственную, где была мастерская для дам-учениц[200].

Мария относилась к живописи серьезно, училась вдохновенно, с радостью, с усердием и рвением, с головой погружаясь в творчество, окрыленная нетерпением и подстегиваемая всё тем же мучительным честолюбием. Она дисциплинировано проводила дни в ателье, ночи — на балах, появлялась на приемах и раутах. И вскоре действительно появились первые успехи. Несколько ее работ были выставлены на парижском салоне во Дворце промышленности. Французские, русские и немецкие журналы по искусству перепечатывали репродукции ее картин и упоминали ее в статьях.

Мария получила то, к чему стремилась: собственное профессиональное ателье из двух комнат, роскошные покои, платья, украшения, она могла теперь позволить себе нанимать собственных натурщиков. Она стала всё чаще фотографироваться, чтобы запечатлеть свое восхождение великой художницы. Первые признаки болезни Башкирцеву не смутили. Ее дневник — прямо-таки образец мифа о романтической чахотке, история возвышения и украшения неизлечимой болезни.

С прежним тщеславием Мария сообщает в своем дневнике о новых симптомах, о своей бледности. «Я кашляю так сильно, как только возможно, но каким-то чудом я от этого не подурнела, а приобрела томный вид, который мне очень к лицу», — отметила она 3 января 1880 года[201].

Кажется, Мария даже кокетничает со смертью. 10 сентября 1880 года она узнала, что у нее поражены бронхи, и записала в дневнике: «Да, наконец, удивительно было бы, если бы у меня ничего не было; я была бы довольна, если бы это было серьезно и повело бы к концу. Тетя в ужасе, я торжествую. Смерть меня не страшит… Я не стремлюсь выздороветь»[202].

За два года до смерти она записала: «В этом положении заключается волнение, я заключаю в себе тайну, смерть коснулась меня своей рукою; в этом есть своего рода прелесть, и прежде всего это ново»[203].

У нее прогрессирующий туберкулез легких и гортани. После потери голоса стал ослабевать еще и слух, так что она зачастую не могла больше поддерживать разговоры в обществе, не могла расслышать вопросов, отвечала наудачу, любой ценой стараясь скрыть свою наступающую глухоту.

Мария Башкирцева, вечно спешащая, летящая, вынуждена была униженно наблюдать признаки собственного распада: кашель, температуру, кровохарканье, одним словом — чахотку. Преодолевая острую боль, жар и озноб, тяжело дыша, она принуждала себя работать в своем ателье. По ночам она не могла уснуть из‐за приступов кашля.

Бессмысленные лекарства, которые ей прописывали, как всем чахоточным, не могли ей помочь: рыбий жир, мышьяк, хинин, смазывание йодом, фланелевое белье, ослиное и козье молоко. «Мне купили козу»[204]. Боль не давала ей уснуть, приходилось принимать настойку опиума. Вытяжной пластырь сжег кожу на плечах, так что нельзя было больше носить открытые платья.

Но еще унизительней и невыносимей, чем физические страдания и ограничения, была творческая несостоятельность. Девушки, которые вместе с ней работали в дамском ателье, делали успехи, развивались, становились действительно признанными художницами. Для Марии никакой надежды больше не было. Ее судьбой была теперь только болезнь, только чахотка. Времени на творческое развитие больше не осталось. О коллеге Луизе Бреслау Башкирцева писала в горькой завистью: «У нее купили уже три или четыре работы. Одним словом, она известна, а я? А я в чахотке»[205].

В мае 1884 года болезнь резко прогрессировала, и кокетство из дневника исчезло, остался лишь страх: «Умереть, это слово легко сказать, написать, но думать, верить, что скоро умрешь! А разве я верю этому? Нет, но я боюсь этого»[206]. И три месяца спустя: «А если бы я сказала всё!.. Такое ужасное опасение…»[207]

Хроника ее страданий и несчастья становится всё более отчаянной и пронзительной. «Не могу больше. Я никогда не была так больна»[208]; «Я не могу работать. Картина моя не будет кончена…»[209]. «Вы видите — я ничего не делаю. У меня всё время лихорадка»[210]. Последняя запись в дневнике — от 20 октября 1884 года: «Вот уже два дня, как постель моя в большой гостиной… Мне слишком трудно подниматься по лестнице…»[211]

Мария Башкирцева умерла одиннадцать дней спустя, 31 октября 1884 года, совершенно измученная горловым кровотечением и равнодушная ко всему происходящему вокруг.

При большом стечении публики она была похоронена в мавзолее в псевдовизантийском стиле на кладбище Пасси. Покойная уже не узнала, что всё-таки стала знаменитой. Через три года после ее смерти был опубликован ее дневник. До 1891 года было продано 8 тысяч экземпляров[212].

Дневник сделал Марию Башкирцеву иконой fin de siècle, символом декаданса. Молодой Гофмансталь и его поколение были увлечены этой женщиной, ее «обезоруживающей заносчивой грацией избалованного ребенка»[213]. Ей не довелось встретить в жизни любви, этому мешали ее самовлюбленность и эгоцентризм. Она умерла девственницей[214]. Теодор Адорно впоследствии объявил ее «святой заступницей Fin de Siècle»[215].

9. Больной пол

В середине XVIII века медики полагали женщин наиболее предрасположенными к чахотке[216],[217]. Если уж чахотка уносит молодых крепких мужчин в расцвете сил, что может противопоставить недугу хрупкое женское существо?

Врач-фтизиатр Фрэнсис Хопкинс Рамдейдж с сочувствием выразился об умирании чувствительного пола: «Хрупкость женской конституции в сравнении с мужской, утонченное телосложение, замкнутая жизнь, связанная с домом и хозяйством, и чувствительная душа. Всё способствует тому, что женщина становится мишенью для смертоносных стрел болезни. Нет печальнее картины, нежели вид женского существа, которое, на пороге семейного счастья, беспомощное и ничего не подозревающее, уже подчиняется неумолимой судьбе, до последнего вздоха еще остается привлекательной и милой и погибает, как увядает цветок, сломленный, еще будучи бутоном»[218]. Чахоточные девушки с алыми «кладбищенскими розами» на белых щеках стали символом чахоточного женского начала.

С великой уверенностью, самозабвенно врачи изучали теорию и практику женской патологии, полагая, что болезненность женщины напрямую зависит от ее репродуктивных органов.

Рудольф Вирхов писал: «У женщины есть пара яичников, от них-то она и зависит…»[219]

Особенно уязвимой делала женщину менструация. Медики неустанно подчеркивали, насколько важен регулярный цикл кровотечения для здоровья женщины. По-прежнему апеллируя к учению о соках, врачи предостерегали от слишком сильного менструального кровотечения, при котором тело теряет жизненно необходимые вещества. Точно так же опасны пропуски ежемесячного очищения, когда цикл нарушается по причине неподобающего образа жизни. Тогда кровь, не находя обычного выхода, ищет другие пути излиться из женского тела, в первую очередь — через легкие, ослабляя и травмируя их[220]. Еще в сочинениях Гиппократа просматривается взаимосвязь между женской слабостью и менструацией. У некоторых женщин, как написано в этих сочинениях, кровоток устремляется в легкие, отчего женщина заболевает чахоткой[221].

Кроме менструации, сама по себе матка давно считалась источником типичных «дамских болезней», в первую очередь истерии: не случайно название болезни происходит от греческого hystera — матка. По мнению французского хирурга Антуана Порталя, матка является зачастую причиной «истерической легочной чахотки», которую он в своем труде о легочных болезнях в 1799 году описывал как наиболее жестокую и скоротечную форму чахотки[222].

Поскольку женщина уже из‐за своего пола и конституции в состоянии противостоять чахотке менее, нежели мужчина, ей особенно рекомендован здоровый и — прежде всего — морально выдержанный образ жизни. Ей следует не только остерегаться «вредных мечтаний», долгие и страстные танцы тоже вредят женскому здоровью: «Самое красивое бальное платье быстро превращается в саван»[223]. Пагубна для женского здоровья и ученость, поскольку «отнимает силы» у репродуктивных органов и тем самым нарушает менструальный цикл[224].

В период fin de siècle предрассудки о телесной природной неполноценности женского тела стали только острее и, казалось, лишь усиливали страх вырождения, свойственный тому времени. В унижении женского тела участвовали врачи, антропологи и, наконец, психоаналитики, легитимировавшие эти предрассудки, подводя под них якобы научные основания. Невролог Пауль Юлиус Мёбиус в своей книге «Физиологическое слабоумие женщины» писал, что женщину в течение значительного периода ее жизни следует рассматривать как отклонение от нормы[225]. Он считал женщин рабынями своего тела.

Прусский военный врач Герман Кленке наглядно описал декадентские страхи своего времени: «Взгляните на общество, концерты, театры, балы, где сегодняшний цвет женского пола, супруги и матери будущего поколения ищут и ожидают признания и склонности юношей и мужчин. Большинство из них — бледные, тощие, слабые призраки со впалыми газами и щеками, лысеющие, еле дышащие, лишенные сил и соков, с чахоточной плоской грудной клеткой, со всеми признаками запущенного или приобретенного малокровия и его последствий, таких как болезненная менструация, бледность и мокрота»[226].

Никогда еще женщина не была так «больна своим полом», никогда ее не воспринимали настолько физически и умственно неполноценной, как в конце XIX века[227].

10. «Фам фражиль»

«Смерть прекрасной женщины, вне всякого сомнения, является наиболее поэтическим предметом на свете», — писал Эдгар Аллан По в своем эссе «Философия творчества»[228],[229]. Женщина может быть вознесена до произведения искусства в качестве тела, которое уже покидает жизнь.

Смерть и женственность были центральными мотивом рубежа XIX и XX веков. Зигмунд Фрейд называл завороженность этим союзом самой непостижимой загадкой западной культуры[230]. Связь смерти с женщиной всегда была тесна: грехопадение в раю навсегда связало конечность человеческого бытия с соблазном, исходящим от женщины.

Еще со средневековых «плясок смерти» тема «девушка и смерть», отраженная впоследствии в стихотворении Маттиаса Клаудиуса и положенная на музыку Францем Шубертом, не давала покоя литераторам, художникам и музыкантам. Со второй половины XIX века тема получила новое толкование, уже не трагическое или мифическо-притчевое, но декадентское[231].

Две женские фигуры — femme fatale (роковая женщина) и femme fragile (хрупкая женщина) — стали в искусстве, литературе и музыке рубежа XIX и XX веков воплощением декадентской и позднеромантической очарованности смертью, культом болезненной красоты и упадничества[232].

Декаданс возник и распространился по всей Европе из‐за ощущения конца времен, сравнимого с закатом Римской империи. Декаденты воспринимали себя как часть крайне утонченной, элитарной, болезненно-чувствительной культуры эпохи распада[233].

Культурный авангард того времени присвоил ругательное понятие «декадентский», сделав чрезмерную искусственность манер и упадочную болезненность знаками избранности и утонченности и считая себя обреченной на вымирание аристократией духа.

Декаданс занял позицию меланхолического и аристократического отрицания, элитарного противостояния рациональности и вере в прогресс в эпоху индустриализации, позицию протеста против мира, который становится всё уродливей, бессмысленнее, тривиальнее и материалистичнее. Декаденты ценили всё, что шло вразрез с официальным искусством и художественной академией, чьи выдохшиеся произведения годились разве что для украшения комнат и развлечения; они подняли восстание против пустого притязания искусства на разумное, доброе и вечное.

Банальности, пошлости и мерзости жизни декаданс противопоставил меланхолию, постоянно подпитывающую саму себя, скуку, ennui (скука, досада — фр.), вялость, бездействие и отвращение к миру, таинственность, увлеченность страшным и мрачным и рафинированное извращение. Декаденты упивались своей изощренной чувствительностью, своим искусством, которое признавало только красоту[234]. А еще распадом, смертью и гибнущей красотой. Болезнь в эпоху fin de siècle считалась знаком духовной утонченности, воспринималась как протест против отвратительного «пошлого и тривиального здоровья», против твердолобой силы тех, кто в притуплении всех чувств скорее механически проживал свою жизнь, нежели жил на самом деле. Болезнь высокомерно торжествовала над жизнью, как проявление избранности и элитарности[235].

Гуго фон Гофмансталь, остроумный толкователь своего времени, писал: «Все занимаются анатомией своей души либо грезят. Рефлексия или фантазия, отражение или сновидение. В моде старая мебель и новая нервозность. В моде психологическое самокопание и погружение в чисто фантастический волшебный мир. <…> В моде расчленение настроения, вздоха, сомнения, угрызения совести; и в моде инстинктивная, почти сомнамбулическая преданность всякому откровению красоты, любому оттенку цвета, любой мерцающей метафоре, чудесной аллегории»[236].

Для этого и изобрели femme fatale и femme fragile. И та, и другая — это эстетические художественные образы, плод чрезмерно напряженной фантазии. Первая — для демонизации, вторая — для идеализации, и обе, как бы ни были противоположны друг другу, — характерные для своего времени вожделенные образы идеальной возлюбленной.

Femme fatale — опасная женщина, дьяволица демонической красоты, хищная, алчная и пугающая, фигура из «черного романтизма»[237]. Ее демоническая сексуальность и извращенная жестокость способны сотворить небывалое — унизить мужчину до состояния смехотворной жалкой жертвы. Она разрушает мужское существование, но и свое собственное заодно. Она испорчена, лжива, необузданна и кровожадна. Смертоносный женский образ, то загадочный молчаливый Сфинкс, то вампир, Далила, Юдифь. Это Саломея, по чьему убийственному желанию обезглавили Иоанна Крестителя. В бесчисленных вариациях фам фаталь стала царствующей женской фигурой в живописи, литературе и музыке на рубеже XIX и XX веков. «Прекрасная дама без жалости»[238],[239]предвещала экстраординарные ощущения, каких искали декаденты.

Насколько агрессивна и телесно опасна фам фаталь, настолько же прирученной и одомашненной представляется эстетически бесполая фам фражиль, «тишайшая из всех женщин»[240], как называл ее Райнер Мария Рильке. Это существо с ликом непорочной мадонны изящно и хрупко, почти прозрачно и болезненно анемично. Фам фражиль эпохи декаданса еще более прочих женщин подвержена чахотке[241]. Декаденты всё еще верили в мягкую, кроткую смерть, которая лишь усиливает ощущение элегантности и одухотворенности.

Без романтической эстетики не было бы этой женской фигуры, в которой болезнь и смерть соединились с красотой в изысканной хрупкости. Фам фражиль воплощает крайнюю степень утонченной слабости, приписываемой именно женщинам. При этом она в той же степени принадлежит декадансу, что и фам фаталь.

Образцы фам фражиль, наряду с призрачными красавицами Эдгара Аллана По, — это женские образы английских прерафаэлитов[242], братства благочестивых художников, собравшихся в 1848 году вокруг Данте Габриэля Россетти. Россетти позиционировал себя как Новалис эпохи индустриальной революции, сохранивший верность своей рано умершей возлюбленной, которую любил еще полудетской любовью, не оставляющей никакой надежды на новое чувство к другой женщине. Прерафаэлиты сделали краеугольной темой своего творчества невинность, девственность, детскую чистоту души, культ девы Марии. Они стремились к нежному, хрупкому, идеализированному образу женщины, к чистой лирической красоте мадонны, какой она предстает на алтарях ранних итальянских и средневековых немецких мастеров.

Идеальная женщина прерафаэлитов высока ростом, стройна, призрачно бледна, ее богоподобный лик обрамлен струящимися густыми волосами, губы сжаты. В белых ниспадающих одеждах, задумчивая, мечтательная и печальная, проходит она по полотнам и стихам прерафаэлитов, существо из другого мира, не из нашего.

Принципы английских прерафаэлитов снова стали модны во всей Европе на рубеже XIX и XX веков в литературе и искусстве, но теперь уже под знаком декаданса. Фам фражиль родственна женским образам прерафаэлитов, но рубеж эпох сделал ее неизлечимо больной. Величественные образы прерафаэлитов превратились в милых, испуганных, полудетских существ. Фам фражиль больше девочка, чем женщина: беззащитная, бесплодная, слабая, всегда усталая и мерзнущая, с большими печальными глазами, которые постоянно лихорадочно блестят.

Фам фражиль красива и изысканна, как поэзия, она похожа на выцветший гобелен, на стекло, затуманенное сеточкой трещин, уже сама по себе произведение искусства[243]. Но также и на выставочный экспонат, без психологической глубины, без функций и задач, оторванная от действительности и современности, просто выставленная на обозрение.

Если ее не сравнивали с произведением искусства, то тогда с цветком[244]. Белые блеклые цветы — ее атрибут. Белые лилии на длинном стебле, какие держат в тонких прозрачных руках мадонны поздней готики и прерафаэлитов, мимозы, калы, белые розы, белые камелии. Кожа чахоточной швеи Мими из «Богемы» не случайно «бела шелковой белизной камелий»[245]. Она сама вышивает и вяжет искусственные цветы, особенно любит «лилии и розы»[246]. Не только красота фам фражиль хрупка, как цветок: ее жизнь, как цветок, беззащитна и быстротечна.

Этот тип женщин всегда близок к смерти, их обворожительная внешность — это красота смертельно больного человека. Их матовая бледность — признак предрасположенности к болезни, как и хрупкие голубые вены, просвечивающие сквозь почти прозрачную кожу на висках, и алые пятна на щеках. Отвратительные проявления болезни их пощадили[247]. Сверхчувственный декаданс смаковал меланхолию преходящего бытия, легкое прикосновение смерти, не ее физиологические признаки. Фам фражиль не умирает в муках, она тихо отцветает, как прекрасный цветок, угасает, как свеча, медленно чахнет.

Декаденты не пытались, как прерафаэлиты, идеализировать женщину в ее потусторонности после смерти, они подчеркивали хрупкость и близкий конец женского существа.

Весь романтический XIX век изобиловал прелестной девичьей нежностью, образами милых, чахоточных, тихо умирающих девушек[248]. Они увядали на оперной сцене, как Мими в «Богеме» Пуччини и «дама с камелиями» Виолетта в «Травиате» Верди. Больной чахоткой английский художник Обри Бёрдслей рисовал не только опасных фам фаталь, но и сказочно задумчивых девушек, как на виньетках к «Смерти Артура» Томаса Мэлори. «Даму с камелиями» он проиллюстрировал одновременно с хрупкостью близкой смерти и очаровательной элегантностью. Многие молодые авторы рубежа веков воспевали хрупких умирающих женщин: Гофмансталь, Рильке, венские импрессионисты, братья Генрих и Томас Манн.

В новелле Томаса Манна 1903 года «Тристан» очаровательная Габриэла Клётерьян приезжает в горный санаторий «Айнфрид» (отсылка к названию виллы Вагнера в Байройте — «Ванфрид») с подозрением лишь на немного затронутые бронхи. Новая пациентка немедленно привлекает всеобщее внимание своим непередаваемым хрупким очарованием и бледностью. Кажется, будто даже кучерские лошади тревожатся «…за столь хрупкую грацию и столь нежную прелесть»[249],[250]. Поэт-модернист и почитатель Вагнера Детлеф Шпинель, также пациент санатория, берет на себя заботу об угасающем существе[251].

Томас Манн в своей новелле пародирует романтический культ болезненной девушки. Шпинель — фигура смехотворная, эксцентричный эпигон, мечтательный эстет, сбежавший из пошлой повседневности в санаторий. До сих пор он написал лишь одну тонкую книжку, напечатанную шрифтом, «каждая буква которого походила на готический собор», действие которой «происходило в светских салонах, в роскошных будуарах, битком набитых изысканными вещами — гобеленами, старинной мебелью, дорогим фарфором, роскошными тканями и всякого рода драгоценнейшими произведениями искусства»[252].

Но хрупкую Габриэлу Клётерьян Томас Манн описывает как очаровательную болезненную фам фражиль, идеальный образ ломкого, ранимого существа. Она появляется как «чудесное создание, нимфа, цветок благоуханный, не существо, а мечта»[253] стеклянной прозрачности. Тревожным знаком ее болезни является «трепещущая бледно-голубая жилка» на лбу, «маленькая, странная жилка, бледно-голубое разветвление которой болезненно нарушало ясность почти прозрачного лба»[254].

Ее болезнь не только подчеркивает ее красоту фам фражиль, но и одухотворяет и облагораживает героиню. От телесности Лидии, героини новеллы «Чудесное» Генриха Манна, удалившейся в горы, чтобы там умереть, остался едва ощутимый отголосок. В горах она окружила себя изысканными произведениями искусства, расписанным фаянсом, матовыми гобеленами и «скульптурами мастеров»[255]. Черты лица Лидии полны «страдающей грации», как у мадонны Фра Анджелико. Она занимается музыкой, самым бестелесным из всех искусств, ее собственный голос уже «угас»[256].

Оторванность от жизни и нежизнеспособность фам фражиль составляет контраст крепкому, обычному бюргерскому здоровью. Это — знак ее избранности и утонченности, которая проступает еще отчетливее в контрасте с грубой прямолинейностью и здоровьем ее партнера. Так, муж хрупкой Габриэлы — крепко сложенный успешный коммерсант Клётерьян, «пищеварение и кошелек которого находятся в полном порядке»[257]. О Габриэле говорится, что она «не могла бы выглядеть прелестнее, благороднее и бесплотнее, чем сейчас, когда она, покойно и устало откинувшись на высокую спинку белого кресла, сидела рядом со своим коренастым супругом»[258]. Их упитанный пухлый младенец обладает «и впрямь отменным здоровьем» и поглощает огромное количество молока и рубленого мяса[259].

Фам фражиль постоянно нуждается в заботе и опеке. Она благодарна, если мужчина заботливо укутает ее постоянно зябнущие плечи теплым пледом или подержит над ней зонтик. «Как холодна эта ручка, — поет Родольфо в „Богеме“, держа за руку чахоточную Мими, — разрешите я погрею ее»[260].

Фам фражиль совершенно не приспособлена к жизни и не обладает никакой жизнестойкостью, оттого либо неспособна подарить жизнь другому существу, либо материнство сводит ее в могилу. Природное постулированное назначение женского существа противоречит натуре фам фражиль, она — «стерильная искусственная красота»[261].

Генрих Манн в ранней новелле «Она ли это?» создает образ юной Жанны, нежной, воздушной женщины, «сквозь которую, казалось, могут светить лунные лучи»[262]. Рассказчик встречает чахоточную героиню на одном курорте, где она умирает вскоре после рождения ребенка.

Габриэла Клётерьян, последняя из старинного рода бременских буржуа-патрициев, «в страшных мучениях и с опасностью для жизни» родила сына[263]. Сразу после родов ее настигла болезнь, сначала лишь в виде небольшой температуры[264]. Ей не только пришлось взять заурядную фамилию мужа, ею воспользовались, злоупотребили, навязав ей обязанность продолжения рода, что совершенно противоречит ее природе. Шпинель бросает Клётерьяну упрек: «Вы унижаете усталую, робкую, цветущую в своем возвышенном самодовлении красоту смерти»[265]. Это злоупотребление стоит фам фражиль жизни.

Иногда фам фражиль достигает совершенства в искусстве, и это так же стоит ей жизни. Чахоточной певице Антонии в опере Жака Оффенбаха «Сказки Гофмана» отец запрещает петь, ибо пение отнимает у нее все силы и сводит в могилу[266]. Подозрительный врач склоняет ее снова петь, и она умирает на руках у отца. В «Тристане» Габриэла также причастна искусству и отмечена музыкальным даром — она безупречно играет на фортепьяно, хотя врачи запретили ей играть, поскольку музыка вызывает у нее эмоции, опасные для здоровья. Но, пренебрегая предостережениями медиков, поддавшись на уговоры ухаживающего за ней Шпинеля, Габриэла играет сперва ноктюрн Шопена, потом фрагменты из оперы Вагнера о любви и смерти Тристана и Изольды. Музыка Вагнера, унесшая ее и Шпинеля в фантазии о вечном, совершенно истощает Габриэлу. Она умирает от горлового кровотечения, умирает скрыто, за кулисами.

Уже «Тристан» Томаса Манна был пародийной «лебединой песней» декадентского культа умирающей красоты. Эмиль Золя в своем эссе «Письмо к молодежи» иронически призывает изображать в литературе еще больше белых лилий и бледных девственниц, чтобы стало уж совсем тошно[267].

«Преодоление» декаданса в начале XX века вылилось в борьбу против «разложения» и «вырождения». Врач и журналист Макс Нордау, сын раввина и сооснователь Всемирной сионистской организации, назвал свою знаменитую книгу «Вырождение», тем самым сделав это понятие ключевым для эпохи. Нордау считал искусство декаданса вырожденческим. «Наиболее действенное лечение болезни века заключается, на мой взгляд, в следующем: надо указывать на руководящих дегенератов и истеричных как на больных, срывать личину с подражателей и клеймить их как врагов общества, предупреждать публику против лживых начинаний этих паразитов»[268],[269], — писал Нордау.

Для Пауля Юлиуса Мёбиуса, желавшего с помощью медицины доказать подчиненное положение женщины, декаденты были «психически нестабильными» и относились, наряду с идиотами, сумасшедшими и слабоумными, к четвертой подгруппе наследственных вырожденцев[270]. Мнимую дегенерацию декадентских художников и поэтов Мёбиус считал признаком их феминизации.

На рубеже веков всё казалось больным: женщина, общество, города, на которые возлагали ответственность за искусственность и уродство современной жизни. Города означали анонимность, финансовые спекуляции, ослабленное здоровье, моральную и социальную грязь. Против ненатуральности городов, их удушливой искусственности, нездоровой зависимости от современной техники поднялось на рубеже веков движение «Реформа жизни» (Lebensreform).

«Из серых городских стен» немецкое Молодежное движение[271] устремилось «в широкие поля»[272]. Реформационное движение пропагандировало возврат к простому образу жизни, здоровому питанию, жизни в союзе с природой, лечению свежим воздухом, светом и солнцем. Спорт и танцы потребовали новой физической культуры тела, новых эталонов здоровья и красоты. Общество жаждало новой витальной красоты. Идеологи движения противопоставили красоту миру, который считали ответственным за распространение уродства, болезней, истощенных и искалеченных тел[273].

Болезненности, распаду, закату был противопоставлен идеал неиспорченной благополучной жизни, в которой красота, естественность и здоровье составляли бы единое целое. «Болезнь противоестественна»[274]. Время нежных, хрупких, бледных, кашляющих кровью барышень подходило к концу[275]. Теперь пропагандировался культ стройного, молодого, эластично-натренированного и загорелого тела[276]. Жизнеутверждающие юношеские настроения в Германии 1900‐х положили конец не только утомленному декадансу, но и образу фам фражиль[277].

11. Бессильные терапевты

Пока медицина опиралась на старое учение о гуморах, целю медиков было не лечение болезни, но гармонизация четырех главных соков (humores): крови, слизи, желтой и черной желчи. Здоровый образ жизни, движение, пища, богатая белком, алкоголь должны были привести в равновесие разбалансированные жидкости и вывести из организма вредоносные вещества. Если это не происходило естественным путем, требовалась помощь врача.

В медицине XVIII и начала XIX веков после рвотных и слабительных крайним средством считалось кровопускание, впрочем, тогда не брезговали и более грубыми, насильственными и опасными методами[278]. Кровопускание было наиболее предпочтительной терапией на протяжении столетий применительно чуть ли не к каждому заболеванию. Сколько крови теряло тело больного и как часто это происходило — в этом приходилось полностью полагаться на опыт врача. Слабость и обмороки больного не считались основанием для прекращения кровопускательной терапии, а, наоборот, расценивались как положительный знак. Английский фтизиатр Фрэнсис Хопкинс Рамдейдж в 1835 году советовал при начинающейся чахотке три-четыре раза сделать кровопускание по 4–6 унций[279]. Если пациенту станет лучше, терапию можно на несколько ней прервать и подождать, пока не установится «положенная температура». Потом же, вместо кровопускания, следует присосать к ключице больного 6–8 пиявок, поскольку «туберкулы начинают формироваться именно там»[280]. Кровопускание и пиявки призваны были избавить организм от лишней крови и гармонизировать кровоток. Пиявки «любой величины» продавались в каждой аптеке. Только в 1833 году французские врачи и аптекари импортировали более 41,5 миллиона пиявок[281].

Для больных эта терапия была пыткой. Фредерик Шопен вынужден был наблюдать, как его младшую сестру Эмилию, умирающую от чахотки, почти ежедневно терзает их семейный врач. Ей накладывали вытяжные пластыри, ставили горчичники и давали настойку скополии[282]. Врач распределял пиявок по коже ребенка. Маленьким латунным ножичком он делал надрезы на спине Эмилии и к кровоточащим порезам прикладывал разогретые кровососные банки. Эмилия была обескровлена, она всё больше худела, таяла и теряла силы. Девочка умерла в июле 1826 года в возрасте 14 лет. Сам Шопен, когда впоследствии заболел чахоткой, отказался от кровопусканий.

Некоторым продуктам питания приписывали целебные свойства против чахотки, прежде всего — молоку и молочной сыворотке. Поскольку не все больные переносили эти продукты, рекомендовали также вино, материнское и кобылье молоко[283]. Новалиса в последние месяцы болезни пользовали известковой водой и молоком ослицы, которое еще в античности считалось наиболее действенным лечением[284].

Противочахоточной терапией считалась и верховая езда, поскольку соответствовала темпераменту сангвиников[285]. «Восхождение в горы, быстрая ходьба и верховая езда, безусловно, очень целебны для слабых легких», — писал Новалис[286]. Во время этих целительных поездок он катался на лошади, которую ему подарил отец[287]. Мокроту из его легких должны были вывести также долгие прогулки в коляске с кучером, даже зимой, часа по четыре. Новалису, однако, эта терапия не помогала, о чем жаловалась в одном из писем его мать: «Фриц снова выезжает, дважды в день, и хочет еще скакать верхом, но он слаб, измучен и по-прежнему кашляет кровью»[288].

Действенных средств против болезни не было, справочники по медикаментам, изданные около 1900 года, предлагают только плацебо[289]. Среди врачей распространился трезвый «терапевтический нигилизм»: иногда действительно казалось, что лучше подождать и не делать ничего, нежели мучить пациента бесполезными и даже вредными средствами и только зря давать надежду. Можно было помочь только унять боль: больным щедро прописывали опиум. Художнику Филиппу Отто Рунге и Шопену это помогало.

Врачи предлагали другую возможность лечения чахотки, известную еще с античности: отправить пациента в регион с целебным климатом. Римские врачи рекомендовали смену климата (mutatio coeli) и отправляли своих больных в южные части империи. Плиний Младший сообщал, как он сам отослал своего вольноотпущенника, страдавшего от кровохаркания и истощения, для лечения в Египет. Тот вернулся исцеленным, однако спустя время болезнь вернулась. Тогда он послал страдальца в нынешний Южный Тироль[290]. Сицилия и Сирия также считались курортами, приносящими облегчение больным и продлевающими им жизнь, хотя, конечно, лишь немногие состоятельные больные могли позволить себе в те времена отправиться туда по предписанию врача.

В XIX веке снова обратились к идее отправлять чахоточных больных на лечение в другой климат, отчего чахотка становилась поводом для определенного образа жизни, а именно — постоянного путешествия из региона в регион. Любимыми направлениями туберкулезных больных в XIX веке были Италия, Средиземноморье и острова южной части Тихого океана, позднее — горы или пустыня[291]. Благодаря надежде на то, что климат и воздух могут излечить от чахотки, возникла новая институция: санаторий.

Названное словом, производным от латинского sanare (лечить), это заведение представляло собой стационарную лечебницу для больных чахоткой, где пациенты находились под постоянным наблюдением врачей, где лечили хронически больных и помогали поправиться выздоравливающим[292]. Около 1900 года санаториями стали именовать заведения, где лечили и иные болезни — не только чахотку. Санаторий был частным медицинским учреждением для пациентов из аристократии и богатой буржуазии, в отличие от народных лечебниц, которые начиная с 1892 года пользовали больных туберкулезом из менее состоятельных слоев населения и финансировались из касс больничного страхования, страховых агентств, благотворительных обществ и орденов, профсоюзов и больничных объединений.

12. Целебный воздух. Начало санаториев

История санаториев началась с одного чудака — Германа Бремера, который в 1854 году основал в силезском Гёрберсдорфе первый легочный санаторий[293]. Кто, кроме одиночки, аутсайдера в медицинском сообществе, осмелился бы в то время открыть лечебницу, цель которой состояла единственно в том, чтобы врачевать недуг, считавшийся неизлечимым? В Англии, Франции и Италии с 1814 года хоть и существовали госпитали для чахоточных, но они занимались больше не лечением больных, а обеспечением изоляции умирающих пациентов, не претендуя ни на какую терапию. Пациентами таких заведений были всё больше представители бедноты[294].

Бремер был активным участников революции 1848 года, заболел туберкулезом, занимаясь ботаническими исследованиями. Врачи посоветовали ему отправиться в Гималаи. Очевидно, исцеленный горным климатом, Бремер вернулся в Европу и в 1850 году стал изучать медицину. Четыре года спустя в своей диссертации он впервые выдвинул совершенно по тем временам сумасбродный тезис: чахотка излечима, по крайней мере на ранней стадии («Tuberculosis primis instadiis semper curabilis»)[295]. Когда чуть позже он опубликовал переработанную версию диссертации, не считая нескольких уничтожающих выпадов, медицинская пресса его сочинение проигнорировала[296].

Бремер был убежден, что терапия может быть удачной, если поместить больных в высокогорную долину, где давление воздуха меньше, чем на равнинах, где нет сильных ветров и где у местных жителей существует «иммунитет» против чахотки. Только там, где не болеют чахоткой, болезнь может быть побеждена[297].

Такое место молодой Бремер собирался найти в высокогорных долинах своей родной Силезии, в деревеньке Гёрберсдорф, на высоте 800 метров. После долгих переговоров с администрацией региона в 1863 году началось строительство первого крупного санатория.

Бремер был уверен, что существует предрасположенность к чахотке, что чахотка — недуг людей с особой конституцией, болезнь слабости[298]. Он видел причину чахотки в «увеличении легких» и «ненормальном уменьшении размеров сердца», которое перекачивает слишком мало крови, отчего тело и легкие не получают достаточного питания, и человек чахнет и умирает[299].

Из этого тезиса Бремер развил свою «климатическо-гигиеническо-диетическую всеобщую терапию» — по своим методам, хотя, в общем, уже не новую[300]. Главное в его терапии было лечение свежим воздухом. В определенном «иммунном» месте больной чахоткой должен много гулять на природе. Горный воздух и уменьшенное атмосферное давление — все это ускоряет пульс и обмен веществ. Движение укрепляет сердце, «ускоряет и укрепляет кровоток», и организм противостоит болезни[301]. К этому Бремер рекомендовал гидротерапию (обтирания и душ) и питательную жирную пищу, чтобы поддержать истощенный организм. В качестве «настоящего лекарства»[302] пациенты Бремера ежедневно употребляли изрядное количество алкоголя для улучшения обмена веществ, а заодно и для поддержания веселого настроения. Развлечения вроде карточных игр Бремер не признавал: больные от них слишком возбуждались и нервничали[303].

Санаторий «Гёрберсдорф» превратился в учреждение потрясающих масштабов. Поначалу он состоял всего из маленькой перестроенной крестьянской усадьбы и нескольких частных коттеджей, но к 1878 году разросся до целого комплекса зданий и корпусов: несколько вилл, главное здание с его западным отделением — «старым лечебным пансионатом» — и новым восточным крылом.

Архитектор Эдвин Опплер, который, среди прочего, строил синагоги, спроектировал санаторий в стиле неоготики[304]. Опплер любил асимметрию и богатый орнамент. Здание санатория было выстроено по образцу северноевропейской средневековой архитектуры из красного кирпича, с башнями, колоннами и готическими сводами. Потолки были расписаны фресками, стены украшали «готические» ковры, интерьер был соответствующий. Здание напоминало скорее отель, нежели современный госпиталь.

В комнатах размещались по одному-два пациента. На каждом этаже находились маленькие кухни и ванные. В старой части располагались две столовые, дамская комната и мужская комната. В новом корпусе находилась «душевая процедурная комната» для гидротерапии. Старый и новый корпуса соединялись между собой двумя зимними садами и обшитым деревом банкетным залом, который зимой использовался как читальный зал, а летом — как столовая. К санаторию относились несколько крестьянских усадеб, снабжавших санаторий молоком, яйцами и овощами. Молоко в санатории добавляли в коньяк.

Санаторий располагался в обширном парке в 110 гектаров, с павильонами, гротами, густой сетью прогулочных тропинок и с различными уклонами и спусками для «методической ходьбы и упражнений» вроде «медленного восхождения на гору по пологим дорожкам»[305], с 360 скамейками для отдыха. Пациенты должны были проводить на свежем воздухе как можно больше времени.

Молва о чудесном докторе Бремере быстро распространилась по стране, хотя его коллеги по медицине не признавали его заслуг и отзывались о нем с издевкой, даже называли «ловким держателем постоялого двора»[306]. Но для больных чахоткой появилась надежда: неизлечимая болезнь, оказывается, может быть излечена, сколько бы это ни стоило. Аристократы и состоятельные бюргеры из Германии, Франции, России, Финляндии и Швеции устремились в Гёрберсдорф[307] и проводили там месяцы или даже годы, проживая в санатории или на одной из вилл, принимали лечебный душ, ели и пили вволю, ежедневно по много часов гуляли по парку. Насколько действительно была успешна «диетическо-климатическая терапия» Бремера, неизвестно, но богатые и знатные пациенты доктора «боготворили и бесконечно ему доверяли»[308].

Бремер со своим заведением открыл новую эпоху в лечении чахотки. Его методы подхватил и развил его последователь доктор Петер Деттвайлер — бывший пациент санатория, потом ассистент и в конце концов оппонент Бремера. В 1876 году Деттвайлер стал руководителем незадолго до этого открытого санатория «Фалькенштайн», расположенного на высоте 400 метров на горном хребте Таунус к северо-западу от Франкфурта-на-Майне. Санаторий был основан объединением врачей Франкфурта-на-Майне и финансировался в основном богатыми горожанами[309]. Через 20 лет после санатория Бремера появился этот, второй санаторий в Германии, рассчитанный по-прежнему на состоятельных пациентов.

Деттвайлер не разделял мнения своего учителя насчет «иммунных мест», не считал состоятельной и теорию маленького сердца и больших легких. Бывший прусский военный врач верил, что чахотка лечится дисциплинированным образом жизни, гигиеной, диетой, строгим наставлением и последовательным долгим пребыванием и отдыхом на свежем воздухе. Деттвайлер требовал от пациентов беспрекословного «подчинения» авторитету врача и почитал за честь, что его санаторий обзывают «исправительным заведением»[310]. Он считал врача не просто диагностиком и терапевтом, но «исцеляющим апостолом»[311], педагогом, обучающим «правильном целительному образу жизни». Этими принципами впоследствии руководствовались государственные туберкулезные лечебницы[312].

Деттвайлер развил методику аэротерапии. В 1880‐х годах в его санатории были выстроены знаменитые открытые павильоны-террасы с плетеными шезлонгами. Пациенты могли находиться на свежем воздухе и при плохой погоде, и во время холодов. Обычно террасы выходили на юг на солнечную сторону. Пациенты Деттвайлера до 10 часов в день находились на воздухе. Такая терапия позволяла заодно легко контролировать больных.

Изобретение Деттвайлера столкнулось с яростным непониманием бывшего учителя — доктора Бремера, удрученного разрывом с бывшим учеником, а теперь конкурентом. Бремер назвал эти воздушные террасы «палатами, где битком пациентов, но не хватает четвертой стены»[313].

Методы Деттвайлера основывались на совершенно других принципах, поскольку к тому времени Роберт Кох уже открыл возбудителя болезни и с прежними терапевтическими методами было покончено. Медицина пришла в движение, приходилось пересматривать теории предрасположенности и сангвинического темперамента. Деттвайлер основал свою терапию на полном покое. Он заставлял пациентов просто подолгу пассивно лежать на воздухе. Больные легкие должны пребывать в покое на воздухе с его целительной силой, от этого прекращается рост бактерий, укрепляется вся конституция тела.

Не только лежачие воздушные террасы с их типичными шезлонгами были заимствованы у Деттвайлера другими санаториями. Деттвайлер стремился сократить опасность заражения от мокроты больных. В 1889 году в журнале «Практическая медицина» он предложил пользоваться «карманными баночками для кашля». Речь шла о флаконах около 10 см в высоту из темно-синего стекла. Вскоре пациенты стали звать их «синий Генрих»[314]. Больным запрещалось плевать и откашливать мокроту на землю, ее следовало собирать в бутылочку. Флакон закрывался с двух концов винтовой крышкой, в стеклянную колбу погружалась воронка и извлекала опасное содержимое. Дважды в день санитары собирали бутылочки и промывали их с карболкой. Изобретение Деттвайлера стало ходовым товаром. Санаторий «Фалькенштайн» по своему устройству и архитектуре превратился в образец подобных учреждений на будущее: изолированное место далеко от города, защищенное от ветров, главное здание вытянуто с востока на запад, к нему примыкают крылья и пристройки, террасы и веранды для лежания на воздухе выходят на юг, позднее их дополнили ряды балконов и опорных колонн[315]. В большом главном здании находились роскошно обставленная столовая, гостиная, обширная библиотека и комфортабельные палаты для пациентов. Впрочем, комнаты пациентов еще очень походили на гостиничные номера, где еще мало учитывались новые правила гигиены. Зато то, что пациенты откашливали и отхаркивали, теперь собиралось и устранялось — это было несомненным новаторством. Вскоре появились центральное отопление и канализация, электричество и паропромыватель. «Фалькенштайн» стал моделью для всех более поздних санаториев, поскольку соответствовал научным амбициям своего времени.

И «Гёрберсдорф», и «Фалькенштайн» были санаториями для европейской знати. Богатые бюргеры, князья, принцы и даже императрица Виктория, мать германского императора Вильгельма II, обращались за помощью к доктору Деттвайлеру и платили немалые деньги за комнату, прислугу, питание, медикаменты и лечение. Оба санатория стоили дороже прежних знаменитых курортов, например, Баден-Бадена. В «Фалькенштайне» отдельная комната в 1888 году стоила от 1,5 до 4 марок в день, питание без напитков — 7,5 марок. Отдельно оплачивались лекарства, отопление и освещение комнат[316]. В Баден-Бадене отдыхающие платили за номер в гостинице с полным пансионом около 2,5 марок.

Оба заведения вскоре стали известны во всём мире, и устройство лечебниц и санаториев для чахоточных больных приняло небывалый размах. Метод аэротерапии Деттвайлера использовался вплоть до Второй мировой войны, пока не были открыты противотуберкулезные антибиотики, даже после того, как туберкулез стали лечить с помощью хирургического вмешательства. Лежание на воздухе не только определяло распорядок дня больных, но и способ постройки санаториев: позднее в такой же манере стали строить жилые дома в городах.

По образцу санатория Деттвайлера в Германии до 1900 года начало действовать 21 подобное частное заведение под руководством известных докторов. В Дании и Франции 1870‐х годов также были учреждены частные санатории, в 1880‐х годах еще два начали действовать в швейцарском Давосе. В Великобритании, Швеции, России и Испании многочисленные частные лечебницы открывались в 1890‐х годах[317]. Первые санатории были роскошны и принимали высшее общество.

Более всех прочих горных курортов отличался роскошными отелями, богатством, атмосферой и сознанием высшего общества курорт Давос, запечатленный больше других в литературе как символ этого исключительного мира больных. Давос, пожалуй, вообще занимает уникальное место в истории этих учреждений.

13. Всемирный курорт Давос

Давос был самым знаменитым курортом мира. Он располагается в горной долине на высоте 1500 метров в швейцарском кантоне Граубюнден. С тех пор как в 1924 году был опубликован роман Томаса Манна «Волшебная гора», Давос считался воплощением горного курорта. Здесь гости дышали самым знаменитым воздухом в Европе, в том числе не обязательно чахоточные больные, а просто состоятельные туристы. Были в Давосе лечебницы и для менее богатых пациентов, но образ Давоса в истории — это частные люксовые санатории изысканной архитектуры и населяющее их блистательное высшее общество.

К началу XIX века Давос был всего лишь маленькой горной деревушкой, жители которой жили разведением домашнего скота. В 1805 году селение насчитывало 419 хозяйств и 2294 голов скота[318]. Это место лежало в стороне от альпийских дорог в направлении Италии, так что Давос мог бы остаться одним из никому не ведомых затерянных альпийских селений. Однако век спустя он был не только не изолирован от внешнего мира — он был всемирно известен.

Своим взлетом Давос обязан прежде всего немецкому врачу Александру Шпенглеру, который оценил целительные свойства альпийского воздуха и основал в Давосе первый санаторий для легочных больных[319]. Студент-юрист Шпенглер после неудавшейся революции 1848 года вынужден был бежать из Германии в Швейцарию, изучал медицину в Цюрихе и стал работать в Давосе окружным врачом — неблагодарная, нелюбимая миссия с копеечным жалованием, да еще в богом забытом углу, который, к горькому сожалению Шпенглера, был далек от всякой общественной и духовной активности.

Шпенглер обратил внимание, что среди 1600 жителей этой местности никто никогда не болел чахоткой. Одновременно Шпенглер мог наблюдать, как здоровые крепкие жители окрестных деревень уезжали из гор в города на равнине и спустя несколько лет возвращались с диагнозом «туберкулезная предрасположенность»[320]. Если болезнь не успела зайти слишком далеко, здесь в горах больные удивительно скоро выздоравливали. Наблюдения Шпенглера были опубликованы в Цюрихе при посредничестве врача-курортолога Конрада Мейера-Аренса. И к Шпенглеру за помощью потянулись первые чахоточные больные.

Сообщения об успешном излечении болезни привлекали в Давос всё больше больных, поначалу только летом. Холодный воздух считался опасным для легких, особенно «ледяные ветра» высоко в горах[321]. Состоятельное общество проводило зимние месяцы на Средиземном море. Но Шпенглер не сомневался: горный воздух более целителен, чем тепло Средиземноморья. Он ратовал за круглогодичный курорт в Давосе и рекомендовал пребывание там и зимой.

В феврале 1865 года первые зимние легочные больные приехали в Давос, где в то время всего один отель мог предоставить гостям отапливаемые комнаты. Это были врач Фридрих Унгер и бухгалтер Хуго Рихтер[322], до этого безуспешно пытавшиеся лечить чахотку в «Гёрберсдорфе» у доктора Бремера. Выздороветь им удалось именно в Давосе, о чем стало известно, и в 1869 году пациентов в Давосе было уже от 150 до 200 летом и не менее 100 — зимой[323]. Шпенглер сумел превратить Давос и в зимний курорт.

Шпенглер ушел с должности окружного врача, тяготившей его, и в 1866 году начал постройку санатория. Заведение было рассчитано на 50 пациентов и имело вид типичного горного гостевого дома или шале XIX века. Здесь, а также в нескольких гостиницах, пансионах и частных домах располагались пациенты Шпенглера, в зависимости от их финансовых возможностей. Курорт Шпенглера стал успешным.

Методы Шпенглера мало отличались от терапии Бремера, разве что воздух в Альпах был особенный да дисциплина не такая строгая, но в главном терапия была неизменна: как можно больше времени на воздухе, прогулки на природе, мясная белковая пища, парное молоко, вино, закаливание, обливания холодной водой и растирание махровым полотенцем[324]. От пациентов требовалось неукоснительно соблюдать предписания врача, в остальном же они пользовались полной свободой.

В 1872 году здание санатория, много раз достраивавшееся и к тому времени занятое до последней комнаты, сгорело почти до основания. В 1873 году на том же месте был возведен и открыт новый санаторий, больше и солиднее прежнего[325]: на этот раз это было лавиноустойчивое здание с плоской крышей, такие до сих пор определяют облик Давоса.

Санаторий мог принять 64 пациента. На верхнем этаже находился молочный зал. Чтобы гости не скучали, был устроен «зал ассамблей» для концертов и праздников, позднее выстроили зимний сад и театральный зал. Вокруг нового санатория построили виллы из дерева в швейцарском стиле, соединенные между собой переходами и галереями. В 1881 году построили еще один зал для собраний с ресторанами и театральный зал и куполом над сценой, также появилось автономное газоснабжение.

Несмотря на франко-прусскую войну, в 1870‐х годах курорт был перегружен: на тот момент он мог разместить до 200 гостей[326]. К 1880 году количество гостевых мест увеличилось до 1474. Давос буквально брали приступом, это был настоящий бум. Снимали не только все комнаты в санатории и гостиницах, целыми семьями арендовали частные дома. В 1874 году слоган «Давос — новая Мекка для больных чахоткой» привлек в кантон Грабюнден новую волну пациентов[327]. «Когда чахотка одолела, / Туберкулы масштаб возрос, / Когда каверны портят дело, / Давай скорей беги в Давос. / Помогут здесь твоей беде — / И более нигде!» — провозглашали в 1891 году «Юмористические правила жизни для гостей Давоса»[328]. Строились новые санатории, возникла туристическая инфраструктура, самая современная и прогрессивная: в 1870 году установили первую котельную центрального отопления, открылись множество новых магазинов и лавочек, в 1885 году их было уже 60. В 1890 году узкоколейная железная дорога Ландкварт — Давос окончательно связала курорт с внешним миром, были укреплены и освещены дороги, проведена канализация[329].

Давосский санаторный курорт Шпенглера выгодно отличался от строгих учреждений Бремера и Деттвайлера. Это был «открытый» курорт. Здесь больные и здоровые жили в одних и тех же отелях и пансионах. Пациенты обращались к врачу за консультацией только в случае необходимости и по большей части сами решали, как им проводить время. Открытый курорт поддерживал активную жизнь легкомысленного курортного общества, отчего неизбежно страдала курортная дисциплина.

Врач Карл Турбан в 1889 году с ужасом писал: «Пациентов с температурой и кровохарканьем отправляют гулять в горы. На регулярных пивных вечеринках в санатории больные гортанной чахоткой поют застольные песни. Тяжело больные дамы и господа танцуют на местных праздниках в нетрезвом состоянии, а врачи только смотрят»[330].

Турбан, убежденный, что распущенное и разнузданное общество вредит выздоровлению пациентов, ввел в своем санатории строгую дисциплину[331]. В 1889 году он открыл для туберкулезных больных первый «закрытый» санаторий не только в Давосе, но и вообще в высокогорном регионе. Его «Санаторий в парке» во всём мире стал известен как «Санаторий Турбана».

Турбан, как и Шпенглер, приехал из Бадена, но был почти на 30 лет младше Шпенглера. Он сам был болен чахоткой и долго лечился и в южных странах, и в санатории «Фалькенштайн» у Петера Деттвайлера, у которого многому научился и позаимствовал для своего санатория веранды для лежачей терапии на воздухе. Турбан стал широко пропагандировать в Давосе воздушные ванны на открытых террасах, составлявшие основу метода Деттвайлера. У него он научился также строгой дисциплине, пунктуальному наблюдению за больными и обязательным беседам с ними. Турбан сделал из открытого Давоса «дисциплинированный» курорт[332].

Лежание, воздух и солнечный свет — вот основы его терапии. Турбан привнес в курортную культуру Давоса много нового. Его горный санаторий располагался выше других заведений, в парке, защищенном от ветра и открытом солнцу. Все комнаты пациентов и лежачие веранды, где больные проводили почти все время при любой погоде с утра до ночи, были на южной стороне. Балконы Турбан считал излишними, достаточно было и лежачих веранд, где, кстати, было намного проще контролировать пациентов. От обширных представительских помещений отказались вовсе, оставили лишь столовую, небольшую гостиную и читальную комнату. Оставаться в своих номерах разрешалось только пациентам с высокой температурой. Образ жизни чахоточных больных из вертикального превратился в горизонтальный.

Аристократы, крупные промышленники и университетская элита с готовностью подчинялись жесткому господству «просвещенного туберкулезного тирана» Турбана[333]. Санаторием управляли по принципу Деттвайлера: где не действуют наставления, там необходимо принуждение, порицание, вплоть до исключения из санатория[334]. Лежачее лечение длилось от 5 до 7 часов в день, пациенты заходили в корпус только для шестиразового питания. Турбан и сам любил полежать во время «тихого часа» на веранде среди пациентов, и в его присутствии никто не осмеливался читать газету или болтать с другими больными.

Еще молодым врачом Турбан отправился в Берлин, когда услышал об открытии бациллы туберкулеза Робертом Кохом, чтобы больше узнать о новой научной дисциплине. Грандиозные перемены, происходившие в то время медицинской науке, отразились и на подходе Турбана к санаторному лечению. Внутреннее устройство его санатория свидетельствовало о новых представлениях о гигиене и еще молодом учении об инфекциях[335]. Стены и полы были моющимися, никаких ковров, пациенты должны были пользоваться личными плевательницами или стационарными фарфоровыми мисками.

Однако самым прогрессивным в регионе стал санаторий «Шатцальп», который открыло Курортное общество в 1900 году. Это был закрытый элитарный санаторий класса люкс, которым руководил сын Шпенглера Люциус[336]: вписанный в лесной пейзаж огромный дворец в стиле модерн, нетипичный для Швейцарии. Он был распложен на 300 метров выше Давоса на искусственно созданной террасе. Здесь всё подчеркивало особенность и избранность гостей санатория, которых доставлял сюда канатный фуникулер. Одновременно санаторий был одним из первых современных строений из железобетона. Целью архитекторов была простота и элегантность. Прогрессивна была не только плоская крыша, препятствующая снежным обвалам, но и отказ от исторической стилизации внутреннего декора, чтобы сократить до минимума количество пыли в здании. «Шатцальп» стал провозвестником новой курортной архитектуры и изменений в медицинской науке, которые здесь в Давосе начались с Турбана. Это был новый архитектурный стиль между классицизмом XIX века и новой архитектурой века XX, между традицией и модерном.

Санатории Турбана и «Шатцальп» изменили не только Давос, они стали образцами для многочисленных частных санаториев в других альпийских высокогорных селениях, прежде всего — в Арозе и Лезене[337]. Растущее признание новых методов терапии спровоцировало второй строительный бум, настолько масштабный, что казалось, что курорт основали заново. Открывались роскошные частные санатории закрытого типа для высшего общества, финансировавшиеся общественно лечебницы, а также множество частных пансионов и отелей санаторного типа, среди которых некоторые находились под руководством врачей. В 1905 году в Швейцарии насчитывалось уже 36 санаториев, из них половина — частные. 18 из 36 располагались в Давосе и его окрестностях[338].

Здания большинства новых санаториев были сориентированы на юг или юго-восток, чтобы пациенты не только дышали целебным воздухом, но и получали доступ к солнечному теплу. Количество балконов и лежачих веранд всё увеличивалось. Если Турбан из воспитательных соображений настаивал на общих лежачих верандах, то теперь по желанию отдельных пациентов стали строить номера с частными балконами и лоджиями, что создавало характерную ячеистую структуру санаторных фасадов.

Теперь новый санаторий имел центральное отопление, моющиеся полы из мрамора или линолеума и стены, облицованные плиткой или выкрашенные масляной краской[339]. Мебель в новых санаториях была проста, без изысков, лаконична, на высоких ножках, часто из металла или стекла. Поверхности были гладкие, чтобы их было легко мыть, углы закругленные, чтобы нигде не собиралась пыль. Ковры, занавески, подушки и мягкую мебель считали теперь негигиеничными.

Белье держали белое и приспособленное для кипячения. В воздухе витал запах дезинфицирующих средств. Меблировка, несмотря на простоту, была самая удобная и качественная. Библиотека, столовая, курительная комната, гостиная были обставлены с учетом привычки гостей к роскоши[340]. «Лесной санаторий», «лечебница для всех форм туберкулеза», в котором лечилась жена Томаса Манна Катя, гордился следующими превосходствами: «высочайший комфорт, высочайшая гигиена, максимальная инсоляция, световые сигналы вместо гонга, рентгеновский кабинет, кварцевые лампы, солнечные ванны»[341].

Свет, воздух и гигиена — в санаторной архитектуре и в туберкулезной терапии утвердилось жизненное сознание начала XX века. Плавание, спорт, гимнастика, физическая культура стали частью жизни нового века. Реформаторское движение стремилось к здоровому духу и красивому спортивному телу. Архитектура санаториев с их гигиеничностью опережала свое время и стала образцом для идеологов движения Neues Bauen («Новое строительство»). Зигфрид Гидион, предводитель международного модерна, в 1920‐х годах назвал давосские санатории, выстроенные после 1900 года, прототипами «освобожденного проживания». Будущая новая архитектура призвана была исцелять и формировать здоровых людей[342].

Ориентация фасада на юг, застекленные лоджии и балконы, мебель с каркасом из стальных трубок, характерные черты архитектурного модернизма, начались с санаториев. После Первой мировой войны здания санаториев, наряду с промышленными, считались образцом современной городской архитектуры[343]. Во второй половине 1920‐х годов в Берлине и Франкфурте-на-Майне стали строить районы, где рядами стояли дома, похожие на швейцарские санатории для легочных больных[344].

14. Санаторий как форма жизни

На рубеже XIX и XX веков и еще много лет спустя санатории отказывались принимать больных с прогрессирующей формой туберкулеза[345]. В своих рекламных проспектах санатории ограничивались профилактикой болезни или лечением ранних стадий, то есть легких форм туберкулеза. Умирающих и запущенных лечить не брались. Излечимым возвращали жизнь, поэтому их заботливо оберегали от безнадежных. При запущенной форме болезни любая терапия по-прежнему считалась бессмысленной. Для неизлечимых существовали специализированные отделения в больницах и хосписы. Или их просто выпроваживали умирать, как это произошло с поэтом Христианом Моргенштерном, автором «Песен висельника»[346], который безо всякой надежды на выздоровление в начале 1914 года искал место, где бы умереть. Санаторий в Арко в Южном Тироле, в паре километров от озера Гарда, отказался принять его. В Грисе Моргенштерн нашел «после упорных переговоров» место в одном санатории[347], но в начале марта вынужден был покинуть его из‐за своего безнадежного состояния. Свои последние недели он провел в Меране на вилле одной богатой польки, которая согласилась принять его, зная, что он умирает. Моргенштерн скончался 31 марта 1914 года.

Нужно принять во внимание, что с 1900 года до начала Первой мировой войны в санатории принимали больных с неопределенным диагнозом[348]. Диагностика была еще слаба. До 1920‐х годов чахотку диагностировали в основном методом выстукивания и выслушивания груди. Рентгеновские снимки, вошедшие в медицинский обиход в 1896 году, были не слишком надежного качества и также не позволяли поставить точный диагноз. Снимок показывал затемнение, наличие заболевания, дальше приходилось опять простукивать и прослушивать[349]. Вероятно, в санаториях лечились разные пациенты — от тяжелобольных до слегка покашливающих симулянтов; граница между здоровьем и болезнью была нечеткой.

Давос обязан своим блеском и реноме в первую очередь богатым пациентам со всего мира, которые могли себе позволить долгосрочное пребывание на фешенебельном курорте. Лечение обычно продолжалось не меньше трех-четырех месяцев, а иногда месяцы превращались в годы. Дату отъезда не мог определить никто, исход терапии был непредсказуем: исцеление или смерть. «Действителен до излечения» — было напечатано на проездных билетах швейцарских федеральных железных дорог в направлении Давоса[350].

Иногда больной переезжал из одного санатория в другой в надежде на исцеление или хотя бы на короткую отсрочку. Поэт Клабунд лечился в Германии, Италии и в Швейцарии, в Давосе, куда приезжал несколько раз и где и умер в 1928 году в возрасте 37 лет от чахотки.

Но были и такие, кто всю жизнь проводил в статусе пациента, даже когда их состояние уже не внушало опасений. Эти гости удобно устраивались в уютном курортном существовании, окруженные заботой и защищенные от внешнего мира.

Томас Манн писал о санаториях: «Эти институции — типичные явление довоенного времени, мыслимые только при нетронутом еще капитализме. Лишь при тех условиях было возможно, чтобы пациенты за счет своей семьи проживали там годами, а то и вовсе до самой своей смерти[351].

Санаторий предлагал переходное существование между хронической болезнью и выздоровлением, мог быть местом добровольного изгнания, привилегированным местом отречения от мира и поисков самого себя, отелем, монастырем повышенной комфортности, мог превратиться в зал бессмысленного ожидания, где больной застревал навсегда, а иногда и в казарму.

Для меланхолического поэта Рене Кревеля, друга Клауса Манна, Давос и его санатории были тюрьмой. Чахоточный дадаист и сюрреалист чувствовал себя оторванным от всего, что было для него значимо, и боялся пропустить собственную жизнь. «Мопса, Мопса, что за дрянь эта Швейцария!» — писал он своей подруге Теа Штернхайм по прозвищу Мопса, дочери немецкого драматурга Карла Штернхайма[352]. Он ненавидел уезжать так далеко от Парижа и Берлина с их интенсивной, бурной жизнью, в которой находилось место в том числе и таким, как он, — гомосексуалам.

Но обычно санаторий был местом освобождения. Неопределенный кашель, прерывистое дыхание, бледность — и состоятельные обеспокоенные родители оплачивают своему отпрыску новое существование за пределами тесных, навязанных, ненавистных рамок. Сбежать от ответственности за семейство, от тяжести профессионального долга и необходимости постоянных общественных достижений, от нервной современности и суеты. Иным болезнь давала возможность обрести необходимую свободу, собственное пространство, творческое вдохновение. Санаторное существование иногда окрыляло. В санаториях писались романы и завязывались страстные любовные отношения. В конец концов, чахотка ассоциировалась с повышенным либидо. «Танцевали, смеялись, пели, кашляли и целовались в коридорах», — писал Клабунд[353].

Томас Манн называл санаторное существование своего рода «жизнезаменителем», который достаточно быстро полностью отчуждает молодых людей от настоящей, активной жизни. Там, высоко в горах, всё роскошно, в том числе и понятие времени. Многие задерживаются на курорте на месяцы, писал Манн, а эти месяцы складываются в годы[354].

Тот, кто приезжал в санаторий, оставлял свою прежнюю жизнь, прежнее окружение, семью, профессию. На месяцы, а может, и навсегда. И вступал в новое общество, общество больных со своими ритуалами и правилами, отдельный микрокосм, мир в миниатюре, случайное вынужденное сообщество людей, избавленных от повседневности и привычного хода вещей, но ощущающих постоянное присутствие смерти.

Летом ли, зимой, много часов каждый день больные проводили на своих балконах, лежа в шезлонгах, в надежде на исцеление горным воздухом, наблюдая в течение долгих часов безделья, как медленно и вязко проходит время. «Улей с больными, — писал Кревель, — на своих балконах-ячейках живут создания в полном покое, без движения, глядя на них, можно подумать, что они совершенно утратили свою судьбу»[355].

День был строго расписан по часам: завтрак, прогулка, лечебное лежание, второй завтрак, короткая прогулка, лечебное лежание, обед, лежание «под наблюдением и строго в тишине», в четыре часа полдник с кофе, прогулка, лежание, ужин, пребывание в гостиной, лежание, вечернее молоко, отход ко сну[356]. Жесткий корсет режима, не разгуляешься, болезнь — не повод для разнузданности.

Ежедневное повторение одного и того же распорядка держало пациентов в узде. Скука, отупляющее отсутствие всяких событий, монотонный ритм, циклическая структура — и одновременная симуляция уравновешенного, симметричного буржуазного добродетельного трудового дня.

В 1904 году газета Davoser Blätter («Давосские листки») шутила с издевкой: «Нет сомнений, что давосский курортник — самый занятой человек во всей округе в любое время суток. Он едва находит время для самых насущных дел. Нет времени даже написать письмо, и вообще самый востребованный врач и самый занятой коммерсант перед давосским курортником — просто мальчишка-бездельник»[357].

В это время давосские прогулочные дорожки были совершенно пусты. «Лишь к пяти часам международная жизнь со свежими силами снова оживает на ярко освещенных улицах»[358].

Пациенты были частью герметичного общества. Променады и санаторий, столовая и регулярные совместные приемы пищи — как будто сцена, место для самоинсценировки. Пациенты санатория походили на пассажиров океанского парохода, постоянно встречаясь на одних и тех же палубах, в одних и тех же коридорах. Цель этого путешествия всегда была размыта. Не случайно в санаторной литературе то и дело возникает мотив парохода[359].

Важнейшей неисчерпаемой темой всех гостей была болезнь. Степень страданий придавала пациенту определенный статус в санаторном обществе. Пациенты не расставались со своим диагнозом, таскали и предъявляли всем новые рентгеновские снимки, сравнивали их с чужими, оповещали сообщество о новых проявлениях болезни. Шесть раз в сутки измеряли температуру, градусник и температурный график также призваны были поддержать этот статус члена элитарного общества больных, как и «синий Генрих», который швейцарские немцы кратко именовали «Хайри»[360]. У Клабунда в рассказе «Болезнь» один врач-ассистент возится с плевательницей: «Он держал против света синюю плевательницу, на которую была нанесена какая-то чудная таблица. „Десять кубических сантиметров“, — улыбнулся он, непонятно чем обрадованный»[361].

Но в течение долгих недель или месяцев избалованные курортники требовали не только лечения, но и развлечений. Давос предоставлял своим элитным гостям впечатляющую развлекательную программу: чайные вечеринки с танцами, прогулки на санях, коньки, театральные представления, лекции, исторические доклады и курсы иностранных языков. Особенно публика любила балы-маскарады. В 1872 году в Давосе начала выступать хоровая капелла[362]. С 1902 года появился постоянный оркестр из 24 музыкантов летом и 41 — зимой. Ежедневно проходили камерные концерты и раз в неделю — симфонический. Некоторые санатории приглашали собственные капеллы. С 1879 года в Давосе появился свой театр, который почти 20 лет четырежды в неделю давал спектакли. С 1911 года стали приглашать и гастролирующие театральные труппы. Завели собственный портативный кинопроектор и стали крутить кино в санаториях. В 1912 году открыли стационарный кинотеатр. Кроме того, с 1900 года Давос располагал множеством собственных библиотек.

Излюбленным развлечением пациентов было изучение списков гостей санаториев, пансионов и отелей. Такие списки всегда печатали в Davoser Blätter. В 1896 году наряду с 22 страницами объявлений были опубликованы еще 13 страниц списков приезжих. Каждый мог узнать, в каком санатории остановилась какая-нибудь знаменитость или аристократ и из какой страны они прибыли[363]. Davoser Blätter публиковались на нескольких языках. В Давосе встречались люди со всего мира. Здесь действовали пять иностранных консульств и церкви различных конфессий. С конца XIX века здесь открывались национальные клубы и объединения, немецкие, русские, голландские и английские «колонии».

Первыми иностранными гостями были англичане[364]. Они основали в Давосе активную колонию, которая с 1870 года поддерживала коммерческий и общественный успех курорта. Для посетителей из высшего общества в 1875 году был открыт отель «Бельведер». В 1883 году стала действовать маленькая англиканская церковь Святого Луки, в 1886 году — английская библиотека с собранием в 6 тысяч томов, в 1885 году начал работать санаторий доктора Хадсона, единственный английский санаторий в Швейцарии.

Английские гости были страстными поклонниками зимних видов спорта. В 1877 году они выстроили самый большой в Давосе «английский» каток и попытались аккуратно ввести хоккей на льду и кёрлинг. Швейцарские санки британцы вознесли до уровня спортивных соревнований и стали постоянно проводить спортивные турниры. Альпийские горные лыжи стали популярны в 1890‐х при активном участии писателя Артура Конан Дойла.

В конце XIX века швейцарские курорты открыла для себя русская аристократия[365]. В 1890‐х годах число гостей из царской России выросло в несколько раз. В 1892 году русских было 257, примерно 1 % от всех гостей, а в 1912 году — уже 3422, 12 % от всех гостей. Русские постояльцы по численности уступали только британцам. Перед Первой мировой войной в Давосе проживало больше россиян, чем в любом другом городе Швейцарии[366].

Для многих русских аристократов и богачей Давос был ссылкой, куда им пришлось уехать из бурлящей России накануне Октябрьской революции. Они приезжали с целым штатом прислуги, большими семьями — и создали в Швейцарских Альпах собственный русский мир с санаториями, пансионами, театрами, библиотеками и вице-консульством. Здесь проходили концерты виртуозов, элегантные утонченные балы, благотворительные вечера, которые любили посещать и гости из других стран, сливки давосского общества. Тут подавали деликатесы русской кухни и русскую водку, играли оркестры балалаечников. Последний, меркнущий блеск императорской России освещал эти вечера в Швейцарских Альпах.

Приезжали в Давос и менее состоятельные русские пациенты — и порой не могли оплатить всех счетов за лечение и пребывание, так что против гостей с востока имелись предубеждения. Владельцы гостиниц неохотно сдавали комнаты русским туристам и требовали полной предоплаты. «Мы, русские, считаемся здесь несчастьем для этого курорта», — жаловался один россиянин в письме к читателям, опубликованном в русскоязычной версии Davoser Blätter[367]. С другой стороны, русские зачастую испытывали неприязнь к немцам. «В Давосе ведется беспрестанная война против туберкулеза, систематическая, спланированная война, какую умеют вести только немцы», — писал в 1911 году один русский курортник. До Первой мировой войны между тем оставалось всего три года. В 1914 году Лидия Писаржевская опубликовала санаторный роман, до сих пор не переведенный на немецкий язык. Эта книга — сведение счетов с Давосом и с немцами. Давос предстает здесь как скучная провинция, причем отели и санатории бессовестно дороги, немецкие курортники — надменны, немецкие врачи — авторитарны и алчны до денег, в немецкой колонии — невыносимый милитаризм. Впрочем, привлекательности Давоса этот роман не повредил. Русские по-прежнему стремились на «швейцарский Кавказ», а в 1914 году в маленьком грузинском городке Абастумани на высоте 1273 метра был открыт санаторий под именем «Русский Давос»[368]. Международной была не только жизнь, но и смерть. В деревне располагалось живописное космополитичное кладбище.

Санаториям удавалось, конечно, продлить жизнь многим пациентам, но полностью выздоравливали только самые легкие больные, несмотря на такие новейшие методы терапии, как искусственный пневмоторакс и торакопластика. Пневмоторакс применяли наиболее часто. При помощи полой иглы в грудную (плевральную) полость вводили азот, кислород, атмосферный воздух или углекислый газ (диоксид углерода). Пораженное легкое сжималось, фиксировалось, и таким образом пытались лечить туберкулезные каверны. Через некоторое время газ улетучивался, надо было подкачивать новый, примерно раз в восемь дней. В некоторых санаториях до 95 % пациентов лечились таким способом, отчего санатории иногда именовали «фабриками пневмоторакса»[369]. При торакопластике производили резекцию ребер над заболевшим легким. Обе операции приводили к сокращению больного легкого и к рубцеванию каверн, но, разумеется, были весьма рискованными. После торакопластики выживали 25 % всех прооперированных, выжившие же на всю жизнь оставались с деформированной грудной клеткой и часто страдали от болезненных последствий[370].

Любые терапевтические методы того времени лечили в основном симптомы легочного туберкулеза, против источника болезни медицина была все еще бессильна. Главная цель была в том, чтобы укрепить конституцию больного и его иммунитет. Пока же чахотка оставалась неизлечимой смертельной болезнью.

15. Лебединая песня

Расцвет блестящего давосского курорта пришелся на годы накануне Первой мировой войны. Тогда в Давосе образовался удивительный культурный климат, курорт стал средоточием международного авангарда. В Давос, разумеется, приезжали не одни только художники и поэты. И не все из них были больны чахоткой, иные приезжали в горы ради творческого отпуска. Компания собралась выдающаяся.

В 1880‐х годах композитор Петр Чайковский посещал в Давосе больного чахоткой друга. В конце XIX века сюда приезжали Роберт Льюис Стивенсон и сэр Артур Конан Дойл. Стивенсон бы родом из Шотландии. Он приезжал в Давос в конце 1880 года как пациент, вернулся в 1881 году в Шотландию, снова заболел и опять провел в Давосе зиму 1881–1882 годов. Здесь был начат роман «Остров сокровищ». Стивенсон всей душой ненавидел Давос, ненавидел холод и снег, безделье и даже речку, протекающую в долине. Уехав из Давоса во второй раз, он уже больше сюда не возвращался[371].

Артур Конан Дойл Давос обожал[372]. В 1893 году он привез сюда свою больную чахоткой жену и остался до 1895-го. Писать ему здесь удавалось мало, его слишком занимала общественная жизнь: он с триумфом обыгрывал курортное общество на бильярде, веселился на маскарадах в костюме викинга, играл в хоккей, был известен как страстный лыжник и всячески пропагандировал этот вид спорта. Дойл собирался в летний сезон ввести в Давосе моду на гольф, однако потерпел неудачу, так как, по его словам, местные коровы имели странную привычку съедать красные флажки, огораживающие игровое поле[373].

Здесь лечились от туберкулеза французский сюрреалист Рене Кревель, тоскующий и противоречивый, и поэт Поль Элюар. Элюар познакомился здесь со своей будущей женой Еленой Дмитриевной Дьяконовой, которая позже стала женой и музой Сальвадора Дали под именем Гала. В декабре 1912 году она, в то время 17-летняя, с берегов Волги через европейскую часть Российской империи и Австро-Венгрию приехала в Швейцарию, в кантон Граубюнден — лечить свои слабые легкие и в надежде никогда больше не возвращаться на родину, которая ее тяготила. Томас Манн навещал свою жену Катю. Германн Гессе не болел чахоткой, но приезжал в Давос кататься на лыжах и читать на публике отрывки из своих книг. Еще один знаменитый гость — Эрих Мария Ремарк, автор «туберкулезного» романа «Жизнь взаймы». Людвиг Кирхнер искал в Давосе душевного покоя и вдохновения, он работал здесь с 1918 года до своего самоубийства в 1938 году и много раз изображал Давос на своих полотнах: пейзажи, деревенскую жизнь, пастухов, крестьян и курортников-спортсменов[374]. Имена многих других некогда знаменитых гостей Давоса теперь не столь известны. Давос может похвастаться обществом и культурным ландшафтом, которому позавидовали бы иные столицы.

Первая мировая война стала роковым рубежом и для Давоса. Американцы и англичане стали уезжать из Давоса. Из тысячи британцев на курорте остались не более 30[375]. Для русских положение оказалось наиболее фатальным: между Россией и Швейцарией были полностью прекращены финансовые отношения, многие больные не могли получить деньги из России и заплатить по счетам.

И всё-таки курорт пытался жить своей привычной жизнью и после начала войны. Все шло как будто своим чередом: всё так же играли оркестры, печатались списки гостей, процветали занятия спортом, приезжала публика из разных стран. В Davoser Blätter от 17 октября 1914 году значилось: «Курорт видит свою особую задачу в том, чтобы обеспечить мирное пребывание для гостей разных национальностей»[376]. А 7 ноября 1914 году мы читаем: «Новоприбывшим гостям придется привыкнуть к мирной обстановке. На курорте не бывает сражений». Увы, новогоднее приветствие в газете накануне наступающего 1915 года звучало совсем по-иному: «Всемирная битва должна отгреметь. Во имя мира во всём мире и безымянной красоты»[377].

Война привела в Давос доселе незнакомых гостей: не дворян, не богатых бюргеров, никаких страдающих художников и поэтов, вместо них — раненые солдаты и немецкие военнопленные. И тех и других между 1916 и 1919 годами побывало здесь великое множество.

Папа римский Бенедикт XV предложил нейтральной Швейцарии принять у себя раненых и больных солдат из Германии и Франции. Маленькую страну поделили на 20 регионов, из них 7 в центральной и восточной Швейцарии были предусмотрены для размещения раненых немецких солдат. Солдаты, больные малярией, отправлялись в Кур, сердечники — в Санкт-Галлен, эпилептики — в Цюрих, туберкулезники — в Давос и его окрестности[378].

Интернированных размещали в санаториях, пансионах, гостиницах, что несколько поддержало курортную инфраструктуру Швейцарии, пострадавшую от войны. Впрочем, владельцам отелей запрещалось одновременно принимать у себя и солдат, и туристов.

Герман Гессе жил тогда в Берне и собирался отправиться добровольцем на войну. В германском консульстве в Берне его просьбу отклонили, а потом направили в комитет попечения о немецких военнопленных в Швейцарии. Здесь Гессе руководил книжным клубом для военнопленных и писал для немецкой газеты для интернированных.

Как сотрудник германского комитета попечения о военнопленных, в 1916 году Гессе сообщал из Давоса для берлинской газеты Der Tag: «Заселение нескольких сотен немецких больных, привезенных из французских лагерей для военнопленных, прошло совершенно спокойно. Удивительно по вечерам на центральной улице, среди ярко освещенных магазинов, среди элегантных дам, укутанных в меха, среди пестрых спортивных костюмов вдруг встретить немецкую солдатскую фуражку и серую шинель. Еще несколько месяцев назад они сидели в окопах, шли в атаку, попали в плен, еще сутки назад находились они в каком-нибудь лагере, и вот они высоко в Альпах, тихие курортники среди заснеженной долины в окружении сверкающих вершин[379]. В апреле 1918 году в Давосе разместились 51 офицер, 138 унтер-офицеров, 807 рядовых и 114 гражданских интернированных лиц[380].

После Первой мировой войны в Швейцарии санатории больше почти не строили. Иностранные гости возвращались на швейцарские курорты неохотно. Путешествия в Альпы были дороги, обследование и лечение — и того дороже. Русские, которые до войны приезжали в Давос со штатом прислуги, после войны и Октябрьской революции по политическим причинам не могли вернуться на родину, обеднели и вынуждены были с трудом выживать.

Аристократия и богатые буржуа не приезжали. И хотя после войны поток гостей всё же увеличился, никогда больше не собиралось в Давосе такого блестящего общества, не было больше таких выдающихся пациентов, как до 1914 года. Буржуазии, которая толковала чахотку как знак своей особенности и изысканного образа жизни, больше не существовало.

Если на курорте появлялись художники или поэты, то им едва удавалось оплатить свои счета, как уже упомянутому поэту-экспрессионисту Альфреду Хеншке, он же Клабунд. Он приехал в Давос в первый раз в 1916 году, долго лечился в разных местах и скончался здесь же в 1928 году. В первый раз ему пришлось уехать из «Лесного санатория», вероятно, не только оттого, что он не выполнял предписания профессора Фридриха Йессена. Из-за стесненности в средствах он переселился в более дешевый пансион «Штольценфельз». «Весь пансион (5-разовое питание, в том числе обширный обед и ужин), всего 8,50 в день»[381]. Но ему зачастую не хватало денег даже и на пансион, о чем он писал в 1923 году владельцу заведения Эрвину Пёшелю: «К сожалению, мне невозможно более жить у вас, как бы я ни желал этого, но я, увы, теперь сделался нищим пролетарием»[382]. Клабунд опубликовал рассказ «Болезнь» и написал множество стихов и историй о жизни больных туберкулезом.

В 1920‐х годах слава Давоса как здравницы пошла на убыль, и курорт превратился в центр горнолыжного спорта, и поддержать этот статус казалось важнее, чем принимать у себя страждущих от чахотки, к тому же еще и заразных, что отпугивало здоровых туристов. В 1926 году рекламный плакат транспортного объединения гласил: «Путь к силе и здоровью лежит через Давос!»[383] Плакат изображал горное ущелье, через которое переброшен гигантский железнодорожный виадук. Выразительно выписанные рельсы ведут к сияющей белой долине Давоса, воплощению гигиены и чистоты. Рекламировать здоровье выгоднее, чем болезнь. Рекламный фотоальбом представлял курорт под заголовком «Давос. Город солнца на вершине гор»[384]. Пропагандируемая картина белого города выражала новое мировоззрение, в то время как слоган «Давос — новая Мекка для больных чахоткой» 1874 года считался теперь отпугивающим и несовременным[385].

Однако насыщенная духовная жизнь Давоса не прекращалась. Врач Фридрих Йессен, прототип надворного советника (гофрата) Беренса в «Волшебной горе» Томаса Манна, хотел сделать Давос еще и научным центром. В 1927 году он организовал высоко в горах «Давосские высшие курсы», весьма успешную образовательную программу для студентов, популяризации которой способствовал композитор Бела Барток[386]. Барток привез тогда в Давос свою жену, где она лечилась от глазной болезни. Многих выдающихся ученых приглашали на эти курсы с докладами и лекциями. Там выступал Альберт Эйнштейн с докладом «Об основных понятиях физики и их развитии», а потом дал камерный скрипичный концерт: ведь он был и великолепный скрипач. Здесь выступали известный хирург Фердинанд Зауэрбрух, философы Мартин Хайдеггер и Эрнст Кассирер вели горячие дебаты о критике чистого разума Канта. Немецкий правовед Герман Канторович читал лекции о Веймарской конституции. В 1932 году из‐за экономического кризиса курсы были перенесены на один год, а после прихода к власти Гитлера прекратились вовсе.

Из-за экономического кризиса иссяк и поток туберкулезных больных из Германии. В 1929 году почти 30 % всех туристов в Швейцарии были немцы, но в течение трех лет их стало вполовину меньше[387], лишь в 1937 году иностранные гости снова стали прибывать. Правда, ненадолго. Начало Второй мировой войны прервало и обозначило окончательный закат культуры буржуазно-аристократических санаториев.

Но Давос не желал становиться здравницей для малообеспеченных слоев населения. Уже в 1944 году давосские отели и пансионы начали готовиться к окончанию войны и объявили, «что рост числа народных лечебниц — требование времени, однако опасность пролетаризации, которую таит в себе это движение, должна быть своевременно предотвращена»[388]. Все надежды были на туризм.

Открытие антибиотика стрептомицина после Второй мировой войны сделало легочные курорты излишними: туберкулез стали успешно лечить и без санаториев. Эпоха давосского туберкулезного курорта прошла, санатории превратились в отели или многопрофильные клиники, куда вместо чахоточных стали приезжать только астматики, аллергики и ревматики. Но чаще всех — горнолыжники.

Следы прошлого и остатки «города больных» стерлись. В 1950‐х годах бывшие легочные санатории стали сносить и перестраивать: в «Вальбелле» или бывшем «Лесном санатории» доктора Йессена один за другим убрали с фасада элементы модерна, и вскоре бывшие дворцы «югендштиля» стали больше напоминать простые административные здания[389]. Декоративный бетон в 1957 году вытеснил башни, эркеры, бельведеры и деревянные веранды[390].

Интерьер тоже больше не напоминал о присутствии болезни и смерти[391]. В «Лесном санатории» комнату, где промывали плевательницы, заменили на кафе-фондю, ординаторскую для врачей — на подвальный бар. Операционные, лаборатории, рентгеновские кабинеты превратились в прачечные. Клинический белый цвет исчез под красками пастельных тонов.

Санаторий «Шатцальп» также стал отелем. Операционная стала бассейном, рентген-кабинет — курительным салоном. Санаторий доктора Турбана вовсе снесли и на его месте выстроили новую гостиницу.

За несколько лет Давос окончательно превратился в элегантный горнолыжный курорт. Модернизация прошла успешно. Но бывшая горная деревня навсегда утратила свое прежнее культурное и историческое значение.

16. На Волшебной горе

Болезнь Кати Манн не вызывала особых опасений. Сама Катя позже рассказывала в своих воспоминаниях «Мои ненаписанные мемуары», что в 1912 году у нее обнаружили небольшое повреждение легкого. Говорили о катаре верхушки легкого, даже подозревали закрытую форму туберкулеза, обращали внимание на «перепады температуры»[392].

«Меня послали сначала на полгода, с марта по сентябрь 1912 года, в „Лесной санаторий“ в Давосе… в следующем году на целый ряд месяцев в Мерен и Арозу, и напоследок, уже после войны, еще на шесть недель в Клавадель»[393]. Вероятно, Катя могла бы вылечиться и дома в Мюнхене. В мемуарах она объясняет: «Опасности для жизни не было, и не будь у нас денег оплатить лечение в санатории, всё прошло бы само собой. Но был обычай: если есть деньги, поезжай лечиться в Давос или Арозу». Томас Манн писал своему брату Генриху: «Она пишет бодрые письма и чувствует себя уже лучше. Врачи там наверху считают, что случай не опасный, но затяжной. Она останется там в горах на шесть месяцев»[394].

Томас Манн навестил свою жену на лечении, приехав в Давос поездом 15 мая 1912 года. Катя уже два месяца находилась в горах, сперва в отеле «Рэция», потом в «Лесном санатории», где главным врачом был профессор Фридрих Йессен[395]. Большинство пациентов здесь составляли немцы и русские, но были также и голландцы, шведы, подданные Австро-Венгрии, англичане, латиноамериканцы, итальянцы, греки и даже одна швейцарка[396].

Писатель жил на вилле «Дом на камне» (Haus am Stein) напротив «Лесного санатория», где из окна своей комнаты он мог видеть балкон жены. В конце XIX века на этой же вилле останавливались Роберт Льюис Стивенсон и Артур Конан Дойл.

Томас Манн пробыл в горах недолго и вскоре уехал, несмотря на простуду, легкую температуру и предостережения главного врача, доктора Йессена, который обнаружил у него в легких «так называемое затухание, больную точку»[397] и уговаривал Манна остаться. Томас Манн лишь «погостил» в Давосе и через три недели уехал домой[398].

Катя описывала в своих письмах ежедневную жизнь пациентов, смешные истории, курьезы, так что ее муж был полноправным участником курортного существования. Томас Манн все больше склонялся к тому, чтобы использовать свои давосские впечатления для цикла рассказов.

Манн был уже давно знаком с санаториями, хотя и не с чахоточными. К началу XX века он сам успел полечиться в разных подобных учреждениях[399]: в неврологическом санатории в Южном Тироле, где гостями бывали Отто фон Бисмарк и императрица Елизавета Австрийская. А с 1901 по 1904 год Манн неоднократно проводил по несколько недель в Риве на озере Гарда в доме отдыха для нервных больных и диабетиков. Здесь бывали Франц Кафка, Христиан Моргенштерн, Чезаре Ломброзо, Магнус Хиршфельд и Рудольф Штайнер. Томас Манн посещал клинику «Белый олень» под Дрезденом, образцовое учреждение натуропатии конца XIX века. Весной 1909 года Манн лечился в цюрихском санатории «Живительная сила» доктора Макса Бирхера-Беннера, изобретателя «мюсли Бирхера», специалиста по заболеваниям желудка на нервной почве. Молочно-растительную диету этого заведения Манн назвал одним словом: «трава»[400].

Писателя всю жизнь одолевали различные хвори, и к счастью, ни одна из них не была столь опасна для жизни, как чахотка. Он страдал от сверхчувствительности и депрессий, дисфории и приступов меланхолии, дурного настроения и тревоги. Лечился от болезней желудка и кишечника, вынужден был смириться с диагнозом «неврастения» (наряду с чахоткой — вторая болезнь рубежа веков[401]), со слабостью нервов и надрывной депрессивной реакцией на ускоренный ритм современной жизни. Современники были убеждены, что живут у «нервозную эпоху»[402]. Неврастения с ее размытыми и неопределенными симптомами в 1914 году уже вышла из моды. Томас Манн, однако, и на пятом десятке настаивал на этом диагнозе. В сфере страданий и болезней писатель был «как у себя дома»[403]. Более того, он разработал целую философию страдания, вознеся болезнь до особого состояния, вдохновляющего искусство и познание[404].

Многие герои Томаса Манна опасно больны: маленький, уставший от жизни Ганно в «Будденброках» умирает от тифа, герой «Смерти в Венеции» — от холеры, Феликс Круль болен эпилепсией, Доктор Фаустус страдает болезнью гениев — сифилисом, герой «Черного лебедя» умирает от рака. Чахотка появляется в первый раз у Манна в новелле 1903 года «Тристан» и впоследствии — резче и определеннее — в романе «Волшебная гора».

Между визитом Манна в Давос и публикацией «Волшебной горы» прошло 12 лет. Творческая история романа — это постоянные перерывы, отсрочки и новые редакции. После возвращения из Швейцарии писатель сначала заканчивал новеллу «Смерть в Венеции» и завершал ранний период своего творчества. Затем он приступил к истории авантюриста Феликса Круля.

В сентябре 1913 года он начала работу над давосским рассказом. Это должна была быть краткая юмористическая сатирическая пародия[405] на трагическую «Смерть в Венеции», по объему не больше, чем оригинал[406]. До сих пор книги Томаса Манна были меланхолически-мрачными историями о болезни и смерти. На этот раз писатель хотел взглянуть на смерть из другой перспективы, без романтической смертной тоски, без увлеченного изучения процесса распада, но иронически и юмористически.

Он задумывал новеллу. Но композиция всё разрасталась, появлялось все больше персонажей, каждая следующая глава становилась длиннее предыдущей, событий становилось все больше. Уже в 1915 году Томас Манн вынужден был признать, что «Волшебная гора» — это не новелла, но роман. Но в октябре 1915 года он прервал работу над книгой на три с половиной года из‐за событий Первой мировой войны, которые потрясли его настолько, что из милитариста он сделался пацифистом и республиканцем. Война изменила и роман. Автор сделал из него «роман своего времени», панораму общества, каким оно было до войны, «лебединую песню» буржуазной эпохи, ее некролог.

Работа над романом возобновилась в 1919 году. Наконец, 20 ноября 1924 года, спустя более чем десять лет, «Волшебная гора» толщиной в тысячу страниц была опубликована. Успех был оглушительный[407]. В 1929 году Томас Манн получил Нобелевскую премию, якобы за «Будденброков», на самом деле — за «Волшебную гору», которая сделала его не только богатым, но и всемирно знаменитым. Теперь и у Давоса было свое место в мировой литературе — как и у Ганса Касторпа, «наивного героя», как впоследствии назвал его автор в своем «Введении к „Волшебной горе“» (докладе для студентов Принстонского университета)[408].

Юный Ганс Касторп приехал в Давос из родного Гамбурга навестить своего больного чахоткой кузена Йоахима Цимсена в санатории «Бергхоф». Кроме того, семейный врач рекомендовал ему смену воздуха. Касторп собирался в горы всего на три недели, но, в отличие от своего создателя, не уехал домой по окончании этого срока, поскольку накануне отъезда его одолел «отчаянный насморк»[409], поднялась температура 37,6! Когда надворный советник Беренс, главный врач санатория, обнаруживает, что у него «уже почти шумы», «поражен новый участок» и «эксудативный очажок с влажными хрипами»[410],[411] в легком, Ханс застревает в санатории надолго и переходит в статус больного — повышается его значимость, это как знак отличия.

Как и «Лесной санаторий», где лечилась Катя Манн, санаторий «Бергхоф» — заведение класса люкс для избранного общества из разных стран. Здесь есть и русские, и голландцы, и англичане, и рыжеволосая барышня из Греции, горбатый мексиканец, черно-бледная мексиканка с двумя чахоточными сыновьями, китаец и египетская принцесса.

Ни один из пациентов, кажется, никогда толком не работал[412]. Только буржуа-интеллектуал Лодовико Сеттембрини, носитель идей просвещения, вынужден жить на жалкие гонорары от своих публикаций. В какой-то момент денег на санаторий у него больше нет, и он переселяется в частный дом, где дешевле. Прочие гости бездельничали и до того, как чахотка узаконила их праздность. Каждый занят только собственным состоянием и болезнью. Особенностью госпожи Штёр из южной Германии является способность готовить 28 различных соусов к рыбе. Мадам Шоша путешествует по Европе при финансовой поддержке далекого мужа и меняющихся любовников. Некоторые пациенты уже успели посетить Ривьеру, международные водные курорты и казино. Иезуит Лео Нафта, обязанный по правилам своего ордена жить в бедности, благоденствует за счет богатств Общества Иисуса. Да и сам Ганс Касторп никогда в своей жизни еще не занимался никакой профессией. Приехав в санаторий, он решает не жить больше за счет наследства своей семьи, но самостоятельно зарабатывать себе на жизнь как инженер.

Некоторые из пациентов действительно больны чахоткой, им нужна помощь, утешение и уход. Но есть гости, которые проживают в санатории, не будучи больны вовсе, совершенно добровольно, под официальным предлогом легкого недомогания, на самом же деле — в свое удовольствие, потому что образ жизни больных им удобен[413]. Не всегда можно однозначно понять, кто из персонажей болен, а кто притворяется.

Возможно, Касторп страдает от легкой формы туберкулезной инфекции, но диагноз его сомнителен. Сам он видит причину болезни в следовании «гениальному принципу болезни», которому он и так уже давно подчиняется[414].

Это старый романтический образ чахотки, к которому Кастроп обращается с почти фанатической верой, даже несмотря на то, что не соответствует ему ни по конституции, ни по предрасположенности, ни по темпераменту[415]. Учение о соках гласит, что чахоткой болеют сангвиники, потому что у них избыток крови, но Касторп-то, наоборот, совершенно анемичен, малокровен, вял, сонлив и пассивен[416]. Он скорее флегматик, сухой и холодный. И всё же он всеми силами упорно старается соответствовать образу чахоточного больного, как те пациенты, что, согласно учению о соках, подвержены недугу более всего. У Ганса Касторпа, как свидетельствует надворный советник доктор Беренс, «талант быть больным»[417].

И действительно, Томас Манн постоянно апеллирует к традиционному романтическому образу чахотки, признаками которой считались беспорядочные любовные отношения и повышенное либидо. Секс — главная забота на Волшебной горе. Здесь не только кашляют, но и целуются — и даже больше[418]. Касторп становится свидетелем полового акта уже в первую же ночь после приезда в санаторий. Из соседнего номера, где проживает супружеская пара, через тонкую стенку слышатся характерные звуки: поцелуи, шлепки, хихиканье, звуки борьбы и пыхтение[419]. Ханс и сам влюбляется в русскую широкоскулую пациентку Клавдию Шоша с узкими киргизскими глазами, слабой спиной и особенной крадущейся походкой.

Жажда жизни проявляется не только в повышенной сексуальности, но и в чревоугодии во время пяти ежедневных изобильных трапез[420]. Пациент Блюменколь съедает по две порции каждого блюда[421]. Некоторые гости из Голландии настолько голодны, что кроме пятиразового питания ежедневно заказывают по три яичницы-глазуньи[422].

Действует ли еще на Волшебной горе представление о возвышенной, облагораживающей чахотке — вот вопрос. Или этот образ просто приелся и стал банальным и пошлым? Просто позой, тоскующей реминисценцией, не более того? Пациенты верят, что через свою болезнь становятся благороднее, возвышеннее, избраннее, духовнее, а вместо того оказываются всё более телесными, земными. Их тело распадается, но внутри не обнаруживается никакой души, которая освобождалась бы и совершенствовалась. Это не дух возвышается и торжествует, это триумф больного, распадающегося, унизительно безобразного тела. Сеттембрини замечает: «Человек, ведущий жизнь больного, — только тело, в этом и состоит античеловеческая, унизительная особенность болезни… В большинстве случаев такое тело ничем не лучше трупа…»[423]

Такова, например, госпожа фон Маллинкродт: «Казалось, весь ее организм насквозь отравлен ядами, так как ее непрерывно постигали всевозможные болезни, то вместе, то порознь. Особенно сильно поражена была кожа, покрытая местами экземой, вызывающей мучительный зуд, а иногда язвочки появлялись даже во рту, почему ей и с ложки-то было трудно есть»[424].

Еще один такой же случай — «тяжелобольная, очаровательная или некогда очаровательная шотландка, страдающая gangraena pulmonum, гангреной легких, ее точит черно-зеленая зловонная гниль, и она целыми днями вдыхает распыленную карболовую кислоту, чтобы от отвращения к себе самой не потерять рассудок»[425].

Томас Манн, разумеется, исходит из того, что метафора чахотки как возвышающей романтической болезни хорошо знакома читателям, но в «Волшебной горе» от этого представления остаются одни воспоминания. И болезнь, и больные, и весь их мир — предельно обычны, в чем, к своему разочарованию, вынужден убедиться Ханс Касторп. Невыносимое невежество и бескультурье многих пациентов превращает «облагораживающую чахотку» в скверный анекдот. На Волшебной горе многие не только больны, но и дремуче глупы. Хуже того, болезнь только обостряет и подчеркивает их пошлость. Метафора возвышающей болезни и банального здоровья оборачивается своей противоположностью. Госпожа Штёр, супруга музыканта из Каннштатта, «старалась придать себе во время разговора высокообразованный вид, вздергивала верхнюю губу, открывая узкие и длинные заячьи зубы»[426]. Она постоянно насмехается над Касторпом, указывая на недостатки его образования[427]. «Принято считать, что глупый человек должен быть здоровым и заурядным, а болезнь делает человека утонченным, умным, особенным. Такова общепринятая точка зрения. Разве нет?»[428] От госпожи Магнус, жены пивовара из Халле, веет «духовным убожеством… как из затхлого пустого погреба»[429]. Да, благородное клише превращается в гротеск, когда больные высокомерно возносятся над здоровыми и еще укрепляют друг друга в сознании своей избранности.

Нет, чахотка в «Волшебной горе» никого не облагораживает и не окрыляет. Романтическая метафора становится пародией. Курортное общество глупо, невежественно и убого. Пациенты проводят время, медленно убивая самих себя. Кто-то собирает почтовые марки, другие увлекаются любительской фотографией, болтают о погоде, раскладывают пасьянс, слушают пластинки, играют во что-нибудь всей компанией. Доктор Беренс вводит в обществе больных новые развлечения: нарисовать с закрытыми глазами свинью или одной рукой завязать шнурки. Иногда даже читают книги: «Следует отметить, что в галереях для лежания и на отдельных балконах интернационального санатория „Бергхоф“ читали немало, главным образом — новички и „краткосрочные“, ибо те, кто жил здесь много месяцев или даже много лет, давно уже научились без помощи каких-либо развлечений или умственных занятий торопить время и убивать его с помощью особых виртуозных внутренних приемов; они даже заявляли, что только бездарные тупицы цепляются ради этого за книги»[430]. Даже закутывание в одеяло возведено здесь в ранг высокого искусства, «в полном соответствии с освященной здесь практикой»[431], оно передается от бывалых пациентов — новичкам[432], им овладевают только посвященные.

Санаторий — это отсутствие движения, летаргия и отупение. А заканчивается всё в итоге «жаждой раздоров, придирчивостью и раздражительностью, возмутительной нетерпимостью. Какой-то общей склонностью к ядовитым пререканиям, к вспышкам ярости, даже дракам»[433].

Пребывание здесь Ганса Касторпа обрывается внезапно. Запланированные три недели выросли в семь лет. Он покидает горы и спускается в долину, не вылечившись. И здесь, внизу, на него громовым ударом[434] обрушивается война. Касторп солдатом уходит на фронт, и читатель теряет его из виду среди окопов и хаоса Первой мировой. Автор же намекает, что Ханс, вероятно, с войны не вернется, хотя — кто знает. Бюргер, некогда так гордившийся своей особостью, растворяется в массе.

«Волшебная гора», видимо, должна была стать книгой о наступлении нового, здорового времени, о человеколюбии и доброжелательности, о жизнеутверждении. Но Томас Манн вновь не удержался от своей любимой темы, распада, и создал роман, где «снова торжествует смерть»[435], где чахотка — воплощение кризиса буржуазности и буржуазии, сословия, которое изжило само себя и обречено, поскольку давно расшатались и уже рушатся его основы. Место буржуазии в структуре общества становится всё более сомнительным[436].

Снизу пробивается новое сословие, их всё больше — мелкого чиновничества и конторских служащих, машинисток и продавщиц. Их не отягощает ни высокая культура, ни саморефлексия, их стихия — поверхностное развлечение. Они не станут читать романов, не пойдут ни в оперу, ни в театр, они устремятся в синематограф. Буржуазная высокая культура обречена раствориться в культуре нивелированной, массовой[437].

Еще большая угроза для старого порядка — промышленный пролетариат, наиболее быстро растущая социальная группа. Идеи либерализма основывались на интеллектуальной силе ответственных и сознательных буржуа-индивидов, но класс образованных собственников не в состоянии сдержать напор нового сословия, диффузной гневной массы. «Красная опасность» стала кошмаром буржуазии[438]. Всё реже удавалось представителям буржуазного сословия выстроить свою жизнь по собственным правилам, всё меньше было возможности написать свою жизнь самим, как роман. Индивидуальность и особость растворялись в массах.

Чем более шатким становилось положение буржуазии, тем отчаяннее хватались буржуа за идею, что они — наследники великого гуманистического прошлого и его хранители, тем упорнее они претендовали на высокое толкование «хорошего вкуса». Буржуазная система ценностей девальвировалась и превратилась в пустую позу.

Санаторий представляется последним прибежищем, болезнь — поводом скрыться, убежать и подтвердить последний раз свою особость и элитарность. «Волшебная гора» не оставляет сомнений в том, что всё это — один самообман. Общество больных — оттиск сословия, созидательная сила которого иссякла. Как болезнь больше не является возвышающей, интересной, облагораживающей, так же точно померк блеск буржуазии и обесценились все атрибуты буржуазной системы ценностей. Томас Манн в 1925 году в письме к Артуру Шницлеру назвал свой роман «антиромантическим отрезвлением»[439].

«Волшебная гора» — лебединая песня санаториев. И некролог романтической чахотке, вчерашнему миру, обществу, которое страдает не от настоящей болезни, но от самого себя, от всеобщей усталости от жизни и опустошенности. Это общество поражено болезнями эпохи — отупением, бессильной злобой, тоской, скукой, равнодушием.

То же самое чувствовали и другие. Молодой Георг Гейм в 1910 году писал в своем дневнике: «Всё одно и то же, так скучно, скучно, скучно. Ничего не происходит, ничего, ничего. Произошло бы уже что-нибудь, отчего не осталось бы этого привкуса пустоты и пошлости. Пусть бы хоть война какая-нибудь началась, и то бы кстати»[440].

Чахоточные — аллегория гибнущей буржуазии. Все слабы, нежизнеспособны, больны. «Мир „Волшебной горы“, — писал литературовед Ханс Майер, — оказывается неизлечим»[441].

ЧАСТЬ III. БОЛЕЗНЬ ПРОЛЕТАРИАТА

1. Индустриализация

Чахотку могли считать возвышенной болезнью элиты, пока она не стала массовой и не превратилась в банальный народный туберкулез, распространившись среди социальных низов и рабочего пролетариата. Но даже тогда в литературе, опере и других произведениях искусства от этого недуга еще некоторое время продолжали красиво и элегически умирать избранные герои. Постепенно чахотка стала типичной «пролетарской болезнью»[442], причиной инвалидности и смерти людей в еще трудоспособном возрасте.

Свое «победоносное» шествие чахотка как массовое заболевание начала в Англии[443]. С изобретением паровой машины низкого давления в 1765 году и прядильной машины, так называемой прялки Дженни, которая вместо одной нити производила сначала разом восемь, потом — восемьдесят и больше, началась промышленная революция, превратившая Англию в «мастерскую мира»[444]. Появились новые промышленные центры, куда устремились толпы неимущих людей, которые не могли предложить ничего, кроме своих рабочих рук. Они трудились в тяжелых условиях, проживали в густонаселенных бараках в рабочих поселках вокруг фабрик, в бедности и убожестве. Человеческая рабочая сила стала бросовым товаром, когда одного рабочего легко можно было заменить другим. Особенно это касалось женщин и детей — это была самая дешевая рабочая сила. Дети, иногда не старше лет шести-семи, тысячами работали на фабриках, стоя у станков и машин по 12–14 часов в сутки. Женщины и дети, измученные тяжелым трудом и недополучающие достаточно пищи, часто становились жертвами чахотки. По свидетельствам того времени, в рабочих цехах постоянно кашляли и плевались. С 1780 года число больных чахоткой в Англии резко увеличилось. Английские врачи давно были с этой болезнью на ты: здесь еще в 1814 году, задолго до появления подобных заведений в Париже и Берлине, открылась первая специальная больница для легочных больных на 80 коек[445].

Германия отставала от Англии, здесь промышленная революция пришлась на период между 1830 и 1850 годами. Но тем более бурным было промышленное развитие страны, особенно с 1870‐х годов, после объединения германских земель в одну империю. Рурская область за несколько десятилетий превратилась в крупнейший промышленный регион Европы. Между 1870 и 1914 годами Германия из аграрной страны окончательно превратилась в промышленную, ведущую на континенте.

В поисках работы люди массово переселялись из сельскохозяйственных областей на востоке страны — из Силезии, Восточной и Западной Пруссии, Польши — в новые промышленные центры, в первую очередь в Рурскую область и Берлин. В Дуйсбурге в 1910 году каждый шестой новоприезжий был иностранцем[446].

Взрывной рост городского населения изменил облик городов. В середине XIX века многие германские города оставались такими же, какими были в позднем Средневековье и раннем Новом времени, однако индустриализация привела к тому, что они в кратчайшее время переросли свои прежние границы. Если в 1871 году едва ли четверть населения молодой Германской империи проживала сообществами более 5 тысяч жителей, то в 1910 году так жила уже почти половина населения[447].

Самой молодой, динамичной и быстрорастущей метрополией Европы в 1871 году был Берлин[448]. Старая королевская резиденция, где располагался чиновничий аппарат и военный гарнизон, от которого в первой половине XIX века еще веяло обывательским уютом, в 1877 году превратилась в мегаполис с миллионным населением, а к 1905 году население Берлина увеличилось до 2 миллионов. Берлин стал настоящим современным центром и крупнейшим промышленным регионом Германии: здесь находились головные представительства и заводы компаний Siemens, Borsig, Agfa и AEG. Городу были необходимы всё новые рабочие силы.

В стороне от широких роскошных центральных улиц и богатых вилл, в бедных предместьях на востоке и на севере города, возник пролетарский Берлин, мир бараков, густонаселенных доходных домов, трущоб, задних дворов, нищеты и убожества.

Снимать жилье в Берлине было дорого, и плата постоянно росла. Съем жилья съедал большую часть заработка рабочих, отчего семьи вынуждены были уживаться в тесных крошечных комнатушках. Сохранилось множество свидетельств и изображений этой тесноты, убожества, нищеты, сырых квартир и катастрофической антисанитарии[449].

Во время первой берлинской переписи населения 1861 года было установлено, что больше двух третей населения города проживают в квартирах не более чем из двух комнат, почти половина всех квартир в городе — однокомнатные, с печным отоплением[450]. Эта единственная комната с печью одновременно служила и кухней, и спальней. Туалеты, иногда человек на сорок, находились на лестничной площадке или во дворе. Свет и воздух попадали в комнаты через световые шахты, а иногда жилище располагалось и вовсе в темном подвале. Каждый десятый берлинец в 1880 году жил в подвальном помещении[451]. Большие многодетные семьи селились в помещениях ниже уровня реки Шпрее, среди плесени и вони.

Но перенаселенной берлинская квартира считалась лишь в том случае, если в одной отапливаемой комнате проживали пять и более человек, в двух отапливаемых комнатах — 11 и больше. В Берлине и Шарлоттенбурге, который тогда еще не был районом столицы, в 1895 году более 13 % всех квартир с единственной отапливаемой комнатой считались перенаселенными[452]. На рубеже XIX и XX веков Берлин был самым густонаселенным городом промышленной Европы[453].

Тот, кто, несмотря на страшную тесноту, не мог платить за жилье, становился «съемщиком кровати», которого за минимальную плату пускали поспать в чужую кровать, пока она не была нужна хозяину. В таких случаях одной кроватью или спальным местом на полу пользовались одновременно или по очереди, работая на фабрике в разные смены. Историк Томас Ниппердей называл это «проживанием без жилья»[454]. В 1880 году 15,3 % всех берлинских хозяйств сдавали койки «съемщикам кроватей»: это почти 40 тысяч хозяйств в рабочих кварталах города[455]. В Вене в 1910 году «съемщики кроватей» ночевали более чем в 20 % квартир[456]. Семьи и посторонние жили в невыносимой тесноте в одном помещении. В квартире постоянно двигались, приходили, уходили. Ни о какой приватности или интимности речи не шло. Томас Ниппердей так описал это состояние: «Голова рядом с ночным горшком, сексуальные отношения и воспитание детей — все в одной комнате, никакой дистанции, всё скоротечно»[457]. Рабочие семьи не были любовным гнездышком, они были в первую очередь «сообществом выживания».

Социальные реформаторы, зная, в каких условиях сосуществуют представители обоих полов, более всего опасались сексуальной распущенности, а то и вовсе распада семьи. Действительно, сексуальное и бытовое насилие, проституция и жестокое обращение с детьми были частым явлением в перенаселенных рабочих кварталах.

В одной брошюре Союза нравственности Германии пастор В. Филиппс сообщал на примере одного из трущобных кварталов Берлина: «Эти жилища с виду похожи на разбойничий притон, внутри же были обнаружены 53 некрещеных ребенка, 15 невенчанных пар, 17 пар сожителей[458], 22 проститутки с большим количеством сутенеров. За два года через этот дом прошли, согласно официальным данным, я подчеркиваю, ибо это звучит невероятно: 540 ночлежников, 230 преступников, 80 шлюх; кроме того, обнаружены 95 случаев сожительства, 130 внебрачных детей; 25 женщин имеют детей от разных мужчин, иногда от четырех. В целом же здесь проживали 250 семей, это 2000 человек, каждая семья — в одной комнате»[459].

Съемщики угла и кровати означали для рабочих женщин лишнюю работу по хозяйству: и без того многие женщины, желая улучшить свое положение, обременяли себя скудно оплачиваемой надомной работой и вынуждены были трудиться до глубокой ночи.

Если семья всё равно не могла платить за жилье, приходилось из одного убогого жилища перебираться в другое, еще безрадостнее: в подвал или в сырую, наскоро сбитую новостройку. «Сушильщиками»[460] называли жильцов, которые снимали квартиру в еще сыром, только что оштукатуренном доме до тех пор, пока жилье не подсыхало и сырость не испарялась. После квартирная плата тут же вырастала и становилась непомерной. Поэтому ежегодные переезды с квартиры на квартиру были не редкость: в Берлине в 1870‐х и 1880‐х годах треть всех семей меняла место проживания раз в год[461]. Иногда жильцы исчезали тайно ночью, иногда одной тележки хватало, чтобы разом увезти все пожитки. Рабочим семьям было неведомо, что такое буржуазное семейное гнездо.

2. Ранняя смертность

Сырые, темные и тесные квартиры пролетариата создавали идеальные условия для возбудителей тифа, холеры и чахотки. Берлинский профессор медицины доктор Каспер в 1835 году описал, насколько разными вырастут младенцы, рожденные на буржуазной вилле или в темном подвале. С помощью «таблиц смертности» Каспер показал, что из тысячи детей берлинской бедноты лишь 598 доживают до 10 лет, 486 — до 35 лет и только 226 — до 60 лет. Среди аристократов статистика была другая: 938 доживали до 10-летнего возраста, 753 — до 35 лет и 398 — до 60. «Если ребенку повезет родиться и вырасти в достатке и благополучии, судьба подарит ему еще 18 лет жизни, в отличие от того, кто родился у нищей матери на соломенном тюфяке»[462]. Врач Фридрих Остерлен спустя 20 лет подсчитал, что продолжительность жизни промышленного рабочего на треть, а то и вполовину короче, чем у представителя состоятельных сословий.[463]

«Социальное неравенство перед болезнью и смертью»[464] в XIX веке было подсчитано статистически и представлено общественности. Остерлен в 1851 году назвал «единственной привилегией» фабричного рабочего класса «привилегию чумы и смерти»[465].

С середины XIX века чахотка стала поистине народной болезнью. От нее умирало больше людей, чем от любого другого заболевания[466]. По подсчетам Рудольфа Вирхова, «чахотка — причина одной девятой части от всех смертей в столице, а среди рабочего класса почти 80 % всех умирающих гибнут от чахотки»[467].

В Вене со второй половины XVIII века от чахотки умирало столько людей, что ее прозвали «венской болезнью» (morbus viennensis). В 1815 году в Вене скончались 11 520 человек, и 2859[468] из них (почти четверть!) — жертвы чахотки. Самая высокая смертность от туберкулеза в столице империи Габсбургов была зафиксирована между 1870 и 1880 годами — из‐за чудовищных условий существования венского пролетариата[469]. Среди других причин некоторые врачи упоминали пристрастие австрийцев к «немецкому танцу» — вальсу[470]. В Швейцарии в 1900‐е годы при населении в 3,4 миллиона от чахотки ежегодно умирали около 9 тысяч человек — это 3,7 % от всех умерших. Особенно высока была смертность среди молодых от 15 до 19 лет. В этой возрастной группе чахотка была причиной 57,2 % всех смертей[471].

Более всего болезнь свирепствовала в самых густонаселенных бедных кварталах и городах. В одном медицинском журнале за 1911 год так сказано о Берлине: 688 человек, умерших от чахотки, до своей смерти проживали в одной комнате с тремя другими людьми, 580 — с четырьмя, 425 — с пятью, 229 — с шестью, у 136 было семеро соседей в комнате, у 45 — восемь, 25 делили комнату с девятью другими жильцами, 15 — с одиннадцатью и более[472].

Смертность от туберкулеза снизилась в 1880‐х, еще до открытия Роберта Коха. Индустриализация сначала способствовала распространению чахотки, потом — ее сокращению. Рост заработной платы, улучшение условий жизни, сбалансированное питание, очищенная питьевая вода и соблюдение гигиены привели к сокращению смертности в целом, в том числе и от туберкулеза, но до 1900 года среди низших слоев населения от него умирали больше, чем от любых других причин. Постепенно ситуация стала улучшаться[473], но до 1925 года туберкулез был причиной 10 % всех смертей[474]. В любом случае ему со временем стали более подвержены не молодые, но пожилые люди[475].

3. Бедность как предмет искусства

XIX век ознаменовал поворот европейского искусства к теме бедности[476], но только в 1830‐е годы бедность стала центральным сюжетом изобразительного искусства — нищие и обездоленные превратились в главных героев. Литература XIX века тоже обратила на них внимание. Во второй половине XIX годов публика зачитывалась поэтическими сборниками Виктора Гюго и его романом «Отверженные», где в том числе рассказывается история страданий Фантины, молодой девушки из рабочей среды, оказавшейся в отчаянном положении после рождения ребенка и умершей от чахотки. Фантина надрывается за работой по семнадцать часов в сутки, сухой кашель становится всё сильнее, глаза блестят от температуры, усиливаются боли между лопатками[477]. Литературную традицию продолжил Эмиль Золя в своем «Жерминале», романе, посвященном жизни шахтеров. Под влиянием романов Золя находились художники Кете Кольвиц, Генрих Цилле и Ганс Балушек. В немецкой литературе фигурой сходного масштаба и значимости был Герхарт Гауптман[478].

Многие художники устремляются в трущобы, ночлежки и бордели в поисках новой фактуры и образов, даже некоторое время специально живут в рабочих кварталах, идут работать на производство, на фабрики. Для большинства художников бедность и обездоленность остались лишь одной темой среди многих других. В творчестве Макса Либермана беднота и пролетариат — эпизод, из‐за которого художнику были на время присвоены ярлыки «апостол уродства» и «пачкун»[479]. Менее 1 % всех выставленных в Берлине картин в 1890 году были посвящены теме жизни социальных низов. Император Вильгельм II с его любовью к монументальным, героическим декоративным произведениям заклеймил подобное искусство как «нисходящее в сточную канаву»[480] — слишком мало назидания и слишком много нечистот. Оно было совершенно непригодно для того, чтобы представлять новую крепнущую, великолепную империю. В 1901 году император с отвращением раскритиковал художников, которые «изображают нужду еще омерзительнее, чем она есть» и тем провинились «перед германским народом»[481].

Кроме того, такого рода работы плохо продавались, их не принимала ни пресса, ни публика, не находя в «пролетарской живописи» никакого «наслаждения искусством»[482]. Если публике чего-то и хотелось, то «случаев из жизни», моральных и поучительных жанровых сценок, в которых «простая» жизнь социальных низов представлена идеализированно — когда люди из народа (естественно, прекрасные, скромные и невинные) оказались в беде и нужде, так чтобы им можно было возвышенно и благородно посочувствовать.

Немногими стойкими художниками, которые упорно рисовали бедноту и пролетарскую повседневность, были Генрих Цилле и Кете Кольвиц. Графика и рисунки Кольвиц, за исключением нескольких портретов, изображают бедноту большого города — ту среду, которую косила чахотка; впрочем, болезнь редко становилась темой «искусства нищеты».

На карикатуре Томаса Теодора Хайнеса в берлинских трущобах измученная мать утешает своих детей, отощавших до костей: «Когда вырастете, всё будет хорошо. Тогда вас будут лечить в легочном санатории». Мрачная, ядовитая шутка от представителя крупной буржуазии[483].

Цилле, воплощенному «живописцу нищеты», не нужно было туристом проникать в чуждый пролетарский мир в поисках тем и сюжетов. Он был там свой, ему довелось самому пережить нужду, которую он впоследствии перенес на бумагу и холст.

4. Генрих Цилле: ребенок из бедной семьи становится живописцем нищеты

Генриху Цилле было девять лет, когда его семья в ноябре 1867 года переселилась из саксонского Радебурга в Берлин[484], спасаясь от кредиторов, без гроша в кармане, но с большими надеждами. Как и сотни тысяч других людей, семья Цилле мечтала найти работу в стремительно растущей столице. Поселились близ Силезского вокзала, где обитала самая беднота, люмпен-пролетариат, в подвальном помещении, в кухне, с кровавыми пятнами раздавленных клопов на стенах и кучей соломы в углу вместо кровати, как вспоминал позднее художник[485].

Генриху Цилле удалось практически невозможное: вырваться из этой нищеты наверх, сначала стать учеником в народной школе литографии, где он копировал изображения князей, генералов, святых и трубящих оленей, потом поступить на работу техническим сотрудником в Берлинское фотографическое общество — известнейшее европейское художественное объединение, где печатали репродукции старых мастеров и продавали современную живопись и графику.

Из безнадежного и бесталанного рисовальщика-любителя, который делал наброски растений, пейзажей и детей, благодаря упорному труду Цилле стал признанным художником. В 1890‐е годы он уже искал собственный стиль и зарисовывал свои наблюдения «темного Берлина»[486], документировал пролетарский Берлин, бедность и безнадежность, как на литографии «Голод».

Цилле изображал окраины столицы, пролетарские районы с клоповниками-подвалами, трущобными задними дворами, кабакам и борделями, пьянством, нищетой, проституцией, безработицей и беспризорностью, с рахитом и чахоткой — типичными болезнями бедности, — с грязными, тощими, кривоногими детьми, предоставленными самим себе, с измученными проститутками, до срока постаревшими надомными работницами, сутенерами с их бандитскими рожами. Цилле был не шутником-юмористом, а жестким и резким документалистом социальной нищеты и нужды[487].

Работы Цилле одновременно свинцово-тяжелые и мучительно агрессивные. Таков, например, рисунок «Семейное благословение», где половой акт безо всякой любви происходит в убогой комнате под висящим на стене «благословением семьи». Управляющий получает плату за жилье со швеи, которая не может заплатить деньгами. Или более позднее изображение съемщика кровати: каморка без окон, пятеро детей спят в двух кроватях, мать кормит грудного младенца, голая девочка-подросток моется в лохани. Именно в этот момент в помещение входит съемщик кровати, через шею на веревке у него висят две бутылки шнапса, рубашка и брюки расстегнуты — очевидный намек на сексуальные отношения и изнасилования, которые неизбежны в такой тесноте. «Квартирой человека можно убить так же, как и топором» — известное высказывание Цилле[488].

Между 1900 и 1903 годами Цилле, которому было уже за сорок, удался художественный прорыв. Зимой 1901 года впервые были выставлены его восемь рисунков и две гравюры — они экспонировались на черно-белой выставке Берлинского сецессиона, объединения берлинских художников вокруг Макса Либермана, наиболее мощной художественной оппозиционной группы германской столицы. В 1902 году прошла первая индивидуальная выставка Цилле, в 1903 году его приняли в Сецессион, где его натуралистическому документализму пришлось соперничать с двумя другими течениями: проникавшим из Франции импрессионизмом и хрупким орнаментальным модерном.

Широкой публике Цилле стал известен в 1903 году, когда его рисунки стали публиковать газеты Lustige Blätter («Веселые страницы»), мюнхенская Jugend («Молодежь») и Simplicissimus («Симплициссимус»), самый остросатирический и ядовитый немецкий журнал вплоть до Первой мировой войны — его эмблемой был свирепый рычащий красный бульдог.

Цилле был верен своему жанру и своим темам всю жизнь, ни на что особенно не претендуя, не вступая ни в какие профсоюзы или партии, не выдавая себя за бунтаря или классового борца. Он был просто филантроп, упорный и упрямый в своем пристрастии к изображению нужды и нищеты, и сознательно поддерживал эту направленность в своем творчестве[489].

Цилле рисовал болезнь пролетариата — чахотку: маленькая девочка с изможденным лицом заявляет: «Я умею плеваться кровью на песок!», мальчик продает «синих Генрихов» стоящим в очереди на кухню для бедноты.

В 1907 году, в 49 лет, Цилле потерял работу в Берлинском фотографическом обществе. После тридцати лет службы он перестал быть наемным работником и должен был содержать семью как свободный иллюстратор и карикатурист. На рынке труда конкуренция среди свободных художников была высока, и Цилле пришлось пойти на компромисс, чтобы угодить вкусам публики. Его мрачные образы нищеты пользовались всё меньшим спросом, Цилле стал рисовать сочные фольклорные шуточные карикатуры и сюжеты. В последние годы жизни он почти не создал ничего значимого.

Чахотка добралась и до его семьи. После смерти жены о художнике заботилась невестка Анна[490]. Когда и она заболела чахоткой, обеспокоенный Цилле отправил ее лечиться в Швейцарию на курорт Ароза, но лечение в Альпах не было успешным, и женщина умерла в 36 лет, спустя несколько месяцев после смерти самого Генриха Цилле 9 августа 1929 года. За его гробом шли тысячи людей. Его имя и творчество стали символом пролетарского Берлина, грубого, но упорно пробивающегося по жизни. И остаются им до сих пор.

5. Ода чистоте

Долгое время к мытью относились настороженно. В раннее Новое время мыться даже считалось опасным: кожа от воды размягчается, поры раскрываются, можно подхватить какую-нибудь чуму. Немытое тело — лучшая защита от болезни[491].

Вместо бань и чистоты пользовались благовониями и сильными парфюмерными средствами, которые должны были очищать воздух жилищ и городов от миазмов — дурных болезнетворных запахов и испарений.

Только во второй половине XVIII века изменились представления о стыде и чистоплотности, восприятие запахов и отношение к ним. То, чего раньше почти не замечали, казалось теперь невыносимым. Чистота стала потребностью, хотя под чистотой всё еще подразумевалась не личная телесная гигиена, но уборка общественных помещений. В эпоху индустриализации это стало особенно значимым.

Города оказались не готовы к резкому приросту населения: не было возможности обеспечить всех продуктами питания, водой и жильем, не работала в должном объеме утилизация отходов и канализация.

Питьевую воду брали в колодцах или тянули водопровод из ближайшего водоема[492]. Качество воды было скверное и становилось только хуже. До второй половины XIX века отходы и нечистоты сливались в канавы, уличные водостоки, ямы, реки, озера или рвы, так что их смывало дождем, они просачивались в почву. Иногда мусор и нечистоты просто сваливались в кучи на улице. Берлин считался одной из самых зловонных столиц Европы. Берлинцев можно было узнать по характерному дурному запаху одежды, как утверждал британский гигиенист Эдвин Чедвик[493].

Для очистки растущих немецких городов между 1850 и 1875 годами были введены новые правила «жизнеобеспечения», или «общественного здравоохранения»[494]. Речь шла о том, чтобы «оздоровить», санировать «больные» кварталы[495]. Для этого была необходима инфраструктура. Зловонные и опасные скотобойни, отстойники и кладбища вынесли за черту города, заново спланировали и проложили очистительные сооружения, канализацию, уличные водостоки. Важнее всего было наладить отведение сточных вод и снабжение населения питьевой водой — таким образом старались уменьшить вонь и заразу в городах.

Поводом для проведения гигиенических мер стали постоянные эпидемии холеры[496]. Между 1816 и 1830 годами холера свирепствовала в Азии, в 1830 году она добралась до России, год спустя через Гамбург попала в Европу. Пик эпидемий пришелся на 1848–1850 и 1866–1867 годы. После этого зараза пошла на спад. В Европе до тех пор с ней были не знакомы, и медики беспомощно наблюдали за ее развитием. Больные мучились непрекращающимися рвотой и поносом, двое из трех заболевших умирали в короткое время, независимо от медицинской помощи[497]. В Берлине эпидемия 1831 года унесла почти 1500 человек, среди них был и Георг Вильгельм Фридрих Гегель[498]. Возбудителем и переносчиком холеры по-прежнему считались испарения грязной почвы, а не заболевший человек.

В 1850‐е годы, на 20 лет позже, чем в Англии, в некоторых крупных городах Германии стали строить канализацию — в Гамбурге, Берлине, Мюнхене и Франкфурте-на-Майне. Другие города ждали своей очереди до 1880‐х годов. В Берлине в 1885–1886 годах почти 90 % всех кварталов имели современную канализацию[499]. В Гамбурге водонапорные станции всё еще качали нефильтрованную воду из Эльбы в городской водопровод[500].

Инженеры, управленцы, архитекторы, врачи понемногу стали брать на себя ответственность за гигиеническое состояние городов. Здоровье в конце XIX века стало делом общественным, и личная гигиена плелась за общественной вслед. Даже в среде богатых буржуа понадобилось время для того, чтобы ежедневные гигиенические процедуры стали таким же обычным делом, как уборка комнат[501]. Лишь когда квартиры были оснащены проточным водопроводом, личная гигиена и чистота тела стали частью повседневности. К 1900 году водопровод стал доступен половине населения Германии[502]. В 1895 году в Мюнхене насчитывалось всего 3403 ванных комнаты, в 1900 году их было уже 10 965[503]. В Пруссии до 60 % населения в то же время еще пользовались водой из колодцев, цистерн и рек[504].

6. Личная гигиена

Очистка городов, почвы, воды и воздуха означали переход к чистому образу жизни — и в гигиеническом, и в моральном смысле. Экономический рост потребовал новой гигиены и другого отношения к здоровью как к капиталу, который может быть приумножен при разумном обращении. Личное здоровье — основа здоровья общества, а значит — почти гражданский долг.

Здоровое тело больше не являлось божественным даром, но продуктом умеренности, дисциплины, прилежания, заботы о самом себе, разумности и добродетели, то есть определенного образа жизни. Чистота и здоровье, объединившись, связывались отныне с разумом, дееспособностью и продуктивностью[505]. Моральное поведение отражалось на физическом здоровье. Кто ведет «разумный образ жизни», здоров и живет долго. Кто нарушает такой образ жизни, обречен болеть и рано умереть[506].

Заботу о гигиене в буржуазном обществе переложили со священника на домашнего врача. Представители «образованных сословий» всё меньше ориентировались на предписания религии и всё больше полагались на медицинские рекомендации относительно чистоты, гигиены, питания, сексуальной жизни и воспитания детей[507]. Семейного врача связывали особенные отношения с хозяйкой дома, и к нему обращались не только в случае болезни: семейный доктор нес ответственность за образ жизни семьи, за ее гигиену и мораль. Популярная медицинская литература стала частью буржуазной библиотеки.

Естественные болезни, которые могли поразить кого угодно и когда угодно безо всякой вины, трактовались по-разному, но чаще всего телесные страдания воспринимались как наказание, как «телесные последствия моральной распущенности или нравственного преступления»[508]. Недостатка в таких «наказаниях» не было: холера, дифтерия, тиф, скарлатина и туберкулез — целый арсенал инфекционных болезней[509]. Уязвимость и болезнь были зримыми признаками личной безнравственности, больной вынужден был признать справедливость упрека в том, что он сам своей разнузданностью и аморальным поведением разрушил свое здоровье[510]. Такой упрек чаще всего был обращен именно к промышленным рабочим.

Поначалу буржуазное гигиеническое сознание было направлено против аристократии.[511] Для амбициозной, самоуверенной, набирающей силу буржуазии образ жизни высокородного дворянства был противоестественным и безнравственным. Буржуа считали аристократов ленивыми, расточительными и болезненными. Буржуазия противопоставила аристократии, ее интриганству и устаревшему этикету свою предприимчивость, деятельность, образованность и жизнестойкость; дворянскому пристрастию к удовольствиям и роскоши — прочную систему внутренних ценностей, распаду и гибели — здоровье и строгую мораль как доказательство превосходства буржуазного образа жизни[512].

Буржуазия упрекала аристократов в том, что те лишь притворяются, будто соблюдают телесную гигиену, злоупотребляют «маскирующими средствами», парфюмом, помадами, косметикой, имитируя чистоту и здоровье[513]. Буржуазия же вместо подставного блеска и «нарисованного» здоровья готова предъявить подлинное здоровье вместе с истинной чистотой.

В XIX веке борьба буржуазии за чистоту и гигиену стала средством отмежевания от растущего пролетариата, который считался грязным, неприятным, плохо пахнущим, нецивилизованным и нуждался в «облагораживании». «Нечистый рот и грязные руки, — писали в 1804 году, — суть верные признаки, по которым можно узнать чернь»[514]. Или: «Всюду, где человек низведен до состояния стадного животного, забывается простейшая заповедь доброго нрава, а именно заповедь о чистоте»[515]. Нечистоплотность и недобродетельность — всего в одном шаге друг от друга.

Грязные и дурно пахнущие фабричные рабочие, таким образом, стали объектом буржуазной благотворительности: их следовало вымыть, приучить к чистоте и здоровому образу жизни, и тем самым социализировать и сделать верноподданными[516].

С середины XIX века гигиена стала средством решения социальных проблем, соблюдение гигиенических предписаний обещало «сохранение индивидуального и социального здоровья, добродетели, избежание болезней и облагораживание людей в физическом и моральном отношении»[517]. Для буржуазии чистота была одновременно признаком порядка и сознания своего долга, грязь же, напротив, указывала на непорядок и диверсию, бунт против общественных правил. Борьба за всеобщую чистоту была крестовым походом против всего аморального и порочного и за социальную интеграцию пролетариата.

7. Воспитать пролетариат

В низших слоях общества до середины XIX века бытовало мнение, что грязь защищает кожу и уберегает от болезней[518]. Чистота и гигиена были неудобны и хлопотны: у пролетариата попросту не было возможности следовать примеру буржуазии. Заработка едва хватало на жизнь, что вынуждало женщин работать, качество еды было ужасным, не было мыла, горячей воды, ванных, сменной одежды. Здоровье рабочего, от которого зависела его способность трудиться и достаток семьи, всегда находилось под угрозой.

Подверженность рабочего класса болезням и низкий уровень жизни объяснялись по-разному[519]. Лишь немногие врачи осознавали, что непомерно долгий рабочий день, возрастающий темп производства и переполненные фабричные цеха, то есть условия труда на индустриальных производствах, высасывают из рабочих все силы, и за скрофулёз (золотуху), рахит и чахотку отвечают отвратительное питание и тяжелейшие антисанитарные условия проживания.

С точки зрения буржуазии, в бедственном положении пролетариата виноваты не столько низкие заработки и нищета, сколько нечистоплотность, наплевательское отношение к гигиене и чистоте, кочевой образ жизни, сексуальная распущенность, «неконтролируемое размножение»[520], азартные игры, неспособность владеть собой и неумеренность, пьянство по кабакам, где мужчины не только приобретают радикальные политические взгляды, но и окончательно разрушают свое здоровье[521]. Рабочий сам виноват в своем несчастии. Нищета и нужда — лишь отговорки, чтобы не соблюдать чистоту и не следовать сознательно своему долгу.

В конце XVIII века в Гамбурге управление по делам бедноты пыталось уделять «внимание и сострадание» больным и увечным. В 1817 году в одном из докладов значилось: «Скольким больным мы еще должны помочь, сколько еще подхватит заразу через грязные кувшины с водой, сколько заразится чахоткой на танцах?»[522] Берлинский врач благотворительной клиники E. Вольфф считал пристрастие рабочих к спиртному «причиной физической немощи и нетрудоспособности» и верной дорогой к «легочной чахотке» и «эпилепсии»[523]. «Болезнью грязи» считался прежде всего туберкулез — как следствие недостаточной личной гигиены[524].

Медики сыграли важную роль в «очернении» пролетариата. Даже либералы и социальные реформаторы смотрели на пролетариев сверху вниз с сочувствием, высокомерием, презрением и отвращением. Больной из бедноты был теперь не объектом божественной воли и христианского милосердия, но безнравственным отбросом общества, в котором всякий, если брать пример с буржуазии, способен с прилежанием и усердием самостоятельно выстроить свою жизнь и взойти на вершину социума[525].

Пролетариат следует воспитать, чтобы они изменили свою жизнь. Буржуазная система ценностей действительна и для рабочего класса. Воспитание осознанного отношения к здоровью, гигиене, к частому мытью, чистоте в доме и в одежде, воспитание трезвости, сдержанности, склонности к порядку, умеренности и заботливому ведению хозяйства — всё это, по представлениям буржуазии, могло и в самых скорбных условиях совершить чудо[526]. А обществу это обойдется дешевле, чем устранение социальной бесхозяйственности и строительство нового жилья. Гигиеническая пропаганда XIX века была адресована в первую очередь женщинам из рабочего класса. Врачи, священники и чиновники постоянно жаловались, что женщины из класса пролетариев не умеют вести хозяйство и тратят не по назначению скудный доход[527]. Нет чтобы приготовить здоровый питательный обед — они ставят на стол только хлеб и картошку! Вместо питательного молока семья пьет жидкий кофе. Вместо того чтобы купить мяса и другой белковой пищи, они тратят деньги на сахар, табак и алкоголь. Пиво — любимое пропитание пролетариата — забирает одну пятую часть всех доходов семьи[528]. Женщин-рабочих следует учить разумно и рачительно хозяйствовать, содержать дом в чистоте, проветривать, избавиться от грязных занавесок и пыли, ведь они — разносчики чахотки.

Задача воспитать пролетариат была возложена на женщин из буржуазного сословия, что сделало их сознательными помощницами медиков. Так называемые женские союзы и «дамы-благотворительницы» во второй половине XIX века с миссионерским жаром начали передавать свои гигиенические и хозяйственные ценности и понятия женщинам из пролетариата[529]. Из 38 берлинских благотворительных обществ в 1894 году 24 были женскими[530].

Воспитание пролетариата представлялось необходимым и срочным делом, поскольку пролетарские кварталы были рассадниками разной заразы, а кроме того, буржуазия боялась стремительно растущего нового класса, чуждого и похожего на социальную болезнь. Оздоровление и гигиенизация призваны были обезвредить этот «социально больной материал» и политически удовлетворить «опасный класс»[531].

Здоровые идеалы буржуазии должны были защитить в целом здоровье нации, экономики и обороноспособность страны. «Непросвещенные» слои населения поставляли трудоспособные кадры на фабрики и обороноспособные — в армию. Однако из‐за нездоровья и производственных увечий в промышленных регионах всё больше пролетариев считались непригодными ни к военной службе, ни к фабричной работе. В некоторых районах Саксонии почти 80 % всех мужчин, призванных на военную службу, были признаны непригодными к ней[532].

Рабочие же восприняли буржуазную заботу об их здоровье как способ контроля, попытку навязать пролетариату линию поведения, выгодную буржуазии. На самом же деле низшие слои городского населения получили свою выгоду от пропаганды гигиены: чистые дома, одежду, улучшенное питание, больницы для рабочих, строительство нового дешевого жилья, трудоустройство, водопровод и канализацию. Условия жизни промышленных рабочих улучшились, заболеваемость и смертность пошли на спад, появились другие перспективы в жизни[533].

Общественная дискуссия о гигиене резко обострилась в начале XX века, когда возник новый аргумент — «сохранение и приумножение национальной силы»[534], распространившийся благодаря социал-дарвинистским, расистским и евгеническим теориям, критике западной цивилизации и реформе жизни. Здоровье стало высшим долгом каждой отдельной личности перед своим народом. И всё острее звучал вопрос: а что делать с невыполняющими долг, с «неполноценными», которые существуют «за счет здоровых»?[535]

8. Лечебницы для народа

Для большинства больных лечение в санаториях было недоступным, как и поездка в страну с целебным климатом — в Египет, на Ривьеру, в Швейцарию. Для них чахотка была подобием злой судьбы, угрожавшей их работе и жизни.

С 1880‐х годов некоторые медики стали ратовать за организацию лечебниц для неимущих слоев населения. Основатель первого немецкого санатория Петер Деттвайлер одним из первых попытался несколько сгладить социальное неравенство хотя бы тем, что старался лечить состоятельных и малоимущих чахоточных пациентов на одинаковых условиях. Во имя здоровья нации и борьбы против «болезни, ранней смертности и нетрудоспособности»[536] бедноту следовало прежде всего вывести из опасной для здоровья среды и приобщить, хотя бы на время, к здоровому образу жизни.

Берлинский терапевт профессор Эрнст фон Лейден сделал создание народных лечебниц центральной темой на 10‐м международном медицинском конгрессе в августе 1890 году в Берлине[537], не предполагая, что только начавшаяся дискуссия сразу резко оборвется. Роберт Кох, первооткрыватель Mycobacterium tuberculosis, выступил на этом конгрессе с докладом «О бактериологических исследованиях»[538] и в конце объявил, что в результате долгих опытов открыл лекарство, испытанное не только в пробирке, но и на животных, и это средство способно остановить рост туберкулезных бацилл[539].

Кох сформулировал свое открытие крайне осторожно и сдержанно, но конгресс пришел в состояние восторженной эйфории, которая в итоге вылилась в «малопристойную попойку» в здании берлинской ратуши по приглашению Сената[540]. Клинический врач Феликс Вольф вспоминал впоследствии о своей встрече с одним известным гигиенистом: «Он встретил меня с печальным видом, сожалея, что вскоре мне придется закрыть мою лечебницу для туберкулезных больных, а все противотуберкулезные препараты скоро станут раритетом». Лекарство от смертельной чахотки! Неужели санатории и лечебницы действительно скоро станут не нужны?

9. Скандал с туберкулином

Спустя несколько недель после доклада, 13 ноября 1890 года, в специальном приложении к Deutsche Medizinische Wochenschrift («Германскому медицинскому еженедельнику») была опубликована статья Коха «Дальнейшие известия о лекарстве против туберкулеза».

Ученый сдержанно именует свое сообщение лишь общим обзором, но заявляет о первых клинических успехах. Пока еще средство было испытано только на 50 больных, но Кох уже счел его неопасным. Речь шла о средстве не только от кожного туберкулеза, но и от «ранней чахотки»[541]. При запущенном туберкулезе Кох также не исключал возможности улучшения. О составе препарата он упомянул лишь вскользь: «коричневатая прозрачная жидкость»[542]. В сноске был приведен точный адрес, через который врачи могут запросить лекарство.

Кох не распространялся о лекарстве по совершенно определенным причинам, очевидно, надеясь на монополию по его производству и солидный доход. Ежедневное производство 500 порций туберкулина могло бы принести в год около 4 500 000 марок[543]. Статья Коха вызвала массовую истерию. Тысячи больных могли теперь надеяться на выздоровление!

«Туберкулиновый дурман»[544] захватил врачей по всему миру. В Берлин потекли толпы медиков, чтобы узнать о препарате. 14 ноября, на следующий день после публикации, профессор Иоганн Шницлер, признанный специалист-ларинголог, основатель венской общей поликлиники и отец писателя Артура Шницлера, приехал в Берлин изучить лекарство Коха[545]. Газета Vossische Zeitung называла тогда Берлин «местом паломничества врачей всех стран»[546].

Но еще больше в столицу прибыло больных чахоткой, иногда уже в последней стадии болезни, чтобы получить укол препарата. В берлинских пансионах, даже в кафе, «стихийно» стали возникать туберкулиновые лечебницы. «Эликсир жизни» стал распространяться за пределы Германии. Его производили в небольших количествах, он был дорог и драгоценен — и только продолжал дорожать. За один грамм предлагали до 1000 долларов[547]. Вскоре был распродан весь имеющийся запас, врачи и пациенты, огорченные, уехали к себе.

Медики, которым посчастливилось получить туберкулин, едва выдерживали напор пациентов. Это был грандиозный массовый эксперимент на людях. Туберкулин — его еще тогда называли «лимфой Коха» — был введен в обиход без ограничений в прусских университетских клиниках, в легочных лечебницах, в частных клиниках и практиках. При этом врачи не знали ни способа изготовления препарата, ни его состава. Не было четкой схемы его действия. Но больные слишком долго страдали и надеялись, слишком велико было доверие медицинскому гению и авторитету Роберта Коха.

Это была слепая эйфория. Медицинская пресса трезвонила о неслыханных прежде случаях исцеления. Газеты печатали ежедневные колонки с заголовками «Доктор Кох» или «Курс лечения от Коха»[548]. Deutsche Medizinische Wochenschrift изобразил Коха в образе святого Георгия, который на коне науки, с микроскопом в качестве оружия сражается с гидрой туберкулеза[549]. Больных на этой картинке изображать не стали.

16 ноября Vossische Zeitung сообщала: «Он [Роберт Кох] подарил миру верное средство, которым можно одолеть „удушающего ангела“ чахотки, ибо чудовищная болезнь теперь излечима, если во время распознать ее начало»[550].

Стихотворцы сравнивали лекарство Коха с ветхозаветной манной небесной[551]. Повсюду можно было купить красный носовой платок с портретом Коха в рамке из лавровых листьев, как и изображения Отто фон Бисмарка и генерала-фельдмаршала Гельмута фон Мольтке[552]. Коху было присвоено звание почетного гражданина и несколько орденов, в том числе редкий Большой крест Ордена красного орла, который носили только Мольтке, Бисмарк и археолог Генрих Шлиман[553].

В провинции публично праздновали лечение туберкулином. Альфред Гротьян, основатель социальной гигиены, сообщал о подобном празднике в Графсвальде: «Парадная речь терапевта, публичные инъекции избранным больным, хвалебная ода Роберту Коху! Эта любовь к парадам и пафосным театральным митингам эпохи Вильгельма II не миновала и медицину и гигиену»[554]. Во всеобщем ликовании иногда звучали националистские нотки: Кох обошел своего французского соперника Луи Пастера!

Врачи без тени сомнения тестировали туберкулин на пациентах без их ведома. Иные медики целенаправленно выбирали умирающих от туберкулеза больных, чтобы после их смерти провести вскрытие и исследования. Препарат вводили даже чахоточным детям — не столько ради их выздоровления, сколько ради результатов эксперимента.

В Кёнигсберге один врач пользовал туберкулином ребенка «в безнадежном состоянии в последней стадии воспаления мозга», хотя о выздоровлении не могло быть и речи. Врачу нужны были результаты воздействия препарата на организм[555]. В Берлине ребенку двух с половиной лет, уже в коме от туберкулезного менингита, делали уколы туберкулина, только чтобы снять опасные отеки. «В этом случае, на последней стадии болезни, — постановил лечащий врач, — когда смертельный исход уже предрешен, я принял решение провести эксперимент с препаратом»[556]. Никто тогда не протестовал против экспериментов на людях[557].

Массовый эксперимент закончился бедствием: вскоре выяснилось, что Кох преждевременно опубликовал результаты своих опытов и слишком много пообещал. К концу года эйфория улеглась и возросло число критических сообщений и сомнений. Туберкулин обнаружил тяжелые побочные действия, среди прочего — резкие перепады температуры, коллапсы, стенокардию и отек легких. Больным становилось хуже, у некоторых пациентов препарат вызывал тяжелые симптомы, которые сводили их в могилу.

Больные чахоткой в еще не терминальной стадии стали умирать, в Берлине в течение суток после единственного укола скончался один младенец[558]. Даже те пациенты, которые считались выздоравливающими, страдали от тяжелых побочных действий и рецидивов. Среди них были и те, на ком испытания туберкулина прошли вроде бы удачно.

Врачи стали прерывать лечение туберкулином. Несчастье коснулось всех, даже тех, кто не был причастен к туберкулиновой эйфории. Двенадцатилетний Теодор Бругш вспоминал об одном кафе, которое превратили в пункт туберкулиновой терапии: «…благодаря своим ежедневным прогулкам того времени я знал, что перед этим домом всё чаще стали останавливаться фургоны для перевозки покойников. Так же скоро, как там была устроена туберкулезная лечебница, все ее пациенты стали умирать»[559]. Спустя два месяца после введения в действие туберкулина медики потребовали, чтобы Кох опубликовал состав препарата.

Во второй публикации 15 января 1891 года Кох пояснил, что туберкулин — это глицериновый раствор экстракта туберкулезных бацилл. Более точного состава препарата и целительных свойств его составных частей Кох, судя по всему, и сам точно не знал. Очевидно, ученый скрывал состав лекарства не только из‐за желания коммерческой монополии: он пытался скрыть таким образом собственное неведение[560].

Туберкулин стал позором величайшего бактериолога Германии. Продажа сувенирной продукции с изображением Коха — тарелок, пепельниц, чашек, курительных трубок — прекратилась. «Туберкулиновый угар» выветрился[561]. Но сколь бы тяжелый урон ни был нанесен репутации Коха, ученый не унывал — и 8 июля 1891 года был назначен директором берлинского Института инфекционных болезней, который и теперь носит его имя. Кох продолжал изучать туберкулез и туберкулин, холеру, чуму, малярию и тиф. В 1905 году ему присудили Нобелевскую премию по медицине за его великие достижения в науке, в частности — открытие бациллы туберкулеза.

В 1891 году Петер Деттвайлер самоуверенно заявил: «К сожалению, надежды на то, что бациллярная легочная чахотка, эта тяжелейшая из всех болезней, когда-либо может быть излечена определенными средствами, весьма призрачны»[562].

10. Лечебницы — «снова нездорово»

Нет худа без добра: туберкулиновый скандал помог тем, кто боролся за создание народных лечебниц. Провал туберкулина подхлестнул процесс создания лечебниц для масс.

Первая народная лечебница открылась в Германии в 1892 году при участии Петера Деттвайлера в Фалькенштайне, в одной из пустующих вилл рядом с санаторием Деттвайлера. Заведение «предоставляло возможность рабочим с больными легкими пройти надлежащее лечение в необходимых для этого условиях»[563]. Вскоре начали действовать и другие подобные больницы в Берлине, Дрездене, Бремене, поначалу по инициативе отдельных врачей, буржуа-филантропов и политиков[564]. Существенный прорыв в движении за народную медицину произошел в 1894 году, когда региональные общества социального страхования переняли и дополнили частную инициативу. С тех пор, как Отто фон Бисмарк в 1880‐х ввел социальное законодательство, система страхования располагала необходимыми средствами. Страховые компании оплачивали часть лечения и строили собственные больницы. Лечить рабочий класс и поддерживать его трудоспособность оказалось гораздо выгоднее, нежели выплачивать пенсию по инвалидности. Легочный туберкулез был в то время причиной преждевременного выхода на пенсию от 30 до 50 % всех застрахованных лиц в возрасте 20–40 лет[565].

Участие медицинских страховых агентств и региональных страховых учреждений спровоцировало настоящий бум. Всего за три года между 1897 и 1900 годами были открыты 25 новых больниц. Между 1899 и 1901 годами — еще 21[566]. До 1909 года народных лечебниц в Германии было уже 99, общее число коек — 11 тысяч[567].

Возникли больницы и для среднего класса — служащих, чиновников, ремесленников, торговцев, сотрудников общественной сферы[568]. Химический концерн Badische Anilin und Soda Fabrik (BASF) в 1893 году открыл первую собственную ведомственную легочную больницу, за что удостоился золотой медали на всемирной выставке в Париже в 1900 году[569]. Примерно треть всех больниц, открытых до начала Первой мировой войны, финансировались региональными страховыми обществами, прочие получали поддержку от фондов, объединений и общин[570].

11. В «Кашельбурге»

Народные больницы пытались сделать похожими на образцовые частные санатории, но буржуазная роскошь была доступна лишь состоятельным пациентам. Народная лечебница была оборудована просто и практично, не требовала дорогостоящего содержания и, главное, должна была обеспечивать успешное лечение. Как правило, это было массивное многоэтажное здание, постройка которого обходилась гораздо дешевле, нежели павильоны частных санаториев. Отдельных палат обычно не было, были большие общие палаты.

Наибольшую группу пациентов составляли молодые мужчины от 21 до 30 лет[571]. В отличие от частных санаториев, где совместно лечились пациенты обоих полов, народные больницы подразделялись на мужские и женские, и мужских было гораздо больше[572]. Богатые пациенты санаториев проводили на лечение месяцы и года, рабочих лечили стандартный срок 12 недель, чтобы больница могла принять как можно больше застрахованных пациентов. В народных больницах было постоянное движение, текучка пациентов[573], «болезнь Волшебной горы» — потеря ощущения времени и действительности в застывшей атмосфере санатория — здесь была неведома.

Автобиография Морица Теодора Бромме — редкое свидетельство пребывания рабочего в больнице. К 33 годам «старый» фабричный рабочий уже 15 лет «глотал пыль»[574] на предприятии, заработал «пролетарскую болезнь» чахотку и был отправлен своей страховой кассой лечиться в больницу Святой Софии в городок Бад-Берка на реке Ильм. Больница могла принять единовременно до 100 пациентов и звалась среди больных и окрестных жителей «Кашельбургом», а ее обитатели — «кашельбуржцами»[575].

Как и в частных санаториях, здесь практиковали лежание на свежем воздухе. В течение дня пациенты около шести часов проводили, лежа на воздухе. Это было главной терапией. Балконов не было, были открытые веранды. Основатель лежачей терапии Петер Деттвайлер мог с удовлетворением заметить: «Среди этих пациентов важнейшая методика лечения покоем усваивается немедленно и безо всякого сопротивления, особенно лежачая терапия при легочной чахотке»[576]. Более эффективной терапии, чем лежание на воздухе, в то время просто не было.

В отличие от санаториев, здесь не следили за каждым изменением температуры у пациентов, считалось важнее контролировать их вес и как следует кормить, как в санатории, чтобы укрепить иммунитет. Деликатесов, конечно, не было, но даже самая «обычная еда» в больнице казалась рабочим роскошью по сравнению с убогим пропитанием пролетарских семей. Когда больницы только открывались, питание для больных было столь богато, что пребывание в лечебницах часто называли «лечением усиленным питанием»[577].

Прибавка в весе означала, что пациент идет на поправку. Бромме писал о больничное еде: «В час обед. Он состоит из супа, потом либо жаркое, либо мясо с овощами. Порции мяса тут такие, что дома можно было бы накормить целую семью»[578]. С изумлением Бромме упоминает о пациенте, который прибавил 5 килограмм за неделю. «Правда, пока это единственный случай по больнице»[579].

Но Бромме не мог по-настоящему радоваться роскошному больничному питанию, дома его ждала семья, которой не на что было жить: пока рабочий находился на лечении, ему не выплачивалось жалование. Больничных выплат на ежедневные нужды семьи не хватало[580]. «Пока я тут объедался, жена должна была прокормить себя и пятерых детей на 5,25 марок»[581]. Многие пациенты старались скорее выписаться домой, чтобы вернуться к голодающей семье.

День в рабочей больнице скорее напоминал день в казарме, чем на курорте. Больницы содержались обособленно, контакта с внешним миром часто почти не было[582]. Заборы и ворота препятствовали самовольному уходу больных с территории лечебницы. Проводить день в палате не разрешалось, и кроме лежачих веранд больные коротали время в общей комнате отдыха и игровой. Гулять разрешалось только по специально проложенным маршрутам. После прогулки ворота запирались.

Употребление табака, алкоголя, посещение баров и трактиров были запрещены. Нарушителей правил отправляли домой. «Из-за постоянного посещения питейного заведения 14 пациентов выписали домой, шестерых выгнали из‐за регулярных нарушений порядка и врачебных предписаний, троих — из‐за бесстыжего поведения и по одному — из‐за неисправимой нечистоплотности и за клеветнические письма», — значилось в отчете легочной лечебницы Шёмберг в Вюртемберге за 1898 год[583]. Больным, изгнанным из больницы за нарушения, страховое общество больше никогда не оплачивало больничного лечения.

Большинство нарушений проистекало от скуки. Развлечений в больнице было мало. Можно было играть в настольные игры, разрешали играть в карты (только не на деньги), в библиотеке была легкая литература вроде Людвига Гангхофера, Макса Эйта и Вильгельма Гауфа[584]. Бромме сообщал еще о христианских популярных книгах, патриотических рассказах, пьесах Шекспира и Шиллера, старой подшивке иллюстрированной газеты Die Gartenlaube, книгах по военной истории и словаре Брокгауза 45-летней давности[585]. В читальном зале хранились газеты «без четкой направленности»[586]. Социал-демократическая пресса была запрещена, как и любая политическая деятельность. Ведь в больнице рабочих не просто лечили, их воспитывали добрыми гражданами, далекими от идей классовой борьбы.

Однако большинство больных чахоткой никогда не попадало ни в какие больницы. В 1914 году лечебницы смогли принять только одну десятую часть всех легочных больных в стране, то есть 90 % больных туберкулезом мучились и умирали дома[587]. Либо в больницах не хватало коек, либо рабочие, даже с явными признаками чахотки, не переставали работать из последних сил, чтобы прокормить семью. Либо их болезнь была уже так запущена, что в больнице больше не могли помочь.

12. Критика лечебниц

В начале XX века народные клиники столкнулись с резкой критикой со стороны представителей самых прогрессивных медицинских дисциплин — бактериологии, социальной гигиены и хирургии. Бактериологам вроде Роберта Коха общественные клиники казались излишними, для них борьба против чахотки означала борьбу против ее возбудителя[588]. Медик Георг Корнет, изучавший пути заражения туберкулезом, упрекал лечебницы в неэффективности: «Бороться с туберкулезом с помощью здравниц — всё равно что бороться с голодом, раздавая икру и устриц, а не хлеб и сало»[589].

Как и санатории, больницы лечат только легкие случаи, иногда даже не столько больных, сколько лишь пациентов с подозрением на чахотку или вовсе уже выздоравливающих, чью трудоспособность можно восстановить быстрее всего. Такие пациенты, конечно, улучшали статистику успешной работы больниц[590]. Больных, на которых не действовала терапия, направляли домой либо сразу, либо в течение первых недель. Выписывали даже беременных женщин, если, по мнению врача, беременность могла негативно повлиять на ход болезни[591]. Один врач писал: «Самая ужасная часть нашей больничной деятельности в том, чтобы отсылать домой бедных, тяжелобольных людей»[592]. По крайней мере, больные точно знали, что у них открытая форма туберкулеза и жить им осталось недолго. Если врач не принял в больницу — считай, смертный приговор.

Критики упрекали больницы в том, что лечить берутся лишь легкие случаи, а запущенных и заразных оставляют умирать в кругу семьи, распространяя инфекцию среди родных и близких. Бактериологи требовали не только лечить легких больных, но и изолировать тяжелых, чтобы не распространять заразу. Иммунолог Эмиль фон Беринг в 1903 году ратовал за то, «чтобы кашляющих туберкулезников изолировали от здоровых еще людей и помещали в карантин»[593].

Наиболее резким критиком народных больниц был Альфред Гротьян, один из первых социальных гигиенистов своего времени, впоследствии представитель комитета по здравоохранению социал-демократической партии в Рейхстаге. Больницы не выполняют своего предназначения — эффективно бороться против туберкулеза. Гротьян считал лечебницы «пропагандой и очковтирательством»[594]. Вместе с Кохом и Берингом Гротьян даже настаивал на принудительной изоляции тяжелых заразных туберкулезных больных[595]. Критики были слишком авторитетны, и лечебницы не могли просто проигнорировать их упреки, но не могли и предъявить очевидных доказательств своей успешной деятельности.

Больницы отреагировали тем, что на первое место поставили не клиническую функцию, а социально-экономическую миссию и «относительное выздоровление» и «улучшение»[596]. Как только пациент мог считаться относительно выздоровевшим, этот диагноз становился поводом к выписке, которая значила только, что пациенту позволялось вернуться на свое рабочее место[597]. Статистика имперского страхового общества сводила успехи туберкулезных больниц между 1897 и 1914 годами к тому, что пациент пять лет после выписки из больницы мог сохранять трудоспособность[598]. При таком учете статистика успешного лечения подскочила до 92 %.

С диагнозом «здоров» пациент возвращался к прежней жизни, прежнему нездоровому окружению, тяжелому вынужденному труду, и ему снова приходилось голодать. «Железная необходимость, невозможность дольше находиться далеко от семьи пригнали меня, в конце концов, снова в рабочий квартал, на фабрику», — писал Бромме[599]. У него не было выбора. В течение двух лет после пребывания в больнице здоровье его снова ухудшилось, и его еще раз поместили в лечебницу, откуда его снова выписали при тех же обстоятельствах, и он опять вернулся на фабрику. Во время третьего пребывания в больнице Бромме написал свою биографию.

Случаи удачной терапии, которыми так гордились страховые общества, были исключительно редки. Исследования среди рабочих, вернувшихся из больниц на фабрики, также задокументированные страховщиками, давали совершенно иную статистику[600]. После окончания терапии 81 % пациентов, проходивших лечение в 1908 году, были признаны выздоровевшими. В конце 1909 года лишь 66 % из них были трудоспособны, через пять лет после окончания лечения — 48 %. От 30 до 50 % пациентов умирали в течение пяти лет после пребывания в больнице[601].

Противоречие между необходимостью и реальностью было колоссально. Поэтому больницы видели свое назначение не столько в лечении пациентов, сколько в профилактике инфекционного заболевания, воспитании у больных гигиеничного образа жизни, а это имело смысл только для легких больных, у которых была надежда на выздоровление. Гигиеническое воспитание ставило во главу угла профилактику туберкулеза, ответственность больного за свое состояние и за то, чтобы он не заражал окружающих[602].

Лечебницы объявили своей задачей общую гигиену и чистоту — чистоту жилища, одежды, здоровое питание, отказ от вредных привычек[603]. То, что промышленным рабочим казалось роскошью, должно было показать им необходимость не только нравственной и физической гигиены, но и буржуазного образа жизни и буржуазных ценностей как таковых.

Целью лечения в больнице стало «воспитать из невежественного, туповатого и недалекого, поверхностного и легкомысленного заурядного человека толпы, измученного тяжелым трудом и нуждой, энергичную, жизнерадостную, просвещенную и гигиеничную личность, образцово дисциплинированного легочного больного»[604].

День пациентов был расписан по минутам. Пациент должен был «приучиться к тому, чтобы по звонку являться к обеду и настроить чувство голода на определенное время»[605]. Гигиеническое воспитание ставило целью вернуть пациенту трудоспособность, а для этого необходим здоровый образ жизни. «Конечно, врач настраивал нас на то, чтобы и после выписки из больницы мы соблюдали чистоту, гигиену тела, мылись, достаточно питались, избегали пить алкоголь и почаще меняли рубашки», — писал Бромме[606].

13. О плевании

Вскоре после того, как Роберт Кох открыл бациллу туберкулеза, наука, в первую очередь благодаря работам Георга Корнета, определила, что главный путь заражения туберкулезом — отхаркивание больных. Так, Корнет писал, что «инфекционная опасность туберкулезных больных — в небрежном отхаркивании мокроты»[607].

В больнице пациента учили отхаркивать так, чтобы здоровые не контактировали с мокротой и слюной. Чахоточные больные обучались «правильно кашлять» и иметь в виду, что бацилла передается также при говорении и поцелуе[608]. В одном туберкулезном справочнике 1911 года сказано: «Пребывание в больнице дает прежде всего методы большого профилактического значения, воспитывает у больного дисциплину кашля и отхаркивания, больной будет выписан обученным, а это равно победе над источником инфекции»[609].

Вскоре борьба против мокроты перестала быть только миссией больниц, став целью общественных кампаний за профилактику туберкулеза. Общественность должна была усвоить, что «плевать как попало» и «отсутствие дисциплины кашля» — опасно[610]. В крупных городах прошла кампания против плевания и «дурного народного обычая» отхаркивать повсюду свои слюну и мокроту. Даже наступать на плевки на земле считалось опасным, потому что заразу можно разносить и на подошвах обуви.

Противоплевательная кампания требовала расставить везде общественные плевательницы. Прусское правительство и берлинская полиция тут же выполнили требование, прочие регионы Германии подхватили идею. Общественные учреждения были оснащены плевательницами — школы, больницы, министерства, конторы и бюро, управления, фабрики, церкви, вокзалы, вагоны поездов. Повсюду таблички запрещали плевать на землю[611]. Одновременно распространялись пропагандистские листовки, памятки, читались лекции, проходили специальные уроки в школах, раздавали фотографии, устраивали выставки и театральные постановки на тему гигиеничного плевания[612].

Больных обязали к исключительной гигиене. Жилье, одежда и тело должны были содержаться в чистоте. «Руки, включая ногти, зубы и вся полость рта должны быть основательно и часто мыты. Класть пальцы в рот или засовывать в нос, а также царапать ногтями лицо — недопустимо! Одежду также следует содержать в чистоте! Сухую уборку следует заменить влажной, при необходимости следует провести обработку раствором соды или горячим жидким мылом», — предписывала берлинская противотуберкулезная листовка 1900 года[613]. Всё, до чего дотрагивался больной, что надевал, на что дышал, необходимо было тщательно промыть.

В должностной инструкции для медицинских сестер значилось: «Больной должен пользоваться собственными столовыми приборами, посудой, бельем и ни в коем случае не передавать их другим, особенно детям. Больному не разрешается целовать своих детей»[614].

В буржуазной среде панически боялись заразиться. По заявлению Коха, в густонаселенных районах контакт с туберкулезными больными был вероятнее всего[615]. Но поскольку чахоточного больного иногда не выдавали никакие внешние признаки, следовало вести себя так, как будто каждый встречный болен. Туберкулезная бацилла ощущалась как вездесущая невидимая опасность. «Больной туберкулезом повсюду оставляет следы своей мокроты: на руках, на губах, на одежде, на всем, что можно потрогать, на любом орудии труда и инструменте, на всем, на что можно покашлять, взять в рот, как-либо использовать; всё вокруг больного покрыто бактериями»[616]. Чахоточные больные, особенно из пролетариата, больше не были объектом сострадания, их боялись и сторонились, они стали разносчиками опасной бациллы, а сама болезнь превратилась в стигму.

Страдания чахоточного больного утратили свою возвышенность, они теперь означали принадлежность к низам общества, аморальность и нищету. Чахотка «спустилась» в самый низ общества и, с точки зрения буржуазии, не являлась более достойным объектом для искусства.

Но само искусство было иного мнения. В своем очевидном противодействии пропагандируемой буржуазной красивости, возвышенности, пафосности, правильности искусство искало новый язык, стремилось к иной эстетике и по-другому изображало болезнь. Искусство начала XX века отнеслось к чахотке трезво, без пафоса, но и без унижения, и изобразило чахотку как она есть: как тяжкий страшный недуг, страдание, страдание, разрушающее жизнь человека и его семью, как ожидание скорой смерти без надежды на иной исход.

14. Больше не изящные искусства

«Чахоточная новелла» Артура Шницлера «Умирание»

В XVIII и XIX веках смерть была красива, по крайней мере в «высокой литературе». Эстетические и литературные нормы не допускали, чтобы финал жизни представлялся уродливым и пугающим[617]. Если герой и умирал при ужасных обстоятельствах, то это была смерть злодея или преступника, заслужившего такой чудовищный конец, его смерть была поэтическим восстановлением справедливости — и тем прекраснее и возвышеннее была гибель положительного героя.

В драме Фридриха Шиллера «Коварство и любовь» Луиза, решившаяся добровольно умереть, утешает отца: «Не бойтесь, отец! Одни лишь великие грешники могут обзывать смерть скелетом, — это прелестный, очаровательный розовощекий мальчик, вроде того, каким изображают бога любви, только он не такой коварный, — нет, это тихий ангел: он помогает истомленной страннице-душе перейти через ров времени, отмыкает ей волшебные чертоги вечной красоты, приветливо кивает ей головою и — исчезает»[618],[619]. Можно ли представить себе смерть милее? Поэтическая красота и разум лишают смерть ее страшного облика.

Все начало меняться на рубеже XIX–XX веков. «С началом модернизма в литературе, — пишет литературовед Томанс Анц, — традиция и литературная норма изображения „прекрасной смерти“ всё чаще провокационно нарушаются»[620]. Модернизм, этот эпохальный перелом, создал новую эстетику безобразной смерти, противопоставленной не только классицистическому и идеалистическому представлению, но и декадансу и движению fin de siècle с их пристрастием к болезненной элегантности смерти и распада. Модернизм представил смерть и болезнь в их неприкрытом безобразии — отвратительными, отталкивающими, тошнотворными процессами телесного распада и умирания. Это была уже не мягкая тихая смерть, примиряющая и избавляющая, это смерть отвратительная, негуманная и бессмысленная.

Гуго фон Гофмансталь в своей «Сказке 672‐й ночи» (1895) противопоставляет смерть прекрасную — ужасной. Богатый и красивый купеческий сын тяготится отношениями с людьми, покидает общество и удаляется в свой прекрасный, мир иллюзий. Он здоров, но постоянно думает о смерти. Он мечтает о волшебном, сказочном финале своей жизни, который представляет себе в виде роскошной церемонии, но в действительности умирает в одиночестве, ненавидя себя и свою жизнь, с искаженным уродливым лицом, терзаемый страхом. «…Его вырвало сперва желчью, потом кровью, и он умер с искаженным лицом, закусив губы так, что обнажились зубы и десны, и выражение его стало чужим и злобным»[621],[622]. Новелла Гофмансталя, вопреки заглавию, вовсе не сказка: это кошмарный сон.

Экспрессионист Готфрид Бенн в стихотворном цикле «Морг» (1912), одном из самых провокативных «манифестов» модернизма, представил настолько же отталкивающие нигилистические образы смерти: крысиное семейство в брюшной полости утонувшей девушки, маленькая синяя астра между стиснутыми зубами возчика пива, упившегося до смерти. Стихотворение «Ведет ее сквозь раковый барак» выворачивают наизнанку мотивы любви, красоты и смерти. Женская плоть — чрево и грудь — истерзаны раком, разлагаются и воняют. Теперь о любви и смерти говорят именно так, прежняя эстетика больше не действительна.

О любви и смерти повествует «чахоточная» новелла Артура Шницлера «Умирание», написанная в феврале — июле 1892 года, за 30 лет до «Волшебной горы» Томаса Манна[623], в эпоху «терапевтического нигилизма», когда медики объявили о своей несостоятельности в борьбе против чахотки. После открытия Роберта Коха чахотку стало легко диагностировать, но лечить ее по-прежнему не умели.

Писатель и врач Шницлер написал «Умирание» незадолго до того, как уволился из венской поликлиники и открыл собственную практику, однако публикация последовала не сразу. Два года автор искал издателя. Франкфуртская газета Frankfurter Zeitung, куда Шницлер послал рукопись, в ответном письме похвалила автора и оценила его литературное дарование, но отказалась «печатать столь печальную историю»[624]. Спустя почти год, 7 марта 1894 года, издатель Самуэль Фишер нашел новеллу «исключительной», однако опасался, что «жестокий сюжет» не найдет своих читателей»[625]. Текст новеллы основан на личном опыте автора. Вероятнее всего, Артур Шницлер заразился туберкулезом в 1886 году, работая врачом в венской общественной поликлинике; поиски лечения в итоге привели его в Южный Тироль, в Мерано.

Альпийский курорт Мерано был знаменит далеко за пределами владений австрийской короны [626]. Зимой 1870–1871 годов и весь следующий год здесь лечилась императрица Элизабет, после чего Мерано стал модным аристократическим курортом. Мягкий климат привлекал «харкающих кровью» больных. В Мерано работали несколько десятков врачей еврейского происхождения. Отелями, пансионами и санаториями руководили представители еврейской диаспоры. В ресторанах готовили кошерную пищу. Многие евреи-интеллектуалы приезжали сюда на лечение и отдых. Кроме Шницлера здесь бывали Стефан Цвейг, Франц Кафка и Зигмунд Фрейд.

О своем пребывании в Мерано сроком в несколько недель Шницлер писал: «Здесь все так уютно устроились, как будто дышать — их единственное занятие в жизни… Весна томительно и мечтательно разливается над горами и долинами»[627]. Шницлер высмеивает в своей биографии модный тогда культ чахотки: «…и потом я, Ольга и обреченный на смерть, элегантный господин Базен — но разве обреченность смерти не есть сама по себе высшая форма элегантности, какая только доступна человеку? — еще долго болтали в столовой»[628].

В новелле Шницлера почти ничего не остается от мечтательности, элегантности и модной возвышенности чахотки, над которыми автор шутит в автобиографии. Уже жесткий пессимистичный заголовок «Умирание» исключает всякую легкость и любую возможность счастливого исхода.

Повествование начинается с того дня, когда главный герой со «счастливым» именем Феликс узнает от врача, что скоро умрет. Сначала он медлит, потом открывает своей возлюбленной Мари, что болен чахоткой и умирает: ему осталось не больше года[629]. Он еще мечтает о гордом прощании, лжет самому себе, что героически презирает смерть и резко отказывается от предложения Мари умереть вместе с ним. «Она шепнула: „Я хочу умереть вместе с тобой“. Он улыбнулся: „Ребячество!“»[630]

Друг-медик рекомендует больному перемену климата, и пара уезжает из Вены в горы, «в маленький домик у озера»[631]. В этом уединенном месте влюбленные беззаботно и счастливо проживают всё лето, забыв о беспощадно убегающем времени. Смерть кажется далекой, и Феликсу кажется, что когда она придет, он встретит ее гордо, с достоинством, «его последней волей станет поэтическое, тихое, прощание с этим миром, который он покинет, улыбаясь»[632].

Но потом разом наступает отрезвление, холодное разочарование. Чахотка показывает свое уродливое лицо. «Дыхание спящего звучало не как прежде, по-другому, и разбудило ее. Это был тихий подавленный стон. Губы его, немного приоткрытые, немного искривились от страдания, и со страхом она обнаружила капли пота у него на лбу»[633]. Стон из тихого превращается в «ужасный», и Феликс начинает задыхаться[634].

«Скорбное настало время, — сообщает Феликс возлюбленной, — до сих пор я был интересным больным. Немного бледным, слегка покашливал, чуть-чуть меланхоличным. Это еще может понравиться женщине. Но теперь, милая, наступает то, от чего я бы тебя с радостью избавил! Не хочу, чтобы ты запомнила меня таким»[635].

Натуралистичное изображение «скорбного состояния» во второй части новеллы — это расплата за романтическую идеализацию смерти, сведение счетов с представлением о чахотке как о возвышающей и одухотворяющей болезни, с декадентским празднованием болезни и смерти. Шницлеровский больной не элитарен и не интересен, его смерть — не тихий мягкий достойный уход, не гордое угасание, но мучительное измождение[636].

Шницлер фиксирует страдания больного отстраненным научным взглядом медика, которому приходится иметь дело со смертью в своей ежедневной практике. Со Шницлера начинается другая, модернистская манера описывать смерть без всякого приукрашивания и утешения[637]. Конец жизни не может быть красив и эстетичен. Сознание скорой смерти — невыносимый груз[638].

Близкая смерть меняет не только самого больного, она искажает и отношения между влюбленными. Чем ближе подходит смерть, тем очевиднее умирает любовь. «С того часа между ними возникло что-то чуждое»[639], нечто, отдаляющее возлюбленных друг от друга и усугубляющее их одиночество.

Пока Феликс умирает, в Мари, которая так самозабвенно желала умереть вместе с возлюбленным, возрастает жажда жизни. Феликс чувствует себя отрезанным от мира. Ему всё становится невыносимо: чужая радость, песни, смех. Всё, что относится к миру здоровых, Феликс воспринимает теперь с недоверием и завистью. В том числе — Мари. «Она принадлежала жизни вокруг, жизни, которую он теперь должен покинуть, но не ему»[640]. Чувства Феликса к Мари как будто отравлены ядом, он относится к ней со всё большим раздражением и агрессией.

«Иногда ему виделась романтическая картина: он вонзает ей в сердце кинжал, и она с последним вздохом целует с любовью его руку»[641]. В романтической поэзии женщина пытается спасти героя, жертвуя своей жизнью, или следует за ним, добровольно принимая смерть. Но у Шницлера в новелле никакой романтики нет, просто умирающий герой готов убить свою возлюбленную своими руками. Романтика выцвела, осталась одна ложь и низкопробные литературные клише. У Шницлера смерть не соединяет влюбленных навечно, но разъединяет, еще даже не явившись. Умирающий страшно одинок и мучается страхом смерти. Вот оно, «холодное разочарование модернизма»[642].

В финале пара предпринимает поездку на курорт Мерано в надежде смягчить страдания Феликса. Но Мерано предстает в новелле не тем гостеприимным, дружелюбным, легким, ироничным местом, где лечился некогда сам Шницлер. Теперь это безликий городишко, в котором никакие надежды на выздоровление никогда не сбудутся. Феликс уже так измучен и истерзан, что больше не покидает своего гостиничного номера.

Для Мари гостиничный номер, где умирает Феликс, становится душной тюрьмой. «Она то и дело подходила к окну подышать воздухом. От влажных волос больного исходил, казалось, сладковатый пар и пропитывал воздух комнаты»[643]. Мари отвратительны симптомы болезни у Феликса: «подбородок отвис, лицо мертвенно бледно, губы приоткрыты. Дыхание прерывистое, хриплое, клокочущее, резкое»[644]. Сострадание Мари давно исчерпано.

Феликса мучает животный страх умереть в одиночестве, он зацикливается на идее единения в смерти и старается добиться этого. Он пытается задушить Мари. «„Вместе! Вместе! Ты же сама желала! Мне страшно умирать одному. Пойдем со мной? Хочешь со мной?“ — „Нет, нет! — крикнула она, — не хочу!“ И бросилась к двери»[645]. Бросив сгоряча опрометчивое обещание умереть вместе с Феликсом, Мари не рассчитывала, что придется его исполнять[646].

Смерть Феликса именно такова, какой он больше всего страшился. Приступ легочного кровотечения застает его одного. Его находят мертвым на полу в номере отеля. «Изо рта по подбородку стекала струйка крови. Казалось, у него дрожат губы и веки, но это была игра неверного лунного света на его бледном лице»[647]. Если есть в новелле Шницлера хоть какое-нибудь утешение, то это облегчение для тех, кто здоров и может жить дальше[648].

Пожить еще. Хоть немного. Клабунд

Экспрессионизм и дадаизм также создали радикальный язык для разговора об умирании и смерти. Экспрессионизм был не только опьянением и экстатическим порывом — оборотной стороной визионерства было изображение бессилия, страданий, боли и бесконечного страха. «Миссия экспрессионизма не имеет никакого отношения к прекрасному»[649].

Отталкивающие явления, табуированные и вытесненные культурой, были возведены экспрессионизмом в критическую степень ужасного и тошнотворного, усилены средствами шока. «Безобразным считаются страдания, болезнь тела и духа, гримасы страха», — пишет Томас Анц[650].

Болезнь у экспрессионистов исключает любое позитивное толкование, она разрушает и отталкивает, она — выражение душевно-ментальной деформации и абсурдности мира. Чем ближе смерть, тем ничтожнее и даже циничнее любые культурные напластования: Бог далек, избавление исключено, утешения нет, только страх, опустошенность и одиночество, и никакого смысла ни в смерти, ни в страдании.

В сочинениях Клабунда болезнь и смерть присутствуют постоянно[651]. Клабунд был близок к экспрессионизму и дадаизму, дружил с Готфридом Бенном и восхищался им. Одновременно Клабунд был литературным аутсайдером и одиночкой, который всю жизнь искал себя среди литературных и политических течений своей эпохи. Его биограф Маттиас Вегнер назвал его «жонглером духа времени»[652].

Аутсайдером Клабунда сделала еще и его болезнь. Он рос болезненным ребенком и часто нуждался в лечении. В письме от 23 марта 1912 года он писал, что причина его многолетнего злокачественного кашля — «хронический закрытый туберкулез»[653]. Закрытый туберкулез не считался заразным, но оба легкие были затронуты, и больной в любую минуту ожидал ухудшения, однако жалеть себя нужным не считал: напротив, тем более страстно, лихорадочно и саморазрушительно он бросился творить. Еще так много надо было успеть — хотелось писать, любить, жить.

В 1913 году 23-летний Альфред Хеншке грандиозно заявил о себе в обществе своим первым стихотворным сборником «Утренняя заря! Клабунд! Занимаются дни!» Это были юношески-нахальные стихи в стиле вагантов и в традиции Франсуа Вийона. Эти стихи сделали его знаменитым.

Свой творческий псевдоним — Клабунд — молодой поэт составил из двух слов: Klabautermann[654] и Vagabund[655]. Его псевдоним теперь более известен, чем всё, что он написал, а творил он с невероятной скоростью. Зачастую это сказывалось на качестве его произведений, некоторые из них выходили поверхностными, сырыми, как будто незавершенными. Его друг Готфрид Бенн однажды ядовито заметил, что «проворный» Альфред Хеншке «клепал стихи, как кролик свое потомство»[656].

Клабунд одинаково самозабвенно, пренебрегая своим здоровьем, бросался и в творчество, и в отношения с женщинами — танцовщицами, певицами, девушками с сомнительной репутацией, молоденькими пациентками санаториев, пока лечился от чахотки. «Я люблю их всех, всех», — писал он в своих стихах[657]. Один их друзей назвал его как-то «любовным конвейером», Клабунд же отвечал, что сожалеет лишь о тех глупостях, которые не успел совершить[658].

Хотя Клабунд внешне совсем не напоминал Казанову, он с поразительной легкостью покорял женские сердца. Он был тонок, хрупок, даже нежен, всегда элегантен, коротко стрижен, бледен и меланхоличен, носил очки в толстой роговой оправе, голос имел особенный, тихий и слабый. При этом он был смел, дерзок, нагл, но более всего очаровывал своей трогательностью, скромностью, вежливостью и добротой. А еще печальной потерянностью. По словам актера Эрнста Кифера, Хеншке «был окружен аурой галантности»[659].

В 1914 году Клабунд, как многие из его поколения, хотел идти добровольцем на войну, но в армии не нашлось применения для легочного больного. Последнее решающее обследование Хеншке прошел в январе 1916 года. Пока в Европе бушевала Первая мировая война, Клабунд в санатории сражался с чахоткой.

В 1916 году, после многочисленных пребываний в разных санаториях, Клабунд впервые попал в Давос. Здесь поэт, до сих пор сочинявший патриотические солдатские песни, сделался радикальным пацифистом. Но прежде всего он предписал себе свою собственную терапию против медленного умирания: творчество, творчество, творчество. И, разумеется, флирт с пациентками санатория, которые не могли противиться его утонченному шарму.

Давосский пансион «Штольценфельз» стал поэту вторым домом, новой родиной. Он возвращался в Давос всё чаще и оставался там всё дольше, подружился с супругами Пёшель, владельцами пансиона. В своем саркастическом рассказе «Болезнь», написанном в Давосе в феврале — марте 1916 года, он вывел супругов под именами Пневмо и Торакс. Рассказ повествует о писателе Сильвестре Глоннере и его поклонении умирающей актрисе Сибилле Линдквист. Здесь все смирились со своей обреченностью и не пытаются избежать смерти.

История начинается с вопроса: «„Так вы приехали сюда, чтобы умереть?“ — „Зачем же еще?“ — переспросила Сибилла»[660]. Экспрессионистский текст Клабунда в буквальном смысле — траурно-похоронный. Его короткие, лихорадочно меняющиеся, перехлестывающие друг друга циничные эпизоды в одинаковой мере проникнуты и отчаянием, и жаждой жизни. «„У меня больше нет одного легкого. От другого остались три четверти. Я умираю. Я уже наполовину мертва. Живы еще мои губы. Я так боюсь одиночества. Поцелуйте меня!“ Кокотка с головой старухи, с дурным запахом изо рта, который она пытается заглушить тяжелым парфюмом, скакала вприпрыжку по променаду. За ней, задыхаясь и кашляя, едва поспевали два молодых элегантных господина»[661].

В другом эпизоде рассказывается об учителе старших классов, страдающем от туберкулеза кожи: «От него отвратительно пахнет, другие гости то и дело на него жалуются. А мне нравится этот запах, запах разложения. Однажды ночью санитары тихонько вынесут его из пансиона, а наутро объявят, будто он уехал. В такие ночи я всегда просыпаюсь. Я разглядываю каждый труп весьма внимательно»[662].

Черный юмор Клабунда играет разными оттенками: от макабрического и легкомысленного и до безрассудно-дерзкого. Когда в Давосе праздновали фашинг — карнавал накануне Великого поста, — Клабунд устроил в пансионе «Штольценфельз» маскарад, был его распорядителем, делал плакаты из фотоколлажей, инсценировал открытие, написал стихи. В дадаистских приглашениях на вечеринку поэт объявлял о программе безо всякого почтения к болезни и больным: «Бацилловый вальс» и «Всеобщий хор с резекцией ребер», бег в мешках, победителю в награду градусник, «Лихорадочно-температурное танго», плата за вход — «5 бацилл!»[663]. На праздник допускались только те, кто мог предъявить доказательство своего туберкулеза[664].

Именно среди бесчисленных стихотворений Клабунда о болезни и смерти и находятся его лучшие творения, одновременно нахальные и исполненные меланхолической грации. В стихотворении «Давосский бар» поэт пишет: «Туберкулой выплясывает некто, / чирикает крылами черный фрак <…> / Мечтает юноша о дали эфемерной, / Из‐под его жилеточки глядит / Прореха ужасающей каверны, / В ней ночь, как пальма южная, дрожит»[665].

Больной туберкулезом Хеншке не желал, чтобы болезнь управляла его жизнью, он использовал жизнь и наслаждался ею, не теряя ни секунды, как одержимый писал, всё больше лежа на воздухе, укутавшись в теплое одеяло, заваленный бумагами, книгами, всегда с карандашом в руке. Его нервозность, болезненное сочинительство — стихи, эссе, гротески, драматические наброски, романы — позволяли ему забыть о его неизлечимой чахотке.

«Болезнь — это особенная глава, — писал он, — в моей жизни — двойная бухгалтерия. Болезнь занимает в ней большое место, но ее следует лишь принимать к сведению, и пусть меня черти зажарят, если болезнь станет оказывать влияние на другую часть моей настоящей жизни. Я хочу жить. Еще хоть немного»[666].

Болезнь, жизнь и смерть — вот темы творчества Клабунда. Смерть — самый частый его мотив, всякий раз — разная: возвышающая, печальная, иногда — в сопровождении ядовитого черного юмора. Тексты, написанные между 1920 и 1925 годами в Давосе, предвосхищают гротески Георга Гросса[667]. В коротком рассказе «Машинописное бюро» смерть является в образе чахоточного господина, который «в зеленоватом свете ламп кажется давно уже умершим, сухо кашляет, извергая из гибнущих своих легких не то гнилое дыхание, не то склизкую массу»[668].

В тексте «Памятник в снегу» автор пишет: «Открытая рана над правым легким болела уже не так сильно, но каждый день он, как виноградарь вино, вычерпывал из себя несколько мисок гноя. Черт знает, как только его почки так долго выносили это производство гноя»[669]. Это новый, острый взгляд на болезнь, на Давос и его обитателей, циничный и беспощадный. Это протест и сопротивление, пусть даже нежное и хрупкое, исполненное смертельной скорби, но не смирение и терпение.

Клабунд хотел еще очень многого. И желал всё больше. На покой и смирение, предписанные врачами, у него не было времени. В Берлине 1920‐х годов он не выходил из богемных пивных и писал, как одержимый. Страх остаться один на один с болезнью толкал его на любовные приключения. Всё, что он зарабатывал, он тут же тратил. Без помощи друзей он не смог бы оплатить счета от врачей. «Жить, жить и еще раз жить. Это — главное»[670].

Клаус Манн описывал «специфическую и уникальную притягательность» Клабунда так: «Это была его болезнь, или даже больше его неестественная преувеличенная воля к жизни, которая постоянно и непрестанно торжествовала над этой болезнью»[671], без жалости к самому себе, без кокетства, с присущей ему самозабвенностью. «Где другие ходят, я должен летать», — сказано в одном из стихотворений Клабунда[672].

Летом 1924 года в мюнхенском трамвае Клабунд познакомился с молодой честолюбивой актрисой Каролой Неер, изящной и капризной, загадочной, как Сфинкс, фам фаталь с черными волосами, темно-карими глазами и звонко-певучим голосом. Один театральный критик описывал ее как женщину, похожую на «котенка, ласкового и хищного одновременно, жадную до успеха, славы, злопамятную и мстительную, скрытную, с неизменной подкупающей улыбкой, вожделенную и вожделеющую, взбалмошную, со взрывным темпераментом»[673]. Карола Неер жаждала успеха, стремилась стать звездой. Театр был для нее всегда превыше всего.

5 мая 1925 года они поженились. Свадебного путешествия не было, Клабунд снова уехал лечиться в Давос, туберкулез стремительно прогрессировал, каверны увеличились, разрушая легкие[674].

Клабунд никогда не вел оседлый образ жизни, он кочевал между Мюнхеном, Берлином, Бреслау (ныне польский Вроцлав) и санаториями, между лежачим лечением и богемными вечерниками с друзьями-литераторами. Он сопровождал Каролу Неер во время ее гастролей по разным городам и ждал ее в номере отеля. И снова работал в лихорадочном темпе.

Их брак был утомителен и непрочен. Их кидало от страстной любви к ядовитой ревности и горьким ссорам. Болезненный Клабунд мало что мог предложить вольнолюбивой, экстравагантной Кароле с ее постоянными изменами и капризами. Пока он лечился в Давосе, лежа на веранде, она в Берлине училась водить автомобиль, становилась восходящей звездой театра Веймарской республики. Она жила этим и для этого. Принимала самые многообещающие амбициозные предложения и ничем не желала жертвовать даже ради больного мужа.

Супругов мало что связывало. Они жили вроде бы и вместе, но и параллельно. И постоянно собирались расставаться. «Вчера мы в 150‐й раз собирались разводиться, но из этого опять ничего не вышло», — писала Неер в одном из писем[675]. И в другом: «Любовь цветет (половина на половину)! Собираемся расставаться всего раз в неделю. Великий прогресс!»[676] Она была азартной, честолюбивой и несентиментальной, а он знал, что скоро умрет. Их пути вели в разные стороны.

В октябре 1927 года Клабунд вынужден был объявить супругам Пёшель, что не приедет в их пансион в Давосе. Лечение в горах было необходимо, но поэт был слишком болен, чтобы путешествовать. Он писал Пёшелям: «Я известил вас телеграммой, что приеду 30-го, но 26‐го у меня было сильное кровотечение, правда, я всё еще надеялся, что 2‐го смогу выехать к вам. Позавчера я был еще весьма бодр, но ночью снова кровотечение, хуже первого. Вот теперь с любопытством жду третьего»[677]. Болезнь Клабунда вошла в последнюю стадию. В 1928 году из‐за воспаления легких необходимо было снова ехать в Давос, один он ехать не мог, у Каролы был ангажемент в театре, и Клабунд поехал с сиделкой. Карола любила мужа, но жила ради театра и, кроме того, зарабатывала им на жизнь — лечение Клабунда обходилось недешево.

Через два месяца Клабунд вернулся в Берлин в последний раз. Дни его были сочтены. Богемная жизнь столицы больше была не для него. Состояние больного резко ухудшилось. Он писал супругам Пёшель: «Внезапный жар до 39,8. Для относительно здорового человека что-то высоковато»[678]. Умирающим Клабунд приехал в Давос в середине июля 1928 года. Он знал, что скоро умрет, и в конце июля писал родителям: «Может быть, вы бы приехали в Давос дней на 8–10?»[679] Прежде он никогда об этом не просил. Воспаление легких перешло в менингит. Известили жену. 13 августа Клабунд был уже без сознания, на другое утро, 14 августа 1928 года он скончался на руках у Каролы в возрасте 37 лет. День спустя приехали его родители[680].

Будущий лауреат Нобелевской премии мира (1935) Карл фон Осецкий почтил память Клабунда, назвав его «последним рапсодом и вагантом от природы». И далее: «Из 37 лет его жизни 20 прошли под знаком очевидного, надрывного противостояния смерти»[681].

Клабунд оставил обширное творческое наследие в самых разных жанрах: более 1500 стихотворений, от нахальных набросков до печально-мечтательных элегий, элегантные стихотворные переводы, 14 романов, некоторые незаконченные, написанные телеграфным стилем, гротескные рассказы, пьесы, ядовитые, легкие куплеты для кабаре, эссе, статьи, юмористические этюды. Маттиас Вегнер резюмировал жизнь Клабунда: «Отчаянное одиночество, аутсайдерство, обвинение и гневный выкрик, издевка и меланхолия, заносчивость, высокомерие, дерзость и траур, элегия и гимн, праздник наслаждений и сознание конечности, эйфория и депрессия, наивность и цинизм, восхищение жизнью и магия смерти — обширное литературное завещание Клабунда невозможно свести к какой-либо одной форме»[682].

Эдвард Мунк: художник болезни, страха и смерти.

Единодушные возмущения и проклятия, уничтожающие комментарии. Отклики прессы и буржуазной публики были прохладными, живопись молодого художника Эдварда Мунка вызвала волну презрительных и издевательских, а подчас и просто гневных комментариев. «Свинство», «рыбная требуха под омаровым соусом», — клеймила работы Мунка одна норвежская газета. «Сырой набросок», — вторила другая[683].

Художнику было 23 года, когда зимой 1885 года он начал писать картину «Больная девочка»[684]. В октябре 1886 года работа была закончена и представлена с полотнами трех других художников. Скандал был оглушительный.

Христиания (так назывался Осло до 1925 года) к тому времени стала промышленным, быстро растущим городом с населением около 135 тысяч жителей. Он был столицей и крупнейшим городом Норвегии, однако находился далеко от культурных центров Европы и был прост и провинциален. Мунк называл Христианию «сибирским» городом[685]. Протестантская буржуазия придерживалась строгих пуританских нравов, доходящих подчас до сектанства. Искусство занималось историческими сюжетами, героическими полотнами и норвежским фольклором.

Осенние выставки, проводимые с 1882 года, напротив, демонстрировали очевидный перелом, модель, оппозиционную официальному искусству. Они стали важнейшим художественным событием года. Здесь выставляло свои работы молодое поколение, богема, в 1880‐х годах восставшая против буржуазных правил и рамок и привнесшая в норвежское искусство парижскую новизну. Не будь этих выставок, Мунк вряд ли сумел бы представить свои работы публике.

На картине, которая вызвала столько отторжения и агрессии, изображена рыжеволосая бледная девочка[686], умирающая от чахотки. Она сидит в кресле в правой части квадратного полотна, опираясь на огромную подушку. Ноги укутаны одеялом. Голова повернута вправо. Она смотрит в пустоту. Правая рука бессильно лежит на зеленоватом одеяле, левая, в самом центре картины, касается руки женщины — видимо, матери, — склонившейся рядом с креслом. Лица женщины не видно.

Они не могут встретиться взглядами, не ясно даже, дотрагиваются ли они друг до друга. Похоже на жест утешения. Но это место на картине так размыто, что близость матери и дочери неясна. Женщины отчуждены друг от друга, изолированы, беспощадно разделены жизнью и смертью, каждая — в своем одиночестве. Искусствовед Уве М. Шнееде замечает, что «несмотря на теплоту жеста, каждая фигура окутана холодом»[687].

Страх, болезнь и смерть — основные мотивы творчества Мунка, да и всей его жизни. В без малого 50 лет Мунк писал, что болезнь преследовала его всё детство и юность, и те, кого он любил более всего, умирали один за другим[688]. Жизнь Мунка прошла под знаком чахотки.

Его отец был военным врачом. Сохранились фотографии матери художника — красивой, бледной, исстрадавшейся. Она обычно одевалась в черное, волосы носила строго разделенными на пробор и завязанными узлом на затылке. Родители были глубоко религиозны.

«Когда я родился, меня поспешили окрестить, потому что думали, что я умру. Моя мать тогда уже носила в себе зародыш болезни. Шесть лет спустя чахотка отняла ее у нас, пятерых ее детей. Болезнь, безумие и смерть, как черные ангелы, несли караул у моей колыбели. И сопровождали меня всю мою жизнь»[689].

Мунку исполнилось шесть лет, когда в декабре 1868 года его мать умерла от туберкулеза. Ей было всего тридцать. «Покойная мать, умерев молодой, передала мне по наследству предрасположенность к чахотке, слишком нервный отец — начало душевной болезни»[690]. Эдвард был болезненным ребенком, страдал от хронического бронхита и суставного ревматизма.

В 13 лет «в Рождественскую ночь у меня пошла кровь изо рта, поднялась температура, я испытал страшное потрясение»[691]. Но от чахотки умер не Эдвард, он выжил — туберкулезом заболела его старшая сестра Софи, с которой Мунк был особенно душевно близок. Девочка вскоре умерла в возрасте 15 лет. Другая сестра Мунка в 17 лет сошла с ума.

«Мой дом стал пристанищем болезни и смерти. И я не смог избавиться от этих напастей. Они обусловили всё мое искусство»[692]. Болезнью и смертью пронизана работа «Больная девочка», одна из самых трогательных картин о чахотке в истории искусства.

Но не тема возмутила публику в картине «Больная девочка». Некоторые критики даже называли картину «симпатичной»[693]. Тема была традиционной, даже модной. Многие художники изображали больных детей на подушках, но с картиной Мунка их объединял лишь сюжет. «Это было время подушек, время пуховых перин, в том числе на одре болезни. Но смею утверждать, что ни один художник не пропустил этот мотив больного ребенка через себя так интенсивно, как Мунк. У постели больной девочки оказались мы все — я и моя семья»[694].

Картина Мунка полна безысходности, отчаяния, безнадежности, обреченности, крайней степени страха смерти. Не может быть речи ни о каком утешении, примирении и успокоении; спасение невозможно, излечения не будет. Мунк обманул буржуазное общество: он не стал копировать природу, не претендовал на фотографичность, ему нужно было создать образ, который затронул бы самые глубины человеческого существа и сохранился там.

Но самонадеянное общество, полагая себя знатоком искусства, увидело в полотне Мунка лишь оскорбление морали и правил приличия. Рука девушки напоминали этой публике лапу орангутанга или полип. Где же господствующий натурализм, где реалистическое изображение, отражение действительности! Человек должен быть изображен анатомически верно, четко, в деталях. Картина «Больная девочка» игнорировала все правила искусства и ожидания публики. В «Утреннем листке» один влиятельный искусствовед называл работу «сырым этюдом», «недоделанным нацарапанным наброском», «выкидышем» или «преждевременными родами», когда автор раньше времени устал от своего творчества[695]. Коллеги-художники осыпали Мунка колким издевками, называли картину «мусором» без «материала»[696]. Художник Густав Венцель, кропотливый натуралист, крикнул Мунку в лицо: «Ты рисуешь, как свинья, Эдвард. Руки так не рисуют! Они похожи на кувалды!»[697]

Но более всего публику шокировала как будто неоконченность картины, мнимая незавершенность, которая казалось пощечиной высокому искусству и его безупречности[698]. Очевидно, Мунк не делал никаких набросков, он сразу писал маслом на холсте. Слой за слоем он наносил краски, соскабливал их и наносил новые. Эти поновления, размытые взаимопроникающие краски создают впечатление, будто картина хоть и цветная, но покрыта грязным серым покровом.

Мунк, кажется, обращался со своим холстом, как бешеный. Он хлестал по холсту тряпкой, скреб мастихином и черенком кисти, царапал, делал зарубки и отметины на слоях краски. Некоторые царапины он потом закрасил, но не все. Раны, трещины, царапины и засохшая корка делают поверхность картины рельефной. Интенсивность, деструктивность, следы разрушения на холсте свидетельствуют о бессилии художника перед лицом болезни и смерти. Они говорят об отчаянии, о неизбежности гибели девочки. Так радикально, так стихийно и самобытно еще ни один художник не пользовался цветом и холстом, чтобы выплеснуть свою боль, отчаяние, безнадежность. Смысл творчества Мунка как раз и становится ясен только в этих царапинах и ранах.

Болезнь в своей семье и свой страх смерти с детства Мунк запечатлел в трех работах: «Больная девочка», «Смерть в комнате больной» и «У постели умирающей». «Смерть в комнате больной» — это снова воспоминание о смерти сестры Софи[699]. Как марионетки, стоят братья и сестры умершей — словно замерзшие, с застывшими лицами, беспомощные, сжавшиеся от боли в пустой комнате, которая их как будто проглатывает. Чахоточный ребенок сидит спиной к зрителю в кресле, скрытый за широкой спинкой. Мертвое молчание. Смерть уже здесь, как парализующее отчаяние. «У постели умирающей» — также воспоминание о сестре. Умирающая лежит со сложенными руками, справа — семья со страхом ожидает конца.

Мунк повторял в своем творчестве одни и те же мотивы, но представлял их каждый раз по-новому. Самый частый мотив — больное дитя. Сколько бы времени ни прошло со смерти сестры, боль не утихала. Вероятно, в последнем десятилетии XIX века он переработал этот образ, перерисовал его и тем лишил работу части ее радикального художественного языка[700], но страдание и боль остались нетронутыми. В таком виде картина выставлена теперь в Национальной галерее в Осло.

Мунк создавал новый вариант «Больной девочки» раз в десятилетие, всего есть шесть вариантов картины, кроме того — еще целый ряд рисунков, графических вариантов и акварелей. Сам Мунк писал в 1929 году, что все варианты картины разные, и каждый по-своему отражает ощущения художника[701]. Впоследствии Мунк подчеркивал особое значение этого образа: «Это, вероятно, самая значительная из моих работ»[702]. «Она стала прорывом в моем искусстве. Другие мои работы появились благодаря этой картине»[703].

«Больная девочка» стала радикальным и отчаянным переломом в старой европейской и норвежской художественной традиции. Она принадлежит к тем ранним работам, посредством которых Эдвард Мунк создал собственный, независимый художественный язык и стал первопроходцем нового направления в живописи — модернизма[704].

Когда Мунк в день открытия осенней выставки вошел в зал, посетители толпились перед картиной «Больная девочка», «слышались крики и хохот», как сообщал Мунк впоследствии. «Ни одна картина не вызвала в Норвегии большего скандала»[705]. Семья Мунка вообще не отважилась появиться на выставке.

Образованная норвежская буржуазия могла отреагировать на эстетический шок от «Больной девочки» только надменными и презрительными «криками и хохотом». Точно так же в своем время отнеслись к живописи и других модернистов: Фердинанда Ходлера, Поля Гогена и Винсента Ван Гога. Поля Сезанна считали «вроде как сумасшедшим… который рисует в бреду»[706].

О Мунке писали: «Причудливые мысли набросаны в больном настроении. Больной! …С упрямством больного держится он за свои идеи»[707]. В Норвегии долго обсуждали духовное, психическое и моральное «вырождение» Мунка[708]. Его работы считались опасными для искусства и общества.

Выставка Мунка в Берлине в 1892 году была принудительно закрыта через неделю после начала как «недостойное предприятие»[709], при этом картины были свалены в кучу и многие из них повреждены. Закрытие было, как говорили, вопросом приличия, актом патриотизма и «общественной гигиены»[710].

Когда в 1893 году Мунк написал свою самую известную картину «Крик», прямо на фоне красного неба он оставил надпись: «Это мог нарисовать только безумный»[711].

Буржуазный посетитель выставок ожидал «истинного наслаждения искусством». Того, кто наносил ущерб его восприятию, «хорошему вкусу» и тем самым — его морали, буржуазная публика, полагавшая себя гордым хранителем традиций искусства и общественного здоровья, объявляла больным.

Оскар Кокошка: портреты пациентов швейцарского санатория

Удивительное общество собралось зимой 1909 года высоко в горах на благородном курорте Лезен над Женевским озером[712]. Больные со всего света, в том числе множество аристократов, приехали лечиться в Швейцарию от чахотки. И среди них — молодой художник из Вены Оскар Кокошка, ставший для этого чахоточного бомонда кем-то вроде «придворного портретиста».

Впоследствии Кокошка описывал гостей санатория как «увядшие растения, которым даже высокогорное солнце уже не помогало». «Мое рисование их немного развлекало, пока они монотонно день за днем ожидали либо улучшения, либо конца»[713].

Оскара пригласил в Швейцарию архитектор Адольф Лоос. Гражданская жена Лооса Бесси Брюс была больна чахоткой. Художника попросили составить даме компанию во время лечения. Кроме того, Лоос надеялся, что изысканное богатое общество санатория будет полезно молодому художнику, вечно нуждающемуся в деньгах. Лоос уже помогал Кокошке в Вене, когда только познакомился с его искусством.

Первая выставка Кокошки состоялась в Вене в 1908 году, когда художнику было 22 года. Тогда публике была представлена его графика — художественный мир, как будто созданный ребенком, незрелая эстетика примитивизма. За эти работы венское общество прозвало Кокошку «дичок»[714]. Год спустя художник заявил о себе уже по-иному и представил публике свой первый портрет.

Адольфа Лооса, который был на 16 лет старше Кокошки, впечатлила неукротимая, необузданная живопись молодого художника, его радикальность, энергия, новый художественный язык[715].

В 1893 году, выучившись на архитектора, Лоос отправился в США и вернулся в Вену уже в 1896 году, полный новых планов и амбиций. Господству исторической архитектурной традиции и орнаментальному декоративному искусству Венского сецессиона Лоос противопоставил строгую, четко функциональную архитектуру. Один критик в 1905 году писал так о стиле Лооса: «В каждом жесте и движении он стремится к благородству через простоту. Его стиль — воплощенная логика. Его эстетика — отказ от всего ненужного»[716].

В журнале Die Fackel в 1909 году писали: «Совсем молодой архитектор c узким лицом гончей борзой английского образца и с невинными глазами, широко распахнутыми и видящими всё как будто в первый раз. Австриец, нет, американец, нет, кто-то другой, космополит и одновременно венец, посланец нового звенящего времени: Адольф Лоос»[717].

Репутация пионера австрийского модерна помогла Лоосу получать заказы от банкиров, адвокатов, коммерсантов, врачей — респектабельных членов венского общества, которым нравилось ощущать себя меценатами нового искусства.

Лоос стал старшим другом Кокошки, его наставником и меценатом. Он ввел молодого художника в круг Карла Крауса, острого на язык издателя журнала Die Fackel, и уговорил почти всех своих заказчиков и друзей заказать Кокошке портреты.

Лоос хотел помочь молодому художнику стать финансово независимым и одновременно предоставить ему художественную свободу: он отучил Кокошку угождать ожиданиям портретируемых заказчиков, пообещав лично купить у Оскара всякий портрет, который не понравится заказчику.

Как бы то ни было, желающих позировать Кокошке для портрета было немного. Большинство из них позволяли себя рисовать, потому что чем-то были обязаны Лоосу. В основном это были не заказчики Лооса, но его друзья и единомышленники, такие же новаторы, проникнутые духом модернизма, например торговец предметами искусства Херварт Вальден, богемный литератор Петер Альтенберг и сам Лоос.

Некоторые из заказчиков отказывались впоследствии покупать написанный портрет: изображения казались уродливыми, почти оскорбительными. Даже друзья Кокошки открещивались от его портретов, потому что художник руководствовался творческой свободой, которую гарантировал ему Лоос.

Кокошка не стремился к парадности, вообще не придавал большого значения внешности. Он рисовал личность без окружения, без лишних деталей, без социальной принадлежности, признаков происхождения или атрибутов социальной значимости. Сохранять для потомков документы настоящего — задача не искусства, а истории[718]. Кокошка стремился выразить личность своих моделей с помощью средств живописи.

На поясных и поплечных портретах Кокошки люди представлены в традиционных позах, чаще всего сидя, лицом обращены к зрителю, фон пуст. Художник особенно выделяет и подчеркивает руки и пальцы: особенная, преувеличенная, обращающая на себя внимание жестикуляция, экстравертные, экспрессивные движения создают особый художественный язык и характеризуют личность на холсте[719], подчеркивают, как выразился один критик, выражение лица «почти до крика»[720]. Чтобы еще усилить это впечатление, Кокошка запечатлевает в чертах лица, в самой коже человека, «путь нервного импульса», отчего многих его портреты пугают[721].

От немецких экспрессионистов Кокошку отличала особая манера использования цвета[722]: мимолетные тона, почти прозрачные, акварельно-тонкие и размытые, отчего человек на портрете кажется бесплотным, нереальным, лишь глаза у него живые. Это впечатление усиливают переливающиеся яркие пятна и сернистые полутона. Кокошка пользовался, кроме живописных средств, еще и рисунком и каллиграфией: ногтем или деревянным концом кисти он процарапывал слой краски, наносил тонкую сеть линий. Эти царапины и штрихи, после Эдварда Мунка ставшие новым выразительным средством авангардной живописи, отвечали бурному темпераменту Кокошки[723].

Кокошка писал без подготовки и в темпе, несовместимом с академической манерой. При этом он едва знал большинство из тех, кого портретировал, их приводил Лоос. Заказчики с удивлением обнаруживали, что художник позволяет им свободно двигаться, пока пишет их портрет. «Человек — не натюрморт», — объявил Кокошка[724]. Эта непринужденность была попыткой интуитивно приблизиться к «никогда до конца не постижимому состоянию души»[725].

Ранние картины Кокошки представляют людей гиперчувствительными. В своей автобиографии художник писал: «Прежде публику шокировало в моих картинах то, что я пытался угадать в лице человека, в его мимике, в его жестах, чтобы с помощью художественного языка перенести на полотно живое существо в сумме его черт»[726].

Адольф Лоос сформулировал, в чем откровение этих полотен Кокошки: «Мой портрет похож на меня больше, чем я сам на себя»[727]. Лоос неизменно представлял творчество Кокошки как визионерство: художник проникает под оболочку, под кожу своей модели, ищет ее «внутреннее лицо»[728]. В письме 1909 года Кокошка говорит о том же: он хочет написать «портрет нервного устройства человека»[729].

Кокошка со своей экспрессионистской «нервноживописью»[730] превратился в enfant terrible венского искусства, программно стремившегося украсить мир и сделать повседневность объектом живописи. Столица Австро-Венгерской империи считалась эталоном югендстиля, модерна во всем его волшебном изысканном сиянии. Кокошка противопоставил эстетизации внешности «внутреннюю жизнь», орнаменту — «психологическую правду»[731].

Большинство современников воспринимали независимый стиль Кокошки как анархию. Критики видели на его экспрессивных полотнах «чумные бубоны», отвратительные признаки всеобщей культурной деградации, разрушение существующей системы ценностей, «манифест времени распада», времени, когда Карл Краус писал об «австрийской лаборатории конца света»[732].

Один из венских критиков заявил по поводу выставки Кокошки в 1911 году, что его портреты представляют либо «разрушительный ход болезни, либо процесс разложения и распада»[733]. Другой ядовито замечал, что Кокошка заполнил два зала «бульоном из гноя, крови, вязкого пота каких-то уродов». Они выглядят так, будто «уже лежат в гробу», у них «деформированные тела и истерзанные руки». Это смесь «ядовитого гниения, брожение больных соков». Ранние портреты Кокошки сделали его лидером экспрессионизма. Сегодня они считаются важнейшим явлением искусства модерна[734].

После того, как Адольф Лоос и Карл Краус в 1909 году уговорили около двадцати своих друзей заказать свой портрет Оскару, этот способ меценатства был исчерпан. Лоос из своих не самых обширных средств оплатил путешествие Оскара в Швейцарию, где в санатории «Лез-Авант» близ Монтрё лечилась жена архитектора Бесси Брюс[735].

Бесси была англичанкой, родом из бедной лондонской семьи, ее полное имя — Элизабет Брюс[736]. Ей удалось вырваться из нищеты и стать танцовщицей кордебалета в одном из лондонских театров. В 1905 году она выступала в одном венском кабаре, и ее «кекуок» собрал много зрителей. Ей было 19 лет, она была «высока ростом, блондинка, с длинными ногами и красивыми руками, с милым хорошеньким личиком, смесь ангела с полотен Боттичелли и «девушки Гибсона»[737],[738]. Лоос влюбился в танцовщицу, она стала его гражданской женой и носила его фамилию, хотя они официально никогда не были женаты. Лоос послал Оскара в Швейцарию присматривать за больной Бесси.

Для художника Бесси была «воплощением всего английского, чего в наше время уже не встретишь»[739]. Кокошка писал в своих воспоминаниях: «Я, конечно, был предан ей всей душой. У нее был нежнейший цвет лица, какой бывает у девушек из Ланкастера, которые дни напролет сидят на плетеных стульях, работают и совсем не видят солнца. У нее смех ребенка, даже когда она кашляет кровью и таскает с собой эту пресловутую синюю стеклянную бутылочку, которую все пациенты санатория берегут, как реликвию»[740].

В то же время натура Бесси заставила Оскара изрядно побеспокоиться: «разве можно удержать такое жизнелюбивое существо, которое по вечерам, когда врачи уходят спать, вылезает из окна, чтобы с другими пациентами, которым хватает сил, пойти танцевать!»[741]

На портрете Бесси работы Оскара ничего не осталось от этого жизнелюбия и беззаботности[742]. Хотя Бесси и сидит, выпрямившись и опираясь на руки, она кажется слабой и потерянной. Несмотря на ярко-красные губы и густые темные волосы, портрет свидетельствует о близости смерти. Взгляд Бесси устремлен куда-то в тень, в темноту, которая всё больше на нее наступает.

Лоос знал, что жизнь Бесси под угрозой, оттого в январе и перевел ее, всё так же в сопровождении Кокошки, в высокогорный Лезен. Здесь, в горах, Оскар написал три необычных портрета. Портрет чахоточного итальянского аристократа графа Вероны в очередной раз подтвердил всё, в чем Кокошку упрекали современники[743]. Вряд ли здесь можно говорить о каком-либо портретном сходстве. Зритель сталкивается с «уродством», которое можно воспринять как злую карикатуру. Граф изображен на сернистом фоне, истощенный болезнью, голова уже похожа на мертвый череп, пальцы искривлены, руки слишком малы по сравнению с телом и беспомощны. Граф запомнился художнику «маленьким итальянцем, который обожал кататься на коньках и иногда кашлял кровью»[744].

В первые недели 1910 году Кокошка написал портреты еще двух пациентов санатория — маркиза Жозефа де Монтескью-Фезензака и его жены Виктории. Маркиза показалась художнику «хрупкой, возвышенной дамой», «трогательно красивой, одной из тех аристократок, что ищут утешения в религии»[745]. Для ее портрета художник выбрал узкий высокий холст. Ее лицо и вырез на груди как будто светятся на темном мрачном фоне. Левую руку она держит манерно-грациозно, правда, анатомически такое положение руки невозможно[746].

К маркизе Кокошка благоволил, а ее супруга едва выносил. «Ее муж, чопорный господин, ей совершенно не подходил. Он носил кружевные манжеты, какие нáшивали кавалеры при дворе Людовика XIV»[747], «совершенный вырожденец… высокий, женоподобный, с крючковатым носом, усиками и воротником с рюшами. Лицо у него было желтое, как у восковой фигуры»[748].

На портрете Жозефа де Монтескью-Фезензака мы не найдем ни кружевных манжет, ни воротника с рюшами. Кокошка изобразил маркиза почти по-военному строго. Большая голова на узких плечах, водянисто-голубые глаза, жидкие белокурые волосы. На заднем плане — сеть резких линий, маленькие вращающиеся небесные тела[749].

Все три пациента — из европейской аристократии, но художник не воспринимает их предрасположенность к чахотке как судьбу гибнущего сословия. Они и в состоянии телесного распада, пред лицом смерти, держат свою прямую осанку.

Три портрета из Лезена были выставлены в Берлине в июне 1910 года. Из 27 работ Кокошки 24 — портреты, написанные маслом в течение одного года. Курт Хиллер, сотрудник экспрессионисткой газеты «Штурм», предостерегал обывателей: «Там вокруг посетителя бурлят, пляшут, грохочут эксгибиционистские личины европейцев, столичные физиономии изможденных и рафинированных. Они плавают на сенсационном фоне и взрываются от психологии»[750]. Портреты чахоточных аристократов на этой выставке купил Музей Фолькванг в Эссене. Впервые у 24-летнего Оскара Кокошки покупали работы для музея.

В 1937 году национал-социалисты по приказу рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса изъяли около 17 тысяч произведений искусства из музейных коллекций, в том числе портрет маркизы де Монтескью-Фезензак. Вместе с восемью другими картинами, рисунками и акварелями Кокошки портрет экспонировался на выставке «Дегенеративное искусство» в Мюнхене[751]. Пропагандистская экспозиция представляла около 600 полотен, скульптур, графических работ, фотографий и книг. Для большего позора и унижения вместе с ними были выставлены работы душевнобольных и сумасшедших, чтобы представить художников еще более безумными, чем сумасшедшие, еще более больными, чем больные. Такой злобы и унижения модернизм еще никогда не переживал. Это была попытка не столько обесценить «уродливое», «больное» искусство, сколько уничтожить его.

ЧАСТЬ IV. ДИСКРИМИНАЦИЯ, ПРЕСЛЕДОВАНИЕ, УНИЧТОЖЕНИЕ. ТУБЕРКУЛЕЗНЫЕ БОЛЬНЫЕ ПРИ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМЕ

1. Дегенерация и вырождение: предшественники теории

Вера в неудержимый прогресс и постоянное развитие общества на рубеже XIX и XX веков всё больше сменялась ощущением кризиса и деградации. Казалось, что общество развивается в биологически неверном, патологическом направлении. Снизилась рождаемость — явный симптом социального упадка. Социологи жаловались, что среди «культурных слоев населения» сокращается детородный возраст, в то время как «неполноценные» сословия «размножаются» за счет «полноценных»[752].

Эти метания между чувством национального величия и страхом вырождения подготовили почву для в высшей степени самонадеянной идеи XX века: улучшения отдельного человека и всей нации, планирования человека будущего на основании его наследственности.

Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина, основал в Англии движение, для которого в 1883 году сформулировал понятие «евгеника». По определению Гальтона, евгеника (от греческого εὐγενής — благородного происхождения) — это «наука, которая изучает факторы, способные благотворно повлиять на врожденные качества расы и развить эти качества для наибольшего блага общества»[753]. Исходя из теории Дарвина о том, что в «борьбе за выживание» слабые и нежизнеспособные виды «отбраковываются» путем «естественного отбора»[754], Гальтон предположил возможность «искусственного отбора» среди людей. Он полагал, что биологическая модель применима к социуму и политике[755].

Евгеника быстро стала международным движением, в частности, у нее было много приверженцев в США. Германский вариант евгеники был назван «расовой гигиеной». Этот термин сформулировал врач Альфред Плётц в своем главном труде «Ценность нашей расы и защита слабых. Основы расовой гигиены» (1895) — собственном учении о продолжении человеческого рода. В его селекционной утопии раса имеет преимущество над индивидуумом, является носителем всеобщей совокупности генетического материала, который следует беречь и пестовать. Цель расовой гигиены — биологическая генетическая селекция, «выведение витальной расы»[756]. «Половая селекция» жизнеспособных особей, сильных и генетически превосходных, «общественно лицензированных» молодых людей с наилучшей «генетической плазмой» позволят остановить вырождение.

В обществе, каким представлял его себе Плётц, не было места больным и слабым. Лечение больных есть вмешательство в законы природы и в естественную борьбу за выживание, в естественный отбор, который призван «искоренить» «неполноценных», а прирост среди населения нежизнеспособных особей «противоестественен»[757]. Плётц не признавал медицинских страховок и пособий по безработице, гигиены и современной медицины, даже помощи при родах[758]. Угрозу вырождения может предотвратить принудительная стерилизация «неполноценных»[759].

Подобная селекционная утопия основывалась на убеждении, что люди от рождения не равны. Ценность каждого индивидуума обусловлена его склонностями и свойствами, и борьба за выживание заложена в человеке на клеточном уровне[760].

Расовая гигиена стремилась создать для нации будущего «здоровое тело», предотвращая распространение больного генофонда. Среди прочего к представителям больного биоматериала относились и чахоточные. Возбудитель болезни был известен, но ведь она почему-то поражала не всех подряд. Может быть, чахотка — наследственный недуг? Или, как полагали некоторые расовые гигиенисты и врачи, предрасположенность передается от родителей детям[761]? Вопрос о наследственных болезнях стал отдельной научной дисциплиной для приверженцев расовой гигиены и евгеники[762].

В 1905 году Плётц основал Общество расовой гигиены. Одним из его членов, среди прочих, стал писатель Герхарт Гауптман, чья пьеса «Перед восходом солнца» повествует о вырождении крестьянской семьи, а также гигиенист Альфред Гротьян, о котором речь уже шла выше[763]. В 1912 году Гротьян, ранний поборник евгеники, определил, что вырождение есть «телесное и духовное ухудшение потомства по сравнению с предыдущим поколением, которое может быть рассмотрено как безупречное или, по крайней мере в среднем, по большей части без изъянов»[764]. Гротьян, невропатолог, терапевт общей практики и ученый-социогигиенист, исследовал влияние социально-экономических факторов, таких как доход, условия проживания, питание, на здоровье и болезнь нации[765]. Он ратовал за устранение причин социального неравенства и одновременное оздоровление населения, но успехи социальных реформ считал весьма скромными. Наследственность представлялась ему всё более значительным фактором и темой[766].

По оценкам Гротьяна, «неполноценные» люди с нежелательной наследственностью составляют не меньше «трети всего населения»[767]. В своем эссе «Социальная патология» (1912) он объяснял: «Отягощенные дурной наследственностью не имеют права на продолжение рода, но должны быть добровольно или принудительно сделаны бесплодными»[768].

Швейцарский психиатр Огюст Форель пошел еще дальше: искоренению подлежат «все преступники, душевнобольные, слабоумные», а также «индивиды, наследственно склонные к туберкулезу, рахитичные, телесно неполноценные, страдающие гемофилией, испорченные, страдающие наследственными заболеваниями или имеющие нездоровую конституцию». Умерщвление для таких личностей — благо, считал Форель[769]. Фантазии Фореля об искоренении неполноценных значительно повлияли на сторонников евгеники.

В Германской империи расовая гигиена и селекция представлялись утопией. Немецкое Общество расовой гигиены в 1914 году насчитывало всего 350 членов, из которых большая часть были университетскими профессорами[770]. Всё изменила Первая мировая война. Национальное высокомерие, оптимистическая вера в прогресс и развитие империи сильно пострадали после Версальского договора. Во время войны снова сильно упала рождаемость, голод, холод и эпидемия испанского гриппа выкашивали гражданское население, армия несла огромные потери, страна утратила часть территорий, а вместе с ними — еще часть населения и промышленных мощностей[771]. Полная картина «гибнущей нации»[772]. Еще до всемирного экономического кризиса женского населения не хватало для воспроизводства следующего поколения[773].

Социальные и демографические последствия войны обострили дискуссию о расовой гигиене, теперь ее подпитывал еще и радикальный национализм. Сторонников расовой гигиены становилось всё больше. Они видели для раздавленной войной, обескровленной, униженной Германии выход в биологическом «возрождении»[774].

Катастрофа войны стала катастрофой и для больных чахоткой. В 1918 году число умерших от нее достигло уровня 1896 года[775],[776], медицина была по-прежнему совершенно бессильна.

Встревоженный растущей смертностью от туберкулеза, Гротьян в третьем издании своей «Социальной патологии» в 1923 году назвал туберкулез болезнью «телесно неполноценных людей»[777]. Гротьян предположил, что примерно две трети заболевших «унаследовали причину своего недуга». «Только когда мы лишим чахоточных больных возможности передавать свою телесную неполноценность по наследству, — писал Гротьян, — им могут быть предоставлены лечение и уход и приняты другие социально-гигиенические и экономические меры без опасения, что это принесет здоровью больше вреда, нежели пользы»[778]. После войны Гротьян стал членом Социал-демократической партии и представлял партию в Рейхстаге в 1922–1924 годах, но его взгляды на расовую гигиену раздражали товарищей по партии.

Целью расовой гигиены было общество, не знающее ни болезней, ни социальных отклонений. Здоровье — прежде всего, ибо это основа политической власти и национального благополучия. Болезнь же приравнивалась к политическому и моральному упадку[779].

Чем острее ощущалась нужда в приросте здорового населения и деторождении, тем больше подвергались общественному порицанию возраст и болезнь. После 1918 года наибольшую тревогу вызывали три «национальные болезни»: туберкулез, венерические болезни и алкоголизм. Именно они более всего угрожали репродуктивному здоровью населения. Особенно боялись больных чахоткой и венерическими заболеваниями — как самых заразных, хотя по уровню смертности венерические заболевания не могли сравниться с туберкулезом.

В обществе, где презирают больных и нетрудоспособных, клеймят их как «неполноценных», неизбежно возникает вопрос, стоит ли тратить столько денег на их лечение, не лучше ли потратить эти средства на тех, кто представляет собой «надежду общества», на «здоровую семью»[780]? На грудных младенцев, беременных, кормящих матерей? От них пользы обществу куда больше, чем от чахоточных, сифилитиков, психически больных, алкоголиков и инвалидов. Сторонники евгенического подхода без всякого сомнения считали смертность от чахотки «благословением»[781], туберкулезная бацилла была для них «другом расы», поскольку уничтожала тех, кто, по их представлениям, был носителем дурной наследственности[782].

Влиятельный врач и расовый гигиенист Вильгельм Шалльмайер критиковал усилия тех, кто пытался лечить чахотку: зачем давать «дегенератам» возможность выжить? Для него больные туберкулезом «еще до заболевания имели ущербную конституцию, не способную сопротивляться болезням, не важно, была ли эта ущербность приобретенной или унаследованной. Туберкулез — средство отбора и очистки человечества от ущербной его части»[783].

В 1920 году появилась тоненькая программная брошюра в 62 страницы под названием «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни». Впоследствии на этот текст ссылались те, кто высказывался за умерщвление душевнобольных и других людей, кого сочли недостойным жить. Эта брошюра обозначила переход границы: дальше началось победное восхождение идеологии отбора и уничтожения. Авторами сочинения были двое видных ученых своего времени: профессор юриспруденции Карл Биндинг и психиатр-невропатолог Альфред Хохе[784].

Авторы брошюры ставили вопрос о праве на жизнь тех, кто вел «балластное существование», «духовных мертвецов», «дефективных людей», «не только совершенно бессмысленных, но и вредных», «пустых человеческих оболочек»[785]. Эти выражения вскоре станут смертным приговором для тысяч людей. Уничтожению подлежали душевнобольные, смертельно раненые, неизлечимо больные, в том числе раком и чахоткой[786].

В 1921 году был опубликован другой программный документ по расовой гигиене — «Основы учения о наследственности человека и расовой гигиене», названный «Баур-Фишер-Ленц» по имени трех авторов — Эрвина Баура, Ойгена Фишера и Фрица Ленца, при этом собственно автором 800-страничного труда был в наибольшей степени Фриц Ленц[787].

В том же году Ленц в своем труде «Человеческий отбор и расовая гигиена» назвал туберкулез благотворным средством евгеники: «Эта болезнь селится в домах бедноты и необразованной черни и искореняет их телесные и душевные недостатки, ослабляющие экономику страны и распространяющие невежество»[788]. Ленц настаивал на стерилизации больных и инвалидов. «Не имеет значения, каким образом наследуется болезнь, важно, что вообще наследуется». Для Ленца расовая гигиена была проявлением христианской любви к ближнему во имя будущего поколения и еще не рожденных потомков[789].

В конце 1920‐х годов расовая гигиена и евгеника окончательно утвердились как общественная идеология. Их представители — биологи, медики, психиатры — занимались теперь политикой и управлением, влияли на общество и экономику. Расово-гигиеническое сознание стало идеологией Веймарской республики при поддержке евангелической церкви, социал-демократов и женского движения[790]. Понятия расовой гигиены, «неполноценности» и «расового превосходства» вошли в повседневный обиход, политическую, общественную и церковную риторику.

Всемирный экономический кризис еще больше обострил споры о национальном здоровье. Молодую республику поразила невиданная массовая безработица. В 1932 году в стране насчитывалось больше 6 миллионов безработных[791]. Пришлось сократить не только пособия по безработице, но и медицинские страховки и пенсии[792]. О дорогом лечении речи быть не могло, медицинская помощь сократилась до необходимого минимума. Широко зазвучала тема стерилизации. К концу Веймарской республики уже были готовы несколько законопроектов[793]. «Общественное мнение в подавляющем большинстве — за принятие закона», — сообщалось в «Вестнике здоровья» уже Третьего рейха[794].

Теперь речь шла не о помощи больным, но о том, как защитить от них общество — особенно от чахоточных, хотя в 1920‐х годах смертность от туберкулеза снова стала сокращаться[795].

В 1930 году психиатр-нарколог Гельмут Ульрици предложил использовать больных как рабочую силу, не подвергая опасности здоровых: «Мне приходят на ум деревни прокаженных в Бразилии, о которых я узнал несколько лет назад»[796]. Легочные больные не могли больше рассчитывать на поддержку врачей. В 1930 году на медицинской конференции на острове Нордерней прозвучало понятие «асоциальный открытый туберкулез»[797]. Туберкулезный врач Эрвин Аугштайн назвал больных туберкулезом «социально непригодными» и причислил их к группе «общественно неполноценных», наряду с «полными идиотами, слабоумными, тунеядцами, бродягами, нищими, бездомными, пьяницами, проститутками, душевнобольными, деклассированными элементами, преступниками».

Так туберкулезных больных еще никогда не клеймили. Национал-социалистам осталось лишь подхватить уже существующую риторику. Врачи, которым доверились больные чахоткой, превратили своих пациентов в злостных, бесполезных, общественно опасных людей.

2. Расовая чистота и наследственность: здоровье как долг

Национал-социализм стремился подчинить всё общество законам биологии, создать расово «чистое» и «наследственно здоровое» народное тело, способное бороться за существование с внешними и внутренними врагами[798]. Для этого нацию следовало очистить не только от «расово чуждых» элементов, но и от наследственных болезней. Общество было подчинено селекции и отбору, здоровье стало делом нации. «В расово чистом и наследственно здоровом арийском народном теле, — пишет историк медицины Альфонс Лабиш, — воплотилась национал-социалистическая утопия здоровья»[799]. Состояние здоровья человека определяло его место в структуре нации и общества[800]. Болезнь означала аутсайдерство. Главный врач гитлерюгенда издал справочник о здоровье с указанием: «Долг каждого немца — жить здоровым и трудоспособным. Болезнь означает провал. Сочувствовать больному нечего»[801].

Здоровье не было больше подарком судьбы, оно стало долгом во имя благосостояния нации и расы. В представлении национал-социализма расово чистый и наследственно-здоровый народ был непобедим и превосходил всех остальных[802]. Из идеального здорового социума надо изгнать всех «неполноценных» и нетрудоспособных. Терапевт и гомеопат Карл Кётшау требовал в 1938 году не щадить больных, даже если это ускорит их конец. «Я думаю о больных раком, туберкулезом, ревматизмом и другими хроническими недугами. Инвалида не следует освобождать от долга здоровья и трудоспособности, даже если это приведет к ухудшению его болезни. Другими словами, решение одно: либо трудоспособность, либо естественное искоренение»[803].

Гитлер придерживался следующего принципа относительно здоровья: «Если нет больше собственных сил бороться за свое здоровье, заканчивается и право жить в этом мире борьбы»[804].

3. «Расовый туберкулез»

Гитлер оправдывал и обосновывал свои политические цели якобы научными теориями расовой гигиены и расового учения, подкрепляя свой антисемитизм понятиями из бактериологии: не только бактерии были «врагами», но и «враги» превращались в бактерий, и их существование объявлялось медицинской проблемой[805]. Евреи были объявлены «всемирной чумой», «носителями бацилл», «паразитами в теле других народов»[806]. Цель аналогии — узаконить идеологию уничтожения.

С начала 1920‐х годов Гитлер то и дело упоминал расовый туберкулез — например, в своей речи на собрании национал-социалистической партии 1 мая 1923 года в здании цирка «Кроне» в Мюнхене: еврей — воплощение дьявола, еврейство есть расовый туберкулез народов[807]. В конце 1942 года, вскоре после конференции на озере Гроссер-Ванзе, фюрер снова использовал метафору болезни, говоря о еврейской бактерии. Если прежде он говорил о ее «устранении», то теперь он выражался прямо и жестко: борьба национал-социалистов сродни той, что вели Пастер и Кох. Многие болезни проистекают от еврейского вируса! Здоровье нации возможно только после истребления евреев[808].

Гитлер знал, как силен животный страх населения перед туберкулезом, и использовал этот страх, чтобы убедить нацию в необходимости расовой политики своего режима. Еврейство так же опасно для любого народа, как чахотка для тела человека. Жонглируя терминами бактериологии, фюрер облек свою ненависть в форму науки, а истребление евреев превратил в легитимную необходимую цель[809].

4. Закон против больных

В 1933 году началось победоносное шествие государственной расовой гигиены. Любое несоответствие арийскому идеалу — а таковым могли считаться преступная деятельность, бедность и даже отсутствие работы — вызывало подозрение, не стоит ли за этим дурная наследственность[810]. Задача государства теперь состояла в том, чтобы позволить размножаться только здоровым и препятствовать больным и неполноценным производить потомство[811].

Сразу после прихода к власти национал-социалистов селективная политика началась с «Закона о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями» от 14 июля 1933 года, он же «Закон о стерилизации». Он был направлен в первую очередь против психически больных, алкоголиков и тех, кто считался наследственно больным, даже если для этого не было достаточно научных доказательств. Все эти группы населения подлежали принудительной стерилизации. Впоследствии к ним добавились те, кто считался общественно опасным: нарушители морали, уголовные преступники, также была введена «принудительная проверка условий жизни детей и подростков, отягощенных криминальной наследственностью»[812]. Социальное отторжение якобы наследственных болезней усиливалось. Министр здравоохранения Герхард Вагнер в 1934 году заявил: «Мы намерены предотвратить появление непригодной и неполноценной жизни, пресечь продолжение рода среди наследственно больных и освободим грядущие поколения от ужасной опасности разрушения из‐за наследственных болезней»[813].

По приговору соответствующего суда «наследственно больной» должен был быть стерилизован в течение двух недель. До конца войны стерилизованы были около 400 тысяч человек, включая детей[814], около 6 тысяч погибли при стерилизации[815].

С самого начала некоторые ученые, верные режиму, ратовали за то, чтобы подвергнуть стерилизации и туберкулезных больных, объявить чахотку в первую очередь наследственным заболеванием и лишь потом — инфекционным.

К таким ученым относился антрополог барон Отмар фон Фершуер, с 1934 года издававший журнал Der Erbarzt («Генетик»)[816], ведущий специалист-евгеник и пропагандист расовой гигиены в Германии. Во время Второй мировой войны он работал вместе со своим бывшим ассистентом Йозефом Менгеле, впоследствии врачом лагеря Освенцим. Фершуер считал наследственными почти все виды инвалидности и полагал, что существует генетическая предрасположенность к туберкулезу, отчего определенные люди с легкостью им заражаются. Исходя из этого, он требовал запрет на продолжение рода не только для больных туберкулезом, но и для их родственников. Подобные дискуссии печатались не только на страницах «Генетика», но и в других авторитетных медицинских изданиях, таких как Der Nervenarzt («Невропатолог»)[817]. Но режим не включал туберкулез в программу стерилизации: нельзя было полностью игнорировать сопротивление других врачей и других ученых. Кёнигсбергский фтизиатр Бальдер Каттентид в 1936 году заметил, что если стерилизовать всех больных туберкулезом, то бесплодным останется около 20 % населения страны[818].

Режим всё более сокращал социальные и медицинские программы для населения, ограничиваясь поддержкой «арийской» и «генетически здоровой полной семьи». Вожделенную государственную «брачную ссуду» выдавали только парам, свободным от «наследственных телесных или духовных изъянов», то есть тем, кто сочетался браком в интересах нации и общества[819]. Так называемый «Закон о здоровом браке» от 18 октября 1935 года сильно ущемил в правах больных чахоткой: запрещалось вступать в брак, если один из пары «страдает заразной болезнью», что может повредить другому и нанести ущерб потомству[820]. Это касалось больных туберкулезом и венерическими болезнями, психопатов, душевнобольных, преступников и социально опасных личностей, а также всех, кто подпадал под закон о стерилизации.

Семейная политика национал-социалистов не только запрещала вступать в брак больным туберкулезом, но и упрощала процедуру развода, если один из супругов оказывался болен «тяжелой заразной болезнью, вызывающей отвращение и не поддающейся лечению за короткий период времени»[821].

Особенно опасным стало положение чахоточных больных во время Второй мировой войны. В начале войны резко вырос уровень заболеваемости чахоткой. В декабре 1939 года на территории Германского рейха, включая присоединенную только что Австрию, насчитывалось 1,6 миллиона больных легочным туберкулезом, из них 400 тысяч — в открытой форме. Ежегодно фиксировались около 90 тысяч новых заболевших, 80 тысяч из них умирали[822].

В годы войны больных туберкулезом обследовали и подразделяли на классы в зависимости от «полезности»[823]. Чахоточным евреям в помощи отказывали совсем, неевреям с 1943 года устанавливали в «зависимости от тяжести их состояния» дифференцированное снабжение продуктами питания. Тот, кто был более не в состоянии работать, практически не имел шансов выжить.

Когда военные успехи стали меркнуть, власть мобилизовала все оставшиеся ресурсы. Больных туберкулезом обязали являться на работы[824]. До сих пор пропаганда всеми средствами представляла туберкулезных больных как «общественно опасных распространителей бацилл», но в условиях военного времени медицинские аргументы не действовали. «Заразности туберкулеза положены известные границы», — значилось в циркуляре министерства внутренних дел. Даже открытая форма туберкулеза «при нормальных условиях окружающей среды и труда» представляла теперь лишь ограниченную опасность[825]. Больные чахоткой, лечились ли они в больницах или дома, должны были теперь являться на работы. Им поручали любую деятельность, какую сочтут для них возможной больничные доктора, управление здравоохранения, врач на производстве и ведомство по трудоустройству. Оставшиеся еще силы больного должны послужить общему делу, пока не наступит смерть. В целях «полного, без остатка, служения делу народа» подумывали даже мобилизовать чахоточных на фронт[826].

Особенно безжалостной была политика в отношении туберкулезных больных на захваченных территориях, где из‐за тяжких военных условий жизни резко выросло число заболевших[827]. На восточных территориях, особенно в Польше, больных туберкулезом убивали в огромных количествах[828]. Особенной жестокостью отличался руководитель оккупационного режима, имперский наместник в оккупированной области (рейхсгау) Вартеланд Артур Грейзер. В 1942 году он докладывал Гиммлеру о «спецоперации» (расстреле) против около 100 тысяч евреев и просил, чтобы ему разрешили полностью избавить подчиненную ему территорию от еврейской опасности, которая, по его словам, «принимала катастрофические формы»[829]. Грейзер планировал «истребить среди польского населения все случаи открытого туберкулеза»[830] — по его подсчетам, их было около 35 тысяч. Наместник собирался депортировать больных в лагерь смерти в Хелмно, прямиком в газовые камеры. Гиммлер одобрил план Грейзера, однако, видимо, по политическим соображениям план убийства был отменен. Смертельно больных это всё равно не спасло. Рудольф Бранд, адъютант Гиммлера, вспоминал, что по предложению Грайзера «были уничтожены от 8 до 10 тысяч поляков. Несколько тысяч больных туберкулезом были депортированы в изолированный лагерь, где должны были сами о себе заботиться»[831]. По мнению историка медицины Кристины Вольтерс, версия Бранда близка к истине, только сначала больных помещали в специальные лечебницы, чтобы скрыть их умерщвление[832].

5. Лечебница-тюрьма Штадтрода

Тюрингия была во многих отношениях образцом режима национал-социалистов[833]. Она стала первой из немецких земель, где еще в 1930 году член национал-социалистической партии Вильгельм Фрик стал министром внутренних дел. Тюрингия оказалась форпостом расового учения, поскольку министр Фрик пригласил филолога Ханса Гюнтера по прозвищу Раса-Гюнтер руководить кафедрой в Йенском университете. В 1922 году Гюнтер опубликовал «бестселлер» «Расовое учение германского народа»[834]. И наконец, именно в Тюрингии было создано первое заведение для принудительной изоляции больных туберкулезом.

1 сентября 1930 года Фрик издал региональный указ об инфекционных болезнях — свод законов, позволяющий принудительно изолировать «асоциальных» чахоточных в специальном заведении. Чтобы болезнь не распространялась, значилось в документе, заболевшие на период инфекционной опасности — «при подозрении на заболевание, как носители бактерий, или в случае длительного хронического течения болезни»[835] — должны быть изолированы либо у себя в доме, либо в больнице[836].

Распоряжения Фрика были для больных крайне унизительны. «Инфекционно опасные личности без постоянного места жительства и профессии» в любом случае должны быть отделены от общества. Если больной не желал покидать свой дом, «надлежало на видном месте сделать надпись о его болезни, так чтобы имя и фамилия больного были написаны большими буквами»[837].

Гитлер потребовал изоляции сифилитиков и туберкулезников в своей программной книге «Моя борьба»: «Право на личную свободу уступает место долгу сохранения расы». «В случае необходимости неизлечимо больные должны быть немилосердно изолированы — варварская мера для несчастных, но благословение для тех, кто их окружает. Быстротечное страдание одного века избавит впоследствии от тысячелетней боли»[838].

Тюрингский закон стал образцом для появившегося спустя восемь лет «Предписания о борьбе с инфекционными болезнями», которое унифицировало и регламентировало политику по отношению к заразным больным на всей территории Германии[839]. Наряду с такими заболеваниями, как чума, холера и оспа, теперь выявлению и регистрации подлежали еще 22 болезни, в том числе коклюш, детский церебральный паралич, скарлатина и туберкулез. Для этого списка больше не действовала врачебная тайна: врач был обязан в течение 24 часов заявить в здравоохранительное ведомство о пациенте, страдающем одним из вышеперечисленных заболеваний. Та же обязанность распространялась на отцов семейств, квартирных хозяев и патологоанатомов. Властей интересовали, разумеется, не дети с коклюшем, но, как с горечью пишет историк Гётц Али, больные туберкулезом[840].

Предписания нового закона на территории всего Рейха стали законодательной базой для «принудительной изоляции» туберкулезных больных. Если больной не соблюдал правила гигиены и карантина, отказывался пройти врачебное обследование, не следовал «предписанным правилам защиты» и вообще был «невоспитуем», его могли принудительно поместить в «специализированное учреждение»[841]. Одновременно под пристальным наблюдением находились многие больные, которые отказывались от хирургического вмешательства или лечения в больничном стационаре — из страха либо из нежелания оставлять свои семьи.

Тот, на кого заявляли, мог быть и не заразным: закон предписывал выявление и надзор за теми, у кого было лишь «подозрение на инфекционное заболевание», доказательств заразности не требовалось. Отныне всякий больной туберкулезом жил под угрозой изоляции. При этом на больного или его семью возлагались все затраты на его принудительное содержание[842].

Туберкулезные больные могли быть изолированы в любой больнице, но и тут Тюрингия отличилась: здесь появилось первое учреждение для «изоляции асоциальных и невоспитуемых больных»[843]. С 15 октября 1934 года в структуре лечебницы Штадтрода появилось первое в Германии «закрытое подразделение для асоциальных больных с октрытой формой туберкулеза»[844]. Штадтрода изначально была не обычной больницей, а психиатрической лечебницей. Туберкулезные больные как предположительно «психически трудноуправляемые» были вверены психиатрам, а не специалистам по легочным болезням[845].

Задачи новой больницы не ограничивались изоляцией заразных больных и предотвращении распространения инфекции: в Штадтроде наказывали за асоциальное поведение, о чем свидетельствует доклад 1934 года. В докладе сообщалось, что пациенты больницы отличаются наплевательским отношением к своим согражданам, «часто посещают пивные и танцы, ведут распутный образ жизни и абсолютно пренебрегают правилами безопасности»[846].

Больницей в Штадтроде один за другим руководили два врача, причастные к массовой эвтаназии, уничтожению так называемых недостойных жизней. В 1933–1939 годах главным врачом был йенский профессор психиатрии и неврологии Бертольд Кин, с 1939 по 1945 годы — Герхард Клоос.

Клоос сам болел чахоткой[847]. В 1935 году ему пришлось уйти с военной службы: обострился туберкулез легких, которым Клоос заболел еще перед Первой мировой войной. В течение года Клоос лечился в Давосе, в санатории для интернированных немецких военных. Спустя два года вместе с главным врачом этого давосского санатория он опубликовал работу о психической симптоматике туберкулеза легких. В этом сочинении Клоос оспаривал расхожее мнение, будто существует «туберкулезный (неполноценный) характер», и протестовал против стереотипных представлений о том, что такое горный санаторий, особенно против образа, внушенного популярным романом Томаса Манна «Волшебная гора»[848]. Каждый отдельный случай заболевания должен рассматриваться индивидуально и серьезно — это убеждение Клоос вынес из своего лечения как пациент, но полностью игнорировал его в качестве врача.

Туберкулезным отделением в психиатрической клинике Штадтрода руководил доктор Альфред Ашенбреннер, скорее философ и расовый гигиенист, нежели лечащий врач, что было для властей весьма кстати, поскольку главная его функция состояла в том, чтобы, по выражению главврача Кина, служить полицейским надзирателем, соблюдать «распорядок, как в исправительных учреждениях, работных домах, концентрационных лагерях»[849].

В больнице было два отделения — мужское и женское. В женском вместе с 50 больными туберкулезом запирали еще и 20 венерических пациенток. На окнах были решетки, двери постоянно заперты, сад обнесен забором, оборудование и мебель были списаны из других больниц, «роскошного питания, присущего лечебницам», не предусматривалось: в конце концов, главным было не лечить этих больных, а обезопасить от них общество[850]. Экономили на всём — оборудовании, питании, лечении. Штадтрода славилась своей бережливостью: дневное содержание пациента здесь было в среднем на 2 рейхсмарки 40 рейхспфеннигов дешевле, чем в других больницах, где на пациента в день тратили 5–6 марок[851].

Поначалу принудительно госпитализированные пациенты почти не получали медицинского лечения: речь шла о «настолько злостно асоциальных элементах, которых нет смысла ни воспитывать, ни лечить»[852]. Уже в 1935 году в клинике Штадтрода выросла смертность среди туберкулезных больных. В 1936 году министерство внутренних дел Тюрингии сообщало, что туберкулезное отделение служит «изоляции и обезвреживанию, но не занимается лечением пациентов»[853]. Штадтрода была тюрьмой, а не больницей, исправительно-карательным учреждением, где не оказывали никакой помощи, а, наоборот, морили. Когда в 1939 году главным врачом стал Клоос, заведение разделили на два отделения. В одном принимали пациентов, «чье состояние еще предполагало возможное обеззараживание, кто представлял еще некоторую социальную ценность, в связи с чем к пациенту еще могли быть применены терапевтические меры»[854]. Этим повезло: их лучше кормили и лечили. Во второе отделение помещали тех, «для кого лечение было бессмысленным в силу безнадежности их заболевания и совершенной социальной ненужности»[855]. К этой группе доктор Клоос, опубликовавший в 1942 году монографию «Характерология злостных туберкулезных больных», причислял «злонамеренных», «асоциальных, то есть деклассированных», «преступников», которые «сознательно вредят народному здоровью, нарушая предписания против инфекционных болезней», в том числе больные туберкулезом, проститутки, бродяги, алкоголики, уголовники — все те, кто подвергался особенно жесткому преследованию. «Распущенные и злостные больные с открытой формой туберкулеза, — писал Клоос, — в большой степени психически ненормальны, это возбудимые асоциальные психопаты и алкоголики»[856].

Диагноз «злостный» врачи ставили, опираясь на анкету, которую заполняло ведомство, направляющее больного в изолятор. Анкета содержала «точные сведения о предыдущей жизни» больного и его «социальной ценности». Основанием для принудительной изоляции были ответы на вопросы вроде «Зафиксированы ли в семье пациента случаи душевных заболеваний, эпилепсии, слабоумия, психопатии, алкоголизма, безнравственного поведения или преступлений? Имеет ли больной судимость? Когда? За что? Соответствовало ли его поведение нормам морали? Замешан ли в коммунистической деятельности?»[857]

Несчастных, которым выносили приговор «злостный характер и социальная непригодность», запирали на верхнем этаже клиники с зарешеченными окнами и наглухо запертыми дверями. Здесь работал исключительно мужской персонал, врачи и санитары были вооружены. В случае неповиновения оружие тут же пускали в ход[858]. Кормили кое-как, «не предпринималось ничего, чтобы повлиять на течение болезни легких и продлить жизнь, очевидно бесполезную для общества»[859]. Пациент с диагнозом «асоциальный» быстро умирал, Клоос и Ашенбреннер знали свое дело. Бывшие пациенты Штадтроды впоследствии сообщали о скудной еде, гнилой картошке и брюкве, об издевательствах и побоях. Нарушителей порядка наказывали «рвотным уколом» — инъекцией апоморфина, который вызывает рвоту и нарушение кровообращения[860].

«Неисправимых провокаторов и нарушителей порядка и дисциплины» Клоос запирал, часто голыми и замерзающими, в «три надежные тюремные камеры» в темном подвале больницы, «что, как известно, негативно влияет на протекание легочного заболевания»[861]. Главврач, по договоренности с генеральным прокурором, имел право помещать пациентов в тюремную камеру на срок до полугода без решения суда. «Закоренелых преступников» разрешалось «наказывать сокращением рациона питания»[862], а для ослабленного туберкулезом организма любая диета означала смертный приговор.

Врачи других больниц использовали страшную репутацию клиники для запугивания упрямых пациентов. Ашенбреннер с гордостью заявлял: «Иногда достаточно одной только угрозы отправить в Штадтроду, чтобы заставить больных соблюдать порядок»[863]. А в 1943 году один врач писал в журнале «Общественное здравоохранение», что следовало бы в каждой германской земле учредить клинику вроде Штадтроды, это действовало бы «как розги в детской»[864].

Вторая мировая война сделала существование пациентов в Штадтроде еще тяжелее. Счетная палата велела сократить содержание душевнобольных и «асоциальных» больных[865]. В 1940 году среди вынужденных пациентов резко выросла смертность. Больные голодали и умирали от истощения или от осложнений, которые никто и не думал лечить. Дополнительный паек питания получали только те, кого предполагалось вернуть в общество в качестве рабочей силы[866]. Кроме того, в 1940 году Клоос ввел трудотерапию для «злостных» и «асоциальных», чтобы «использовать до конца последние силы легочных больных на пользу обществу»[867]. Пациенты трудились на оборонную промышленность.

Штадтрода была ужасным местом. Здесь еще в 1934–1935 годах началось планомерное «изничтожение» больных путем неоказания медицинской помощи и лишения питания, за пять лет до официального начала массовой эвтаназии на государственном уровне[868]. Историк Кристина Вольтерс полагает, что больные туберкулезом стали первыми жертвами эвтаназии при национал-социалистах[869]. Уничтожение больных и инвалидов, включая «детскую эвтаназию», началась в Германии через несколько месяцев после того, как Клоос стал главным врачом в Штадтроде.

С 1940 года пациентам психиатрического отделения Штадтроды стали делать смертельные уколы[870]. Смертность в этом тюрингском учреждении была по всем показателям значительно выше, чем в прочих больницах страны[871]. Осенью 1942 года Клоос открыл «детское отделение», где дети-инвалиды по поручению Рейхскомиссии по изучению наследственных и обусловленных тяжелых болезней находились под наблюдением и умерщвлялись тихо и без подозрений[872]. Так Штадтрода стала частью государственной организованной «детской эвтаназии». С 1943 года здесь были убиты не менее 104 детей-инвалидов[873]. Большинство пациентов-детей не дожили до конца войны[874],[875].

Поскольку больные туберкулезом приравнивались к психически больным или ненормальным, к психопатам[876], с 1940 года они также стали жертвами массовой эвтаназии[877]. Их не только морили голодом и подвергали жестоким наказаниям, их убивали с помощью инъекций (прозванных «уколами вознесения на небеса»[878]) или других медикаментов. Выжившие пациенты рассказывали впоследствии, что яд добавляли некоторым в питьевую воду[879]. В туберкулезном отделении с 1934 по 1945 годы погибли не менее 604 пациентов. Начиная с 1940‐го годовая смертность в больнице увеличилась в два раза, хотя число вновь принятых больных, включая детей и подростков, в среднем оставалось примерно таким же[880].

Всего с 1933 по 1944 годы в Штадтроде погибли не менее 2267 пациентов: с 1933 по 1939 годы погибли по меньшей мере 780 человек, с 1940 по 1945 годы — 1487, причем 26 % от общего числа погибших были туберкулезными больными[881]. Сколько из них стали жертвами эвтаназии или умерли от голода и истощения, на основании имеющихся источников установить невозможно.

В 1942 году еще не менее чем в 4 больницах по стране стали действовать специализированные отделения для «асоциальных туберкулезников»: в Айхберге близ Рюдесхайма, в Тигенхофе близ Гнезена, в Люнебурге и в Фельдхофе близ Граца. Во всех этих клиниках врачи убивали душевнобольных, туберкулезных и детей-инвалидов[882].

Расследование по делу врачей и санитаров Штадтроды после 1945 года по подозрению в умерщвлении больных было остановлено за недостатком доказательств[883]. Герхард Клоос в 1954 году стал главным врачом региональной психиатрической клиники в Гёттингене. В начале 1960‐х на допросе во время следствия по делу «детского отделения» в Штадтроде Клоос говорил об «усыплении» детей[884]. В 1950‐е и 1960‐е годы многие студенты на территории ФРГ пользовались «стандартным» учебником Клооса 1944 года по психиатрии и неврологии. До 1972 года учебник переиздавали в ФРГ девять раз — и там по-прежнему шла речь о «духовно неполноценных»[885]. Клоос умер в 1988 году.

6. Врачи-чудовища

Около 10 тысяч врачей-евреев вынуждены были покинуть Германию после 1933 года, многие покончили жизнь самоубийством либо вместе с миллионами других были убиты в концентрационных лагерях. Каждый пятый врач еврейского происхождения принужден был уволиться из больницы, университета или службы здравоохранения, где работал, закрыть свою практику[886]. «Арийским» коллегам открылись разом новые карьерные возможности, многие из них поддерживали режим добровольно. Почти 45 % всех врачей в Германии были членами национал-социалистической партии, представители других профессий не вступали в партию так массово. Учителей, например, было вполовину меньше[887]. Здравоохранение и медицина обслуживали режим и призваны были подвести под его идеологию научно-легитимную базу.

За это врачи при национал-социализме наделялись властью и приобретали небывало высокое положение в обществе. Они проводили отбор и селекцию среди населения, делили людей на трудоспособных и слабых, на «достойных жить» и «недостойных жить», определяли, где проходит граница между здоровьем, болезнью, инвалидностью и смертью[888].

Врачи при национал-социализме вынуждали людей проходить стерилизацию. Врач, руководящий органом здравоохранения, в рамках процедуры стерилизации имел полномочия и право принимать решение, чего никогда прежде не бывало ни в медицине, ни в юриспруденции: он был и заказчиком, и экспертом, и исполнителем, и проверяющим[889]. В рамках государственной программы эвтаназии врачи убили сотни тысяч больных и инвалидов.

И в концлагерях именно врачи выбирали, кому жить, а кому умереть. Рудольф Хёсс, комендант Освенцима, сообщает в своей автобиографии, что врачи СС и лагерное руководство спорили за привилегию отбирать узников на смерть[890]. Медики не желали уступать военным свое особенное положение с правом решать, достоин ли человек жить или нет. С 9 марта 1943 года было предписано, что отбор узников производят только врачи под охраной военных. Уничтожение в газовых камерах проводили дипломированные дезинфекторы из санитарного отдела СС под наблюдением медиков. Эти врачи не только решали, будет ли человек убит или останется жить, они назначали способ и срок убийства: немедленное уничтожение в газовой камере или медленное — на тяжелых работах.

Одновременно режим национал-социалистов предоставил медикам невиданную доселе исследовательскую свободу. Прежде опыты проводились на мышах, кроликах и морских свинках, теперь разрешено было экспериментировать на людях, на пациентах больниц и лечебниц, на узниках концлагерей и военнопленных, в том числе — на детях.

Позволено было всё. По приказу врача пациентов могли расстрелять для того, чтобы доктор потом исследовал раны и повреждения. Или пациентам специально ломали кости, чтобы потом наблюдать за сращиванием[891]. Лагерные врачи исследовали на заключенных действие горчичного газа, изучали различные виды некроза, замораживания, сыпного тифа и других смертельных болезней[892]. Непоправимый ущерб здоровью или гибель пациента были заранее известны экспериментаторам. Подопытных убивали, вскрывали, расчленяли на медицинские препараты для дальнейшего использования в науке.

На людях ставили опыты и с туберкулезом. Врачи по-прежнему лихорадочно искали способы лечения и лекарства против этой болезни, обращаясь за поддержкой к политикам и партийным функционерам. Чахотка наносила колоссальный урон экономике и благосостоянию населения. В 1935 году президент Рейхскомитета по изучению туберкулеза Отто Вальтер заявил о 300–400 тысячах больных с «открытой формой» и минимум 1 миллионе «подверженных туберкулезу», то есть инфицированных с неактивной формой туберкулеза. Из-за нетрудоспособности, вызванной туберкулезом, в год выпадало 125 миллионов рабочих часов, ущерб национальной экономики составлял около 175 миллионов рейхсмарок в год[893].

Диагностика туберкулеза значительно продвинулась вперед благодаря массовым медицинским обследованиям и рентгенографии, но терапия осталась примерно на прежнем месте. Режим требовал от науки решения — иммунизации, вакцинации, лекарства. Чтобы добиться хоть какого-то прогресса, стали ставить опыты на людях — на пациентах больниц, в том числе детских, на душевнобольных и инвалидах. В педиатрических отделениях для детей-инвалидов процветала детская эвтаназия и эксперименты на детях.

Педиатр Георг Бессау, исследователь туберкулеза и главный врач клиники «Шарите» в Берлине, в детском отделении на севере столицы проводил эксперименты по иммунизации от туберкулеза[894]. В 1942–1943 годах там ввели неизвестный препарат минимум 19 сиротам в возрасте от 2 до 14 лет. Не менее 9 из этих детей умерли спустя несколько месяцев от последствий укола. Точное число жертв эксперимента неизвестно[895]. Сохранившиеся истории болезни свидетельствуют о неописуемых страданиях подопытных детей.

Ученик Бессау Георг Хензель, главврач детской лечебницы в Миттельберге (Бавария), также проводил эксперименты с туберкулезом. Двумя первыми подопытными стали два младенца-инвалида. В своей докторской диссертации в 1940 году Хензель писал: «Поскольку этот вид вакцинации открывает человечеству новые горизонты в науке, представляется естественным выбор для исследований грудных младенцев с тяжелыми телесным и ментальными пороками развития. Сохранять им жизнь — бессмысленно для нации»[896].

В 1942 году при посредничестве баварского министерства внутренних дел Хензель продолжил испытание своих инъекции в другой детской лечебнице. Известны 13 таких случаев[897]. Некоторые из «вакцинированных», как Хензель называл подопытных детей, были обозначены в больничных актах как «бесполезные существа»[898]. После уколов дети тяжко болели, страдали от высокой температуры, у них воспалялись и нагнаивались железы, образовывались абсцессы, дети умирали в муках. Анатомические препараты из их тел — мозг, сердце, селезенка, печень, кишечник, лимфатические узлы — использовались для дальнейших исследований.

Доклады врачей в органы здравоохранения документировали не только страдания детей. Эти документы свидетельствуют также о том, как бесстыдно и цинично лгали родителям, которые верили, будто об их детях заботятся и если они умирают, то естественной смертью. Так, родители маленького Вальтера благодарят врачей за «душевную теплую заботу о бедняжке» и к «глубокой благодарности хотели бы присовокупить небольшое денежное вознаграждение»[899]. Хензель опубликовал результаты своих опытов в уважаемом научном журнале вместе с двумя фотографиями двух истощенных детей. Эта публикация никого не смутила[900].

Доцент Венской университетской детской клиники Эльмар Тюрк с 1941 года испытывал на детях-инвалидах противотуберкулезные препараты. Тюрк инфицировал туберкулезной бациллой детей, которым до того вводили его экспериментальное лекарство, и детей, которым препарат не вводили. После наблюдения детей переводили в детскую клинику нервных болезней «Шпигельгрунд», где с июля 1940 года работал центр эвтаназии детей-инвалидов. Здесь подопытных детей ждал последний этап эксперимента — аутопсия (посмертное вскрытие).

Трехлетний Адольф с диагнозом «водянка головного мозга» (гидроцефалия) был одним из «подопытных», инфицированных вирулентной бациллой туберкулеза и направленных на гистологию. Он умер, как и было запланировано, 18 июня 1943 года, якобы по естественным причинам — от «воспаления легких»[901],[902]. Трехлетняя Вальтрауде, описанная в больничном акте как спокойный и дружелюбный ребенок, умерла якобы от «острого гастроэнтерита», но результаты вскрытия дали совсем другие сведения о причине смерти[903].

7. Убийство детей в «Булленхузер-Дамм»

В концлагерях новые средства противотуберкулезной терапии испытывали на узниках. Среди заключенных туберкулез был наиболее частой болезнью и причиной смерти[904]. Для ученых — неисчерпаемые экспериментальные возможности. Мужчины, женщины, дети — подопытные особи в неограниченном количестве, бесправные и безмолвные, их согласия на опыты не требовалось.

Во всех крупных концлагерях на узниках испытывали медикаментозное лечение туберкулеза: в Освенциме, Бухенвальде, Дахау, Нойенгамме, Маутхаузене, Майданеке и Заксенхаузене. У подопытных почти не было шансов выжить, свидетельства о выживших едва ли сохранились[905].

Гитлер в 1942 году принял решение, «что опыты на узниках концлагерей разрешаются на благо государства» и «было бы неправильно, если бы узник лагеря или заключенный в тюрьме пережил войну целым и невредимым, в то время как немецкие солдаты должны осуществить невозможное, а их жен, детей и родину бомбят фосфорными зажигательными бомбами»[906].

Опыты на людях в концлагерях можно было проводить только с разрешения рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Сам же Гиммлер планировал выстроить собственную СС-науку, для чего основал «Круг друзей рейсфюрера СС», куда входили ведущие представители немецкой экономики[907]. От них Гиммлер получал щедрые пожертвования, к 1945 году их общая сумма достигла 8 миллионов рейхсмарок, из этих средств финансировались научные исследования. Гиммлер лично принимал решение о проведении каждого эксперимента. Так, он поддерживал исследования туберкулеза в лагерях Дахау и Заксенхаузен[908]. Для этих исследований администрации лагерей предоставлялись специальные помещения, необходимые медикаменты и оборудование[909]. Среди прочих, туберкулезные опыты на заключенных проводили в лагере Нойенгамме под руководством врача Курта Хайсмайера.

Хайсмайер родился в 1905 году, в 1938–1945 годах служил главным врачом в санатории «Августа-Виктория» в Хохенлихене[910], старинном заведении для лечения легочных болезней на берегу озера Люхен в 120 километрах к северу от Берлина. Во время войны Хохенлихен был тихим местом, куда не упало ни единой бомбы. Здесь отдыхали эсэсовцы из ближайшего концлагеря Равенсбрюк, здесь же офицеры из руководства СС встречались с политиками из Берлина. Сюда часто приезжал Рудольф Гесс, заместитель фюрера в НСДАП, архитектор Гитлера Альберт Шпеер, министр пропаганды Йозеф Геббельс, обергруппенфюрер генерал Освальд Поль, сам Генрих Гиммлер. Заезжал и Гитлер[911].

Курт Хайсмайер руководил в Хохенлихене женским отделением. Он был практикующий врач, но стремился стать профессором. Для этого ему не хватало научной работы, признанной ученым сообществом. Пока он мог похвастаться лишь двумя мелкими исследованиями, которые в научной среде сочли скорее дилетантскими. Коллеги не признали достаточно основательной и его «теорию истощения», согласно которой туберкулез не является строго инфекционной болезнью, так как поражает «истощенные» или «неполноценные» организмы[912].

Расовое учение Хайсмайер почитал как науку, убежденный, что между «расовой принадлежностью» и туберкулезом существует взаимосвязь. «Расово неполноценные» люди, считал Хайсмайер, предрасположены к чахотке, в связи с чем врач, принимая решение о лечение пациента в больнице, должен учитывать два критерия: «расовую ценность, с одной стороны, и состояние больного — с другой»[913]. «В дальнейшем лечение на неограниченный срок предоставляется только тем, кто соответствует расовым требованиям»[914].

Хайсмайер надеялся изобрести новую противотуберкулезную терапию, но для этого необходимы были опыты на людях. Хайсмайер хотел проверить, возможно ли излечить уже имеющийся туберкулез посредством второго, искусственно созданного очага инфекции[915]. Для эксперимента требовались узники концлагеря, а значит — согласие Гиммлера.

Авторитетом ученого Хайсмайер не пользовался, зато имел полезные связи. Будучи врачом санатория в Хохенлихене, он знал многих в руководстве СС, был дружен с Освальдом Полем, а Поль был шефом СС-управления экономики в Берлине и отвечал за управление всеми концлагерями. Хайсмайер безвозмездно лечил детей Поля. Кроме того, у Хайсмайера был известный дядюшка — Август Хайсмайер, обергруппенфюрер СС, генерал войск СС и полиции, инспектор Национально-политических учебно-воспитательных заведений, женатый на Гертруде Шольц-Клинк, предводительнице Национал-социалистической женской организации[916].

Хотя предположения Хайсмайера были уже научно опровергнуты, что делало любые дальнейшие эксперименты бессмысленными и обреченными на неуспех, Гиммлер дал на них разрешение[917]. Освальд Поль и Хайсмайер выбрали для проведения исследований концлагерь Нойенгамме близ Гамбурга.

Нойенгамме с его 85 «филиалами» был крупнейшим концлагерем на северо-западе Германии[918]: здесь узниками по политическим или расовым причинам были более 100 тысяч человек двадцати с лишним европейских национальностей. Почти 25 % узников были с оккупированных советских территорий. Около половины всех пленных не пережили заключения в Нойенгамме: до окончания войны здесь умерло 42 900 заключенных.

В июне 1944 года Хайсмайер начал свои эксперименты. В Нойенгамме для него оборудовали специальное помещение с отдельным входом — часть больничного барака IV. Помещение обнесли высоким дощатым забором с колючей проволокой, выгородили внутренний двор. Каждый десять дней Хайсмайер приезжал из Хохенлихена в Нойенгамме. В первый раз он привез стеклянную колбу с активным штаммом туберкулезных бацилл. Из этого стали готовить растворы для инъекций.

Хайсмайер начал проводить опыты на взрослых заключенных из Советского Союза и Польши[919]. Первые 20 человек еще до начала опытов болели туберкулезом. Хайсмайер выбрал еще подопытных и инфицировал их вирулентными бациллами, в том числе — здоровых людей, они стали контрольными подопытными.

Всего взрослых жертв эксперимента было, вероятно, около ста человек. Одной части подопытных мужчин Хайсмайер через трахею ввел в легкие резиновую трубку — процедура была крайне болезненной и вызывала приступы кашля. Несколько раз Хайсмайер при этом повредил подопытным трахею. Через зонд подопытным впрыскивался раствор бактерий прямо в легкие. Другим заключенным под кожу вводили туберкулезную мокроту или втирали ее в надрезанное место на коже[920].

Подопытные болели и умирали. Стало ясно, что инъекция живых туберкулезных штаммов не лечит туберкулез, но лишь ускоряет его течение. Хайсмайеру следовало бы уже признать бессмысленность своих экспериментов[921], но осенью 1944 года он потребовал новую партию заключенных. Для докторской диссертации не хватало определенной подопытной группы — детей[922].

Освальд Поль доставил Хайсмайеру 20 еврейских детей из Освенцима: 10 девочек и 10 мальчиков от 5 до 12 лет[923], 14 — из Польши, шестеро — из Нидерландов, Франции, Югославии и Италии. Все они были депортированы в Освенцим вместе с родителями в апреле — августе 1944 года. Сначала детей поместили с матерями в женское отделение лагеря, потом детей переместили в специальный «Детский блок 11». Отсюда детей забирал для опытов лагерный врач Освенцима Йозеф Менгеле.

Детей, которых привезли Хайсмайеру, особенно опекали, усиленно кормили, отапливали их барак. Для экспериментов Хайсмайеру нужны были здоровые дети[924].

Еще недавно, когда детей с родителями привезли в Освенцим, спасение казалось уже близким. В июле 1944 года Красная армия освободила концлагерь Майданек близ Люблина. До Освенцима оставалось всего 300 километров. В конце октября советские войска взяли Краков, всего в 60 километрах к востоку от Освенцима. В лагере взорвали газовые камеры, снесли крематории. Лагерь смерти заканчивал свои дни. И тут пришел приказ из Берлина: Хайсмайер требовал, чтобы в Нойенгамме прислали партию детей[925].

28 ноября 1944 года 20 детей в сопровождении четырех женщин-заключенных, женщины-врача и трех медицинских сестер, под надзором офицера СС, в запертом вагоне были отправлены в Нойенгамме под видом тифозного транспорта, чтобы отпугнуть население[926]. Поездка длилась два дня. Четыре женщины-узницы были отправлены в «особый барак» — лагерный бордель. В Рождество 1944 года три медсестры были казнены в так называемом штрафном карцере[927].

Детей поместили в бараке IV больничного блока. Через несколько дней Хайсмайер начал вводить детям живые туберкулезные штаммы в область груди через подмышку[928], называя это «прививкой». Некоторым детям возбудитель был введен напрямую в легкие через зонд. Всем детям сделали надрез на коже для втирания туберкулезных бактерий. Дети тяжело заболели, поднялась высокая температура, появился кашель, подопытные стали резко худеть и слабеть. У некоторых открылась острая форма туберкулеза.

В середине января 1945‐го началась новая пытка[929]. Хайсмайер хотел установить, производят ли лимфатические железы детей антитела к туберкулезу. Врачи из заключенных лагеря под местным наркозом удалили детям лимфатические узлы под мышкой. Хайсмайер обычно присутствовал при операциях и забирал с собой железы. Или их отсылали в патологоанатомическое отделение санатория в Хохенлихене, и там их исследовали на антитела.

Лагерь Нойенгамме был упразднен в последние недели войны, последним из крупных лагерей. СС уничтожило большинство письменных документов и свидетельств за несколько недель до этого. С 14 апреля 1945 года заключенных отправили на «марш смерти» и депортировали в другие лагеря. Ликвидация лагеря проходила в условиях крайнего насилия и жестокости[930].

В берлинском бункере праздновали 56-летие Гитлера. Это было 20 апреля 1945 года. Британские войска подходили к Гамбургу, до конца войны оставалось чуть больше двух недель. Именно в этот день из Берлина пришел приказ ликвидировать «отделение Хайсмайера». Что делать с детьми, никто не знал. Ясно было только, что они, свидетели и жертвы эксперимента, ни в коем случае не должны попасть в руки союзников[931]. Вечером того же дня детей разбудили и велели одеться. Им сказали, что их отвезут к родителям[932]. Дети и четверо сопровождающих — два санитара и два врача из заключенных лагеря, профессора из Франции, — сели в грузовик, где уже находились шестеро советских пленных. Их сопровождал отряд СС. Цель была очевидна.

Около 10 часов вечера грузовик приехал в Гамбург и остановился во дворе школы «Булленхузер-Дамм» среди разрушенного бомбардировками района Билльвердер-Аусшлаг, ныне — Ротенбургсорт, в 25 километрах от Нойенгамме[933]. Школа не действовала, школьников давно эвакуировали из разрушенного города. Рабочий квартал лежал в руинах, в школе из‐за бомбежек обрушились стропила под крышей, но само здание из красного кирпича почти не пострадало. С ноября 1944 по апрель 1945 годов школа использовалась как одно из подразделения лагеря Нойенгамме. К концу войны там содержались около 600 узников. Они расчищали завалы и руины после бомбежки и хоронили погибших.

Между 17 и 20 апреля офицеры СС очистили лагерь в «Булленхузер-Дамм», здание школы стояло пустое, дома вокруг были разрушены, вокруг не было ни души. Идеальное место для преступления.

Эсэсовцы отвели в отопительный подвал и повесили сначала взрослых узников, в том числе санитаров и врачей[934]. Детей отвели вниз, в бывшую раздевалку при спортзале, и велели раздеться, якобы чтобы сделать прививку от тифа. Вместо этого им ввели морфий. Тех, кто после этого еще оставался жив, отнесли в соседнее помещение в подвале. Там на двух крюках укрепили две петли. В этих петлях ротный командир СС Йоханн Фрам, вероятно, вместе с другими эсэсовцами, и повесил спящих детей, всем своим весом потянув вниз, чтобы петля затянулась. Фрам впоследствии заявил, что они вешали детей на крюки, «как вешают картину на стену»[935].

На следующий день преступники заметали следы. Трупы были перевезены в Нойенгамме и сожжены в крематории. Одежду детей уничтожили в отопительном котле рядом со школьными душевыми[936].

В 1946–1948 годах британский военный трибунал провел в Гамбурге 38 процессов против офицеров СС в связи с преступлениями в лагере Нойенгамме[937]. Эти процессы известны по названию места, где они проходили: «Куриохаус» в Гамбурге[938]. Убийство детей в «Булленхузер-Дамм» — одно из самых мрачных и страшных преступлений, открывшихся в результате расследования по делу лагеря Нойенгамме. Причастные к преступлению эсэсовцы были осуждены и казнены.

Врач Курт Хайсмайер, ответственный за серию опытов, скрылся в 1945 году и начала новую жизнь. С 1946 года он стал снова практиковать под своим настоящим именем как врач-фтизиатр на территории советской оккупационной зоны, впоследствии — ГДР. Органы государственной безопасности ГДР следили за ним много лет, но не арестовывали. Хотя ГДР, в отличие от ФРГ, взяла на себя обязательство последовательно преследовать и судить нацистских преступников, Хайсмайера не трогали. В ГДР не хватало врачей, арест преступника сочли нецелесообразным «в интересах достаточного медицинского обслуживания населения»[939].

Хайсмайер пользовался уважением и благоденствовал, имел обширную практику и владел единственной в ГДР частной туберкулезной клиникой[940]. Только в 1963 году, спустя почти 20 лет после войны, его наконец арестовали. Сначала Хайсмайер всё отрицал. Потом всё же признался, что проводил опыты на заключенных в лагере Нойенгамме, в том числе на еврейских детях. 16 марта 1964 года он признался, что в саду санатория в Хохенлихене спрятан ящик[941], в котором, кроме личных вещей, например, настенной тарелки, полученной в подарок от генерала СС Освальда Поля, хранились семейные фотографии, альбом со снимками коллег по санаторию, а также важные доказательства: истории болезни, рентгеновские снимки и фотографии детей и взрослых, которые стали жертвами экспериментов. Хайсмайер надеялся, что эти документы смягчат его участь, но напрасно. Они послужили доказательством его преступлений.

30 июня 1966 года окружной суд Магдебурга приговорил Хайсмайера «за преступления против человечности» к пожизненному заключению[942]. Осужденному тогда было 60 лет. Он умер в 1967 году в тюрьме в Бауцене от инфаркта.

Гауптштурмфюрер СС и надзиратель лагеря Нойенгамме Арнольд Штриппель, принимавший участие в убийстве детей, сначала бесследно исчез в послевоенном хаосе и не предстал перед судом в «Куриохаусе». Он служил в нескольких концлагерях и был знаменит своими зверствами. Наконец, в июле 1949 года Штриппель был всё-таки приговорен к нескольким пожизненным заключениям по обвинению в убийстве 21 заключенного в Бухенвальде, но его участие в убийстве детей в «Булленхузер-Дамм» на суде не рассматривалось[943]. Впоследствии его преступления в Бухенвальде были квалифицированы всего лишь как пособничество режиму. В 1969 году Штриппеля освободили из тюрьмы, выплатив ему 121 500 марок в качестве возмещения за ошибочно произведенный арест невиновного лица.

Расследование убийства детей в «Булленхузер-Дамм» было приостановлено в 1967 году. Обоснование государственного обвинения звучало следующим образом: дети были убиты «из низменных побуждений», а именно «для сокрытия другого преступления», однако «следствие не представило достаточных улик того, что дети чрезмерно страдали перед смертью. Напротив, есть признаки того, что большинство детей уже после первого же укола морфия потеряли сознание и в этой связи уже не могли воспринимать того, что происходило с ними дальше. Таким образом, прерывание их жизни не принесло им никакого прочего ущерба, они не страдали душевно или телесно»[944]. Арнольд Штриппель умер 1 мая 1994 года во Франкфурте-на-Майне.

В подвалах бывшей школы в «Булленхузер-Дамм» теперь находится выставка в память об убитых детях и других узниках лагеря Нойенгамме.

ЧАХОТКА В НАШЕ ВРЕМЯ

В 1944 году американским ученым Зельману Абрахаму Ваксману и Альберту Шатцу удалось из продуктов метаболизма лучистых грибов синтезировать антибиотик стрептомицин[945]. Медикамент оказался чрезвычайно эффективным, с его помощью стало возможно лечить даже запущенные формы туберкулеза. Однако болезнетворные бактерии быстро выработали резистентность к нему. Лишь комбинация из нескольких подобных противотуберкулезных препаратов сводит болезнь к минимуму[946]. Наконец-то можно было бороться с возбудителем напрямую, даже без долгих недель или месяцев пребывания в санатории или лечебнице. Успехи были очевидны: диагноз «туберкулез» перестал быть смертным приговором.

Несмотря на открытие лекарства, в конце войны в Германии из‐за тяжелых условий жизни число туберкулезных больных увеличилось[947]. Но вскоре жизнь наладилась, благосостояние стало возрастать, улучшились питание и условия проживания — и, как следствие, улучшился иммунитет. Если до 1950‐го ежегодно заболевали туберкулезом более 100 тысяч человек, то к 1980‐м годам число заболевших снизилось до 26 тысяч, а в 1985 году зафиксировано не более 17 тысяч случаев[948]. Сократилась не только смертность: значительно увеличился возраст заболевших и умерших от чахотки[949]. Медицину по всему миру охватила почти эйфория оптимизма. Казалось, инфекционные болезни, и среди них и туберкулез, преодолены. Воодушевленное действенностью новых антибиотиков и препаратов химиотерапии, руководство американского ведомства здравоохранения в 1969 году провозгласило, что история инфекционных заболеваний окончена, война против микробов выиграна[950].

Началась, казалось бы, новая глава, настало время научиться врачевать хронические болезни, недуги благосостояния: рак, ожирение, болезни коронарных сосудов, гипертонию, диабет, которые распространялись внутри богатых, стареющих наций.

Когда туберкулез перестал пугать, он исчез и из литературы. Другие напасти интересовали авторов: шизофрения, депрессия, разные виды зависимости и онкологические заболевания. Чахотка, безраздельно царствовавшая в литературе и искусстве столь долгое время, была вытеснена. «Пропал страх перед этой болезнью, клинически „побежденной“, исчезла и необходимость постоянно говорить о ней в обществе», — резюмировал литературовед Томас Анц[951].

Один из немногих авторов, который всё же сделал чахотку центральной темой своего творчества в силу личных пережитых страданий и травм, был Томас Бернхард. В книге «Холод: изоляция», четвертой части его автобиографического цикла, опубликованной в 1981 году, австрийский писатель вспоминает, как у него в 18 лет обнаружили «затемнение»[952] в легком в клинике Графенхоф близ Зальцбурга и отправили в общественную лечебницу для малообеспеченных больных[953].

Как и в «Волшебной горе» у Томаса Манна, эта клиника существовала отдельно от всего мира, со своими ритуалами, правилами, принуждениями, насилием и отличиями. «Коридоры переполнялись этим торжественным клокотанием несметного множества растерзанных легких и шарканьем войлочных шлепанцев по пропитавшемуся карболкой линолеуму. Здесь, в коридоре, разворачивалась процессия, конечным пунктом которой была веранда, — с такой торжественностью, какую прежде мне доводилось наблюдать лишь на католических погребальных церемониях; и каждый участник этой процессии держал перед собой собственную дароносицу: коричневую стеклянную плевательницу»[954],[955].

В Графенхофе пациенты подчиняются строгой иерархии, во главе которой — наиболее тяжелые больные. Поскольку у Бернхарда туберкулез был в ранней, еще закрытой и незаразной стадии, юноша оказался среди аутсайдеров больничного общества: «Я числился легочным больным и, значит, просто обязан был что-то выхаркивать! Но я не имел положительного БК[956] — а следовательно, и права ощущать себя полноценным участником здешнего заговора. Презрение со стороны других глубоко меня травмировало».[957] Что за жалкий заговор! Ведь «речь шла о самом отвратительном и ужасном из всех сообществ, какие только можно вообразить»[958].

Общество довольно подлых созданий. Бернхарда поместили в палату на 12 коек, два туалета на 80 мужчин и единственная ванная комната, «…как свиньи у корыта, теснились пациенты в умывалке»[959]. Главврач, старый национал-социалист, руководит клиникой, как исправительным заведением. Лекарство — стрептомицин — стоит так дорого, что выдается в мизерных дозах, отчего почти не действует. Это заведение — «мертвый дом»[960], «преддверие ада»[961], серое, безнадежное, безрадостное, обиталище летаргии и гниения, вонючее, убогое, пришедшее в упадок.

Воспоминания Бернхарда — мрачный, злой эпилог «Волшебной горы» Томаса Манна, ядовитая, беспощадная антитеза светского блистательного общества элитных частных санаториев рубежа XIX и XX веков. Место, родственное национал-социалистическому заведению в городе Штадтрода. Мрачные воспоминания Бернхарда, изданные в 1981 году, выглядели как историческое дополнение из послевоенных лет, как завершенная глава из другого времени.

Однако триумфальная победа над инфекционными болезнями, самонадеянность медиков, полагавших, что туберкулез повержен, были обманчивы. В середине 1980‐х болезнь вернулась. И не одна, а с мощным союзником — СПИДом[962]. Синдром иммунодефицита ослабляет иммунную систему человека, зараженные вирусом особенно подвержены оппортунистическим болезням[963], в том числе туберкулезу. СПИД способствовал драматическому возвращению бациллы туберкулеза.

Между 1985 и 1991 годами заболеваемость туберкулезом в США увеличилась на 12 %, в Европе — на 30 %. В регионах Африки, захваченных эпидемией ВИЧ, число заболевших туберкулезом за этот же срок увеличилось на 300 %[964]. Сопротивляемость туберкулезных штаммов к антибиотикам осложняет терапию.

Сегодня туберкулез по-прежнему считается самой частой причиной смерти во всём мире. В 2016 году от этой болезни умерло 1,7 миллиона человек. Никакая иная бактериальная инфекция не убивает столько. 10,4 миллиона заразились туберкулезом в 2016 году, из них две трети живут в беднейших странах Африки, Восточной Европы и Центральной Азии. Однако борьба с болезнью продолжается, и весьма успешно. Смертность от туберкулеза по всему миру между 2000 и 2016 годами сократилась на 37 %[965].

В Германии заболеваемость туберкулезом, много лет державшаяся на одном и том же уровне, выросла с 2015 года в связи с миграционным кризисом. По сведениям Института Роберта Коха, в 2015 году зафиксированы 5865 больных туберкулезом — на 29 % больше, чем в 2014‐м. Почти три четверти всех зарегистрированных больных (72,1 %) — иностранцы, большей частью из Сомали, Эритреи и Афганистана[966].

Как бы драматически ни звучали эти цифры, туберкулез в Германии — болезнь редкая, большинство из нас, как правило, не контактирует с больными. Бегство и миграция, бедность и невыносимые условия жизни, безнадежность, наркотики и бездомность — чахотка остается социальной болезнью[967], недугом «маргинальных групп населения»[968]. Вряд ли когда-нибудь чахотка вновь станет ведущей темой в литературе и искусстве.

У каждой эпохи — своя чума, каждое время отмечено своей болезнью. Всё еще есть болезни, которые наделяются положительным значением, а есть те, которые вызывают в нас лишь животный страх. Чахотка, пожалуй, единственная смогла совместить в себе обе эти крайности. Только восприятие чахотки пережило такой крутой спуск: от обожествления больных к их уничтожению.

Синдром эмоционального выгорания, каким бы тяжким это заболевание ни было для человека, может, пожалуй, считаться социально приемлемой болезнью, в отличие от депрессии, хотя депрессия и выгорание иногда так схожи, что их путают. Выгорание возникает вследствие того, что человек просто надорвался. В обществе оно воспринимается как болезнь менеджеров, болезнь переработавших. Депрессия же, напротив, как считают, поражает людей либо чем-то душевно травмированных, либо недостаточно занятых. Выгорание считается следствием борьбы с внешним миром, депрессия — результатом повреждения мира внутреннего.

Но, скорее всего, наибольший ужас в наше время вызывает деменция, и прежде всего болезнь Альцгеймера. Их воспринимают как цену, которую приходится платить за долгую жизнь и здоровье.

Болезнь Альцгеймера никак нельзя назвать преображающей. Это не возвышение, не одухотворение, не совершенствование индивидуальности — а нечто противоположное тому, как романтики воспринимали чахотку. Альцгеймер — это утрата: потеря ощущения времени и пространства, самовосприятия и памяти. Иссякает при этом не столько тело, сколько дух. Доступ во внутренний мир больного оказывается заблокирован. Возможен лишь беспомощный взгляд извне: так смотрят те, кто теряет близкого человека, кто лишается всякого доступа к нему, перестают его узнавать, а он уже более не узнаёт их.

Чем старше становится наше общество, тем острее вопрос: как мы обращаемся с больными, как заботимся о них, какое место в обществе отводим им. Видим ли мы в них прежде всего причину расходов и страховых выплат, должны ли больные и старые люди сами себя воспринимать как обузу для общества? Или нам удастся, вопреки любым нагрузкам и тяготам, принять болезнь как естественную часть жизни и обеспечить жертвам болезни, независимо от их происхождения, возраста и благосостояния, должную заботу, уход и прогрессивное лечение?

То, как мы обращаемся с больными, как воспринимаем болезнь, как представляем ее в искусстве, в кино и литературе, когда-нибудь многое расскажет о нашем времени.

БЛАГОДАРНОСТИ

В первую очередь благодарю Йохана де Бланка, без которого этой книги не было бы. Заинтересованный темой чахотки, он открыл мне дверь в замечательное издательство Matthes & Seitz Berlin. Но свою задачу литературного агента он понял гораздо шире: он был первым читателем, критиком, увлеченно обсуждал со мной мой текст, был и моим сторонником, и противником. Он строго заставлял меня трудиться, вселял мужество и утешал.

Благодарю издателя, доктора Андреаса Рётцера, за доверие, которое он мне оказал, за терпение и понимание, когда из‐за болезни я сомневалась, смогу ли вовремя закончить книгу.

Тильмана Фогта благодарю за его замечания и предложения, всегда полезные и благотворные, и за осторожное и чуткое редактирование.

Мои родители Арнульф и Ева Мозер, хотя живут далеко от меня, неизменно сопровождали меня во время работы над этой книгой. Оба они, опытные авторы научных текстов и книг, помогали мне в поисках литературных источников, читали разные варианты моего сочинения и поддерживали меня, гордились мной. Мне не хватит слов отблагодарить их.

Мое любимое семейство — Франк, Паула и Фриц — прошло со мной все испытания. Без них, без их любви, поддержки, терпения я не смогла бы написать эту книгу.

БИБЛИОГРАФИЯ

Aly G. Die Belasteten. «Euthanasie» 1939–1945. Eine Gesellschaftsgeschichte. Frankfurt/M., 2013.

Aly G. Tuberkulose und «Euthanasie» // Menschenverachtung und Opportunismus. Zur Medizin im Dritten Reich / hg. von J. Pfeiffer. Tübingen, 1992. S. 131–146.

Anz T. Literatur des Expressionismus. Stuttgart, 2010.

Anz T. Gesund oder krank? Medizin, Moral und Ästhetik in der deutschen Gegenwartsliteratur. Stuttgart, 1989.

Anz T. Der schöne und der häßliche Tod. Klassische und moderne Normen literarischer Diskurse über den Tod // Klassik und Moderne. Die Weimarer Klassik als historisches Ereignis und Herausforderung im kulturgeschichtlichen Prozeß / hg. von K. Richter, J. Schönert. Stuttgart, 1983. S. 409–432.

Aries P. Geschichte des Todes. München, 1995.

Arnold M. Edvard Munch mit Selbstzeugnissen und Bilddokumenten. Reinbek bei Hamburg, 1986.

Aschenbeck N. Architektonische Laboratorien der Moderne. Von den Licht-Luft-Hütten am Monte Verita zum neuen Wohnungsbau // Neue Zürcher Zeitung. 16. Aug. 2014. S. 57.

Baur E. G. Chopin oder Die Sehnsucht. München, 2012.

Bergdolt K. Leib und Seele. Eine Kulturgeschichte des gesunden Lebens. München, 1999.

Bernhard T. Die Kälte. Eine Isolation. München, 2011.

Beutin W. u. a. Deutsche Literaturgeschichte. Von den Anfängen bis zur Gegenwart. Stuttgart; Weimar, 1994.

Blasius D. Tuberkulose: Signalkrankheit deutscher Geschichte // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. Bd. 47. 1996. S. 320–332.

Bröhan N. Heinrich Zille. Eine Biographie. Berlin, 2014.

Bromme M. T. W. Lebensgeschichte eines modernen Fabrikarbeiters. Berlin, 2014.

Bronfen E. Nur über ihre Leiche. Tod, Weiblichkeit und Ästhetik. München, 1994.

Brüggemeier F.-J. Auf Kosten der Natur. Zu einer Geschichte der Umwelt 1880–1930 // Jahrhundertwende. Der Auf bruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 75–91.

Budde G. Blütezeit des Bürgertums. Bürgerlichkeit im 19. Jahrhundert. Darmstadt, 2009.

Castell Rüdenhausen, A. G. zu. Die «gewonnenen Jahre». Lebensverlängerung und soziale Hygiene. Die Hamburger Cholera-Epidemie von 1892 // Jahrhundertwende. Der Auf bruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 147–175.

Cernuschi C. Anatomisches Sezieren und religiöse Identifikation. Eine Wittgensteinsche Antwort auf Oskar Kokoschkas Alternativparadigmen zur Wahrheit in seinen vor dem Ersten Weltkrieg entstandenen Selbstporträts // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1909 bis 1914 / hg. von T. G. Natter. Köln, 2002. S. 43–50.

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. Sozialgeschichte der Tuberkulose in Deutschland und England im späten 19. und frühen 20. Jahrhundert. Göttingen, 2000.

Condrau F. Tuberkulose und Geschlecht: Heilbehandlungen für Lungenkranke zwischen 1890 und 1914 // Geschlechterverhältnis in Medizin, Naturwissenschaft und Technik / hg. von C. Meinel, M. Renneberg. Bassum, 1996.

Cosnier C. Marie Bashkirtseff. Ich will alles. Ein Leben zwischen Aristokratie und Atelier. Berlin, 1994.

Dahl M. «…deren Lebenserhaltung für die Nation keinen Vorteil bedeutet». Behinderte Kinder als Versuchsobjekte und die Entwicklung der Tuberkulose-Schutzimpfung // Medizinhistorisches Journal. 2002. № 37. S. 57–90.

Daiber G. M. Nachwort // Tagebuch der Maria Bashkirtseff / hg. von G. M. Daiber. Frankfurt/M.; Berlin; Wien, 1983. S. 454–478.

Daniel U. Der unaufhaltsame Aufstieg des sauberen Individuums. Seifen- und Waschmittelwerbung im historischen Kontext // Stadtgesellschaft und Kindheit im Prozeß der Zivilisation. Konfigurationen städtischer Lebensweise zu Beginn des 20. Jahrhunderts / hg. von I. Behnken. Opladen, 1990. S. 43–60.

Davos. Profil eines Phänomens / hg. von E. Halter. Zürich, 1994.

Detten C. von. Aubrey Beardsley und die Kultur der Dekadenz. Münster; Hamburg 1994.

Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Was man über Tuberkulose wissen sollte. Eine Informationsschrift für Patienten und ihre Angehörigen. Berlin, 2014.

Dietl N. Die Schwindsucht auf der Opernbühne. Verdi, Puccini und Offenbach als musikalische Bearbeiter einer stilisierten Krankheit im 19. Jahrhundert. Saarbrücken, 2008.

Dierks M. Krankheit und Tod im frühen Werk Thomas Manns // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1997. S. 11–32.

Dietrich-Daum E. Die «Wiener Krankheit». Eine Sozialgeschichte der Tuberkulose in Österreich. Wien; München, 2007.

Döcker U. Die Ordnung der bürgerlichen Welt. Verhaltensideale und soziale Praktiken im 19. Jahrhundert. Frankfurt/M.; New York, 1994.

Elkeles B. Robert Koch (1843–1910) // Klassiker der Medizin. Zweiter Band. Von Philippe Pinel bis Viktor von Weizsäcker / hg. von D. von Engelhardt, F. Hartmann. München, 1991. S. 247–271.

Elkeles B. Der «Tuberkulinrausch» von 1890 // Deutsche medizinische Wochenschrift (DMW). 1990. Heft 115. S. 1729–1732.

Engelhardt D. von. Krankheit, Schmerz und Lebenskunst. Eine Kulturgeschichte der Körpererfahrung. München, 1999.

Engelhardt D. von. Tuberkulose und Kultur um 1900. Arzt, Patient und Sanatorium in Thomas Manns Zauberberg aus medizinhistorischer Sicht // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1997. S. 323–345.

Ferdinand U., Wichtmann C. Vom Züchtungsgedanken und der Eugenik zur aktuellen Debatte um die Reproduktionstechnologie // Die Lebensreform. Entwürfe zur Neugestaltung von Leben und Kunst um 1900 / hg. von K. Buchholz u. a. Bd. 1. Darmstadt, 2001. S. 575–579.

Ferlinz R. Die Tuberkulose in Deutschland und das Deutsche Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose // 100 Jahre Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Der Kampf gegen die Tuberkulose / hg. von F. Konietzko. Frankfurt/M., 1996. S. 9–50.

Fisch S. Die zweifache Intervention der Städte. Stadtplanerische Zukunftsgestaltung und Kontrolle der Wohnverhältnisse um 1900 // Reulecke J., Castell Rüdenhausen, A. G. zu. Stadt und Gesundheit. Zum Wandel von «Volksgesundheit» und kommunaler Gesundheitspolitik im 19. und frühen 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1991. S. 91–104.

Fischer J. M. Jahrhundertdämmerung. Ansichten eines anderen Fin de siecle. Wien, 2000. Fischer-Homberger E. Krankheit Frau. Zur Geschichte der Einbildungen. Darmstadt; Neuwied, 1984.

Flum C. Armeleutemalerei. Darstellung der Armut im deutschsprachigen Raum 1830–1914. Merzhausen, 2013.

Forsbach R. Das Gesundheitsideal des Nationalsozialismus // Gesundheit im Spiegel der Disziplinen, Epochen, Kulturen / hg. von D. Grönemeyer u. a. Tübingen, 2008. S. 131–148.

Foucault M. Die Geburt der Klinik. Eine Archäologie des ärztlichen Blicks. Frankfurt/M., 2011.

Frei N. Einleitung // Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit / hg. von N. Frei. München, 1991.

Freund W. Novalis. München, 2001.

Frevert U. Der Künstler // Der Mensch des 19. Jahrhunderts / hg. von U. Frevert, H.-G. Haupt. Essen, 2004. S. 292–323.

Frevert U. «Fürsorgliche Belagerung»: Hygienebewegung und Arbeiterfrauen im 19. und frühen Jahrhundert // Geschichte und Gesellschaft. Zeitschrift für Historische Sozialwissenschaft, 11. Jahrgang, 1985. S. 420–446.

Frevert U. Krankheit als politisches Problem 1770–1880. Soziale Unterschichten in Preußen zwischen medizinischer Polizei und staatlicher Sozialversicherung. Göttingen, 1984.

Friedell E. Kulturgeschichte der Neuzeit. Die Krisis der europäischen Seele von der Schwarzen Pest bis zum Ersten Weltkrieg. München, 2008.

Gall Lothar. Bürgertum in Deutschland. Berlin, 1996.

Giacomo Puccini. La Boheme. Texte, Materialien, Kommentare / hg. von A. Csampai, D. Holland. Reinbek bei Hamburg, 1981.

Glaser H. Industriekultur und Alltagsleben. Vom Biedermeier zur Postmoderne. Frankfurt/M., 1994.

Göckenjan G. Über den Schmutz. Überlegungen zur Konzeptionierung von Geschlechterverhältnisse in Medizin, Naturwissenschaft und Technik / hg. von C. Meinel, M. Renneberg. Stuttgart, 1996.

Gombrich E. H. Die Geschichte der Kunst. Erweiterte, überarbeitete und neu gestaltete 16. Ausgabe. Frankfurt/M., 1996.

Gorsboth T., Wagner B. Die Unmöglichkeit der Therapie. Am Beispiel der Tuberkulose // Kursbuch 94: Die Seuche. Nov. 1988. S. 123–146.

Gradmann C. Krankheit im Labor. Robert Koch und die medizinische Bakteriologie. Göttingen, 2005.

Grieser D. Der desinfizierte Zauberberg. Thomas Mann und Davos: Stationen einer Annäherung // Akzente. Zeitschrift für Literatur, 22. Jahrgang. München, 1975. S. 321–334.

Groschek I., Vagt K. «…dass du weißt, was hier passiert ist». Medizinische Experimente im KZ Neuengamme und die Morde am Bullenhuser Damm. Bremen, 2012.

Hädecke W. Novalis. Biographie. München, 2011.

Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. Vom Kaiserreich bis zum Ende des Zweiten Weltkriegs unter besonderer Berücksichtigung Württembergs. Stuttgart, 2000.

Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. Von den unterschiedlichen Wahrnehmungen der Tuberkulose // Das große Sterben. Seuchen machen Geschichte / hg. von H. Wilderotter, M. Dorrmann. Berlin, 1995. S. 278–297.

Heinrich Zille. Zeichner der Großstadt. Ausstellungskatalog / hg. von M. Flügge, H. J. Neyer. Dresden, 1997.

Heller R. Edvard Munch. Leben und Werk. München, 1993.

Hermann A. «Auf eine höhere Stufe des Daseins erheben» — Naturwissenschaft und Technik. «Die Weltenergien unserer Tage» // Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 312–336.

Herre F. Jahrhundertwende 1900. Untergangsstimmung und Fortschrittsglauben. Stuttgart, 1998.

Herzlich C., Pierret J. Kranke gestern, Kranke heute. Die Gesellschaft und das Leiden. München, 1991.

Hörner U. Hoch oben in der guten Luft. Die literarische Boheme in Davos. Berlin, 2010.

Jäckle R. «Pflicht zur Gesundheit» und «Ausmerze». Medizin im Dienst des Regimes // Dachauer Hefte, Heft 4. Medizin im NS-Staat. Täter, Opfer, Handlanger / hg. von. W. Benz, Wolfgang, B. Distel, Barbara. München, 1993. S. 58–77.

Jürgens-Kirchhoff A. Wunschbilder vom unbeschädigten Leben. Zur bildenden Kunst der Jahrhundertwende // Fin de siecle. Hundert Jahre Jahrhundertwende / red. G. Fühlberth, G. Dietz. Berlin, 1988. S. 108–115.

Kaufmann D. Eugenik — Rassenhygiene — Humangenetik. Zur lebenswissenschaftlichen Neuordnung der Wirklichkeit in der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts // Erfindung des Menschen. Schöpfungsträume und Körperbilder 1500–2000 / hg. von R. van Dülmen. Wien; Köln; Weimar, 1999. S. 347–365.

Kerner D. Große Musiker. Leben und Leiden. Neu bearbeitet von Hans Schadewaldt. Stuttgart, 1998.

Kim Hee-Ju. Nachwort // Schnitzler A. Sterben. Eine Novelle. Stuttgart, 2014.

Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. Karrieren vor und nach 1945. Frankfurt/M., 2001.

Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. Die «Vernichtung lebensunwerten Lebens». Frankfurt/M., 1999.

Klee E. Auschwitz, die NS-Medizin und ihre Opfer. Frankfurt/M., 1997.

Kokoschka O. Mein Leben. München, 1971.

Kunsthalle Bielefeld. Edvard Munch. Liebe — Angst — Tod. Themen und Variationen. Zeichnungen und Graphiken aus dem Munch-Museum Oslo. Ausstellungskatalog. Bielefeld, 1980.

Langerbeins I. Lungenheilanstalten in Deutschland (1854–1945) (Dissertation). Köln, 1979.

Labisch A. Gesundheit: die Überwindung von Krankheit, Alter und Tod in der Neuzeit // Entdeckung des Ich. Die Geschichte der Individualisierung vom Mittelalter bis zur Gegenwart / hg. von R. van Dülmen. Köln; Weimar; Wien, 2001. S. 507–536.

Labisch A. Experimentelle Hygiene, Bakteriologie, Soziale Hygiene: Konzeptionen, Interventionen, soziale Träger — eine idealtypische Übersicht // Reulecke J., Castell Rüdenhausen, A. G. zu. Stadt und Gesundheit. Zum Wandel von «Volksgesundheit» und kommunaler Gesundheitspolitik im 19. und frühen 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1991. S. 37–47.

Labisch A. Homo Hygienicus. Gesundheit und Medizin in der Neuzeit, Frankfurt/M.; New York, 1992.

Landsteiner G., Neurath W. Krankheit als Auszeichnung eines geheimen Lebens. Krankheitskonstruktion und Sexualität anhand der Lungentuberkulose um 1900 // Österreichische Zeitschrift für Geschichtswissenschaften (ÖZG). 5. Jahrgang 1994. S. 358–387.

Large D. C. Berlin. Biographie einer Stadt. München, 2002.

Lavizzari A. Lolita, Lulu und Alice. Das Leben berühmter Kindsmusen. Berlin, 2005.

Lenger F. Metropolen der Moderne. Eine europäische Stadtgeschichte seit 1850. München, 2013.

Leven K.-H. Geschichte der Medizin. Von der Antike bis zur Gegenwart. München, 2008.

Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. Von der Antike bis ins 20. Jahrhundert. Landsberg/Lech, 1997.

Linse U. Das «natürliche» Leben: Die Lebensreform // Dülmen R. van. Erfindung des Menschen. Schöpfungsträume und Körperbilder 1500–2000. Wien; Köln; Weimar, 1998. S. 435–456.

Mann T. Tristan // Mann T. Frühe Erzählungen 1893–1912. In der Fassung der Großen kommentierten Frankfurter Ausgabe. Frankfurt/M., 2014. S. 319–371.

Mann T. Der Zauberberg. In der Fassung der Großen kommentierten Frankfurter Ausgabe. Frankfurt/M., 2015.

Masuhr K. F., Götz A. Der diagnostische Blick des Gerhard Kloos // Reform und Gewissen. «Euthanasie» im Dienst des Fortschritts (Beiträge zur Nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik 2). Berlin, 1985. S. 81–106.

Max K. Liegekur und Bakterienrausch. Literarische Deutungen der Tuberkulose im Zauberberg und anderswo. Würzburg, 2013.

Mayer H. Das bürgerliche Sanatorium (Die Kranken und ihre Krankheit) // Mayer H. Thomas Mann. Frankfurt/M., 1980. S. 132–146.

Medizinmuseum Davos, Die Anfänge des Kurortes Davos. Aufstieg und Schicksal der Davoser Heilstätten // www.medizinmuseum-davos.ch/aktuelles/Leitfadeni.pdf (дата обращения: 30.01.2018).

Merta S. Schlank! Ein Körperkult der Moderne. Stuttgart, 2008.

Metken G. Die Präraffaeliten. Ethischer Realismus und Elfenbeinturm im 19. Jahrhundert. Köln, 1974.

Miller Q. Das Sanatorium. Entstehung eines Prototyps der modernen Architektur, Ecole Polytechnique Federale de Lausanne, Departement d’ Architecture u. a. Lausanne, 1992.

Mönkemeyer K. Schmutz und Sauberkeit. Figurationen eines Diskurses im Deutschen Kaiserreich // Stadtgesellschaft und Kindheit im Prozeß der Zivilisation. Konfigurationen städtischer Lebensweise zu Beginn des 20. Jahrhunderts / hg. von I. Behnken. Opladen, 1990. S. 61–76.

Moser A. Die Austauschstation Konstanz. Austausch und Internierung von schwerverwundeten Kriegsgefangenen im Ersten Weltkrieg (1915–1920) // Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins (ZGO). 162/2014. S. 379–401.

Moser U. Berlin, 1908: Gesichter der Großstadt // GEO Epoche: Deutschland um 1900. Von Bismarck bis Wilhelm II: Aufstieg und Fall des Kaiserreichs. Heft 12/2004. S. 154–167.

Natter T. G. «Charakterbildnisse, nicht Gesichtsbildnisse». Zu Kokoschkas frühen Porträts // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1900 bis 1914. Köln, 2002. S. 88–97.

Neumann E. Künstlermythen. Eine psycho-historische Studie über Kreativität. Frankfurt/M.; New York, 1986.

Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 1. Arbeitswelt und Bürgergeist. München, 1998.

Pfeiffer J. Tod und Erzählen. Wege der literarischen Moderne um 1900. Tübingen, 1997.

Pohland V. Das Sanatorium als literarischer Ort. Medizinische Institution und Krankheit als Medien der Gesellschaftskritik und Existenzanalyse. Frankfurt/M., 1984.

Porter R. Geschröpft und zur Ader gelassen. Eine kurze Kulturgeschichte der Medizin. Zürich, 2004.

Porter R. Die Kunst des Heilens. Eine medizinische Geschichte der Menschheit von der Antike bis heute. Berlin, 2003.

Raabe P. Klabund in Davos. Texte, Bilder, Dokumente. Zürich, 1990.

Redeker F. Epidemiologie und Statistik der Tuberkulose // Handbuch der Tuberkulose in fünf Bänden / hg. von J. Hein u. a. Bd. 1. Allgemeine Grundlagen. Stuttgart, 1958. S. 407–495.

Reimers D. Phthise und Kunst. Über die Wechselbeziehungen zwischen der Tuberkulose und Kunst und Künstlern der Vergangenheit // 100 Jahre Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Der Kampf gegen die Tuberkulose / hg. von F. Konietzko. Frankfurt/M., 1996. S. 87–119.

Renner R. Zur Geschichte der Thüringer Landesheilanstalten des Thüringer Landeskrankenhauses Stadtroda 1933 bis 1945 unter besonderer Berücksichtigung der nationalsozialistischen «Euthanasie» (Dissertation). Jena, 2004.

Reulecke J. Gesundheitsfür- und — vorsorge in den deutschen Städten seit dem 19. Jahrhundert // Macht Stadt krank? Vom Umgang mit Gesundheit und Krankheit / hg. von D. Machule u. a. Hamburg, 1996. S. 70–83.

Reulecke J. Die Politik der Hygienisierung. Wandlungen im Bereich kommunaler Daseinsvorsorge als Element fortschreitender Urbanisierung // Stadtgesellschaft und Kindheit im Prozeß der Zivilisation. Konfigurationen städtischer Lebensweise zu Beginn des 20. Jahrhunderts / hg. von I. Behnken. Opladen, 1990. S. 13–25.

Reulecke J., Castell Rüdenhausen, A. G. zu. Stadt und Gesundheit. Zum Wandel von «Volksgesundheit» und kommunaler Gesundheitspolitik im 19. und frühen 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1991. S. 115–128.

Ritter G. A. Der Sozialstaat und seine Grenzen // Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 2. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 249–275.

Rohkrämer T. Lebensreform als Reaktion auf den technisch-zivilisatorischen Prozeß // Die Lebensreform. Entwürfe zur Neugestaltung von Leben und Kunst um 1900 / hg. von K. Buchholz u. a. Bd. 1. Darmstadt, 2001. S. 71–73.

Rütten T. Krankheit und Genie. Annäherungen an Frühformen einer Mannschen Denkfigur // Literatur und Krankheit im Fin-de-Siecle (1890–1914). Thomas Mann im europäischen Kontext. Die Davoser Literaturtage 2000 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 2002. S. 131–170.

Rüttimann B. Die Lungentuberkulose im Zauberberg // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1997. S. 95–109.

Ruffie J., Sournia J.-Ch. Die Seuchen in der Geschichte der Menschheit. München, 1992.

Saldern A. von. «Daheim an meinem Herd…» Die Kultur des Wohnens // Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 2. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 34–60.

Schader B. Schwindsucht — Zur Darstellung einer tödlichen Krankheit in der deutschen Literatur vom poetischen Realismus bis zur Moderne. Frankfurt/M., 1987.

Schimmang J. Christian Morgenstern. Eine Biografie. St. Pölten; Salzburg;Wien, 2013.

Schipperges H. Krankheit und Kranksein im Spiegel der Geschichte. Berlin; Heidelberg; New York, 1999.

Schipperges H. Krankwerden und Gesundsein bei Novalis // Romantik in Deutschland. Ein interdisziplinäres Symposion. Sonderband der «Deutschen Vierteljahrsschrift für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte» / hg. von R. Brinkmann. Stuttgart, 1978. S. 226–242.

Schneede U. M. Ähnlicher als man ist. Bildnisse in der Moderne // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1900 bis 1914 / hg. von T. G. Natter. Köln, 2002. S. 12–18.

Schneede U. M. Die Geschichte der Kunst im 20. Jahrhundert. Von den Avantgarden bis zur Gegenwart. München, 2001.

Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. Arbeit an der Erinnerung. Frankfurt/M., 1984.

Schnitzler A. Sterben. Novelle. Stuttgart, 2014.

Schonlau A. Syphilis in der Literatur. Über Ästhetik, Moral, Genie und Medizin (1880–2000). Würzburg, 2005.

Schulz G. Novalis. Reinbek bei Hamburg, 1969.

Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. Thomas Mann in Davos — Eine Spurensuche. Göttingen, 2001.

Schwarberg G. Der SS-Arzt und die Kinder vom Bullenhuser Damm. Göttingen, 1997.

Schweizer-Martinschek P. NS-Medizinversuche: «Nicht gerade körperlich besonders wertvolle Kinder» // Deutsches Ärzteblatt. Jg. 105. Heft 26. 27. Juni 2008. A1445f.

Shapira E. Die Pioniere: Loos, Kokoschka und ihre gemeinsamen Auftraggeber // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1900 bis 1914 / hg. von T. G. Natter. Köln, 2002. S. 51–60.

Sontag S. Krankheit als Metapher. Frankfurt/M., 2012.

Sontag S. Aids und seine Metaphern. Frankfurt/M., 2012.

Sonntag M. «Das Verborgene des Herzens». Zur Geschichte der Individualität, Reinbek bei Hamburg, 1999.

Spiel H. Die Leuchtende Seele: Eine Russin. Marie Baschkirtseff // Spiel H. In meinem Garten schlendernd. Essays. Frankfurt/M.; Berlin, 1991. S. 291–299.

Spielmann H. Oskar Kokoschka. Leben und Werk. Köln, 2003.

Sprecher T. Davos, Ort des Heils // «In Spuren gehen…». Festschrift für Helmut Koopmann / hg. von A. Bartl u. a. Tübingen, 1998. S. 323–337.

Sprecher T. Davos im «Zauberberg». Thomas Manns Roman und sein Schauplatz. Zürich, 1996.

Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. Zur Entstehung des «Zauberbergs» // Das «Zauberberg»-Symposion 1994 in Davos / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1995. S. 9–42.

Stauffer I. Weibliche Dandys, blickmächtige Femmes fragiles. Ironische Inszenierung des Geschlechts im Fin de Siecle. Köln, 2008.

Strohmeyer K. «Der Kumpel liebt Berlin nicht…» Metropole und Industrielandschaft // Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 25–55.

Tabor J. An dieser Blume gehst du zugrunde. Bleich, purpurrot, weiß — Krankheit als Inspiration // Glücklich ist, wer vergißt…? Das andere Wien um 1900 / hg. von H. Ch. Ehalt u. a. Wien; Köln; Graz, 1986.

Tagebuch der Maria Bashkirtseff / hg. von G. M. Daiber. Frankfurt/M.; Berlin; Wien, 1983.

Thomalla A. Die femme fragile. Ein literarischer Frauentypus der Jahrhundertwende. Düsseldorf, 1972.

Unseld M. «Man töte dieses Weib!» Weiblichkeit und Tod in der Musik der Jahrhundertwende. Stuttgart, 2001.

Vasold M. Pest, Not und schwere Plagen. Seuchen und Epidemien vom Mittelalter bis heute. Augsburg, 1999.

Virchow C. Das Sanatorium als Lebensform. Über einschlägige Erfahrungen Thomas Manns // Literatur und Krankheit im Fin-de-Siecle (1890–1914). Thomas Mann im europäischen Kontext. Die Davoser Literaturtage 2000 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 2002. S. 171–197.

Voigt J. Zur Sozialgeschichte der Tuberkulose // 100 Jahre Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Der Kampf gegen die Tuberkulose / hg. von F. Konietzko. Frankfurt/M., 1996. S. 51–75.

Voigt J. Tuberkulose. Geschichte einer Krankheit. Köln, 1994.

Wegner M. Klabund und Carola Neher. Eine Geschichte von Liebe und Tod. Reinbek bei Hamburg, 1998.

Weindling P. Soziale Hygiene: Eugenik und medizinische Praxis — Der Fall Alfred Grotjahn // Jahrbuch für Kritische Medizin 10: Krankheit und Ursachen. Berlin, 1984. S. 6–20.

Werkner P. Gestik in den frühen Bildnissen Oskar Kokoschkas // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1900 bis 1914 / hg. von T. G. Natter. Köln, 2002. S. 30–35.

Wiltschnigg E. «Das Rätsel Weib». Das Bild der Frau in Wien um 1900. Berlin, 2001.

Winau R. Der verbesserte Mensch // Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930 / hg. von A. Nitschke u. a. Bd. 1. Reinbek bei Hamburg, 1990. S. 286–311.

Winkle S. Geißeln der Menschheit. Kulturgeschichte der Seuchen. Düsseldorf, 2005.

Wolbert K. Das Erscheinen des reformerischen Körpertypus in der Malerei und Bildhauerei um 1900 // Die Lebensreform. Entwürfe zur Neugestaltung von Leben und Kunst um 1900 / hg. von K. Buchholz u. a. Bd. 1. Darmstadt, 2001. S. 215–222.

Woltereck R. Merkbuch für die deutschen Internierten in der Schweiz. Bern, 1918.

Wolters C. Tuberkulose und Menschenversuche im Nationalsozialismus. Das Netzwerk hinter den Tbc-Experimenten im Konzentrationslager Sachsenhausen. Stuttgart, 2011.

Würffel S. B. Mitbewohner des «Zauberbergs». Davoser Sanatoriumsgeschichten vor 1924 // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996 / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1997. S. 49–94.

Würffel S. B. Zeitkrankheit — Zeitdiagnose aus der Sicht des Zauberbergs. Die Vorgeschichte des Ersten Weltkrieges — in Davos erlebt // Das «Zauberberg»-Symposium 1994 in Davos / hg. von T. Sprecher. Frankfurt/M., 1995. S. 197–223.

Сноски

1

Туберкулез, чахотка и измождение используются в этом тексте для обозначения легочной формы туберкулеза. Название туберкулез придумал медик Иоганн Лукас Шёнляйн (Johann Lukas Schönlein). Он назвал похожие на узелки патологические изменения в легких туберкулами (уменьшительная форма от лат. tuber — шишка, клубень, опухоль, вспухание, вздутие) и в 1834 году образовал таким образом слово туберкулез. Причину болезни ему тогда установить не удалось. В современной профессиональной литературе и в литературных текстах конца XIX века все названия болезни используются одинаково. Когда в 1882 году Роберт Кох обнаружил возбудителя болезни, новый термин туберкулез постепенно стал заменять старый чахотка. Такие традиционные обозначения, как фтизис, чахотка и истощение, использовались еще некоторое время и дальше. Сам Роберт Кох время от времени употреблял слово чахотка. Термин фтизис употреблялся наряду с туберкулезом до 1938 года. См. об этом: Dietrich-Daum E. Die «Wiener Krankheit». Eine Sozialgeschichte der Tuberkulose in Österreich. Wien; München, 2007. S. 31, 39.

2

Цит. по: Schipperges H. Krankheit und Kranksein im Spiegel der Geschichte. Berlin; Heidelberg, 1999. S. 166.

3

Цит. по: Ibid. S. 22.

4

Sontag S. Krankheit als Metapher. Frankfurt/M., 2012. S. 9.

5

Цит. по: Schipperges H. Krankheit und Kranksein im Spiegel der Geschichte. S. 7.

6

Цит. по: Engelhardt D. von. Tuberkulose und Kultur um 1900. Arzt, Patient und Sanatorium in Thomas Manns «Zauberberg» aus medizinhistorischer Sicht // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996. Frankfurt/M., 1997. S. 323–345, зд. S. 329. Перевод цит. по: Кафка Ф. Письма к Милене / Пер. с нем. А. Карельского, Н. Федоровой. СПб.: Азбука-классика, 2006. С. 68.

7

Здесь и далее письма Кафки цитируются в переводе А. Карельского и Н. Фёдоровой. — Примеч. пер.

8

Цит. по: Mann T. Der Zauberberg. In der Fassung der Großen kommentierten Frankfurter Ausgabe. Frankfurt/M., 2015. S. 899.

9

См об этом: Pohland V. Das Sanatorium als literarischer Ort. Medizinische Institution und Krankheit als Medien der Gesellschaftskritik und Existenzanalyse. Frankfurt/M., 1984. S. 26.

10

Susan Sontag, Krankheit als Metapher. S. 32. Здесь цит. по: Сонтаг С. Болезнь как метафора / Пер. с англ. М. Дадяна, А. Соколинской. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. С. 14.

11

Цит. по: Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. Von der Antike bis ins 20. Jahrhundert. Landsberg/Lech, 1997. S. 141.

12

См.: Porter R. Geschröpft und zur Ader gelassen. Eine kurze Kulturgeschichte der Medizin. Zürich, 2002. S. 27.

13

См.: Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 59.

14

При эндемии (эндемия — постоянное наличие какого-либо заболевания в ограниченной географической местности) болезнь всегда латентно присутствует у населения и поражает отдельных людей, эпидемия же, напротив, развивается взрывообразно и поражает сразу большие группы населения.

15

Ср.: Leven K.-H. Geschichte der Medizin. Von der Antike bis zur Gegenwart. München, 2008. S. 43.

16

См.: Schader B. Schwindsucht — Zur Darstellung einer tödlichen Krankheit in der deutschen Literatur vom poetischen Realismus bis zur Moderne. Bern; Frankfurt/M., 1987. S. 2.

17

См.: Lenger F. Metropolen der Moderne. Eine europäische Stadtgeschichte seit 1850. München, 2013. S. 56.

18

См.: Ruffie J., Sournia J.-Ch. Die Seuchen in der Geschichte der Menschheit. München, 1992. S. 91.

19

Ibid. S. 186.

20

Ср.: Schonlau A. Syphilis in der Literatur. Über Ästhetik, Moral, Genie und Medizin (1880–2000). Würzburg, 2005. S. 13.

21

См.: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. Von den unterschiedlichen Wahrnehmungen der Tuberkulose // Das große Sterben. Seuchen machen Geschichte. Berlin, 1995. S. 278–297, зд. S. 278.

22

Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 35.

23

Landsteiner G., Neurath W. Krankheit als Auszeichnung eines geheimen Lebens. Krankheitskonstruktion und Sexualität anhand der Lungentuberkulose um 1900 // Österreichische Zeitschrift für Geschichtswissenschaft (ÖZG). 5. Jahrgang, 1994. S. 358–387, зд. S. 382f.

24

Foucault M. Die Geburt der Klinik. Eine Archäologie des ärztlichen Blicks. Frankfurt/M., 2011. S. 185.

25

Перевод А. Тхостова. — Примеч. пер.

26

См.: Ruffie J., Sournia J.-Ch. Op. cit. S. 90.

27

См.: Porter R. Die Kunst des Heilens. S. 167.

28

Цит. по: Herzlich C., Pierret J. Kranke gestern, Kranke heute. Die Gesellschaft und das Leiden. München, 1991. S. 102.

29

Sontag S. Aids und seine Metaphern. Frankfurt/M., 2012. S. 107.

30

Цит. по: Pohland V. Op. cit. S. 59.

31

См. об этом: Landsteiner G., Neurath W. Op. cit. S. 386.

32

См.: Schader B. Op. cit. S. 5.

33

См.: Porter R. Die Kunst des Heilens. S. 125.

34

Ср.: Herzlich C., Pierret J. Op. cit. S. 187.

35

См.: Schader B. Op. cit. S. 4.

36

Клабунд (настоящее имя Альфред Хершке, 1890–1928) — немецкий поэт, драматург и прозаик, представитель экспрессионизма. Умер от туберкулеза. Подробнее о Клабунде см. наст. изд., c. 165–174. — Примеч. ред.

37

См.: Dietl N. Die Schwindsucht auf der Opernbühne. Verdi, Puccini und Offenbach als musikalische Bearbeiter einer stilisierten Krankheit im 19. Jahrhundert. Saarbrücken, 2008. S. 49.

38

Ср.: Winkle S. Geißeln der Menschheit. Kulturgeschichte der Seuchen. Düsseldorf, 2005. S. 136.

39

При подразделении на различные фазы и их обозначении автор следует книге: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. Vom Kaiserreich bis zum Ende des Zweiten Weltkriegs unter besonderer Berücksichtigung Württembergs. Stuttgart, 2000. S. 30.

40

Neues Bauen («Новое строительство») — направление в архитектуре модернизма, декларирующее примат функциональности над декоративностью, приверженность новым строительным технологиям и материалам. Расцвет направления пришелся на 1920–30‐е годы. — Примеч. ред.

41

Blasius D. Tuberkulose: Signalkrankheit deutscher Geschichte // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1996. Bd. 47. S. 320–332, зд. S. 320.

42

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 22.

43

См.: Rohkrämer T. Lebensreform als Reaktion auf den technisch-zivilisatorischen Prozeß // Die Lebensreform. Entwürfe zur Neugestaltung von Leben und Kunst um 1900. Darmstadt, 2001. Bd. 1. S. 73.

44

Цит. по: Hermann A. Auf eine höhere Stufe des Daseins erheben — Naturwissenschaft und Technik. Die Weltenergien unserer Tage // Nitschke A. u. a. Jahrhundertwende. Der Auf Bruch in die Moderne 1880–1930. Reinbek, 1990. Bd. 1. S. 312–336, зд. S. 312f.

45

О Рудольфе Вирхове см.: Leven K.-H. Geschichte der Medizin. S. 51, а также: Winau R. Der verbesserte Mensch // Nitschke A. u. a. Op. cit. Bd. 1. S. 286–311, зд. S. 286–288.

46

См.: Winau R. Op. cit. S. 288.

47

Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 83.

48

См.: Leven K.-H. Geschichte der Medizin. S. 51f.

49

Цит. по: Blasius D. Op. cit. S. 322.

50

Цит. по: Elkeles B. Robert Koch (1843–1910) // Klassiker der Medizin. Zweiter Band. Von Philippe Pinel bis Viktor von Weizsäcker. München, 1991. S. 247–271, зд. S. 255.

51

Цит. по: Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 113.

52

Ibid. S. 100.

53

См.: Leven K.-H. Geschichte der Medizin. S. 53f.

54

См.: Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 119.

55

Там же. S. 124.

56

Там же. S. 121.

57

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus: Gesundheit und Medizin in der Neuzeit. Frankfurt/M., 1992. S. 253.

58

См.: Bergdolt K. Leib und Seele. Eine Kulturgeschichte des gesunden Lebens. München, 1999. S. 305.

59

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. Sozialgeschichte der Tuberkulose in Deutschland und England im späten 19. und frühen 20.Jahrhundert. Göttingen, 2000. S. 24.

60

Ср.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 74.

61

См.: Dietrich-Daum E. Die «Wiener Krankheit». Eine Sozialgeschichte der Tuberkulose in Österreich. Wien; München, 2007. S. 108; Max K. Liegekur und Bakterienrausch. Literarische Deutungen der Tuberkulose im «Zauberberg» und anderswo. Würzburg, 2013. S. 39.

62

См. прежде всего: Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (далее DZK). Was man über Tuberkulose wissen sollte. Eine Informationsschrift für Patienten und ihre Angehörigen. Berlin, 2014. S. 8–12; а также: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 20.

63

Особая форма туберкулеза — скрофулёз, или золотуха, туберкулез шейных лимфатических узлов, ему подвержены в основном дети. Для этой болезни характерны вздувшиеся шейные лимфоузлы, распухший из‐за постоянного насморка нос, вспухшая и потрескавшаяся верхняя губа, напоминающая свиной пятачок. Отсюда и название болезни: на латыни scrofulus означает «поросенок». В Англии и Франции веками верили, что король умеет исцелять золотуху наложением рук. Этот обычай был упразднен во Франции накануне Великой буржуазной революции, но в 1824 году Карл X ненадолго ввел его снова. См. об этом: Winkle S. Geißeln der Menschheit. Kulturgeschichte der Seuchen. Düsseldorf, 2005. S. 101, а также: Vasold M. Pest. Not und schwere Plagen. Seuchen und Epidemien vom Mittelalter bis heute. Augsburg, 1999. S. 256.

64

Раньше бактерии туберкулеза могли попасть в кишечник через зараженное молоко, однако случаи заражения коровьим туберкулезом крайне редки.

65

См.: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 279.

66

Ср.: Max K. Op. cit. S. 25.

67

Ibid. S. 25f.

68

Ср.: DZK. Was man über Tuberkulose wissen sollte. S. 7.

69

Ср.: Winkle S. Op. cit. S. 87f.

70

Болезнь Потта названа по имени Персиваля Потта, который первым в 1779 году научно описал симптомы туберкулеза позвоночника.

71

См.: Ferlinz R. Die Tuberkulose in Deutschland und das Deutsche Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose // 100 Jahre Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Der Kampf gegen die Tuberkulose. Frankfurt/M., 1996. S. 9–50, зд. С. 9.

72

Winkle S. Op. cit. S. 91.

73

О плевании см.: Ibid. S. 94.

74

Ibid. S. 95.

75

Ibid. S. 109.

76

Ibid. S. 106.

77

См.: Ruffie J., Sournia J.-Ch. Op. cit. S. 99.

78

О Валуа и Тюдорах см. также: Winkle S. Op. cit. S. 103, 113.

79

См. об этом: Redeker F. Epidemiologie und Statistik der Tuberkulose // Handbuch der Tuberkulose in fünf Bänden. Allgemeine Grundlage. Stuttgart, 1958. Band I. S. 407–495, зд. С. 416.

80

Ср.: Winkle S. Op. cit. S. 110.

81

О Рембрандте см.: Ibid. S. 114f.

82

Ibid. S. 118–120.

83

О Ватто см.: Ibid. S. 120f.; Gombrich E. H. Die Geschichte der Kunst. Erweiterte, überarbeitete und neu gestaltete 16.Ausgabe. Frankfurt/M., 1996. S. 454f.

84

Friedell E. Kulturgeschichte der Neuzeit. Die Krisis der Europäischen Seele von der Schwarzen Pest bis zum Ersten Weltkrieg. München, 2008. S. 565.

85

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 41.

86

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 43.

87

Среди мужчин группу наибольшего риска умереть от чахотки составляли тридцатилетние, среди женщин чаще всего умирали от чахотки двадцатилетние. См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. Sozialgeschichte der Tuberkulose in Deutschland und England im späten 19. und frühen 20. Jahrhundert. Göttingen, 2000. S. 46.

88

См.: Ruffie J., Sournia J.-Ch. Op. cit. S. 100.

89

Цит. по: Max K. Op. cit. S. 105.

90

См.: Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 40.

91

См.: Beutin W. u. a. Deutsche Literaturgeschichte. Von den Anfängen bis zur Gegenwart. Stuttgart; Weimar, 1994. S. 173ff. А также: Frevert U. Der Künstler // Der Mensch des 19. Jahrhundert. Essen, 2004. S. 292–323, зд. S. 298f.

92

Цит. по: Engelhardt D. von. Krankheit, Schmerz und Lebenskunst. Eine Kulturgeschichte der Körpererfahrung. München, 1999. S. 67.

93

Aries Ph. Geschichte des Todes. München, 1995. S. 521.

94

Здесь и далее «Человек перед лицом смерти» Филиппа Арьеса цитируется в переводе В. Ронина. — Примеч. пер.

95

Ibid. S. 601.

96

См.: Anz T. Der schöne und der häßliche Tod. Klassische und moderne Normen literarischer Diskurse über den Tod // Klassik und Moderne. Die Weimarer Klassik als historisches Ereignis und Herausforderung im kulturgeschichtlichen Prozeß. Stuttgart, 1983. S. 409–432, зд. S. 420.

97

О Новалисе см.: Freund W. Novalis. München, 2001; Hädecke W. Novalis. Biographie. München, 2011; Schulz G. Novalis. Reinbek bei Hamburg, 1969.

98

Freund W. Op. cit. S. 153f.

99

О Софи фон Кюн см.: Lavizzari A. Lolita, Lulu und Alice. Das Leben berühmter Kindsmusen. Berlin, 2005. S. 11f., 49, 51, 65f.

100

Цит. по: Schulz G. Op. cit. S. 70;

101

Ср.: Hädecke W. Op. cit. S. 11.

102

См.: Schulz G. Op. cit. S. 156.

103

См.: Schipperges H. Krankwerden und Gesundsein bei Novalis // Romantik in Deutschland. Ein interdisziplinäres Symposion. Sonderband der «Deutschen Vierteljahrsschrft für Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte». Stuttgart, 1978. S. 226–242.

104

Ср.: Pohland V. Op. cit. S. 13.

105

См.: Schipperges H. Krankwerden und Gesundsein. S. 232.

106

См.: Ibid. S. 228.

107

Цит. по: Freund W. Op. cit. S. 152.

108

Цит. по: Engelhardt D. von. Krankheit, Schmerz und Lebenskunst. S. 66.

109

Цит. по: Hädecke W. Op. cit. S. 354.

110

См.: Schulz G. Op. cit. S. 160.

111

См.: Freund W. Op. cit. S. 153.

112

Цит. по: Hädecke W. Op. cit. S. 362.

113

Ср.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 45, 47.

114

См.: Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 21–23.

115

Цит. по: Winkle S. Op. cit. S. 111.

116

Ср.: Redeker F. Op. cit. S. 419.

117

Ср.: Winkle S. Op. cit. S. 125.

118

Ibid. S. 126.

119

Цит. по: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 35.

120

О Шопене см.: Baur E. G. Chopin oder Die Sehnsucht. München, 2012. О пребывании на Майорке см.: S. 280–297. А также: Winkle S. Op. cit. S. 127f.; Kerner D. Große Musiker. Leben und Leiden. Neu bearbeitet von Hans Schadewaldt. Stuttgart, 1998. S. 317–335.

121

Цит. по: Winkle S. Op. cit. S. 127.

122

Ibid. S. 127.

123

Цит. по: Baur E. G. Op. cit. S. 295.

124

Ibid. S. 296.

125

Цит. по: Winkle S. Op. cit. S. 133.

126

Ibid. S. 134.

127

См.: Baur E. G. Op. cit. S. 523–528.

128

Ibid. S. 524.

129

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 79.

130

См.: Porter R. Die Kunst des Heilens. S. 56.

131

Ibid. S. 58.

132

Ср.: Max K. Op. cit. S. 34.

133

Ibid. S. 167f.

134

Ibid. S. 36.

135

Цит. по: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 49f.

136

См.: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 29.

137

Ibid. S. 30.

138

Ср.: Max K. Op. cit. S. 34.

139

См.: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 16.

140

Ср.: Max K. Op. cit. S. 34.

141

См.: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 21.

142

См.: Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 41.

143

Цит. по: Max K. Op. cit. S. 35.

144

Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 31.

145

Sonntag M. «Das Verborgene des Herzens». Zur Geschichte der Individualität. Reinbek bei Hamburg, 1999. S. 199–216.

146

Лаэннек также выявил связь между туберкулами в лёгких и картиной болезни при чахотке.

147

Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 289. Лаэннек считал чахотку болезнью, вызывающую опухоли, вроде рака; см.: Ferlinz R. Op. cit. S. 12.

148

Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 40.

149

Цит. по: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 40.

150

Пер. Е. Кацевой. — Примеч. пер.

151

Ibid. S. 49.

152

Цит. по: Bergdolt K. Op. cit. S. 303.

153

Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 41.

154

Цит. по: Neumann E. Künstlermythen. Eine psycho-historische Studie über Kreativität. Frankfurt/M.; New York, 1986. S. 62f. Рус. пер. цит. по: Ницше Ф. Воля к власти / Пер. с нем. Г. Рачинского. СПб.: Азбука, 2014.

155

Ibid. S. 64.

156

Цит. по: Max K. Op. cit. S. 40.

157

См.: Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 289.

158

Sontag S. Aids und seine Metaphern. S. 85.

159

См.: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 27f.

160

Чуть меньше 45 кг. — Примеч. ред.

161

См.: Bergdolt K. Op. cit. S. 302f.

162

Цит. по: Schulz G. Op. cit. S. 7.

163

Ibid. S. 7f.

164

См.: Baur E. G. Op. cit. S. 60, 153; о Паганини см.: Kerner D. Op. cit. S. 198f.

165

Цит. по: Baur E. G. Op. cit. S. 207.

166

Ibid. S. 229.

167

Ibid. S. 61, 67; а также: Reimers D. Phthise und Kunst. Über die Wechselbeziehungen zwischen der Tuberkulose und Kunst und Künstlern der Vergangenheit» // 100 Jahre Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Frankfurt/M., 1996. S. 87–119, зд. S. 108.

168

Цит. по: Ibid. S. 109.

169

Tagebuch der Maria Bashkirtseff. Frankfurt/M.; Berlin; Wien, 1983. S. 412. Рус. текст цит. по: Башкирцева М. Дневник. М.: Захаров, 2000.

170

Русский текст дневника Марии Башкирцевой здесь и далее приводится по изданию: Башкирцева М. Дневник. М.: Захаров, 2000. — Примеч. пер.

171

Цит. по: Max K. Op. cit. S. 35.

172

Цит. по: Hädecke W. Op. cit. S. 360.

173

См.: Kerner D. Op. cit. S. 229.

174

Цит. по: Herzlich S., Pierret J. Op. cit. S. 41.

175

Ibid. S. 50.

176

Ibid. S. 52.

177

Цит. по: Baur E. G. Op. cit. S. 334.

178

Ibid. S. 342.

179

Ibid. S. 453.

180

Ibid. S. 477.

181

Ibid. S. 519.

182

Ibid. S. 520.

183

Ibid. S. 527.

184

Цит. по: Kerner D. Op. cit. S. 210.

185

О Марии Башкирцевой см.: Cosnier С. Marie Bashkirtseff. Ich will alles sein. Ein Leben zwischen Aristokratie und Atelier. Berlin, 1994; а также: Daiber G. M. Nachwort // Tagebuch der Maria Bashkirtseff. S. 454–478. См. также: Spiel H. Die leuchtende Seele: Eine Russin. Marie Bashkirtseff // In meinem Garten schlendernd. Essays. Frankfurt/M.; Berlin, 1991. S. 291–299. Цитаты Марии Башкирцевой приведены по большей части из дневника под ред. Готфрида Дайбера. Но поскольку эта редакция содержит лишь избранные дневниковые записи, цит. также по: Cosnier С. Op. cit., где содержатся в том числе ранее не опубликованные записи, хранящиеся в Парижской национальной библиотеке.

186

Цит. по: Daiber G. M. Op. cit. S. 454.

187

См.: Cosnier С. Op. cit. S. 9; Из наброска к дневнику января 1881.

188

См.: Spiel H. Op. cit. S. 293f.

189

Ср.: Daiber G. M. Op. cit. S. 456.

190

Ibid. S. 457.

191

См.: Cosnier С. Op. cit. S. 15; запись от 23 января 1874.

192

См.: Daiber G. M. Op. cit. S. 460.

193

Tagebuch der Maria Bashkirtseff. Запись от 13 апреля 1878. S. 225.

194

Daiber G. M. Op. cit. S. 458.

195

Tagebuch der Maria Bashkirtseff. Январь 1873. S. 6.

196

Ibid. Запись от 17 января 1880. S. 274.

197

Ibid. Запись от 9 мая 1878. S. 227.

198

Ср.: Daiber G. M. Op. cit. S. 467.

199

Цит. по: Cosnier С. Op. cit. S. 85.

200

Ibid. S. I47.

201

Tagebuch der Maria Bashkirtseff. S. 273.

202

Ibid. S. 293.

203

Ibid. Запись от 28 декабря 1882. S. 374.

204

Ibid. Запись от 5 мая 1884. S. 428.

205

Ibid. Запись от 27 июля 1881. S. 325.

206

Ibid. Запись от 5 мая 1884. S. 427.

207

Ibid. Запись от 30 августа 1884. S. 448.

208

Ibid. Запись от 3 сентября 1884. S. 448.

209

Ibid. Запись от 1 октября 1884. S. 451.

210

Ibid. Запись от 9 октября 1884. S. 451.

211

Ibid. S. 453.

212

См.: Cosnier С. Op. cit. S. 325.

213

См.: Daiber G. M. Op. cit. S. 454.

214

См.: Fischer J. M. Jahrhundertdämmerung. Ansichten eines anderen Fin de siècle. Wien, 2000. S. 285.

215

Ibid. S. 286.

216

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 53–61.

217

Смертность среди женщин от 15 до 20 лет действительно выше, чем среди мужчин того же возраста. Между 20 и 40 годами среди женщин смертность снижается. Среди более старших возрастных групп смертность среди мужчин выше. См.: Redeker F. Epidemiologie und Statistik der Tuberkulose // Handbuch der Tuberkulose in fünf Bänden. Allgemeine Grundlage. Stuttgart, 1958. Band I. S. 448, 464.

218

Цит. по: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 53.

219

Цит. по: Wiltschnigg E. «Das Rätsel Weib». Das Bild der Frau in Wien um 1900. Berlin, 2001. S. 121.

220

Ср.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 54.

221

См.: Fischer-Homberger E. Krankheit Frau. Zur Geschichte der Einbildungen. Darmstadt, Neuwied, 1984. S. 34.

222

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 56.

223

Ibid. S. 57, 60.

224

См.: Wiltschnigg E. Op. cit. S. 122.

225

Цит. по: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. Karrieren vor und nach 1945. Frankfurt/M., 2001. S. 18f.

226

Цит. по: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 59.

227

Ibid. S. 59.

228

См.: Bronfen E. Nur über ihre Leiche. Tod, Weiblichkeit und Ästhetik. München, 1994. S. 89, 107. Цит в пер. в Рогова.

229

Эдгар Аллан По сам потерял обожаемую жену, умершую от чахотки.

230

Цит. по: Unseld M. «Man töte dieses Weib!» Weiblichkeit und Tod in der Musik der Jahrhundertwende. Stuttgart, 2001. S. 12.

231

Ibid. S. 23.

232

О фам фаталь и фам фражиль см.: Thomalla A. Die femme fragile. Ein literarischer Frauentyp der Jahrhundertwende. Düsseldorf, 1972. См. также: Stauffer I. Weibliche Dandys, blickmächtige Femmes fragiles. Ironische Inszenierung des Geschlechts im Fin de Siecle. Köln; Weimar; Wien, 2008.

233

О декадансе см.: Fischer J. M. Op. cit. S. 261–280.

234

См.: Detten С. von. Aubrey Beardsley und die Kultur der Dekadenz. Münster, Hamburg, 1994. S. 10.

235

См.: Thomalla A. Op. cit. S. 29.

236

Цит. по: Unseld M. Op. cit. S. 39.

237

О фам фаталь см.: Jürgens-Kirchhoff A. Wunschbilder vom unbeschädigten Leben. Zur bildenden Kunst in der Jahrhundertwende // Fin de siecle. Hundert Jahre Jahrhundertwende. Berlin, 1988. S. 108–115, зд. S. 112; а также: Stauffer I. Op. cit. S. 83.

238

См.: Fischer J. M. Jahrhundertdämmerung. Ansichten eines anderen Fin de siècle. Wien, 2000. S. 293.

239

Образ из стихотворения Джона Китса.

240

Цит. по: Unseld M. Op. cit. S. 40.

241

См.: Thomalla A. Op. cit. S. 30.

242

О прерафаэлитах см.: Metken G. Die Präraffaeliten. Ethischer Realismus und Elfenbeinturm im 19. Jahrhundert. Köln, 1974. S. 10, 12, 83, 147; а также: Thomalla A. Op. cit. S. 19.

243

Ibid. S. 44. S. 54.

244

Ibid. S. 49.

245

Цитата из либретто. См.: Giacomo Puccini. La Boheme. Texte, Materialien, Kommentare. Reinbek bei Hamburg, 1981. S. 53.

246

Ibid. S. 83.

247

См.: Thomalla A. Op. cit. S. 29.

248

Там же. S. 18. S. 26. S. 61.

249

Цит. по: Mann T. Tristan // Mann T. Frühe Erzählungen 1893–1912. In der Fassung der Großen kommentierten Frankfurter Ausgabe. Frankfurt/M., 2014. S. 319–371, зд. S. 322.

250

Здесь и далее «Тристан» цитируется в переводе С. Апта. — Примеч. пер.

251

О новелле «Тристан» см.: Max K. Op. cit. S. 112–129.

252

Mann T. Tristan. S. 328.

253

Ibid. S. 337.

254

Ibid. S. 323.

255

Цит. по: Thomalla A. Op. cit. S. 32.

256

Ibid. S. 31.

257

Mann T. Tristan. S. 326.

258

Ibid. S. 322.

259

Ibid. S. 356f.

260

Цитата из либретто. См.: Giacomo Puccini. La Boheme. S. 81.

261

Thomalla A. Op. cit. S. 14.

262

Ibid. S. 24.

263

Mann T. Tristan. S. 325.

264

Ibid. S. 325.

265

Ibid. S. 361.

266

См.: Nadine Dietl. Die Schwindsucht auf der Opernbühne. S. 95. Сын Жака Оффенбаха умер от чахотки в молодости. См.: Ibid. S. 99.

267

Цит. по: Stauffer I. Op. cit. S. 81.

268

Цит. по: Anz T. Gesund oder krank? Medizin, Moral und Ästhetik in der deutschen Gegenwartsliteratur. Stuttgart, 1989. S. 46.

269

Перевод под ред. Р. Сементковского. — Примеч. ред.

270

Ср.: Rütten T. Krankheit und Genie. Annäherungen an Frühformen einer Mannschen Denkfigur // Literatur und Krankheit im Fin-de-Siecle. Thomas Mann im europäischen Kontext. Die Davoser Literaturtage 2000. Frankfurt/M., 2002. S. 131–170, зд. S. 158.

271

Молодёжное движение существовало в конце XIX — первой трети ХХ века. Оно занималось пропагандой здорового образа жизни, туризма, сбережения природы и народных традиций. С наступлением нацистского режима Молодежное движение было подвергнуто «унификации». — Примеч. пер.

272

Цит. по: Herre F. Jahrhundertwende 1900. Untergangsstimmung und Fortschrittsglauben. Stuttgart, 1998. S. 65.

273

См.: Wolbert K. Das Erscheinen des reformerischen Körpertypus in der Malerei und Bildhauerei um 1900 // Kai Buchholz u. a. Die Lebensreform. Entwürfe zur Neugestaltung von Leben und Kunst um 1900. Darmstadt, 2001. Bd. 1. S. 215–222, зд. S. 215.

274

Цит. по: Linse U. Das «natürliche» Leben: Die Lebensreform // Entdeckung des Ich. Die Geschichte der Individualisierung vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Köln; Weimar; Wien, 2001. S. 435–456, зд. S. 449.

275

Время фам фражиль — между 1890 и 1906 годами. До и после этого периода этот образ в искусстве почти не встречается. См.: Schreiber U. Kikeriki und Beefsteak oder Der Alltagsmythos als Kleinkunst. Zu Text, Musik und Dramaturgie in Puccinis «La Boheme» // Giacomo Puccini. La Boheme. Texte, Materialien, Kommentare. Reinbek bei Hamburg, 1981. S. 16.

276

О новом идеале тела см.: Merta S. Schlank! Ein Körperkult der Moderne. Stuttgart, 2008. S. 50–54.

277

См.: Thomalla A. Op. cit. S. 96.

278

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 71.

279

То есть 114–170 грамм. — Примеч. ред.

280

Ibid. S. 72.

281

Ibid. S. 73.

282

См.: Baur E. G. Op. cit. S. 49; об Эмилии: S. 48.

283

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 70.

284

См.: Schulz G. Op. cit. S. 161.

285

Ср.: Max K. Op. cit. S. 109.

286

Engelhardt D. von. Krankheit, Schmerz und Lebenskunst. S. 155.

287

См.: Schulz G. Op. cit. S. 156.

288

Цит. по: Hädecke W. Op. cit. S. 352.

289

См.: Porter R. Geschröpft und zur Ader gelassen. S. 149, 61.

290

См.: Winkle S. Op. cit. S. 95.

291

См.: Sontag S. Krankheit als Metapher. S. 31.

292

Ср.: Pohland V. Op. cit. S. 30.

293

См.: Langerbeins I. Lungenheilanstalten in Deutschland (1854–1945) (Dissertation). Köln, 1979. S. 4–13 и Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 119.

294

Ср.: Pohland V. Op. cit. S. 32.

295

Цит. по: Schader B. Op. cit. S. 8.

296

См.: Langerbeins I. Op. cit. S. 9.

297

Ibid. S. 6.

298

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 52, 84, 193.

299

Цит. по: Langerbeins I. Op. cit. S. 5; Voigt J. Tuberkulose. Geschichte einer Krankheit. Köln, 1994. S. 111.

300

Ср.: Voigt J. Zur Sozialgeschichte der Tuberkulose // Jahre Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). S. 51–75, зд. S. 66.

301

Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 194.

302

См.: Gorsboth T., Wagner B. Die Unmöglichkeit der Therapie. Am Beispiel der Tuberkulose // Kursbuch 94: Die Seuche. Nov. 1988. S. 123–146, зд. S. 135.

303

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 194.

304

См.: Langerbeins I. Op. cit. S. 11.

305

Цит. по: Max K. Op. cit. S. 232.

306

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 119.

307

Ср.: Langerbeins I. Op. cit. S. 12.

308

Цит. по: Gorsboth T., Wagner B. Die Unmöglichkeit der Therapie. S. 135.

309

Ср.: Langerbeins I. Op. cit. S. 15.

310

См.: Ferlinz R. Op. cit. S. I5.

311

См.: Langerbeins I. Op. cit. S. 18.

312

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 194.

313

Цит. по: Langerbeins I. Op. cit. S. 12.

314

Ср.: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 287. А также: Hörner U. Hoch oben in der guten Luft. Die literarische Boheme in Davos. Berlin, 2010. S. 29.

315

Ср.: Pohland V. Op. cit. S. 29.

316

См.: Langerbeins I. Op. cit. S. 19.

317

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 194.

318

См.: Schmid С. Von der Neuzeit ins 19. Jahrhundert // Davos. Profil eines Phänomens. Zürich, 1994. S. 16–18, зд. S. 17.

319

Об Александре Шпенглере см.: Rüttimann B. Die Lungentuberkulose im Zauberberg // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996. S. 95–109, зд. S. 102; Miller Q. Das Sanatorium. Entstehung eines Prototyps der modernen Architektur, Ecole Polytechnique Federale de Lausanne Department d’ Architecture und Eidgenössische Technische Hochschule. Zürich: Institut GTA, 1992. S. 9f, 18; Medizinmuseum Davos. Die Anfänge des Kurortes Davos. Aufstieg und Schicksal der Davoser Heilstätten. S. 2–4; www.medizinmuseum-Davos. ch/aktuelles/Leitfadeni.pdf, данные на 05.01.2018.

320

См.: Medizinmuseum Davos. Die Anfänge des Kurortes Davos. S. 2.

321

Ibid. S. 3.

322

См.: Suter F. Davos als Tuberkulose-Kurort // Davos. Profil eines Phänomens. S. 29–38, зд. S. 29.

323

См.: Medizinmuseum Davos. Die Anfänge des Kurortes Davos. S. 4.

324

См.: Rüttimann B. Op. cit. S. 10; Suter F. Op. cit. S. 30.

325

Medizinmuseum Davos. Die Anfänge des Kurortes Davos. S. 7. Miller Q. Op. cit. S. 22; Suter F. Op. cit. S. 30f.

326

Miller Q. Op. cit. S. 18.

327

Hörner U. Op. cit. S. 11.

328

Цит. по: Sprecher T. Davos, Ort des Heils // «In Spuren gehen...» Festschrift für Helmut Koopmann. Tübingen, 1998. S. 323–337, зд. S. 333.

329

Hörner U. Op. cit. 13; см. также: Suter F. Op. cit. S. 31.

330

Цит. по: Kübler C. Licht und Luft zur Form verdichtet. Moderne Architektur in Davos // Davos. Profil eines Phänomens. S. 145–158, зд. S. 150.

331

О Карле Турбане см.: Medizinmuseum Davos. Die Anfänge des Kurortes Davos. S. 12f.; Suter F. Op. cit. S. 32f.

332

См.: Medizinmuseum Davos, Die Anfänge des Kurortes Davos. S. 12.

333

См.: Schader B. Op. cit. S. 116.

334

Цит. по: Suter F. Op. cit. S. 32.

335

См.: Miller Q. Op. cit. S. 23f.

336

См.: Ibid. Op. cit. S. 18, 24f, S. 27f; Hörner U. Op. cit. S. 17.

337

До начала XX века в Швейцарии была построена половина всех частных санаториев Центральной Европы. Это около 8 тысяч мест для состоятельных пациентов. См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 207.

338

См.: Langerbeins I. Op. cit. S. 95.

339

См.: Rüttimann B. Op. cit. S. 103.

340

См.: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». Thomas Manns Roman und sein Schauplatz. Zürich, 1996. S. 93.

341

Ibid. S. 78.

342

См.: Kübler C. Op. cit. S. 145.

343

См.: Miller Q. Op. cit. S. 7, 17.

344

См.: Aschenbeck N. Architektonische Laboratorien der Moderne. Von den Licht-Luft- Hütten am Monte Verita zum neuen Wohnungsbau // Neue Zürcher Zeitung. 16. August 2014. S. 57.

345

Ср.: Virchow C. Das Sanatorium als Lebensform. Über einschlägige Erfahrungen bei Thomas Mannyi // Literatur und Krankheit im Fin-de-Siecle (1890–1914). Thomas Mann im Europäischen Kontext. Die Davoser Literaturtage 2000. S. 171–197, зд. S. 172.

346

См.: Schimmang J. Christian Morgenstern. Eine Biografie. St. Pölten; Salzburg; Wien, 2013. S. 225–227; Voigt J. Tuberkulose. S. 151–154.

347

Цит. по: Schimmang J. Op. cit. S. 225.

348

Ср.: Virchow C. Op. cit. S. 172.

349

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 39.

350

См.: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 290.

351

Цит. по: Hörner U. Op. cit. S. 9.

352

Ibid. S. 80.

353

Цит. по: Raabe P. Klabund in Davos. Texte, Bilder, Dokumente. Zürich, 1990. S. 69.

354

Цит. по: Hörner U. Op. cit. S. 31.

355

Ibid. S. 87.

356

См.: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 124f.

357

Ibid. S. 125.

358

Выпуск Davoser Blätter от 14 апреля 1917; цит. по: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 128.

359

Книга Беатрис Харраден «Корабли, которые проходят ночью» (Ships that Pass the Night) — первый «санаторный роман». Он отражает курортный опыт автора в Давосе.

360

См.: Rüttimann B. Op. cit. S. 104.

361

См.: Raabe P. Op. cit. S. 41.

362

О музыке, театре и библиотеках в Давосе см.: Gerber B. Ein Ort auf den Spuren seiner kulturellen Vergangenheit // Davos. Profil eines Phänomens. S. 205–213; Hörner U. Op. cit. S. 45.

363

См.: Würffel S. B. Zeitkrankheit — Zeitdiagnose aus der Sicht des ZauberbergS. Die Vorgeschichte des Ersten Weltkrieges — in Davos erlebt // Das «Zauberberg»-Symposium 1994 in Davos. S. 197–223.

364

См.: Siegrist M. Die Engländer in Davos // Davos. Profil eines Phänomens. S. 39–45.

365

Об истории русских в Давосе см.: Bischof P. Russen in Davos — Die russische Kolonie von 1900 bis 1918 // Davos. Profil eines Phänomens. S. 47–53.

366

Ibid. S. 47.

367

Ibid. S. 50.

368

Ibid. S. 51.

369

См.: Wolters C. Tuberkulose und Menschenversuche im NationalsozialismuS. Das Netzwerk hinter den Tbc-Experimenten im Konzentrationslager Sachsenhausen. Stuttgart, 2011. S. 30f.; Ferlinz R. Op. cit. S. 37.

370

См.: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 147.

371

См.: Siegrist M. Die Engländer in Davos. S. 40f.

372

Ibid. S. 41f.

373

Ibid. S. 42.

374

О знаменитых гостях Давоса см.: Brückmann A. Schreiben und Beschriebenwerden // Davos. Profil eines Phänomens. S. 54–60. Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 289f.

375

См.: Siegrist M. Die Engländer in Davos. S. 44.

376

Цит. по: Würffel S. B. Zeitkrankheit — Zeitdiagnose. S. 219.

377

Ibid. S. 221.

378

О солдатах в Давосе см.: Moser A. Die Austauschstation Konstanz. Austausch und Internierung von schwerverwundeten Kriegsgefangenen im Ersten Weltkrieg (1915–1920) // Zeitschrift für die Geschichte des Oberrheins. Bd. 162/2014. S. 379–401, зд. S. 389.

379

Цит. по: Würffel S. B. Mitbewohner des «Zauberbergs». Davoser Sanatoriumsgeschichten vor 1924 // Sprecher T. Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996. S. 49–75.

380

Woltereck R. Merkbuch für die deutschen Internierten in der Schweiz. Bern, 1918. S. 56.

381

Цит. по: Würffel S. B. Zeitkrankheit — Zeitdiagnose. S. 63.

382

См.: Raabe P. Op. cit. S. 119.

383

См.: Kübler C. Op. cit. S. 145f.

384

См.: Miller Q. Op. cit. S. 20f.

385

Цит. по: Hörner U. Op. cit. S. 11.

386

См.: Siegrist M. Die Davoser Hochschulkurse 1928–1931 // Davos. Profil eines Phänomens. S. 161–166; Hörner U. Op. cit. S. 43.

387

См.: Bollier P. Der Kur- und Fremdenort in schwieriger Zeit 1929–1945 // Davos. Profil eines Phänomens. S. 167–176.

388

Ibid. S. 175.

389

Об архитектурных и функциональных изменениях см.: Hörner U. Op. cit. S. 14–17.

390

См.: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 78.

391

См.: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. Thomas Mann in Davos — Eine Spurensuche. Göttingen, 2001. S. 41. Grieser D. Der desinfizierte Zauberberg. Thomas Mann und Davos: Stationen einer Annäherung // Akzente. Zeitschrift für Literatur, 22. Jahrgang. München, 1975. S. 321–334.

392

Цит. по: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. Zur Entstehung des «Zauberbergs» // Das «Zauberberg»-Symposium 1994 in Davos. Frankfurt/M., 1995. S. 9. Катя Манн не хотела писать эти мемуары и не писала их. Ее сын Михаэль Манн составил эту книгу из стенограмм серии телевизионных интервью с Катей Манн.

393

Цит. по: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 26.

394

Цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 14.

395

Главные врачи санаториев и лечебниц именовали себя «дирижерами». См.: Landsteiner G., Neurath W. Krankheit als Auszeichnung eines geheimen Lebens. Krankheitskonstruktion und Sexualität anhand der Lungentuberkulose um 1900 // Österreichische Zeitschrift für Geschichtswissenschaften (ÖZG). 5. Jahrgang 1994. S. 381.

396

См.: Virchow C. Op. cit. S. 192.

397

Цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 108.

398

Цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 15.

399

См.: Virchow C. Op. cit. S. 183–192.

400

См.: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. S. 23.

401

См.: Dierks M. Krankheit und Tod im frühen Werk Thomas Manns // Auf dem Weg zum «Zauberberg». Die Davoser Literaturtage 1996. S. 11–32.

402

См.: Radkau J. Das Zeitalter der Nervosität. Deutschland zwischen Bismarck und Hitler. München, 1998.

403

Запись от 19 сентября 1919; цит. по: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. S. 24.

404

См.: Dierks M. Op. cit. S. 16.

405

Цит. по: Sprecher T. Davos im «Zauberberg». S. 27.

406

См.: Sprecher T. Davos in der Weltliteratur. S. 14, 23.

407

«Волшебная гора» вышла в двух томах тиражом 10 000 экземпляров в издательстве Fischer. К Рождеству 1924 года издательство выпустило тридцатитысячный экземпляр романа. В 1928‐м, через четыре года после первой публикации, общий тираж составил уже 100 000 экземпляров. См.: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. Thomas Mann in Davos — Eine Spurensuche. Göttingen, 2001. S. 170f.

408

Ibid. S. 54.

409

См.: Mann T. Der Zauberberg. S. 250.

410

Ibid. S. 276f.

411

Здесь и далее «Волшебная гора» цитируется в переводе В. Станевич. — Примеч. пер.

412

Ср.: Mayer H. Das bürgerliche Sanatorium (Die Kranken und ihre Krankheit) // Mann T. Der Zauberberg. S. 132–146.

413

Mann T. Der Zauberberg. S. 449.

414

Ibid. S. 925.

415

См.: Max K. Op. cit. S. 129–163; Schader B. Op. cit. S. 127–156.

416

Mann T. Der Zauberberg. S. 74.

417

Ibid. S. 278.

418

Ibid. S. 360.

419

Ibid. S. 63.

420

Ibid. S. 821.

421

Ibid. S. 120.

422

Ibid. S. 545.

423

Ibid. S. 473.

424

Ibid. S. 473.

425

Ibid. S. 651.

426

Ibid. S. 70.

427

Ibid. S. 551.

428

Ibid. S. 149.

429

Ibid. S. 642.

430

Ibid. S. 413.

431

Ibid. S. 632.

432

Ibid. S. 654.

433

Ibid. S. 1034.

434

Ibid. S. 1075.

435

Письмо Томаса Манна 1913 г., цит. по: Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. S. 178.

436

О кризисе буржуазии см.: Gall L. Bürgertum in Deutschland. Berlin, 1996. S. 443–465.

437

См.: Budde G. Blütezeit des Bürgertums. Bürgerlichkeit im 19. Jahrhundert. Darmstadt, 2009. S. 103–107.

438

Ibid. S. 92.

439

Цит. по: Max K. Op. cit. S. 130.

440

Цит. по: Würffel S. B. Op. cit. S. 212.

441

Mayer H. Op. cit. S. 146.

442

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 32.

443

См.: Winkle S. Op. cit. S. 128–130.

444

Ibid. S. 128

445

См.: Voigt J. Zur Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 54.

446

Lenger F. Op. cit. S. 98.

447

См.: Glaser H. Industriekultur und Alltagsleben. Vom Biedermeier zur Postmoderne. Frankfurt/M., 1994. S. 83.

448

См.: Strohmeyer K. «Der Kumpel liebt Berlin nicht...» Metropole und Industrielandschaft // Jahrhundertwende. Der Aufbruch in die Moderne 1880–1930. Reinbek bei Hamburg, 1990. Bd. 1. S. 25–55, зд. S. 33. О развитии Берлина как метрополии см.: Large D. C. Berlin. Biographie einer Stadt. München, 2002. S. 12, 21, 28.

449

См.: Saldern A. von. «Daheim an meinem Herd...» Die Kultur des Wohnens // Jahrhundertwende. Bd. 2. S. 34–42.

450

Strohmeyer K. Op. cit. S. 49.

451

См.: Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 1. Arbeitswelt und Bürgergeist. München, 1998. S. 147.

452

См.: Lenger F. Op. cit. S. 124.

453

См.: Glaser H. Op. cit. S. 85.

454

Nipperdey T. Op. cit. S. 142.

455

Saldern A. von. Op. cit. S. 38.

456

Lenger F. Op. cit. S. 126.

457

Nipperdey T. Op. cit. S. 144.

458

С 1877 года венчание в Пруссии было возможно только после светской регистрации брака. Судя по всему, «невенчанные пары» в этом перечислении — те, кто все же официально состоял в браке (в отличие от «сожителей», никак не зарегистрировавших свой союз). — Примеч. ред.

459

Цит. по: Glaser H. Op. cit. S. 87.

460

См.: Moser U. Berlin, 1908: Gesichter der Großstadt // GEO Epoche: Deutschland um 1900. Von Bismarck bis Wilhelm II: Aufstieg und Fall des Kaiserreichs, Heft 12/2004. S. 154–167, зд. S. 160.

461

Nipperdey T. Op. cit. S. 145.

462

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem 1770–1880. Soziale Unterschichten in Preußen zwischen medizinischer Polizei und staatlicher Sozialversicherung. Göttingen, 1984. S. 125–126.

463

Frevert U. Fürsorgliche Belagerung: Hygienebewegung und Arbeiterfrauen im 19. und frühen 20. Jahrhundert // Geschichte und Gesellschaft. Zeitschrift für Historische Sozialwissenschaft, 1985. S. 420–446, зд. S. 424.

464

См.: Spree R. Soziale Ungleichheit vor Krankheit und Tod. Zur Sozialgeschichte des Gesundheitsbereichs im Deutschen Kaiserreich. Göttingen, 1981.

465

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 224.

466

См.: Vasold M. Pest, Not und schwere Plagen. S. 244.

467

Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 126.

468

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 16, а также: Vasold M. Op. cit. S. 207.

469

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 27.

470

См.: Landsteiner G., Neurath W. Op. cit. S. 360.

471

См.: Rüttimann B. Op. cit. S. 99.

472

Ср.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 43.

473

См.: Nipperdey T. Op. cit. S. 13, а также: Blasius D. Op. cit. S. 323.

474

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 40.

475

См.: Suter F. Davos als Tuberkulose-Kurort. S. 34.

476

См.: Flum C. Armeleutemalerei. Darstellungen der Armut im deutschsprachigen Raum 1830–1914. Merzhausen, 2013.

477

Цит. по: Winkle S. Op. cit. S. 1225, сноска 155.

478

См.: Flum C. Op. cit. S. 13.

479

Ibid. S. 185.

480

Цит. по: Herre F. Op. cit. S. 45.

481

Цит. по: Frevert U. Der Künstler. S. 321.

482

См.: Flum C. Op. cit. S. 197.

483

См.: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 283.

484

См.: Moser U. Op. cit. S. 154–167; а также: Bröhan N. Heinrich Zille. Eine Biographie. Berlin, 2014, а также: Freitag M. Zille und die Secession // Matthias Flügge und Hans Joachim Neyer, Heinrich Zille. Zeichner der Großstadt (Ausstellungskatalog). Dresden, 1997. S. 21–34.

485

Цит. по: Moser U. Op. cit. S. 159.

486

«S’ dunkle Berlin» — название гравюры Цилле 1898 года.

487

См.: Freitag M. Op. cit. S. 25.

488

Цит. по: Bröhan N. Op. cit. S. 13.

489

Ibid. S. 63

490

Ibid. S. 142.

491

См.: Daniel U. Der unaufhaltsame Aufstieg des sauberen Individuums. Seifen und Waschmittelwerbung im historischen Kontext // Stadtgesellschaft und Kindheit im Prozeß der Zivilisation. Konfigurationen städtischer Lebensweise zu Beginn des 20. Jahrhunderts. Opladen, 1990. S. 43–60.

492

См.: Brüggemeier F.-J. Auf Kosten der Natur. Zu einer Geschichte der Umwelt 1880–1930 // Jahrhundertwende. Bd. 1. S. 75–91.

493

Large D. C. Op. cit. S. 38.

494

См.: Reulecke J. Die Politik der Hygienisierung. Wandlungen im Bereich der kommunalen Daseinsvorsorge als Element fortschreitender Urbanisierung // Stadtgesellschaft und Kindheit. S. 13–25.

495

См.: Tabor J. An dieser Blume gehst du zugrunde. Bleich, purpurrot, weiß — Krankheit als Inspiration // Glücklich ist, wer vergißt...? Das andere Wien um 1900. Wien; Köln; Graz, 1986. S. 215–243.

496

См.: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Die «gewonnenen Jahre». Lebensverlängerung und soziale Hygiene. Die Hamburger Cholera-Epidemie von 1892 // Jahrhundertwende. Bd. 1. S. 147–175, а также: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 114.

497

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 130.

498

Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 111.

499

Ср.: Reulecke J. Die Politik der Hygienisierung.S. 18.

500

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 135.

501

Ср.: Daniel U. Op. cit. S. 45.

502

Ibid. S. 48.

503

См.: Fisch S. Die zweifache Intervention der Städte. Stadtplanerische Zukunftsgestaltung und Kontrolle der Wohnverhältnisse um 1900 // Reulecke J., Castell Rüdenhausen A. G. zu. Stadt und Gesundheit. Zum Wandel von «Volksgesundheit» und kommunaler Gesundheitspolitik im 19. und frühen 20.Jahrhundert. Stuttgart, 1991. S. 91–104.

504

См.: Reulecke J. Die Politik der Hygienisierung. S. 20.

505

См.: Döcker U. Die Ordnung der bürgerlichen Welt. Verhaltensideale und soziale Praktiken im 19. Jahrhundert. Frankfurt/M., N. Y., 1994. S. 77–119; Labisch A. Homo Hygienicus. S. 96–123.

506

См.: Frevert U. Fürsorgliche Belagerung. S. 420–446.

507

Ср.: Nipperdey T. Op. cit. S. 155.

508

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 103.

509

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 232.

510

См.: Döcker U. Op. cit. S. 110.

511

См.: Daniel U. Op. cit. S. 45.

512

Ср.: Anz T. Gesund oder krank? Medizin, Moral und Ästhetik in der deutschen Gegenwartsliteratur. Stuttgart, 1989. S. 27.

513

См.: Döcker U. Op. cit. S. 106

514

Ibid. S. 105.

515

Ibid. S. 118.

516

См.: Frevert U. Fürsorgliche Belagerung. S. 420–446.

517

Ibid. S. 421.

518

См.: Daniel U. Op. cit. S. 46.

519

См.: Frevert U. Fürsorgliche Belagerung. S. 424.

520

См.: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 147–175.

521

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 138–141; Labisch A. Homo Hygienicus. S. 113.

522

Цит. по: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 136.

523

Ibid. S. 139.

524

См.: Göckenjan G. Über den Schmutz. Überlegungen zur Konzeptionierung von Gesundheitsgefahren // Jürgen Reulecke J., Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 115–128.

525

См. Labisch A. Homo Hygienicus. S. 112.

526

См.: Frevert U. Fürsorgliche Belagerung. S. 425.

527

Ibid. S. 425.

528

См.: Large D. C. Op. cit. S. 112.

529

См.: Frevert U. Fürsorgliche Belagerung. S. 421, 429.

530

См.: Budde G. Op. cit. S. 103.

531

Ibid. S. 424, 426.

532

См.: Frevert U. Krankheit als politisches Problem. S. 127.

533

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 300.

534

См.: Reulecke J. Gesundtheitsfür- und -vorsorge in den deutschen Städten seit dem Jahrhundert // Macht Stadt krank? Vom Umgang mit Gesundheit und Krankheit. Hamburg, 1996. S. 70–83.

535

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 169.

536

Цит. по: Langerbeins I. Op. cit. S. 22.

537

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 121.

538

Цит. по: Winau R. Op. cit. S. 293.

539

Цит. по: Elkeles B. Robert Koch. S. 260.

540

Цит. по: Gorsboth T., Wagner B. Op. cit. S. 130.

541

См.: Elkeles B. Der «Tuberkulinrausch» von 1890 // Deutsche medizinische Wochenschrift (DMW) 1990, Heft 115. S. 1729–1732. См. также: Gradmann С. Krankheit im Labor. Robert Koch und die Medizinische Bakteriologie. Göttingen, 2005. S. 184–229; Gorsboth T., Wagner B. Die Unmöglichkeit der Therapie. S. 123–146.

542

См.: Gorsboth T., Wagner B. Op. cit. S. 131.

543

Ср.: Gradmann C. Op. cit. S. 151.

544

Так исследовательница Барбара Элькелес называет беспрецедентную эйфорию.

545

См.: Schader B. Op. cit. S. 48.

546

Цит. по: Gradmann C. Op. cit. S. 189.

547

Ср.: Gorsboth T., Wagner B. Op. cit. S. 131.

548

См.: Gradmann C. Op. cit. S. 189.

549

Ibid. S. 189.

550

Ibid. S. 190.

551

Ibid. S. 191.

552

См.: Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 121.

553

Ibid. S. 122.

554

Цит. по: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 292.

555

См.: Elkeles B. «Der «Tuberkulinrausch» von 1890. S. 1730.

556

Ibid. S. 1730.

557

Опыты на людях были обычной практикой в медицинских исследованиях в XIX веке. Подопытными становились слуги, солдаты, социальные маргиналы, дети-сироты, проститутки, преступники и каторжники. Подопытных не ставили в известность, их согласия не требовалось. Лишь в первой трети XX столетия ученые задумались о том, что для экспериментов необходимо согласие подопытных. В 1931 году Министерство внутренних дел Германии выпустило директивы в поддержку прав пациентов. Эти директивы сохранились даже в Нюрнбергском кодексе 1947 года, благодаря им Германия в начале 1930‐х получила самый прогрессивный этический кодекс для регулирования опытов на людях. См.: Leven K.-H. Geschichte der Medizin. Von der Antike bis zur Gegenwart. München, 2008; Leven K.-H. Die Geschichte der Infektionskrankheiten. Von der Antike bis ins 20. Jahrhundert. Landsberg/Lech, 1997. S. 137; Wolters C. Tuberkulose und Menschenversuche im Nationalsozialismus. Das Netzwerk hinter den Tbc-Experimenten im Konzentrationslager Sachsenhausen. Stuttgart, 2011. S. 202.

558

См.: Gradmann C. Op. cit. S. 198.

559

Цит. по: Winkle S. Op. cit. S. 143.

560

См.: Gradmann C. Op. cit. S. 203.

561

Туберкулин стали использовать для диагностики болезни. Теперь это называется «реакцией Манту» и «пробой Пирке». См.: Deutsches Zentralkomitee zur Bekämpfung der Tuberkulose (DZK). Was man über Tuberkulose wissen sollte. Eine Informationsschrift für Patienten und ihre Angehörigen. Berlin, 2014. S. 13.

562

Цит. по: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 122.

563

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. I62.

564

Ibid. S. 161.

565

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 86. S. 278.

566

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 164.

567

См.: Langerbeins I. Op. cit. S. 85.

568

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 179.

569

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 162.

570

См.: Gorsboth T., Wagner B. Op. cit. S. 136.

571

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 210.

572

См.: Condrau F. Tuberkulose und Geschlecht: Heilbehandlungen für Lungenkranke zwischen 1890 und 1914 // Meinel С., Renneberg M. Geschlechterverhältnisse in Medizin, Naturwisenschaft und Technik. Bassum, 1996. S. 159–169. Кондрау свидетельствует также, что мужчины были лучше обеспечены питанием, уходом и лекарствами. Ibid. S. 167.

573

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 173.

574

См. переизданную автобиографию Морица Теодора Виллиама Бромме, изданную впервые в 1905 году: Bromme M. Lebensgeschichte eines modernen Fabrikarbeiters. Berlin, 2014. S. 220.

575

Ibid. S. 222.

576

Цит. по: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 126.

577

Ibid. S. 127.

578

Bromme M. Lebensgeschichte. S. 226.

579

Ibid. S. 227.

580

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 186; Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 335.

581

Bromme M. Lebensgeschichte. S. 226.

582

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 319.

583

Ibid. S. 323.

584

Ibid. S. 331.

585

Bromme M. Lebensgeschichte. S. 230.

586

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 327.

587

Ibid. S. 317.

588

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 143.

589

Ibid. S. 143. Чтобы доказать бесполезность климатической терапии, Георг Корнет даже послал в Давос трех инфицированных морских свинок. См.: Gradmann C. Op. cit. S. 139.

590

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 257.

591

См.: Gorsboth T., Wagner B. Op. cit. S. 141.

592

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 334.

593

Цит. по: Gorsboth T., Wagner B. Op. cit. S. 140.

594

Цит. по: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 214, сноска 122.

595

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 144.

596

Цит. по: Langerbeins I. Op. cit. S. 41.

597

См.: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 226.

598

Статистические данные см. Ibid. S. 148.

599

Bromme M. Lebensgeschichte. S. 244.

600

Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 148.

601

Ibid. S. 280.

602

Ibid. S. 158, 162.

603

Ibid. S. 154. S. 277.

604

Цит. по: Thomas Gosborth und Bernd Wagner.Die Unmöglichkeit der Therapie. S. 140.

605

Там же, S. 138.

606

Bromme M. Lebensgeschichte. S. 232.

607

Цит. по: Beat Rüttimann. Die Lungentuberkulose im Zauberberg. S. 104

608

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 86, а также: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 156.

609

Цит. по: Condrau F. Lungenheilanstalt und Patientenschicksal. S. 156.

610

Цит. по: Spucken siehe Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 87.

611

Ср.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 223, и Göckenjan G. Über den Schmutz. Überlegungen zur Konzeptionierung von Gesundheitsgefahren // Jürgen Reulecke J., Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 115–128.

612

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 223.

613

Цит. по: Göckenjan G. Über den Schmutz. S. 125.

614

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 336.

615

Цит. по: Göckenjan G. Über den Schmutz. S. 122.

616

Ibid. S. 125.

617

См.: Anz T. Der schöne und der häßliche Tod. S. 409–432.

618

Ibid. S. 414.

619

Перевод Н. Любимова. — Примеч. пер.

620

Ibid. S. 421.

621

Ibid. S. 422.

622

Перевод С. Ошерова. — Примеч. пер.

623

См.: Schader B. Op. cit. S. 46–106; Hee-Ju Kim. Nachwort // Schnitzler A. Sterben. Novelle. Stuttgart, 2014. S. 117–139.

624

Цит. по: Hee-Ju Kim. Op. cit. S. 117.

625

Цит. по: Schader B. Op. cit. S. 57.

626

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 39, 228–230.

627

Цит. по: Schader B. Op. cit. S. 58.

628

Ibid. S. 72.

629

Цит. по изд.: Schnitzler A. Op. cit. S. 9.

630

Ibid. S. 13.

631

Ibid. S. 20.

632

Ibid. S. 28.

633

Ibid. S. 31.

634

Ibid. S. 32.

635

Ibid. S. 37.

636

См.: Schader B. Op. cit. S. 72.

637

Ср.: Pfeiffer J. Tod und Erzählen. Wege der literarischen Moderne um 1900. Tübingen, 1997. S. 148.

638

Ibid. S. 151.

639

Schnitzler A. Op. cit. S. 38.

640

Ibid. S. 40.

641

Ibid. S. 55.

642

См.: Schader B. Op. cit. S. 80.

643

Ibid. S. 101.

644

Ibid. S. 102.

645

Ibid. S. 106.

646

См.: Schader B. Op. cit. S. 63.

647

Schnitzler A. Op. cit. S. 108.

648

Ср.: Pfeiffer J. Op. cit. S. 151.

649

Слова поэтессы и эссеистки Маргарете Зусманн, 1918. Цит. по: Anz T. Literatur des Expressionismus. Stuttgart, 2010. S. 166.

650

Ibid. S. 170.

651

О Клабунде см.: Wegner M. Klabund und Carola Neher. Eine Geschichte von Liebe und Tod. Reinbek bei Hamburg, 1998. Также: Raabe P. Op. cit. См. также главу «Klabund. Ein kerngesunder Moribunder» в книге: Hörner U. Op. cit. S. 97–120.

652

См.: Wegner M. Op. cit. S. 65.

653

Ibid. S. 33.

654

Домовой, чаще на корабле. — Примеч. пер.

655

Странник, бродяга, странствующий поэт. — Примеч. пер.

656

Ibid. S. 37.

657

Ibid. S. 46.

658

Ibid. S. 32.

659

Ibid. S. 57.

660

См.: Raabe P. Op. cit. S. 41.

661

Ibid. S. 50.

662

Ibid. S. 70.

663

Ibid. S. 23.

664

Ibid. S. 20.

665

См.: Hörner U. Op. cit. S. 101.

666

Цит. по: Wegner M. Op. cit. S. 49.

667

См.: Würffel S. B. Mitbewohner des «Zauberbergs». S. 63.

668

См.: Raabe P. Op. cit. S. 121.

669

Ibid. S. 125.

670

Цит. по: Hörner U. Op. cit. S. 113.

671

Ibid. S. 113.

672

Цит. по: Wegner M. Op. cit. S. 85.

673

Ibid. S. 89.

674

См.: Raabe P. Op. cit. S. 184.

675

Ibid. S. 189.

676

Ibid. S. 190.

677

Ibid. S. 193.

678

Цит. по: Wegner M. Op. cit. S. 150.

679

См.: Raabe P. Op. cit. S. 203.

680

Печальна и судьба Каролы Неер. После смерти Кабунда она продолжала актерскую карьеру, с большим успехом сыграла Полли в «Трехгрошовой опере» Бертольта Брехта. Впоследствии вышла замуж за инженера Анатоля Бекера, восторженного почитателя Советского Союза. Вместе с мужем эмигрировала в СССР в 1933 году. Страна надежд стала для нее, как и для многих других эмигрантов, ловушкой. В 1936 году Анатоль Бекер был арестован и вскоре расстрелян. Карола Неер также была арестована по обвинению в шпионаже. Сына, который родился в СССР, у нее забрали, ребенок рос в детских домах. Неер была приговорена к 10 годам трудовых лагерей. Она была одной из 4 миллионов человек, осужденных в 1930–1953 годах по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Она умерла от тифа 26 июня 1942 года в лагере в Соль-Илецке близ Оренбурга. См. об этом: Raabe P Klabund in Davos. Texte, Bilder, Dokumente. Zürich, 1990. S. 218, Wegner M. Klabund und Carola Neher. Eine Geschichte von Liebe und Tod. Reinbek bei Hamburg, 1998. S. 168–181. Schwarberg G. Es war einmal ein Zauberberg. Thomas Mann in Davos — Eine Spurensuche. Göttingen, 2001. S. 188.

681

Цит. по: Wegner M. Op. cit. S. 157.

682

Ibid. S. 144.

683

Цит. по: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. Arbeit an der Erinnerung. Frankfurt/M., 1984. S. 9.

684

См. о творчестве Э. Мунка: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. О биографии Мунка: Arnold M. Edvard Munch mit Selbstzeugnissen und Bilddokumenten. Reinbek bei Hamburg, 1986; Heller R. Edvard Munch. Leben und Werk. München, 1993, работу Арне Эггума в каталоге к выставке в Билефельде (Eggum A. Edvard Munch. Liebe — Angst — Tod. Themen und Variationen. Zeichnungen und Graphiken aus dem Munch-Museum Oslo. Bielefeld, 1980).

685

См.: Arnold M. Op. cit. S. 26.

686

См.: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 24–29.

687

Ibid. S. 29.

688

Цит. по: Heller R. Op. cit. S. 14.

689

Цит. по: Arnold M. Op. cit. S. 10.

690

Цит. по: Heller R. Op. cit. S. 14.

691

Цит. по: Arnold M. Op. cit. S. 15.

692

Ibid. S. 16.

693

См.: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 12.

694

Цит. по: Heller R. Op. cit. S. 28.

695

Ibid. S. 29.

696

Цит. по: Eggum A. Op. cit. S. 338.

697

Цит. по: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 10.

698

См.: S. 33–42.

699

См.: Arnold M. Op. cit. S. 52. Eggum A. Op. cit. S. 209, 225.

700

См.: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 52–65.

701

Ibid. S. 62.

702

См.: Arnold M. Op. cit. S. 24.

703

См.: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 42.

704

См.: Schneede U. M. Die Geschichte der Kunst im 20. Jahrhundert. Von den Avantgarden bis zur Gegenwart. München, 2001. S. 7.

705

Цит. по: Arnold M. Op. cit. S. 22.

706

Цит. по: Schneede U. M. Die Geschichte der Kunst. S. 16.

707

Цит. по: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 69.

708

См.: Heller R. Op. cit. S. 61.

709

См.: Schneede U. M. Edvard Munch. Das kranke Kind. S. 67.

710

См.: Heller R. Op. cit. S. 64.

711

Цит. по: Schneede U. M. Die Geschichte der Kunst. S. 17.

712

См.: Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis 1909 bis 1914. Köln, 2002. Описание портрета графа Вероны (1910). S. 126.

713

Kokoschka O. Mein Leben. München, 1971. S. 96.

714

См.: Shapira E. Die Pioniere: Loos, Kokoschka und ihre gemeinsamen Auftraggeber // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... S. 51–60.

715

См. Ibid. S. 51–60.

716

Ibid. S. 52.

717

Ibid. S. 51.

718

См.: Kokoschka O. Op. cit. S. 72.

719

См.: Werkner P. Gestik in den frühen Bildnissen Oskar Kokoschkas // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... S. 30–35; Schneede U. M. Ähnlicher als man ist. Bildnisse der Moderne // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... S. 12–18.

720

См.: Spielmann H. Oskar Kokoschka. Leben und Werk. Köln, 2003. S. 90.

721

См.: Werkner P. Gestik. S. 33.

722

См.: Natter T. G. «Charakterbildnisse, nicht Gesichtsbildnisse». Zu Kokoschkas frühen Porträts // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... S. 88–97.

723

Ibid. S. 91.

724

Kokoschka O. Op. cit. S. 72.

725

Цит. по: Natter T. G. Op. cit. S. 92.

726

Kokoschka O. Op. cit. S. 72.

727

Цит. по: Schneede U. M. Ähnlicher als man ist. S. 18.

728

См.: Natter T. G. Op. cit. S. 93.

729

Цит. по: Schneede U. M. Ähnlicher als man ist. S. 17.

730

Цит. по: Natter T. G. Op. cit. S. 94.

731

См.: Cernuschi C. Anatomisches Sezieren und religiöse Identifikation. Eine Wittgen- steinsche Antwort auf Oskar Kokoschkas Alternativparadigmen zur Wahrheit in seinen vor dem Ersten Weltkrieg entstandenen Selbstporträts // Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... S. 43–50.

732

См.: Schneede U. M. Ähnlicher als man ist. S. 17.

733

Ibid.

734

См.: Natter T. G. Op. cit. S. 88.

735

См.: Spielmann H. Op. cit. S. 92–96.

736

О Бесси Брюс см.: Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... Описание портрета Бесси Брюс (1910). S. 124.

737

Ibid. S. 124.

738

«Девушка Гибсона» — обобщенный женский портрет, эталон женской красоты, созданный на рубеже XIX–XX веков художником американским Чарльзом Гибсоном. На своих графических портретах Гибсон изображал стройных, высоких, элегантных и независимых девушек с высокими прическами. — Примеч. ред.

739

Kokoschka O. Op. cit. S. 96.

740

Ibid. S. 95.

741

Там же.

742

О портрете Бесси Брюс см.: Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... Описание портрета Бесси Брюс (1910). S. 124; Spielmann H. Op. cit. S. 93. Бесси Брюс так и не поправилась, несмотря на многочисленные поездки в санатории, и умерла в 1921 году от последствий чахотки.

743

См.: Werkner P. Op. cit. S. 33; Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... Описание портрета графа Вероны (1910). S. 126.

744

Цит. по: Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... Описание портрета графа Вероны (1910). S. 126.

745

Kokoschka O. Op. cit. S. 97.

746

См.: Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... Описание портрета Виктории де Монтескью-Фезензак (1910). S. 128.

747

Kokoschka O. Op. cit. S. 97.

748

Цит. по: Oskar Kokoschka. Das moderne Bildnis... Описание портрета Жозефа де Монтескью-Фезензака. S. 130.

749

См.: Natter T. G. Op. cit. S. 91.

750

Ibid. S. 90.

751

См.: Schneede U. M. Die Geschichte der Kunst. S. 17–173.

752

Цит. по: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 147–175.

753

Цит. по: Kaufmann D. Eugenik — Rassenhygiene — Humangenetik. Zur lebenswissenschaftlichen Neuordnung der Wirklichkeit in der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts // Erfindung des Menschen. Schöpfungsträume und Körperbilder 1500–2000. Wien; Köln; Weimar, 1998. S. 347–365.

754

Цит. по: Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. Die «Vernichtung lebensunwerten Lebens». Frankfurt/M., 1999. S. 15.

755

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 193.

756

Цит. по: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 163; см. также: Ferdinand U., Wichtmann C. Vom Züchtungsgedanken und der Eugenik zur aktuellen Debatte um die Reproduktionstechnologie // Die Lebensreform. Entwürfe zur Neugestaltung von Leben und Kunst um 1900. Darmstadt, 2001. S. 575–579: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 26.

757

См.: Kaufmann D. Op. cit. S. 351. См. также: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 163.

758

См.: Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 18. См. также: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 25.

759

Цит. по: Kaufmann D. Op. cit. S. 351.

760

См.: Ferdinand U., Wichtmann C. Op. cit. S. 576.

761

См.: Wolters C. Op. cit. S. 46.

762

Ср.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 192.

763

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 26.

764

Цит. по: Kaufmann D. Op. cit. S. 351.

765

См.: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 161–163.

766

См.: Weindling P. Soziale Hygiene: Eugenik und medizinische Praxis — Der Fall Alfred Grotjahn // Jahrbuch für Kritische Medizin 10. Krankheit und Ursachen. Berlin, 1984. S. 6–20.

767

Цит. по: Kaufmann D. Op. cit. S. 355.

768

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 200.

769

Цит. по: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 23.

770

См.: Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 18.

771

Ср.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 175.

772

См.: Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 1. S. 28.

773

См.: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 158.

774

См.: Leven K.-H. Geschichte der Medizin. S. 61.

775

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 260.

776

Особенно высока была смертность в Вене, в 1918‐м — вдвое выше, чем в Берлине. В 1914–1918 годах в Вене умерли от туберкулеза 40 тысяч человек. См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 234.

777

Цит. по: Wolters C. Op. cit. S. 47.

778

Ibid. S. 47.

779

См.: Weindling P. Op. cit. S. 8.

780

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 295.

781

Ibid. S. 296.

782

Цит. по: Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 17; см. также: Wolters C. Op. cit. S. 44.

783

Цит. по: Wolters C. Op. cit. S. 44.

784

См.: Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 19–25.

785

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 203; Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 23.

786

См.: Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 22.

787

В 1923 году биолог Фриц Ленц стал руководителем кафедры расовой гигиены в Мюнхене. См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. Karrieren vor und nach 1945. Frankfurt/M., 2001. S. 33.

788

Ibid. S. 34.

789

Ibid. S. 36.

790

См.: Kaufmann D. Op. cit. S. 347.

791

См.: Ritter G. A. Der Sozialstaat und seine Grenzen // Jahrhundertwende. Bd. 2. S. 250.

792

Ibid. S. 270.

793

См.: Labisch A. Experimentelle Hygiene, Bakteriologie, Soziale Hygiene: Konzeptionen, Interventionen, soziale Träger — eine idealtypische Übersicht // Stadt und Gesundheit. Zum Wandel von «Volksgesundheit» und kommunaler Gesundheitspolitik im 19. und frühen 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1991. S. 37–47, а также: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 204.

794

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 204.

795

В 1923 году от туберкулеза умерло около 95 тысяч человек, почти как в предвоенном 1913 году; в 1930‐м — 50 тысяч. См.: Wolters C. Op. cit. S. 62.

796

Цит. по: Castell Rüdenhausen A. G. zu. Op. cit. S. 172.

797

Цит. по: Wolters C. Op. cit. S. 66.

798

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 41. S. 228.

799

Labisch A. Gesundheit: die Überwindung von Krankheit, Alter und Tod in der Neuzeit // Entdeckung des Ich. Die Geschichte der Individualisierung vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Köln; Weimar; Wien, 2001. S. 507–536.

800

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 287.

801

Цит. по: Jäckle R. «Pflicht zur Gesundheit» und «Ausmerze». Medizin im Dienst des Regimes // Dachauer Hefte 4. Medizin im NS-Staat. Täter, Opfer, Handlanger. München, 1993. S. 59–77.

802

См.: Frei N. Einleitung // Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. München, 1991. S. 10.

803

Цит. по: Jäckle R. Op. cit. S. 62.

804

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 225.

805

См.: Leven K.-H. Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 124.

806

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 221.

807

Цит. по: Blasius D. Op. cit. S. 320–332, 327.

808

Ibid. S. 328.

809

См.: Leven K.-H. Geschichte der Infektionskrankheiten. S. 125.

810

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 59.

811

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 226.

812

См.: Ibid. S. 234; Klee E. «Euthanasie» im NS-Staat. S. 37.

813

Цит. по: Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. S. 8.

814

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 65, 70.

815

См.: Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. S. 12.

816

См.: Wolters C. Op. cit. S. 48–51; также: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 130.

817

См.: Wolters C. Op. cit. S. 41.

818

Ibid. S. 55.

819

Цит. по: Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. S. 10.

820

См.: Blasius D. Op. cit. S. 329.

821

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 266.

822

См.: Blasius D. Op. cit. S. 330.

823

Ibid. S. 331.

824

См.: Wolters C. Op. cit. S. 80.

825

Циркуляр Министерства внутренних дел от 9 июня 1941 года, цит. по: Wolters C. Op. cit. S. 81.

826

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 306.

827

См.: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie // Menschenverachtung und Opportunismus. Zur Medizin im Dritten Reich. Tübingen, 1992. S. 131–146.

828

См.: Wolters C. Op. cit. S. 91.

829

Цит. по: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 136.

830

Цит. по: Blasius D. Op. cit.S. 332.

831

Цит. по: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 144.

832

См.: Wolters C. Op. cit. S. 92.

833

См.: Ibid. S. 64.

834

Ханс Гюнтер, в то время еще заменяющий учитель без постоянного места работы, написал свое псевдонаучное эссе по наущению издателя Юлиуса Фридриха. Осенью 1922 года эссе было опубликовано тиражом 3300 экземпляров. Через 34 дня тираж книги закончился, за ним последовали многочисленные допечатки. К 1940 году было издано 113 000 экземпляров этой книги. Также существовала сокращенная версия работы, известная как «Народный Гюнтер» (Volks-Günther), совокупный тираж которой на 1940 год составлял 225 000 экземпляров. См.: Labisch A. Homo Hygienicus. Gesundheit und Medizin in der Neuzeit. Frankfurt/M.; N. Y., 1992. S. 206.

835

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 272.

836

Renner R. Zur Geschichte der Thüringer Landesheilanstalten/des Thüringer Landeskrankenhauses Stadtroda 1933 bis 1945 unter besonderer Berücksichtigung der nationalsozialistischen «Euthanasie» (Dissertation). Jena, 2004. S. 32.

837

Цит. по: Wolters C. Op. cit. S. 64.

838

Цит. по: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 225.

839

См.: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 131. Предписание было принято 1 декабря 1938 года и вступило в силу 1 января 1939-го.

840

Aly G. Die Belasteten. «Euthanasie» 1939–1945. Eine Gesellschaftsgeschichte. Frankfurt/M., 2013. S. 232.

841

См.: Renner R. Op. cit. S. 34.

842

Цит. по: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 131. См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 271.

843

Цит. по: Ibid. S. 273.

844

См.: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 132. См.: Aly G. Die Belasteten. S. 231–238; Aly G., Masuhr K. F. Der diagnostische Blick des Gerhard Kloos // Reform und Gewissen. «Euthanasie» im Dienst des Fortschritts (Beiträge zur Nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik 2). Berlin, 1985. S. 81–106; Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 271–279.

845

См.: Wolters C. Op. cit. S. 66; Hähner-Rombach S., Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 273.

846

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 272.

847

См.: Aly G., Masuhr K. F. Op. cit. S. 84–86.

848

Ibid. S. 85.

849

Цит. по: Wolters C. Op. cit. S. 69.

850

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 273.

851

См.: Wolters C. Op. cit. S. 71; Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 273.

852

Цит. по: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 134.

853

Цит. по: Renner R. Op. cit. S. 34.

854

Ibid. S. 134.

855

Ibid. S. 134.

856

Цит. по: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 276.

857

Цит. по: Aly G. Die Belasteten. S. 234.

858

См.: Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 276.

859

Цит. по: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 135.

860

См.: Renner R. Op. cit. S. 85.

861

См.: Aly G. Die Belasteten. S. 234; Aly G. Tuberkulose und Euthanasie». S. 136; Hähner-Rombach S. Sozialgeschichte der Tuberkulose. S. 278.

862

Цит. по: Aly G. Die Belasteten. S. 235.

863

Цит. по: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 137.

864

Цит. по: Aly G. Die Belasteten. S. 231.

865

См.: Renner R. Op. cit. S. 1.

866

Ibid. S. 70.

867

Цит. по: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 135.

868

См.: Renner R. Op. cit. S. 2.

869

Wolters C. Op. cit. S. 84.

870

См.: Renner R. Op. cit. S. 2. S. 70. S. 72.

871

Ibid. S. 124.

872

Рейхскомиссия по изучению наследственных и обусловленных тяжелых болезней служила прикрытием для убийства детей-инвалидов. См.: Wolters C. Tuberkulose und Menschenversuche. S. 26; Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. München, 1991. S. 13.

873

См.: Renner R. Op. cit. S. 2.

874

Ibid. S. 124.

875

Жертвами детской эвтаназии стали не менее 5 тысяч детей, в основном в отделениях педиатрии разных больниц. Таких отделений насчитывалось по стране около 30. Детей убивали медикаментозно или через пищу. См.: Medizin und Gesundheitspolitik in der NS-Zeit. S. 13; Dahl M. «…deren Lebenserhaltung für die Nation keinen Vorteil bedeutet». Behinderte Kinder als Versuchsobjekte und die Entwicklung der Tuberkulose-Schutzimpfung // Medizinhistorisches Journal. 2002. No 37. S. 57–90.

876

Цит. по: Aly G. Die Belasteten. S. 237.

877

Психиатрия подчинилась интересам режима национал-социалистов более всех прочих медицинских отраслей. Задолго до стерилизации и эвтаназии немецкая психиатрия окрестила своих пациентов «неполноценными» и потребовала из «искоренения». См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 78–83.

878

Ibid. S. 88.

879

См.: Renner R. Op. cit. S. 85.

880

Ibid. S. 84.

881

Ibid. S. 50.

882

См.: Aly G. Tuberkulose und Euthanasie. S. 141.

883

См.: Renner R. Op. cit. S. 2.

884

См.: Wolters C. Op. cit. S. 88.

885

См.: Renner R. Op. cit. S. 19.

886

См.: Jäckle R. Op. cit. S. 60.

887

См.: Forsbach R. Das Gesundheitsideal des Nationalsozialismus // Gesundheit im Spiegel der Disziplinen, Epochen, Kulturen. Tübingen, 2008. S. 131–148.

888

См.: Labisch A. Homo Hygienicus. S. 285.

889

Ibid. S. 235.

890

Ibid. S. 284.

891

См.: Schwarberg G. Der SS-Arzt und die Kinder vom Bullenhuser Damm. Göttingen, 1997. S. 100.

892

См.: Porter R. Die Kunst des Heilens. S. 648.

893

См.: Wolters C. Op. cit. S. 11.

894

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 108–112; Dahl M. «…deren Lebenserhaltung für die Nation keinen Vorteil bedeutet». Behinderte Kinder als Versuchsobjekte und die Entwicklung der Tuberkulose-Schutzimpfung // Medizinhistorisches Journal. 2002. No 37. S. 57–90; Schweizer-Martinschek P. NS-Medizinversuche: «Nicht gerade körperlich besonders wertvolle Kinder» // Deutsches Ärzteblatt. Jg. 105. Heft 26. 27. Juni 2008, A1445.

895

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 108. Dahl M. Op. cit. S. 76.

896

Цит. по: Dahl M. Op. cit. S. 78.

897

См.: Schweizer-Martinschek P. Op. cit. A1445.

898

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 109.

899

Цит. по: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 315.

900

См.: Wolters C. Op. cit. S. 27.

901

См.: Klee E. Deutsche Medizin im Dritten Reich. S. 112.

902

Детям давали обычно снотворное люминал, чтобы сымитировать естественную смерть. Ср.: Dahl M. Op. cit. S. 71.

903

См.: Dahl M. Op. cit. S. 73.

904

См.: Wolters C. Op. cit. S. 14.

905

Ibid. S. 14.

906

Цит. по: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 12.

907

См.: Wolters C. Op. cit. S. 94–102.

908

Пожертвования приходили также из объединения «Лебенсборн» и подразделения СС «Аненербе» («Наследие предков»); см.: Wolters C. Op. cit. S. 102.

909

Ibid. S. 117.

910

История об убийстве детей в «Булленхузер-Дамм» и об опытах Курта Хайсмайера стала известна благодаря исследованиям журналиста Гюнтера Шварберга, его книге «Врач СС» («Der SS-Arzt»), а также книге Ирис Грошек и Кристины Фагт о «Булленхузер-Дамм»: Groschek I., Vagt K. «…dass du weißt, was hier passiert ist». Medizinische Experimente im KZ Neuengamme und die Morde am Bullenhuser Damm». Bremen, 2012.

911

См.: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 9.

912

Ibid. S. 100.

913

Ibid. S. 12.

914

Цит. по: Ernst Klee, Auschwitz, die NS-Medizin und ihre Opfer. Frankfurt/M., 1997. S. 168.

915

См.: Groschek I., Vagt K. «...dass du weißt, was hier passiert ist». Medizinische Experimente im KZ Neuengamme und die Morde am Bullenhuser Damm». Bremen, 2012. S. 30.

916

См.: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 13.

917

См.: Dahl M. Op. cit. S. 82.

918

См.: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 26, 65.

919

Ibid. S. 32. S. 66.

920

См.: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 35.

921

Ibid. S. 37. S. 104.

922

Ibid. S. 37.

923

См.: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 34–38.

924

Ibid. S. 39.

925

См.: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 32.

926

См.: S. 38.

927

См.: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 39.

928

См.: Ibid. S. 40; Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 41.

929

См.: Ibid. S. 43; Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 41.

930

Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 68.

931

Ibid. S. 68.

932

См.: Ibid. S. 70, Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 55.

933

См.: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 12–25.

934

Ibid. S. 70. Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 58–61.

935

Цит. по: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 82.

936

См.: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 71.

937

Ibid. S. 79; Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 90.

938

«Куриохаус» (Curiohaus) — здание в Гамбурге (район Ротербаум), где после Второй мировой войны проходили судебные заседания Британского военного трибунала против военных преступников, ответственных за зверства в нацистских концентрационных лагерях. Одним из крупнейших процессов, проходивших в «Куриохаусе», был процесс по делу о военных преступлениях в лагере Нойенгамме. — Примеч. ред.

939

См.: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 81, 84.

940

См.: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 93.

941

Ibid. S. 94. См. также: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 83.

942

Ibid. S. 84.

943

Ibid. S. 84. См. также: Schwarberg G. Der SS-Arzt. S. 111–120, 129–133.

944

Цит. по: Groschek I., Vagt K. Op. cit. S. 86.

945

Открытие было совершено в 1943 году, в 1944‐м Ваксман и Шатц опубликовали о нем работу, в 1946‐м началось применение стрептомицина. — Примеч. ред.

946

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 352f.

947

Ср.: Max K. Liegekur und Bakterienrausch. S. 267.

948

Ср.: Vasold M. Op. cit. S. 281.

949

См.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 322.

950

См.: Porter R. Geschröpft und zur Ader gelassen. S. 37.

951

См.: Anz, Gesund oder krank? S. 58.

952

Bernhard T. Die Kälte. Eine Isolation. München, 2011. S. 7.

953

См. также автобиографический роман Томаса Бернхарда «Племянник Витгенштейна» (1982), посвященный дружбе в легочном санатории в Вене.

954

Bernhard T. Op. cit. S. 8.

955

Здесь и далее цитаты из Томаса Бернхарда даны в переводе Т. Баскаковой. — Примеч. пер.

956

БК — анализ на наличие возбудителя туберкулеза, палочки Коха. — Примеч. пер.

957

Ibid. S. 13.

958

Ibid. S. 15.

959

Ibid. S. 18.

960

Ibid. S. 40.

961

Ibid. S. 31.

962

Медицинская общественность лишь в 1981 году обратила внимание, что мужчины гомосексуальной ориентации в Америке умирают от редких болезней, связанных с разрушением иммунной системы. В 1984 году был открыт вирус иммунодефицита человека (ВИЧ). Он передается половым путем или через кровь и препараты крови. Страх заражения СПИДом вызвал истерию, сходную с истерией вокруг чахотки после того, как был открыт ее возбудитель.

963

Оппортунистические инфекции — заболевания, вызываемые условно-патогенными вирусами или клеточными организмами: бактериями, грибами, простейшими. Обычно эти инфекции не вызывают болезнь у здоровых особей (с нормальной иммунной системой), но развиваются на фоне иммунодефица. — Примеч. пер.

964

Porter R. Die Kunst des Heilens. S. 492.

965

Ср.: www.who.int/tb/publications/factsheet_global.pdf?ua=i, информация от 22.04.2018.

966

Ср.: www.rki.de/DE/Content/InfAZ/T/Tuberkulose/Download/TB20i5.pdf, информация от 23.04.2018. В следующем, 2016 году число заболевших было примерно таким же.

967

Ср.: Dietrich-Daum E. Op. cit. S. 354

968

Ср.: Hähner-Rombach S. Künstlerlos und Armenschicksal. S. 278.

Content

Ульрике Мозер
Чахотка. Другая история немецкого общества

Введение

Часть I. Mycobacterium Tuberculosis

1. Великий медицинский перелом

2. Возбудитель

3. Бактерия с историей

Часть II. Романтическая лихорадка

1. Воплощенное страдание

2. Идеализированная болезнь

3. Новалис: болезнь как принцип художественного творчества

4. Загадочная болезнь: попытки толкования

5. Чахотка как метафора

6. Болезненная красота

7. О смерти прекрасной и ужасной

8. Мария Башкирцева: высокий пафос — глубокое страдание

9. Больной пол

10. «Фам фражиль»

11. Бессильные терапевты

12. Целебный воздух. Начало санаториев

13. Всемирный курорт Давос

14. Санаторий как форма жизни

15. Лебединая песня

16. На Волшебной горе

ЧАСТЬ III. БОЛЕЗНЬ ПРОЛЕТАРИАТА

1. Индустриализация

2. Ранняя смертность

3. Бедность как предмет искусства

4. Генрих Цилле: ребенок из бедной семьи становится живописцем нищеты

5. Ода чистоте

6. Личная гигиена

7. Воспитать пролетариат

8. Лечебницы для народа

9. Скандал с туберкулином

10. Лечебницы — «снова нездорово»

11. В «Кашельбурге»

12. Критика лечебниц

13. О плевании

14. Больше не изящные искусства

ЧАСТЬ IV. ДИСКРИМИНАЦИЯ, ПРЕСЛЕДОВАНИЕ, УНИЧТОЖЕНИЕ. ТУБЕРКУЛЕЗНЫЕ БОЛЬНЫЕ ПРИ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМЕ

1. Дегенерация и вырождение: предшественники теории

2. Расовая чистота и наследственность: здоровье как долг

3. «Расовый туберкулез»

4. Закон против больных

5. Лечебница-тюрьма Штадтрода

6. Врачи-чудовища

7. Убийство детей в «Булленхузер-Дамм»

ЧАХОТКА В НАШЕ ВРЕМЯ

БЛАГОДАРНОСТИ

БИБЛИОГРАФИЯ

Сноски