Камиль Фламмарион

Урания. Путешествие в небесные просторы

ИД «Северо-Запад»

* * *

Часть I. Урания

I

Мне было семнадцать. Ее звали Уранией. Кто же эта Урания? Белокурая, голубоглазая молодая девушка, прекрасная, как мечта ранней юности, невинная, но любопытная дочь Евы? Нет, это, как и встарь, одна из девяти муз, покровительница астрономии. Просто муза, небесный взор которой воодушевляет и направляет гармонический хор мировых сфер. Она божественная идея, витающая над земным материализмом. Нет у нее ни соблазнительного тела, ни сердца, ни трепетания, которое передается нам даже на расстоянии, ни теплого дыхания человеческой жизни; и все-таки она существует в каком-то идеальном мире, высшем и всегда чистом. Как бы то ни было, она настолько человечна согласно своему имени, согласно своему образу, что производит на любого юношу впечатлено глубокое и сильное, порождая в его душе неопределенное, неизъяснимое чувство восторга, обожания и даже любви.

Молодой человек, еще не прикасавшийся к дивному плоду райского дерева, чьи уста еще непорочны, чье сердце еще не заговорило, а чувства лишь пробуждаются для новых смутных стремлений. Такой юноша мечтает в часы одиночества и даже на работе, которая обременяет его разум при нынешнем воспитании. Он предчувствует столкновение с культом, которому скоро будет приносить жертвы, и заранее рисует себе разные образы дивного существа, витающего в атмосфере его грез. Он желает, он жаждет прикоснуться к этому неведомому существу, но еще не осмеливается и, может быть, в своем простодушном восхищении никогда не осмелился бы, если б ему не подоспела благодетельная помощь. Если Хлоя[1] еще остается в неведении, то болтливая и любопытная Ликэнион[2] берет на себя просветить Дафниса.

В такую пору все, что напоминает нам об этом смутном, еще не определившемся влечении способно нас восхитить, поразить, пленить. Холодная гравюра, изображающая овал правильного лица, или античная картина – изваяние (в особенности изваяние) – пробуждает новый трепет в наших сердцах. Кровь или течет быстрее, или останавливается. Новая мысль, подобно молнии, озаряет заалевшее чело и витает в нашем сознании. Это зарождение желания, вступление в жизнь, заря ясного летнего дня, предвещающая восход солнца. Что касается меня, то моя первая любовь, моя юношеская страсть имела, – конечно, не предметом страсти, а побудительной причиной – каминные часы. Как это ни странно, это так. Каждый день с двух до четырех мне приходилось заниматься очень скучными вычислениями. Мне надо было проверять наблюдения над звездами или планетами, произведенные в предыдущую ночь, и делать поправки, в зависимости от атмосферного преломления, которое в свою очередь зависело от высоты барометра и от температуры. Эти вычисления очень просты, но скучны. Их можно делать машинально при помощи готовых таблиц, думая совсем о другом.

В это время директором парижской обсерватории был знаменитый Ле-Веррье[3]. Он не отличался художественным вкусом, но в его рабочем кабинете стояли чрезвычайно красивые каминные часы из позолоченой бронзы, в стиле первой Империи[4], работы Прадье[5]. На цоколе было изображено в виде барельефов рождение астрономии в равнинах Египта – массивная небесная сфера, опоясанная зодиаком и поддерживаемая сфинксами, возвышалась над циферблатом. По бокам египетские боги. Но вся краса этой художественной вещи заключалась в очаровательной маленькой статуе Урании – полной благородства, изящества… и даже величия.

Небесная муза была изображена во весь рост. Правой рукой она измеряла с помощью циркуля градусы звездной сферы; левая рука, свободно опущенная вниз, держала небольшую астрономическую трубку. Задрапированная великолепными складками, она поражала величием и благородством позы. Я никогда еще не видывал такого прекрасного лица. Хорошо освещенное, оно казалось строгим и суровым. Если свёт падал под углом, оно становилось скорее мечтательным, но при освещении сверху и сбоку ее очаровательное лицо озарялось таинственной улыбкой, взгляд становился почти нежным, ласкающим, дивное спокойствие сменялось вдруг выражением радости, доброты и счастья, так что любо смотреть. Это было словно внутреннее песнопение, поэтическая мелодия. От таких перемен выражения лица статуя почти оживала. Кто бы она ни была – муза ли, богиня – она выглядела пленительной, дивно прекрасна.

Каждый раз, как мне приходилось находиться в кабинете знаменитого математика, сильнейшее впечатление производила на меня вовсе не его всемирная слава. Я забывал логарифмические формулы и даже бессмертное открытие им планеты Нептун, и восхищался статуей Прадье. Ее прекрасное тело, формы которого так дивно обрисовывались под античной драпировкой, ее грациозный поворот шеи, ее выразительное лицо приковывали мой взор и поглощали все мысли. Около четырех часов, когда нам пора было расходиться из обсерватории и возвращаться в город, я часто подсматривал через полуотворенную дверь, дома ли директор или нет. Самыми любимыми днями были для меня понедельники и среды. Понедельники потому, что тогда бывали заседания академии, которых он никогда не пропускал, хотя всегда являлся на них кривясь от презрительного высокомерия, а среды потому, что происходили заседания комиссии долгот в обсерватории. Последние собрания он всегда избегал с глубочайшим пренебрежением и спешил уйти из обсерватории, нарочно, чтобы еще резче выказать свое презрение. Тогда я останавливался напротив моей милой Урании, рассматривал ее, любовался красотой ее форм и уходил довольный, но нельзя сказать, чтобы счастливый. Муза восхищала меня, но будила во мне какие-то смутные сожаления.

Однажды вечером – именно в этот вечер я открыл изменения в ее лице, при изменении освещения – двери кабинета оказался распахнутыми настежь, и лампа, поставленная на камине, освещала музу самым привлекательным образом. Свет, падая косо, мягко ласкал лоб, щеки, губы и грудь. Выражение ее лица было самое восхитительное. Я подошел и долго стоял неподвижно, любуясь ею. Потом я решил переставить лампу, чтобы посмотреть игру света на плечах, руках, шее и волосах. Статуя как будто ожила, пробудилась и даже улыбнулась. Чудное ощущение, странное чувство. Я был действительно влюблен. Из восторженного поклонника я превратился в страстного любовника. Я очень удивился бы, если б мне сказали тогда, что это не настоящая любовь, а платонизм – просто детская мечта. И тут вошел директор. Он не удивился моему присутствию, как я мог бы ожидать. А дело в том, что через его кабинет иногда проходили, направляясь в зал для наблюдений.

– Вы опоздаете наблюдать Юпитер, – объявил он как раз в ту минуту, как я ставил лампу на камин, и добавил мне вслед, когда я был уже в дверях. – Уж не поэт ли вы?

Слова эти были сказаны тоном глубокого презрения, причем он протянул последний слог, так что вышло почти «поет».

Я мог бы возразить ему, указав на Кеплера, Галилея, Д’Аламбера[6], Гершелей[7] и других знаменитых ученых, которые были в одно и то же время и поэтами, и астрономами. Я мог бы напомнить ему первого директора обсерватории, Джованни Доминика Кассини[8], воспевшую Уранию в стихах – латинских, итальянских и французских. Но ученики обсерватории не имели привычки возражать директору-сенатору. Сенаторы были в то время очень важными особами, а директор обсерватории был бессменным. Да и к тому же, наш велики геометр отнесся бы к самой чудной поэме Данте, Ариосто[9] или Гюго с таким же точно глубоким презрением, с каким прекрасная ньюфаундлендская собака смотрит на рюмку вина, которую ей подносят. Впрочем, в этом виноват случай.

Прелестная фигура Урании! Она преследовала меня! Улыбка ее была так пленительна! Бронзовые глаза ее иногда казались живыми. Казалось, вот-вот и она заговорит! И вот в ту же ночь, едва успел я заснуть, как снова увидел перед собою эту чудную богиню. Но на этот раз она заговорила со мной.

Она и в самом деле была живой! Какие прелестные уста! Я готов был целовать их после каждого произнесенного ею слова…

– Улетим вместе, – проговорила она. – Унесемся в высь – подальше от земли. Тогда ты увидишь ничтожество мира земного, познаешь беспредельную вселенную во всем ее величии! Вот… Смотри и наблюдай!

II

Тогда я увидел Землю, оставшуюся далеко внизу. Купол обсерватории, Париж, сверкающий огнями – все это летело вниз с страшной быстротой, а я, как мне казалось, стоял неподвижно и испытывал то же ощущение, что порой ощущаешь на воздушном шаре, когда он подымается в воздух, а земля как будто опускается вниз. Долго, долго поднимался я, подхваченный волшебной силой, направляясь к недосягаемому зениту. Урания была рядом со мною, но немного выше. Она кротко смотрела на меня и показывала все царства земные. Занялся день. Я узнал Францию, Рейн, Германию, Австрию, Италию, Средиземное море, Испанию, Атлантический океан, Ла-Манш, Англию. Но вся эта география лилипутов быстро приняла самые крохотные размеры. Вскоре земной шар стал величиною с Луну, какой мы видим ее в последней четверти, затем превратился в маленькую полную луну.

– Вот, этот пресловутый земной шар, где бушует столько страстей. Там обитают миллионы живых существ, чьи взоры никогда не проникают дальше земных пределов, – обратилась ко мне Урания. – Смотри, как уменьшается все на поверхности этого шара по мере расширения нашего горизонта. Мы не различаем уже Европы от Азии. Вот Канада и Северная Америка. Какие они мелкие и ничтожные!

Проносясь мимо Луны, я залюбовался горными ландшафтами нашего спутника. Сияющие вершины, глубокие, сумрачные долины, и мне захотелось остановиться немного, чтобы лучше изучить соседний с нами мир. Но Урания, не удостоив его даже взглядом, быстро несла меня все дальше и дальше – к звездам.

Мы подымались все выше и выше. Земля, постепенно уменьшаясь по мере того, как мы отдалялись. Вот она превратилась в простую звезду, блестевшую, благодаря солнечному освещению, в недрах черного, беспредельного пространства. Вскоре мы повернули к Солнцу, сиявшему в пространстве, не освещая его… И увидали одновременно другие звезды и планеты, уже не исчезавшие в свете солнца, которое не озаряло своим светом невидимого эфира. Божественная муза указала мне на Меркурий, находившийся по соседству от Солнца, на Венеру, блестевшую с противоположной стороны, на Землю, равную Венере по виду и блеску, на Марс, где я различил средиземные моря и каналы, на Юпитер с его четырьмя громадными спутниками, на Сатурн, Уран…

– Все эти миры, держатся в пустоте, благодаря притяжении Солнца, и вращаются вокруг него с стремительной скоростью, – объяснила мне муза. – Земля ничто иное, как плавучий остров, деревенька в этом великом солнечном царств, а само это царство Солнца не более, как область в бесконечном звездном пространстве.

Мы все подымались.

Солнце с его системой быстро удалялось от нас. Уже Земля обратилась в маленькую точку. Даже Юпитер – этот гигантский мир, казался крохотным, подобно Венере и Марсу, чуть-чуть побольше Земли.

Мы пронеслись мимо Сатурна, опоясанного гигантскими кольцами. Его одного было бы достаточно, чтобы доказать бесконечное, непостижимое разнообразие, царящее во вселенной. Сатурн сам по себе образует целую систему с его кольцами, состоящим из маленьких тел, вращающихся вокруг него с неимоверной быстротой, и с его восемью спутниками, сопровождающими его как небесная свита.

По мере того, как мы возносились ввысь, наше солнце уменьшалось в размере. Вскоре оно перешло в разряд звезд, потом утратило свое величие, все свое превосходство перед звездным миром и стало не более как звездой, немного разве поярче других. Я стал всматриваться в беспредельное усеянное звездами пространство, среди которого мы продолжали нестись, и старался узнать различные созвездия. Но они заметно стали изменять свою форму, потому что изменялась перспектива: млечный путь рассыпался под нами целою горстью пылающих солнц, низвергающихся в бездну, – звезды, к которым мы приближались. Они испускали фантастические золотые и серебряные лучи, ослеплявшие нас подобно молниям.

Мне казалось, что наше солнце, постепенно превратившееся в маленькую звездочку, примкнуло к созвездию Центавра, между тем какое-то новое сияние, бледное, голубоватое, довольно странное, лилось из той области, куда увлекала меня Урания. Это сияние не имело в себе ничего земного и не напоминало мне ни одну из картин природы, которыми я любовался на Земле – не походило ни на изменчивые тени сумерек после грозы, ни на прозрачную мглу утренней зари, ни на тихое, спокойное сияние Луны, отражающееся в зеркале моря. Впрочем, этот последний эффект, пожалуй, более всего напоминал открывшееся нам зрелище. Но этот странный свет становился все более голубым, настоящего голубого цвета. Он возник не вследствие отражения небесной лазури или от контраста, подобного тому, какой производил электрически свет в сравнении с газовым. Нет, он был голубым сам по себе, как будто само солнце было голубое!

Каково же было мое изумление, когда я убедился, что мы в самом деле приближаемся к солнцу, положительно голубому. Блестящий диск, как будто вырезанный из ясных земных небес, лучезарно выделялся на совершенно черном фоне, сплошь усеянном звездами! Это сапфировое солнце составляло центр целой системы планет, озаренных его светом. Теперь мы должны были пролететь совсем близко от одной из этих планет. Голубое солнце заметно росло. Но странное дело, свет, которым оно освещало эту планету, имел с одной стороны какой-то зеленоватый отблеск. Я снова взглянул на небеса и увидал другое солнце – чудного изумрудно-зеленого цвета. Я не верил своим глазам.

– Мы пролетаем, через солнечную систему Гаммы Андромеды, – объяснила мне Урания. – Пока ты видишь только часть этой системы, так как в сущности она состоит не из двух солнц, а из трех – голубого, зеленого и оранжевого. Голубое солнце – меньшее из трех – обращается вокруг зеленого, а зеленое, вместе со своим спутником, вращается вокруг большого оранжевого солнца, которое ты сейчас увидишь.

Действительно, немедленно появилось перед нами третье солнце яркой горячей окраски, которое, вследствие контраста с его двумя спутниками, производило самое причудливое освещение. Я хорошо был знаком с этой любопытной звездной системой, так как не раз наблюдал ее в телескоп, но я и не подозревал ее реального великолепия. Какой блеск, какая ослепительная яркость! Что за сила красок в этом странном источнике голубого сияния, в зеленом освещении второго солнца и в оранжево-золотистых лучах третьего!

Но мы приближались, как я уже говорил раньше, к одному из миров, принадлежащему к системе сапфирового солнца. Тут все было голубое – ландшафты, воды, растения, скалы, слегка окрашенные зеленым отблеском со стороны второго солнца и чуть-чуть тронутые лучами солнца, подымавшегося над дальним горизонтом. По мере того, как мы проникали в атмосферу этого мира, воздух наполнялся сладостной музыкой, восхитительной как благоухание, как мечта. Никогда не слыхивал я ничего подобного. Чудная мелодия, проникновенная, отдаленная, казалось, исходила из целого оркестра арф и скрипок с аккомпанементом органов. Это было какое-то дивное пение, приводившее в восторг с первой же минуты. Оно наполняло душу сладостной истомой. Я, кажется, готов был весь век слушать. Я не решался заговорить со своей спутницей, боясь пропустить хоть одну ноту. Урания заметила это. Она простерла руку по направленно к какому-то озеру и указала мне на целую группу крылатых существ, носившихся над голубыми водами.

Они не имели привычного человеческого облика. Очевидно, они были созданы, чтобы жить в воздухе. Казалось, они сотканы из одного света. Издали я принял их за стрекоз: те же стройный, изящные формы, те же широкие крылья, та же легкость и подвижность. Но, разглядев их ближе, я увидал, что по размерам они не уступают людям, а по выражению их лиц – убедился, что это вовсе не животные. Головы их походили на головы стрекоз, и, подобно этим воздушным созданиям, у них не было ног. Дивная музыка, которую мы слышали, была ни что иное, как звук, производимый ими при полете. Их было очень много, может быть несколько тысяч.

На вершинах гор виднелись растения – не то деревья, не то цветы. Их тонкие стебли подымались на громадную высоту, и на этих разветвленных стеблях, как будто на распростертых руках, висели крупные цветочные колокольчики, напоминающие тюльпанов. Растения эти были одушевленными. Подобно нашим мухоловкам с подвижными листьями, они выражали свои эмоции посредством движений. Их заросли образовали целые растительные города. Обитатели этого мира не имели других жилищ, кроме этих зарослей, и отдыхали в чашечках благоуханных «мимоз», когда не витали в воздухе.

– Этот мир представляется тебе фантастическим, – заметила Урания. – Видимо ты задаешься вопросом: о чем думают эти существа, каковы их нравы, какова их история, какого рода их литература и науки? Было бы слишком долго отвечать на все вопросы, какие ты мог бы мне задать. Знай одно – глаза их совершеннее наших лучших телескопов, их нервная система ощущает вибрацию даже при прохождении кометы и с помощью электричества знакомит их с такими явлениями, каких вы, люди, никогда не узнаете на Земле. Органы, которые ты видишь у них под крыльями, служат им вместо рук. Эти руки искуснее ваших. Вместо книгопечатания они обладают способностью непосредственно фотографировать события и фонетически воспроизводить саму речь. Занимаются они исключительно научными исследованиями, то есть изучением природы. Три главных страсти, поглощающих большую часть человеческой жизни – алчность к наживе, политическое честолюбие и любовь, – им совершенно неизвестны, потому что они ни в чем не нуждаются, чтобы жить. У них нет ни делений по народностями ни правительства – кроме административного совета. Наконец потому, что эти существа – андрогины[10].

– Андрогины? – удивился я, и прибавил не смело. – Разве это лучше?

– Это нечто совсем другое. Цивилизация, но только без смут и треволнений.

– Надо совершенно отрешиться, от земных идей и ощущений, чтоб понять бесконечное разнообразие, проявляющееся в различных формах мироздания, – продолжала она. – Подобно тому, как на вашей планете виды существ изменялись из века в век, начиная с причудливых существ первых геологических периодов до появления человечества; подобно тому, как и теперь животное и растительное царство на Земле состоит из самых разнообразных форм – от человека до коралла, от птицы до рыбы, от слона до бабочки. Таким образом, на пространстве, несравненно более обширном, на бесчисленных небесных телах, силы Природы породили бесконечное разнообразие существ. Форма существ в каждом мире является следствием природных условий, свойственных каждому из них. Она зависит от состава атмосферы, теплоты, света, электричества, плотности, тяжести… Формы, органы, число чувств обоняния зависит от жизненных условий на каждой сфере. У вас чувств всего пять, да и те очень несовершенны. На Земле и жизнь земная; на Марсе она совсем иная, свойственная Марсу, на Сатурне и Нептуне опять таки в полном соответствии с условиями того места, где ей приходится складываться, или, выражаясь еще яснее, еще лучше, жизнь всюду вызывается и развивается в строгом согласии с органическим состоянием, руководимым высшим законом, которому повинуется вся природа, именно – законом совершенствования, прогресса!

Пока Урания говорила, я следил за полетом воздушных существ к цветочному городу. Я остолбенел от изумления при виде того, как растения двигались, выпрямлялись и наклонялись, чтобы принять своих жильцов. Зеленое солнце скрылось за горизонтом, и на небо взошло оранжевое светило. Весь ландшафт оказался залит совершенно сказочными тонами, а над этим пейзажем висела полуоранжевая-полузеленая луна. Мелодия, которая до сих пор наполняла воздух, теперь умолкла, и среди наступившей глубокой тишины я услышал песню, которую пел такой чистый голос, какого нельзя сравнить ни с одним человеческим.

– Как дивно! – воскликнул я. – Как хорош этот мир, озаренный лучами таких светил! Ведь это, строго говоря, двойные, тройные, многократные звезды?

– Это не звезды, а сверкающие солнца, – поправила меня богиня. – С Земли вы видите, как они, легко связанные узами взаимного притяжения, по два покоятся на небесном ложе, всегда прекрасные, всегда сияющие, всегда чистые. Носясь в беспредельном пространстве они поддерживают друг друга на расстоянии, без прикосновения, как будто бы невидимый, но высший принцип установил между ними скорее нравственную, чем материальную связь. По гармонично проложенным кривым они кружатся в такт одно вокруг другого, рожденные небесными парами на звездных полях бесконечности, в пору весны творения… В то время, как простые звезды, как ваше Солнце, например, сияют в пространстве в одиночестве, спокойно и недвижимо, двойные и другие многократные звезды одухотворяют своими движениями, своим светом и своей жизнью тихие области вечной пустоты. Однако, – добавила она, – будем продолжать наше путешествие. Пока мы удалились от земли всего только на несколько триллионов миль[11].

– На несколько триллионов?

– Да. Если бы сюда могли доноситься с Земли какие-нибудь звуки, например грохот извержений вулканов, канонады, гром или гул народных масс в дни революций или, наконец, несущиеся к небу церковные песнопения, то расстояние это настолько велико, что эти звуки, проносясь по воздуху с обычной скоростью звуковых волн, дошли бы до нас не раньше, чем чрез пятнадцать миллионов лет. Мы только теперь могли бы слышать то, что происходило на земле 15 000 000 лет тому назад… И, несмотря на это, мы, сравнительно с беспредельностью вселенной, находимся все еще недалеко от твоей родины. Там, внизу, в виде маленькой звездочки, ты еще можешь видеть свое солнце. Мы пока еще не покинули тот уголок вселенной, к которому принадлежит ваша солнечная система… Вся вселенная состоит из нескольких миллионов солнц, находящихся на расстоянии триллионов миль одно от другого. Размеры вселенной настолько огромны, что молния, движущаяся со скоростью трехсот тысяч километров в секунду, могла бы пронестись через нее лишь в пятнадцать тысяч лет… И всюду, всюду, куда бы мы ни обратили наш взор, разбросаны солнца. Всюду мы встречаем источники света, тепла и жизни, источники, разнообразные до бесконечности, солнца различной яркости и величины, солнца различного возраста, солнца, держащиеся в вечной пустоте, в световом эфире, силою взаимного притяжения всех и силою движения каждого в отдельности… Каждая звезда, каждое гигантское солнце, вращается вокруг своего центра, как огненный шар, и несется к своей цели. Ваше солнце движется и влечет вас к созвездию Геркулеса, к тому созвездию, систему которого мы только-что миновали, идет к югу Плеяд, Сириус спешит к созвездию Голубя, Поллукс – к Млечному пути, и все эти миллионы, даже миллиарды солнц мчатся по бесконечности со скоростями, доходящими до двух, трех и даже четырех сот метров в секунду… Движение поддерживает равновесие вселенной, оно и есть источник порядка, энергии и жизни.

III

Давно уже трехцветная солнечная система осталась позади. Мы пролетали мимо многих миров, сильно отличавшихся от нашего земного отечества. Одни показались мне покрытыми сплошь водою и населенными водяными существами, другие – исключительно растениями. Некоторые были совершенно лишены воды – те, кто принадлежит к системам, где отсутствует водород – как, например, звезда Альфа Геркулеса. Другие словно объяты огнем. Мы останавливались около многих из них. Какое невероятное разнообразие!

На одном из этих миров – растения, скалы выделяют из себя ночью весь свет, которым они запаслись днем. Быть может, фосфор играет значительную роль в химическом составе этих тел. Это чрезвычайно странный мир – там ночь неизвестна, хотя у этого небесного тела нет спутников.

По-видимому, обитатели его обладают драгоценным даром. Они устроены таким образом, что способны ощущать все жизненные процессы в своем организме. От каждой частички их тела исходить, так сказать, особый нерв, передающий в мозг разнообразные, ощущения, так что человек видит все, что происходить в его теле и тотчас узнает все причины своей болезни, если такая существует. Вследствие этого малейшее страдание пресекается в самом его зародыше.

На другой планете, мимо которой мы пролетали ночью, точнее мимо ее неосвещенного полушария – у людей глаза устроены так, что они светятся. Фосфорическое свечение исходит из их странных зрачков. Многочисленное сборище людей ночью представляло поистине фантастическое зрелище, потому что блеск и цвет глаз менялся сообразно страстям и чувствам каждого существа. Кроме того, сила взгляда этих существ такова, что он оказывает электрическое влияние в различной степени и может в известных случаях мгновенно сразить, убить на месте жертву, на которой сосредоточена вся сила их воли.

Вскоре моя небесная проводница указала мне мир, где организмы обладали драгоценной способностью – а именно душа у них могла переходить из одного тела в другое, минуя смерть – явление, очень часто неприятное и во всяком случае печальное. Какой-нибудь ученый, посвятивший всю свою жизнь науке и дожив до старости, не успев завершить своих благородных исследований, может поменяться телом с юношей и начать новую жизнь, еще полезнее первой. Для такого превращения нужны только согласие юноши и магнетическая операция сведущего доктора. Случается также, что два существа, связанные сладостными и могучими узами любви, совершают такой же обмен внешних оболочек после нескольких лет брачной жизни. Душа супруга переселяется в тело супруги и наоборот, до конца жизни. Иные ученые, например историки, желая прожить два века вместо одного, погружаются в искусственный сон – в своеобразный род зимней спячки, благодаря которой жизнь их приостанавливается ежегодно, по крайней мере, на полгода, и даже более. Некоторые умудряются прожить, таким образом втрое дольше нормальной столетней жизни.

Через несколько минут, проносясь мимо другой системы, мы увидали еще один род существ – совершенно отличный от людей и, без сомнения, высшей. У обитателей планеты, представшей нашему взору и освещаемой лучезарным водородистым солнцем, мысль не должна обязательно выражаться словами, чтоб быть понятой другими. Как часто случается, что в нашем мозгу промелькнет какая-нибудь блестящая, остроумная идея, и мы спешим выразить ее словесно, или письменно, но пока мы начнем говорить, или писать, мы вдруг чувствуем, что эта удачная мысль уже испарилась, размялась, померкла или преобразовалась? Жители этой планеты одарены шестым чувством, которое можно назвать автотелеграфическим. Благодаря ему мысль, если только автор ее этому не противится, сообщается внешнему миру и может быть прочтена на органе, занимающем приблизительно место нашего лба. Такие молчаливые беседы часто бывают самыми глубокомысленными и точными и всегда самыми искренними.

Мы наивно воображаем, что наша человеческая цивилизация на Земле не оставляет желать ничего лучшего. Но разве нам не случается жалеть, что мы иногда слышим, помимо нашего желания, неприятные слова, нелепые речи, какую-нибудь пустозвонную проповедь, плохую музыку, злословие или клевету? Напрасно мы самообольщаемся, думая, что можем «оставаться глухи» к этим неприятным речам – к несчастью, это не так. Мы не можем закрыть ушей своих, как закрываем глаза. Это важный пробель в нашем организме. Поэтому я был изумлен, увидав планету, где природа не позабыла этой подробности. Мы остановились на минуту, и Урания указала мне на уши этих существ, закрывавшиеся как веки, и по желанию, не допуская восприятия слов и звуков.

– Здесь гораздо меньше ссор и скрытого гнева, чем у вас, – заметила моя спутница. – За то пропасть между политическими париями гораздо резче, так как противники ничего не хотят слушать и это им удается, не смотря на усилия самых велеречивых адвокатов и самых рьяных ораторов.

В другом мире, где атмосфера постоянно наэлектризована, а температура так высока, что тамошние жители не имеют причины изобретать одежды, страстные чувства выражаются светом, выделяемым известной частью тела. Это то же самое явление, что мы видим в миниатюре на наших лугах, где в теплые летние вечера светящиеся червячки безмолвно горят таким же любовным пламенем. Любопытное зрелище представляют по вечерам там светящиеся пары в больших городах этого своеобразного мира. Оттенки фосфорического сияния различны, смотря по возрастам и темпераментам. Грубый ноль горит красным пламенем, более или менее ярким, между тем как прекрасный пол светится голубоватым пламенем, нежным и бледным. У нас одни лишь светляки способны составить себе хотя слабое представление об ощущениях, испытываемых этими особенными существами. Я не верил глазам своим, пролетая через атмосферу этой планеты. Каково же было мое удивление, когда мы очутились возле спутника этого странного мира.

Это была одинокая луна, освещенная каким-то тусклым солнцем. Перед нами открылась мрачная долина. На деревьях, разбросанных по ее склонам, висели человеческие существа, окутанные в саваны. Они прикреплялись к сучьям волосами и спали глубочайшим сном. То, что я сперва принял за саваны, было тканью, образовавшеюся из их собственных волос, спутавшихся и скатавшихся. Я пришел в изумление, но Урания объяснила мне, что таков их обычный способ погребения и воскрешения. Да, в этом мире, человеческие существа обладают органической способностью насекомых, которые превращаются в хризалид[12], чтобы потом превратиться в крылатых мотыльков. Здесь люди живут как бы двойной жизнью – существа, переживающие первую фазу – существа, более грубые и материалистические, только не желают смерти, чтобы воскреснуть, испытав самое чудное превращение. Каждый год в этом мире составляет приблизительно двести земных лет. Две трети года люди живут в низшей стадии, а остальную треть – зиму – проводят в состоянии хризалид. В следующую весну висящие хризалиды начинают чувствовать, как понемногу возвращается жизнь в их преобразившееся тело. Они шевелятся, пробуждаются, оставляют на деревьях свои волосистая оболочки, и в виде чудных крылатых созданий улетают в воздушное пространство, где и живут еще другой век феникса, то есть двести коротких лет нашей планеты.

Мы пролетели таким образом мимо множества звездных систем, и мне казалось, что целой вечности мало, чтобы насладиться всеми творениями, неизвестными нашей Земле, но моя спутница почти не давала мне времени опомниться: ежеминутно появлялись перед нами все новые солнца и новые миры. Налету мы едва не сталкивались с прозрачными кометами, витавшими, подобно духам, от одной системы к другой; не раз меня манили к себе дивные планеты с прелестными пейзажами, населения которых могли служить любопытными сюжетами для изучения. Наши пять жалких чувств действительно ничтожны в сравнении с развитыми способностями различных существ, встречавшихся нам по пути; у иных было пятнадцать, восемнадцать и даже двадцать шесть чувств. Между тем небесная муза неустанно увлекала меня все дальше, все выше, пока наконец мы не достигли области, которая показалась мне окраинами вселенной.

Солнца попадались все реже и реже. Они становились все менее лучезарны и постепенно меркли. Между светилами царил глубоки мрак, и вскоре мы очутились среди настоящей пустыни. Миллиарды звезд, составляющих вселенную, видимую с нашей Земли, отодвинулись вдаль и представлялись в виде небольшого Млечного пути, уединенного среди беспредельной пустоты.

– Наконец-то мы на границах мироздания! – воскликнул я.

– Взгляни сюда! отвечала муза, указывая на зенит.

IV

Но что же это? Неужели правда? К нам приближалась другая вселенная! Миллионы и миллионы солнц, сгруппированных наподобие нового небесного архипелага, появлялись перед нами в пространстве, развертываясь как звездное облако, по мере того как мы поднимались. Я пытался пронзить взором все окружающее – глубину беспредельного пространства и всюду замечал такие же сияния – скопления звезд на разных расстояниях от нас.

Новая вселенная, куда мы проникли, состояла преимущественно из красных солнц – рубиновых и гранатных. Иные были совершенно кровавая цвета.

Мы неслись с быстротой молнии, перелетали от одного солнца к другому, беспрестанно испытывая электрически сотрясения, достигая нас подобно лучам северного сияния. Как должно быть странно жить в этих мирах, озаренных исключительно багровыми солнцами! Далее, в одной из областей этой вселенной, мы заметили второстепенную группу, состоящую из множества розовых и голубых звезд. Вдруг громадная комета, голова которой походила на раскрытую пасть, налетела на нас и окутала своими лучами. В ужасе я прижался к богине, на мгновение исчезнувшей из моих глаз в лучезарном тумане. Но тотчас же мы опять очутились в темном пространстве, так как вторая вселенная осталась далеко за нами, как и первая.

– Мироздание, – просветила меня муза, – состоит из бесконечного числа вселенных, отделенных друг от друга безднами пустоты.

– Бесконечного числа?

– Математическое выражение! – фыркнула Урания. – Без сомнения, число, как бы оно ни было велико, не может быть абсолютно бесконечно, потому что всегда можно мысленно увеличить его на единицу или даже удвоить, утроить. Но помни, что настоящая минута только дверь, в которую будущее устремляется в прошлое. Вечность не имеет конца, точно также и число вселенных. Впрочем, звезды, солнца, вселенные не составляют числа, вернее сказать, они бесчисленны. Оглядись! Всюду ты видишь все новые архипелаги небесных островов, все новые и новые вселенные.

– Мне кажется, Урания, что мы давно уже и со страшной быстротой подымаемся в беспредельном небе?

– Мы могли бы подыматься таким образом вечно и никогда не достигли бы конечного предела. Мы могли бы возноситься вверх, спускаться вниз, лететь влево, вправо – словом в каком угодно направлении и никогда, нигде мы не встретили бы никакой границы. Нет конца пространству… Знаешь ли, где мы теперь? Знаешь ли, какой путь мы совершили?

– Мы находимся… в преддверии бесконечности, как и тогда, когда были на Земле. Мы не подвинулись ни на один шаг!

Глубокое волнение овладело моей душой. Последние слова Урании пронизали меня до мозга костей холодной дрожью.

– Никогда и нигде нет конца пространству! Нигде! – повторял я, не будучи в силах ни думать, ни говорить ни о чем другом. Однако, мне представилось снова великолепное зрелище, виденное мною, и мое оцепенение сменилось восторгом.

– Астрономия! воскликнул я, астрономия – величайшая из наук! Изучать все эти чудеса! Жить в бесконечности! Урания! Что такое все остальные людские помыслы в сравнении с этой наукой? Тени, призраки!

– Когда ты проснешься на Земле, ты будешь восхищаться, и совершенно законно – наукой твоих наставников, – ответила муза. – Но знай, что современная астрономия ваших школ и обсерваторий – математическая астрономия прекрасная наука Ньютона и Лапласа еще не есть последнее слово. Это не та цель, которую я преследую со времен Гиппарха[13] и Птоломея[14]. Взгляни на эти миллионы солнц, подобных тому, которое дает жизнь вашей Земле, и, подобно ему, являющихся источниками движения, деятельности и великолепия – вот предмет науки будущего: изучение жизни всеобщей и вечной. До сих пор люди еще не проникали внутрь храма, где цифры не цель, а только средство, они представляют не создание природы, а методы, так сказать, подмостки к зданию. Ты увидишь зарю новой эпохи. Математическая астрономия уступит место физической астрономии – этой настоящей науке природы… Да, – прибавила она, – астрономы, вычисляющие видимые движения светил в их ежедневном прохождении через меридиан… Ученые, предсказывающие затмения, небесные явления, движения комет, наблюдающие с такой тщательностью положения звезд и планет в различишь градусах небесной сферы, открывающие новые кометы, планеты, спутники и перемещения звезд, определяющие и объясняющие различные пертурбации в движениях Земли, в следствии притяжения Луны и планет… Ученые, проводящие целые ночи в изучении основных элементов мировой системы, – все эти наблюдатели и математики только подготовители материалов, предтечи новой астрономии. Работы их громадны, труды достойны удивления, произведения их бессмертны и обнаруживают высшие способности ума человеческого. Но математики и геометры уже отжили свой век. Отныне сердца ученых будут стремиться к еще более благородной победе. Но изучая небо, вы пока в сущности остаетесь на Земле. Цель астрономии не в том только, чтобы показывать видимое положение блестящих точек, чтобы взвешивать камни, движущиеся в пространстве, и чтобы предсказывать заранее затмения, фазы Луны и часы приливов – все это прекрасно, но этого недостаточно. Если б на Земле не было жизни, эта планета не представляла бы интереса ни для кого. То же самое можно сказать обо всех мирах, вращающихся вокруг множества солнц в безднах пространства. Жизнь есть цель всего мироздания. Если б не существовало ни жизни, ни мысли, то все остальное не имело бы значения… Тебе суждено будет видеть полное преобразование науки. Материя уступить место духу.

– Всеобщая жизнь вселенной! – воскликнул я. – Но разве все планеты нашей системы обитаемы?.. Неужели эти миллиарды миров, наполняющих бесконечность, также населены? Похожи ли их жители на наше человечество? Узнаем ли мы их когда-нибудь?

– Эпоха, в которой ты живешь на Земле, вся продолжительность жизни земного человечества – один лишь миг в вечности.

Я не понял этого ответа.

– Но почему же все миры должны быть обитаемы именно теперь? – прибавила Урания. – Настоящая эпоха не имеет никакого преимущества над предыдущими или над будущими эпохами. Существование Земли будет гораздо продолжительнее – может быть в десять раз продолжительнее – периода человеческой жизни. Из десятка миров взятых наугад в пространстве, едва ли найдется хоть один, в настоящее время населенный разумными существами. Одни из миров были обитаемы когда-то, другие будут обитаемы со временем. Одни находятся еще только в подготовительном периоде, другие уже прошли через все фазы. Ныне одни в колыбели, другие в могиле. Так как существует бесконечное разнообразие в проявлениях сил природы, то земная жизнь вовсе еще не есть образец жизни внеземной. Существа могут жить и мыслить, обладая организмами, совершенно не похожими на те, которые известны на нашей планет. Жители других народов не имеют ни нашего внешнего облика, ни наших чувств. Они совершенно иные… Настанет день, и он уже близок – тебе суждено увидеть его – когда изучение условий жизни в различных областях вселенной будет главной задачей и величайшей задачей астрономии. Скоро придет время, когда вместо того, чтобы заниматься просто вычислениями расстояний, движений и определением материального состава соседних планет, астрономы будут изучать их физически составь, их географию, их климатологию, метеорологию, проникнут в тайну их организации их общества и будут обсуждать вопрос относительно их обитателей. Они откроют, что Марс и Венера в настоящее время населены мыслящими существами, Юпитер находится пока в первобытном периоде своей органической подготовки. Сатурн подчиняется условиям, совершенно отличным от тех, которые влияли на возникновение земной жизни, и будет населен существами, непохожими на земные организмы. Возникнуть новые методы для определения физического и химического состава светил и свойства их атмосфер. Усовершенствованные инструменты дадут возможность узнавать непосредственно о существовали человеческих обществ на планетах и позволят даже входить в сношения с ними. Вот прообраз науки, которое отметит конец 19-го столетия и откроет век двадцатый.

Я слушал с восхищением слова небесной музы, просветивший меня относительно судьбы астрономии, и все более и более приходил в восторг. Перед глазами моими расстилалась панорама бесчисленных миров, витающих в пространстве, и я понял, что цель науки – познакомить нас с этими далекими вселенными и дать нам возможность созерцать эти беспредельные горизонты. Прекрасная богиня продолжала:

– Задача астрономии будет еще выше. Дав вам почувствовать и познать, что земля не более как город в небесном отечестве и что человек гражданин неба, наука пойдет еще далее. Раскрыв перед вами план, по которому построена физическая вселенная, она покажет вам, что и духовный мир основан по тому же плану, что эти два мира образуют одно целое и что дух управляете материей. То, что делает она в отношении пространства, то сделает она и в отношении времени. Убедившись в беспредельности пространства и убедившись, что одни и те же законы одновременно господствуют всюду, так что необъятная вселенная представляет одно целое, – одну единицу, вы узнаете, что века прошлого и века будущего неразрывно связаны с настоящим, и что мыслящие монады будут существовать вечно, в последовательных и прогрессивных превращениях. Вы узнаете, что есть умы несравненно выше самых великих человеческих умов и что все прогрессирует к высшему совершенству. Вы узнаете, что материальный мир – только кажущийся и что в действительности всякое существо обладает невесомой, невидимой, неосязаемой силой… Следовательно астрономия неизбежно будет служить проводником для философов. Кто захочет рассуждать, не принимая в расчет астрономии, тот никогда не достигнет истины, и только те, кто будут неукоснительно следовать за ее светочем, постепенно дойдут до решения великих задач науки… Ты сам будешь свидетелем такого преобразования науки, – прибавила муза. – Когда ты будешь покидать мир земной, астрономия, которой ты теперь поклоняешься – и не без основания, – уже совершенно обновится, как по форме, так и по духу… Но это еще не все. Такое обновление древней науки мало способствовало бы общему прогрессу человечества, если б эти дивные познания, развивающие ум, просвещающие душу и освобождающие ее от житейских мелочей, оставались замкнутыми в тесном кругу астрономов по профессии. Скоро и это минует. Довольно скрывать истину! Пора взять в руки светильник разума, раздуть его пламя, вынести его на общественную площадь, на многолюдные улицы и даже в глухие переулки. Всякий может воспринять свет науки, всякий жаждет его – в особенности же смиренные, обойденные судьбой. Эти больше других мыслят, жаждут знания, между тем как счастливцы и не подозревают своего невежества и чуть ли не гордятся им. Да, свет астрономии должен разлиться по всему миру; проникнуть в народные массы, озарять людскую совесть, возвысить сердца. И это будет ее лучшей задачей. Этим она окажет истинное благодеяние человечеству.

V

Так говорила моя небесная провожатая. Лицо ее было прекрасно, как Божий день, глаза сияли лучезарным блеском, а голос звучал, как божественная музыка. Я видел миры, вращающиеся вокруг нас в пространстве, и сознавал чудную гармонию, управляющую природой.

– А теперь вернемся на Землю, – объявила Урания, показав на то место, где скрылось наше земное солнце. – Но взгляни еще. Ты понял, что пространство бесконечно. Сейчас ты поймешь, что и время вечно.

Мы пронеслись мимо различных созвездий и возвращались к солнечной системе. Действительно, я увидал наше Солнце, появившееся в виде маленькой звездочки.

– Я одарю тебя на мгновение ангельским зрением. Душа твоя почувствует колебания эфира. Ты узнаешь, каким образом история каждого мира может быть вечной в Боге. Видеть – значить знать. Смотри!

Подобно тому, как микроскоп показывает нам муравья величиной со слона, и обращает невидимое в видимое, так и зрение мое, по воле музы, приобрело вдруг необычайную силу. Я мог различить в пространстве, возле померкшего теперь Солнца, Землю, которая из невидимой сделалась для меня видимой.

Я узнал ее, и по мере того, как вглядывался. Диск ее все увеличивался, представляя вид луны за несколько дней до полнолуния. Скоро я мог уже различать в этом увеличивающемся диске очертания материков – снеговое пятно северного полюса, абрис Европы и Азии, Ледовитый океан, Атлантический, Средиземное норе. Чем пристальнее я напрягал свое внимание, тем яснее все видел. Подробности становились все более и более отчетливыми, как будто я постепенно менял микротелескопические окуляры. Я узнал географические очертания Франции. Но мое прекрасное отечество представилось мне совершенно зеленым – от Рейна до океана и от Ла-Манша до Средиземного моря, как будто оно было сплошь покрыто густым лесом. Постепенно мне удавалось различать малейшие подробности. Легко было узнать Пиринеи, Рейн, Рону, Луару.

– Постарайся сосредоточиться, – сказала мне моя спутница.

С этими словами она положила мне на лоб кончики своих тонких пальцев, словно хотела магнетизировать мой мозг и придать моим чувствам еще большую силу.

Тогда я еще внимательнее проник во все подробности видения – перед моими очами предстала Галия времен Юлия Цезаря. То была эпоха войны за независимость, воодушевленной патриотизмом Верцингеторикса[15].

Я видел эти картины сверху, как мы видим лунные пейзажи в телескоп, или как видим какую-нибудь страну из лодочки воздушного шара. Но я отчетливо различал потухшие вулканы, озера. Я легко воссоздал себе сцену из галльской жизни по небольшому отрывку, дошедшему до меня.

– Мы находимся на таком расстоянии от Земли, – заметила Урания, – что свету нужно для того, чтобы дойти оттуда до нас, как раз то время, какое отделяет нас от эпохи Цеваря. Только теперь мы воспринимаем здесь световые лучи, отразившиеся от Земли в эту эпоху. А между тем свет распространяется в эфирном пространстве со скоростью трехсот тысяч километров в секунду. Это быстро, очень быстро, но все-таки не мгновенно. Земные астрономы, наблюдающие теперь звезды, отстоявшие от них на том расстоянии, где мы находимся, видят их не такими, каковы они в настоящую минуту, а такими, как они были, когда испустили световые лучи, теперь только дошедшие до Земли. То есть такими, какими они были восемнадцать столетий тому назад. Ни с Земли, – прибавила она, – ни с других каких либо пунктов в пространстве никогда не видны звезды такими, каковы они есть, а только такими, какими они были. Настоящее их нам недоступно, а только прошлая история, тем более отдаленная, чем дальше они от нас. Иногда вы тщательно наблюдаете в телескоп звезды, уже не существующие. Многие из звезд, которые вы видите даже невооруженным глазом, уже не существуют. Многие из туманных пятен, состав которых вы анализируете при помощи спектроскопа, уже превратились в солнца. Многие из ваших прелестнейших красных звезд в сущности уже потухли и умерли; приближаясь к ним, вы перестали бы их видеть!.. Свет, исходящий из всех солнц пространства, свет, отразившийся от всех этих миров, освещенных солнцами, уносит с собой в беспредельные небеса фотографии каждого века, каждого дня, каждого мгновения. Глядя на какое-нибудь светило, вы видите его таким, каким оно было в момент, когда послало вам свою фотографию, которую вы получаете только теперь. Точно так, слушая звон колокола, вы воспринимаете звук уже после того, как колокол издал его, и тем позже, чем вы от него дальше… Из этого следует, что история всех миров и теперь еще носится в пространстве и никогда не исчезнет окончательно – прошлое всегда остается настоящим и нерушимым в недрах бесконечности… Жизнь вселенной будет существовать всегда. Когда-нибудь Земля закончит свое существование и обратится в могилу. Но возникнут новые звезды, новые земли, возродится новая весна и жизнь вечно будет расцветать во вселенной, не имеющей ни пределов, ни конца. Я хотела объяснить тебе, что время вечно, – промолвила она, после небольшой паузы. – Ты уже познал бесконечность пространства. Ты понял величие вселенной. Теперь твое небесное странствие окончено. Мы приближаемся к Земле, и ты вернешься на свою родину… Знай, – прибавила она, – что наука – единственный источник всех духовных сил, и что познание сердца человеческого ведет к доброте и снисходительности. Никогда не будь ни беден, ни богат, охраняй себя от честолюбия, а также и от рабства. Будь независим. Независимость – редкое благо.

Урания говорила все это своим тихим, нежным голосом. Но созерцание всех этих необычайных картин до такой степени потрясло мой разум, что меня охватила вдруг страшная дрожь. Озноб пробежал по моему телу, с головы до ног, и благодаря этому, я и проснулся внезапно в глубоком волнении… Увы! Мое дивное небесное странствие окончилось.

Я искал глазами Уранию и не находил ее. Яркий луч месяца, проникая в мою комнату, ласкал край занавески и как будто рисовал в смутных очертаниях воздушный образ моей небесной проводницы, но это был только лунный свет.

На другой день, когда я пришел в обсерватории, моим первым побуждением было пробраться под каким-то предлогом в кабинет директора, чтобы увидать прелестную музу, виновницу такого чудного сновидения…

Часы исчезли! На их месте красовался белый мраморный бюст знаменитого астронома.

Я стал искать по другим комнатам, я выдумывал разные предлоги, чтобы проникнуть в квартиру директора, но часов не оказалось нигде. Я искал целые дни, целые недели, но все не находил их, и даже не мог узнать, куда они девались.

У меня был друг, доверенный человек, почти ровесник мне, хотя он и казался старше, благодаря пробивающейся бороде; он так же, как и я, увлекался идеалом и был, пожалуй, еще более склонен к мечтательности. Из всего персонала обсерватории только с ним одним я мог сойтись по душе. Он делил со мной и радость, и горе. У нас были одинаковые вкусы, одинаковые убеждения, одинаковые чувства. Он понял мое юношеское увлечение статуей; понял, что она олицетворяет собою в моем пылком воображении, понял и мою грусть по поводу внезапного исчезновения моей милой Урании в ту именно минуту, когда я так беззаветно привязался к ней. Не раз он любовался вместе со мной световыми эффектами на ее божественном лице и, улыбаясь моему восторгу, как старший брат, слегка поддразнивая меня по поводу моей любви к статуе, часто называл меня в шутку «Камиллом Пигмалионом[16]». Но в сущности я видел, что и сам он неравнодушен к ней.

Этот друг, которого, увы мне суждено было лишиться несколько лет спустя в цвете лет – этот добрый Георг Сперо, умница и возвышенная душа, память которого навсегда останется дорогой для меня, занимал в то время должность частного секретаря директора. Искренняя привязанность его во мне выразилась в поступке столь же деликатном, как и неожиданном.

Однажды, придя домой, я увидал с удивлением, почти не веря глазам своим, пресловутые часы на своем камине, как раз передо мной!

Это они, они самые! Но как они сюда попали? Откуда и каким путем?

Я узнал, что знаменитый астроном, открывший Нептун, послал часы в починку к одному из лучших часовщиков Парижа, а тот, получив из Китая старинные астрономические часы, крайне интересные, предложил их в обмен за Уранию, на что и последовало согласие директора. Между тем Георг Сперо, которому была поручена эта сделка, перекупил произведете Прадье, чтоб подарить его мне в благодарность за уроки математики, которые я когда-то давал ему.

С какой радостью я снова увидел мою Уранию! С каким блаженством я любовался ею! С этих пор я никогда не расставался с этим прелестным олицетворением небесной музы. В часы моих занятий прекрасная статуя стояла передо мной. Она как будто напоминала мне речи богини, предвещала судьбы астрономии и руководила мною в моих юношеских стремлениях к науке. Впоследствии не раз более страстный чувства могли соблазнять, пленять и смущать мой дух. Но я никогда не забуду идеального чувства, внушенного мне музой звезд, не забуду ни воздушного странствия с нею, ни дивных панорам, которые она раскрывала перед моими взорами, ни истин, поведанных ею о пространстве и строе вселенной, ни счастья, которое она доставила мне, определив мне уделом спокойное созерцание природы и науки.

Часть II. Георг Сперо

I. Жизнь

Горячий отблеск заката разливался в воздухе, как золотое сияние. С высот Пасси[17] открывался вид на громадный город, который в то время, более чем когда либо, казался не городом, а целым миром. Всемирная выставка 1867 года[18] сосредоточила в Париже все обольщения, прелести века. Цветы цивилизации блистали здесь яркими красками, как бы сгорали от своего собственного аромата, изнемогая среди горячки наслаждений. Здесь собрались монархи Европы. Они присутствовали при последнем, блестящем торжестве империи; науки, искусства, промышленность сыпали своими новыми произведениями с неистощимой щедростью. Это было какое-то общее опьянение, овладевшее и людьми, и предметами. Полки военных маршировали с музыкой. Экипажи быстро сновали по всем направлениям. Миллионы людей кишели в пыли бульваров, набережных, аллей. Но самая пыль, позлащенная лучами заходящего солнца, казалась ореолом, увенчивающим великолепный город. Высотные здания, купола, башни, колокольни – все это освещалось пламенем огненного светила. Издали доносились звуки оркестров, сливавшиеся с неясным гулом голосов и шумом суеты. Этот ясный вечер, заканчивая ослепительно-прекрасный летний день, наполнял душу каким-то неизъяснимым чувством довольства и счастья. В нем символически выражалось могущество великого народа, достигшего апогея своей жизни и богатства.

С высот Пасси, с террасы сада, повисшего, как во времена Вавилона, над рекой, лениво катившей свои воды, два существа, облокотившись на каменные перила, молча созерцают шумное зрелище. Глядя сверху вниз на это волнующееся море людское, они чувствуют себя счастливее в своем тихом уединении. Нежели как все атомы этого вихря, они не принадлежать к суетному свету? Неужели они витают над этой сутолокой в чистой, прозрачной атмосфере своего счастья? Они задумчивы, сердца горят любовью, души их живут полной жизнью.

Молодая девушка, во всем расцвете своей восемнадцатой весны, жизнерадостная, счастливая своей любовью, задумчиво любовалась апофеозом заходящего солнца. Ее мысли были далеки от миллионов людей, копошащихся у ее ног. Она рассеянно смотрела на пылающий диск солнца, опускающийся за пурпурные облака запада. Она вдыхала благоуханный воздух, насыщенный ароматом роз, и чувствовала во всем существе своем спокойное блаженство, звучащее в сердце ее, как чудный гимн любви. Белокурые волосы окружали ее чело воздушным ореолом и ниспадали пышными прядями на тонкую, стройную талию. Голубые глаза, окаймленные длинными темными ресницами, как будто отражали в себе лазурь небес. Руки, шея молочной белизны позволяли угадать тело нежное и эфирное, с розоватым оттенком. Ее щеки горели ярким румянцем. В общем, она напоминала маленьких маркиз, изображенных художниками XVIII-го века – этих хрупких фигурок, рождавшихся для какой-то неведомой жизни, которой им не суждено долго наслаждаться. Она стояла, облокотившись на балюстраду. Друг ее, только что обвивавший рукою ее талию, любовался вместе с нею картиной Парижа и слушал гармонические звуки музыки, теперь сидел возле нее. Казалось, он забыл и о Париже, и закате солнца, и любовался только своей грациозной подругой. Сам того не сознавая, он смотрел на нее странным пристальным взглядом, наслаждаясь ее лицезрением, словно видел ее в первый раз. Он не мог оторвать глаз от этого прелестного профиля и обвивал ее взором, словно гипнотизируя.

Долго молодой студент оставался погруженным в созерцание. Студент… Неужели он еще студент в 25 лет? Почему же не оставаться студентом всю жизнь? Еще недавно наш учитель, Шеврель, празднуя свою сто третью годовщину, называл себя старейшим из французских студентов.

А вот Георг Сперо очень рано закончил гимназически курс, который не научил его ничему, разве только привил привычку к труду затем он с неутомимым усердием углубился в разрывшие великих проблем естественных наук. В особенности увлекала его астрономия. Я познакомился с ним, если припомнит читатель, именно в парижской обсерватории, куда он поступил шестнадцати лет. Там он невольно обратил на себя внимание довольно странной особенностью: он был лишен всякого честолюбия и не стремился ни к каким наградам или повышению. Как в шестнадцать лет, так и в двадцать пять, он постоянно считал что вот-вот умрет, рассуждая, что в сущности, жизнь скоро проходит, поэтому не стоить к чему-нибудь стремиться, чего-нибудь желать, кроме счастья изучать и узнавать. Он казался необщительным, хотя в действительности у него был веселый, детский характер. Одаренный необыкновенной деликатностью чувств, он казался сдержанным в отношениях с людьми, так как малейшее разочаровано причиняло ему искреннее страдание. Рот его, очень маленький, красиво обрисованный, как будто все время кривился в улыбке. Однако он казался скорее задумчивым, созданным для молчания. Глаза его, неопределенного цвета, напоминавшие сине-зеленый оттенок морского горизонта, менявшийся, смотря по освещению и личному настроению. Кроме того глаза его светились внутренним пламенем, хотя внешне он выглядел обыкновенно кротким и ласковым. Но случалось, что эти глаза сверкали как молнии, или казались холодными, как сталь. Взгляд – глубок, иногда странный и загадочный. Уши у него были маленькой, изящной формы – мочки казались слегка приподняты – что считалось признаком тонкого ума. Широкий лоб при довольно маленькой голове, казавшейся несколько больше, благодаря прекрасным курчавым волосам; борода шелковистая, каштановая, слегка курчавая, как и волосы. Он был среднего роста, и вся фигура его отличалась природным изяществом.

Никогда он не поддерживал ни с кем из нас товарищеских отношений. В праздничные дни, в часы застолья, он всегда отсутствовал. Постоянно погруженный в свои занятия, он словно философски камень искал, или квадратуру круга, или вечный двигатель. Я не помню, чтобы он с кем-нибудь дружил, кроме разве меня, да и то не уверен, что вел себя со мною совершенно откровение. Может быть, впрочем, он никогда в жизни не имел других событий житейского свойства, кроме того, о котором я намерен рассказать и которое я узнал в подробностях, если не в качестве поверенного, то в качестве очевидца.

Загадка души человеческой неотступно поглощала его помыслы. Иногда он углублялся в размышление, так сильно напрягая свой разум, что чувствовал мурашки, причем при этом приходил в состояние оцепенения. Это случалось, в особенности после долгого размышления о природе бессмертия, когда перед его мысленным взором вдруг исчезала настоящая жизнь и раскрывалась бесконечная вечность. Им овладевала ненасытная жажда познать великую тайну. Представление о его собственном бледном, холодном теле, завернутом в саван, лежащем в гробу, покинутом в тесной яме – последнем мрачном жилище, под густой травой, где стрекочет кузнечик – не так смущало его дух, как неизвестность будущего.

Я старался успокоить его, облегчить его муки, его тревоги, так как у меня была на этот счет своя особая философия, удовлетворявшая меня до известной степени.

Мои рассуждения как будто успокаивали его. Но тревоги сомнения скоро снова появлялись, колючие как тернии. Часто он бродил одиноко по обширным кладбищам Парижа, отыскивая среди могил самые пустынный аллеи, прислушивался к шелесту ветра в деревьях, к шуршанью сухих листьев на тропинках. Взор его блуждал между надгробными плитами, тесно прижатыми друг к другу между памятниками, вымеренными аккуратно по росту покойников и напоминающими ничтожество людское. Иной раз он уходил в окрестности города, в лес, навевавший грустные размышления, и целые часы бродил без устали, рассуждая сам с собою.

Нередко его заставала ночь; всходила луна, – это ночное светило, как будто созданное для мертвецов. То вдруг он проводил целые дни в своей лаборатории, на площади Пантеона[19], – лаборатории, служившей ему и рабочим кабинетом, и спальней, и приемной. Там он просиживал до глубокой ночи, препарируя мозг, принесенный из клиники, рассматривая под микроскопом тонкие пластинки серого вещества.

Неопределенность наук, называемых положительными, крутой перерыв в умозаключениях, мешавший ему постичь великую загадку, повергали его в отчаяние. Не раз я заставал его в самом угнетенном состоянии духа – с блестящим, неподвижным взором, горячими руками, учащенным, неровным пульсом. Во время одного из таких кризисов, будучи принужден оставить его одного на некоторое время, я боялся, что уже не застану его в живых, когда вернулся в пять часов утра. Действительно, возле него стоял стакан с цианистым калием, и он старался спрятать его от меня. Но тотчас же успокоился и даже улыбнулся с полной душевной ясностью.

– К чему это? – проговорил он. – Если мы бессмертны, то это ни к чему не поведет. Но я хотел бы убедиться в этом поскорее.

Он признался мне в этот день, что его как будто приподняло за волосы до потолка и затем всей тяжестью грохнулся на пол.

Его глубоко возмущало равнодушие, с каким большинство относится к этой великой загадке судьбы человеческой – к вопросу, который, по его мнению, важнее всех, так как он касается нашего бытия или небытия. Всюду он видел только людей, поглощенных материальными интересами, исключительно занятых нелепой мыслью «нажить денег», посвящающих все года, все дни, все часы и минуты личной корысти под разнообразными видами. Он нигде не встречал свободного, независимого разума, живущего духовной жизнью. Ему казалось, что существа мыслят, живут телесной жизнью, потому что иначе нельзя, в то же время они не обязаны оставаться рабами такой грубой материальности и отдавать свои лучшие минуты интеллектуальной жизни.

В то время, когда начинается этот рассказ, Георг Сперо уже приобрел известность, даже славу, оригинальными научными трудами и несколькими литературными сочинениями. Ему еще не исполнилось и двадцати-пяти лет, а уже более миллиона людей прочли его произведения, хотя он писал их не для масс. Тем не менее они имели редкий успех и были оценены и большинством, жаждущим познаний, и просвещенный меньшинством. Его провозгласили главой новой школы. Известные критики, не зная ни его личности, ни его возраста, толковали уже о его «учении».

Но как же случилось, что этот оригинальный философ, этот суровый ученый, очутился у ног молодой девушки в час заката наедине с нею, на террасе? Это мы узнаем из дальнейшая рассказа.

II. Видение

Первая их встреча была поистине оригинальной. Страстный любитель красот природы, постоянно в погоне за величественными зрелищами, молодой натуралист предпринял прошлым летом путешествие в Норвегию, с целью посетить пустынные фиорды, где бушует море, снежные горы, вытянувшие свои девственные вершины выше облаков. А особо он желал изучить специально северные сияния – эти грандиозные явления в жизни нашей планеты. Я сопровождал его в этом путешествии. Солнечные закаты за тихими, глубокими фиордами, восходы этого великолепного светила из-за гор приводили в неописуемое восхищение его артистическую и поэтическую душу. Мы пробыли здесь больше месяца, исходив вдоль и поперек живописную местность, между Христианей[20] и Скандинавскими Альпами[21]. Норвегия была родиной дочери Севера, оказавшей такое сильное влияние на сердце моего приятеля, еще ни разу не пробуждавшееся до этих пор. Она была тут, в нескольких шагах, а между тем только в день нашего отъезда случай – это божество древних – решился свести их.

Лучи утренней зари золотили далекие горные вершины. Молодая норвежка вместе с отцом предприняла экскурсию на одну из гор, куда многие путешественники отправляются, как на Швейцарские Риги[22], полюбоваться восходом солнца. В этот день он был великолепен. Иклея отошла на несколько метров, поднялась на небольшой пригорок, чтобы лучше рассмотреть подробности пейзажа, и вдруг, обернувшись спиной к солнцу, желая окинуть взором горизонт, увидала – не на горе и не на земле, а на самом небе – собственный образ, всю фигуру, которую не могла ее узнать тотчас же. Лучезарный ореол окружал ее голову и плечи сияющим венцом – большой воздушный круг, слегка отливающий всеми цветами радуги, окаймлял таинственное видение.

Изумленная, взволнованная этим странным зрелищем, все еще находясь под впечатление великолепия солнечного восхода. Она не сразу заметила, что возле ее собственной фигуры находилась другая – мужской профиль, силуэт путешественника, стоявшего неподвижно, в созерцании перед нею, и напоминавшего одну из тех статуй, которые украшают церковные фронтоны. Обе фигуры были очерчены одним и тем же воздушным кругом. Вдруг она заметила этот странный человеческий профиль в воздухе и подумала, что это фантастический призрак. Она невольно от удивления, почти ужаса, взмахнула руками. Воздушная фигура повторила то же движение, а призрак путешественника поднес руку к шляпе и почтительно поклонился. Затем мужская фигура стала постепенно бледнеть и, наконец, исчезла, вместе с изображением девушки.

Невозможно описать изумление Иклеи при виде такого необыкновенного явления антигелия[23], теория которого, однако, хорошо известна всем метеорологам. Видение глубоко запечатлелось в ее воображении, как чудный сон. Она позвала отца, стоявшего поодаль за пригорком. Когда он пришел, все уже исчезло. Она стала просить у него объяснений, но ничего не могла добиться – он сомневался и даже отрицал реальность этого явления. Этот почтенный человек, отставной офицер, принадлежал, вероятно, к категории скептиков, просто-напросто отрицающих все то, чего не знают и не понимают сами. Напрасно прелестная девушка уверяла отца, что видела свое изображение на небе, и, кроме того, фигуру какого-то мужчины, по-видимому, молодого и изящно сложенного, напрасно она рассказывала даже подробности явления, прибавив, что фигуры показались ей больше роста человеческого и походили на силуэты исполинов. Он объявил с авторитетом и даже с некоторой напыщенностью, что это так называемый оптически обман, порождаемый воображением после беспокойно проведенной ночи, в особенности в юношеские годы.

Но в тот же день, вечером, когда мы садились на пароход, я заметил молодую девушку, с пушистыми белокурыми волосами, смотревшую на моего друга с нескрываемым удивлением. Она стояла на пристани, под руку с отцом, в неподвижной застывшей позе, как жена Лота[24], превратившаяся в соляной столб. Я обратил на нее внимание Георга, как только мы пришли на пароход. Но едва успел он повернуть голову в ее сторону, как щеки молодой девушки вспыхнули ярким румянцем, она поспешно отвела глаза свои и устремила их на колесо парохода, начинавшего отчаливать. Не знаю, заметил ли это Сперо. Дело в том, что поутру ни я, ни он не видели этого странного воздушного явления. По крайней мере в тот момент, когда девушка приблизилась к нам, да и сама она оставалась скрытой за кустарником. Все внимание наше было обращено на восток. Нас привлекало великолепие солнечного восхода. На пароходе Георг, сняв шляпу, послал прощальный приветь Норвегш, которую покидал с сожалением, тем же самым жестом, каким поутру приветствовал восходящее солнце, а незнакомка приняла поклон на свой счет.

Два месяца спустя, в Париже граф К. большой вечер в честь недавнего торжества своей соотечественницы, Христины Нильсон. Молодая норвежка, приехавшая с отцом провести часть зимы в Париже, была также в числе приглашенных. Отец ее и граф были давно знакомы. Они были соотечественниками – ведь Швеция и Норвегия – родные сестры. Что касается нас, то мы в первый раз посетили графа и были обязаны приглашением именно последнему сочинению Сперо, имевшему громадный успех. Задумчивая, мечтательная, получив солидное образование северянок и горя жаждой знания, Иклея уже прочла не раз с живым любопытством мистическую книгу, в которой новый метафизик излил сомнения души своей, неудовлетворенной «Мыслями» Паскаля[25]. Надо сказать, что она сама выдержала несколько месяцев назад экзамен на первую ученую степень, и затем, отказавшись от изучения медицины, вначале привлекавшей ее, начинала усердно заниматься новейшими исследованиями психической физиологии.

Когда доложили о Георге Сперо, ей показалось, что вошел неведомый друг, чуть ли не поверенный ее тайных мыслей. Она вздрогнула как от сотрясения электрического тока. Георг, совсем не светский человек, застенчивый, робкий в незнакомою обществе, не любивший ни танцевать, ни играть в карты, ни беседовать, оставаясь все время наедине со своими мыслями. Вальсы и кадрили вам прельщали его, но он со вниманием слушал два-три шедевра новейшей музыки, исполняемых с чувством. Весь вечер он не подходил к молодой девушке, хоте с самого начала заметил ее во всем этом блестящем собрании! Только ее одну. Не раз взоры их встречались. Наконец, около двух часов ночи, когда часть гостей разъехалась и все собрание получило более интимный характер. Он осмелился приблизиться к незнакомке, но заговорила она первая, высказав какое-то сомнение по поводу финала его книги.

Польщенный, а еще более удивленный тем, что метафизически страницы его сочинения нашли читательницу и, вдобавок, читательницу такого возраста, автор отвечал довольно неловко, что эти исследования чересчур серьезны для женщины. Она возразила, что женщины и даже молодые девушки не всегда бывают исключительно поглощены кокетством. По крайней мере она знает многих, которые мыслят, учатся, работают. Она с жаром стала защищать женщин от презрительного к ним отношения ученых мужчин, отстаивала их интеллектуальные способности и без труда одержала верх в споре, тем более, что ее собеседник в сущности не был противником ее взглядов.

Эта новая книга, сразу ставшая популярной, не смотря на ее серьезность, придала имени Георга Сперо настоящий ореол славы, и талантливый писатель был принят во всех салонах с живым сочувствием. Едва успел он обменяться несколькими словами с Иклеей, как оказался предметом внимания нескольких друзей дома и вынужден был отвечать на их вопросы, нарушившие его tète-à-tète[26] с молодой девушкой. Как раз на днях один из уважаемых современных критиков, Сент-Бёв[27], посвятил длинную статью его новому сочинению и самый сюжет книги сделался предметом общего разговора. Иклея держалась в стороне. Она чувствовала, а в этом женщины никогда не обманываются, что герой дня уже заметил ее. Его мысль оказалась связана с ее мыслью невидимой нитью и что, отвечая на более или менее банальные вопросы окружающих, он не мог сосредоточить своего внимания на разговоре. Этой первой интимной победы ей было достаточно, других она и не желала. Тут же она узнала в его профиле таинственный силуэт воздушного видения и молодого путешественника на пароходе, шедшем в Христанию.

На той же встрече, на балу, он выразил ей свое восхищение пейзажами Норвегии и рассказал ей о своем путешествии. Ей хотелось услышать хоть слово, хоть какой-нибудь намек на воздушное видение, так сильно поразившее ее. Она не понимала его молчания, его сдержанности на этот счет. А он, не видевший антигелия в ту минуту, когда фигура его собеседницы обрисовалась в нем, не упоминал об этом явлении, потому что оно нисколько его не удивляло. Несколько раз он имел случай наблюдать его при много лучших условиях – из лодки аэростата. Точно также не остался в его памяти и тот момент, когда он садился на пароход. Хотя белокурая красавица не показалась ему совсем незнакомой, однако он не припомнил, чтобы когда-нибудь видел ее. Что касается меня, то я узнал ее тотчас же. А мой друг говорил об озерах, реках, фиордах и горах. В свою очередь его собеседница рассказала, что мать ее умерла очень молодою от болезни сердца, что отец ее предпочитает жить в Париже, так что ей редко приходится бывать на своей родине.

Замечательное сходство вкусов и понятий, живая взаимная симпатия, обоюдное уважение – все это сразу сблизило молодых людей. Воспитанная на английский лад, Иклея пользовалась той независимостью ума и свободой действий, которую французский женщины узнают только после замужества. Ее не останавливали те условный приличия, какие у нас считаются предназначенными охранять невинность и добродетель. Две подруги одного с нею возраста приехав с нею в Париж, чтобы закончить свое музыкальное образования. Они втроем жили вместе посреди нового Вавилона, ни мало не подозревая опасностей, какими наполнен Париж. Молодая девушка принимала у себя Георга Сперо так же свободно, как мог бы принимать ее отец, и в нисколько недель сходство характеров и вкусов до того сблизило их, что их занятия, стремления и даже мысли стали общими. Почти каждый день, в послеполуденное время, повинуясь какой-то тайной притягательной силе, Георг направлялся из Латинского квартала на Сене, шел по набережной до Трокадеро[28] и проводил несколько часов с Иклеей в библиотеке, или на террасе сада, или же гулял с нею в Булонском лесу[29].

Первое впечатление от небесного видения глубоко врезалось в душу Иклеи. Она считала молодого ученого если не полубогом и героем, то, по крайней мере, человеком, стоявшим выше своих современников. Чтение его сочинений еще более укрепило это чувство. Она питала к нему не только восхищение, но какое-то благоговение. Когда она познакомилась с ним лично, великий человек по-прежнему остался на пьедестале в ее глазах. Его занятия, труды и исследования казались ей великими, возвышенными, а вместе с тем он сам был так прост, так добр, искренен и снисходителен ко всем. Пользуясь малейшим предлогом, чтобы услышать его имя, ей иногда доводилось выслушивать о нем критические отзывы его соперников, и это вызывало в ней почти материнскую любовь к нему. Может ли подобное чувство покровительственной нежности зародиться в девичьем сердце? Кто знает! но несомненно, что сначала она полюбила его именно такой любовью.

Как я уже говорил выше, в основе характера этого мыслителя была меланхолия – та меланхолия души, о которой говорить Паскаль, называя ее тоской по небесной родине. В самом деле, он постоянно искал разрешения вечной задачи Гамлета: «быть или не быть».

Часто он бывал грустен, погружен в смертельную скорбь. Но, по странному контрасту, когда черные мысли, так сказать, перегорали в его трудах и исследованиях, когда утомленный мозг терял способность работать, в нем происходило какое-то успокоение, отдых и он снова обретал ясность духа. Алая кровь быстрее переливалась в его жилах, органическая жизнь пробуждалась, философ исчезал и уступал место веселому, почти наивному ребенку, который забавляется всем и ничем, и имел почти женские вкусы, любил цветы, духи, музыку, мечты, проводил зачастую целые часы, рассматривая строение и жизнь скромного ползучего растения… и даже отличался поразительной беззаботностью.

III. Быть или не быть

Именно этот фаза интеллектуальной жизни Георга Сперо так тесно сблизила этих двух молодых существ. Счастливая и жизнерадостная, в полном расцвете своей юности, распускавшаяся, подобно цветку, для света жизни, звучавшая, как арфа всеми мелодиями, прекрасная дочь Севера еще мечтала порою об эльфах и феях своей родины, об ангелах и таинствах христианской религии, охранявших ее колыбель. Но ее набожность, ее детское легковерие не затемнили в ней рассудка. Она мыслила свободно, искренно доискивалась истины в чувствовала непреодолимое желание жить вечно. Смерть казалась ей жестокой несправедливостью. Всякий раз, как ей представлялся образ матери, лежащей на смертном одре, сраженной во всем цвете красоты и молодости, вычеркнутой из списка живых, в то время, когда пышно распускались розы на зеленеющем кладбище, весело щебетали птицы и все в природе цвело и мяло – всякий раз, повторяю, как она вспоминала бледное, мертвое лицо матери, холодная дрожь потрясала ее с ног до головы. Нет, мать ее не умерла. Да и сама она не умрет.

А он! Неужели он умрет? неужели угаснет этот замечательный ум оттого только, что остановится сердце и пресечется дыхание? Нет, это невозможно! Люди ошибаются. Когда-нибудь они узнают истину.

И она тоже размышляла иногда об этих тайнах. Правда, мысли ее облекались в эстетическую и сентиментальную, а не в научную форму. Все же она об этом думала постоянно. Все ее вопросы, сомнения, тайная цель ее разговоров, а может быть внезапной привязанности к ее другу – все это стало причиной для ненасытную жажду знания, томившую ее душу. Она надеялась на него, потому что уже нашла в его сочинениях решение важнейших вопросов. Из них она научилась познавать вселенную, и эти познания были прекраснее, живее, возвышеннее, поэтичнее всех заблуждений и вымыслов древности. С того дня, как она узнала из его уст, что вся цель его жизни заключается в поисках истины, она прониклась уверенностью, что он найдет эту истину, и мысль ее цеплялась, привязывалась к его мысли, быть может еще сильнее, чем ее сердце.

Прошло около трех месяцев с тех пор, как они начали жить совместно. Почти каждый день они проводили несколько часов за чтением оригинальных сочинений на разных языках по научной философии, по теории атомов, по молекулярной физике, по органической химии, по термодинамике и другим наукам, имеющим целью познание существа и жизни. Они рассуждали о кажущихся и действительных противоречиях в гипотезах, находили иногда у писателей, чисто литературных, удивительные совпадешь с научными аксиомами поражались проницательностью некоторых гениальных авторов. Эти чтения, разбор и сравнения живо интересовали обоих. По мере изучения, им приходилось отсеивать почти девять десятых из общего числа писателей, сочинения которых оказывались совершенно пустыми, и даже из остальной десятой части пришлось откинуть добрую половину сочинений, имеющих лишь поверхностное значение. Прошерстив таким образом поле литературы, они жили привольно в ограниченном кругу действительно выдающихся умов. Быть может, они немного гордились этим.

Однажды Сперо пришел раньше обыкновенного.

– Эврика! – воскликнул он, но сейчас же поправился и прибавил. – Может быть!..

Прислонившись к камину, где трещал яркий огонь, молодой человек начал говорить с какой-то бессознательной торжественностью, словно разговаривал с собственным духом в лесном уединении. Его подруга устремила на него свои большие глава, полные жадного любопытства.

– Все, что мы видим – лишь кажущееся. Действительность совсем иная.

– Нам кажется, что солнце вращается вокруг нас, встает утром, заходит вечером, а земля наша представляется нам неподвижной. На самом деле все происходить наоборот. Мы живем на вращающемся снаряде, пущенном в пространство со скоростью в 75 раз большей, нежели скорость пушечного ядра… Гармонический концерт чарует наше ухо. Но в действительности звука не существует – это ни что иное, как ощущение, производимое колебаниями воздуха известной скорости и амплитуды, колебаниями, которые сами по себе беззвучны. Не будь слухового нерва и мозга – не было бы и звуков. В действительности есть только движение… Радуга сияет своей лучезарной дугой, роза и василек, омоченные дождем, блестят на солнце, зеленый луг, желтые колосья пестрят равнину яркими красками. Но в сущности нет ни красок, ни света, а есть только волны эфира, приводящие в колебание зрительный нерв. Все это обманчивая иллюзия. Солнце греет и оплодотворяет, огонь жжет. Однако, нет теплоты, есть только одни ощущения. Тепло, как и свет, ни что иное, как известный род движения. Движение невидимое, но могущественное, всесильное… Вот крепкая железная балка – из тех, какие теперь употребляются при постройках. Она висит в пустоте, на высоте десяти метров, опираясь обоими концами на две стены. Она «прочна» и тверда без всякого сомнения. На ее средине положен груз в тысячу, две тысячи, десять тысяч пудов, а ей нипочем эта страшная тяжесть. Едва-едва можно заметить изгиб. А между тем этот брус состоит из частиц, не соприкасающихся между собой, находящихся в постоянном движении, отдаляющихся друг от друга под влиянием тепла и сближающихся от действий холода. Скажите, пожалуйста, отчего зависит твердость этого железного бруса? От его вещественных атомов? Ничуть не бывало – ибо они не соприкасаются. Эта твердость порождается взаимным притяжением частиц, то есть заключается в силе не материальной… В абсолютном смысле твердого тела не существует. Возьмем в руки тяжелую железную гирю. Эта гиря состоит из невидимых частиц, а те в свою очередь составлены из атомов, которые тоже не соприкасаются между собою. И так, ровная поверхность этой гири и, ее кажущаяся твердость не более, как иллюзии. Если б можно было анализировать ее внутреннее строение, то оно представилось бы уму в виде роя мошек, в роде тех, которые носятся в воздухе в летние дни. К тому же, если мы нагреем вещество, которое кажется нам твердым, оно потечет; нагреем еще сильнее, и оно испарится, не изменив при этом своих свойств – в жидком ли, в газообразном ли виде – оно все-таки останется железом… В настоящую минуту мы находимся в доме. Все эти стены, полы, ковры, вся эта мебель, этот мраморный камин состоит из молекул, или частиц, точно также несоприкасающихся между собою. И все эти составные частицы тел находятся в постоянном вращательном движении друг вокруг друга… То же самое происходить и в нашем теле. Оно составлено из постоянно движущихся молекул: это пламя, беспрерывно сгорающее и возобновляемое. Как река. Вы сидите на берегу и вам кажется, что перед вами течет одна и та же вода, а между темь силой течения она постоянно обновляется. Каждый шарик нашей крови – особый мир, (их у нас до пяти миллионов в каждом кубическом миллиметре). Беспрерывно, без отдыха и сроку, в наших артериях, в наших венах, в нашем теле, в нашем мозгу – все вращается, все движется, все мчится в жизненном вихре, пропорциональной быстроте, с какой вращаются небесные тела. Частица за частицей наш мозг, наш череп, наши глаза, нервы, все наше тело обновляются безостановочно и так быстро, что в несколько месяцев весь наш организм совершенно обновляется и преобразуется. Благодаря соображениям, основанным на молекулярном притяжении, рассчитали, что в одной крошечной капельке воды, с острие булавки, капельке, невидимой невооруженному глазу и имущей одну тысячную кубического миллиметра, заключается более двухсот двадцати пяти миллионов молекул. В булавочной головке не менее восьми секстильонов атомов, или восемь тысяч миллиардов миллиардов, и эти атомы отделены друг от друга расстояниями значительно большими, нежели самый размер этих атомов, невидимых даже при помощи самого сильного микроскопа. Если б захотели сосчитать число этих атомов, содержимых в булавочной головке, и если б мысленно отсчитывали по миллиарду в секунду, то пришлось бы продолжить эту операцию в течете 253,000 лет, чтобы закончить вычисление. В капле воды, в булавочной головке заключается несравненно больше атомов, нежели звезд на всем небе, известном астрономам, вооруженным самыми сильными телескопами. Что поддерживает землю в вечной пустоте, а также солнце и все светила вселенной? Что поддерживает этот длинный железный брус, повисши между двух стен и на котором выстроят несколько этажей? Что поддерживает форму всех тел? Сила. Вселенная, все предметы и существа – все, что мы видим, составлено из атомов, невидимых и невесомых. Вселенная – это динамизм. Бог – душа вселенной. Подобно тому, как душа – есть сила, приводящая в движение тело, так и бесконечное существо – сила, движущая вселенной! Чисто механическая теория вселенной всегда окажется неполной для анализа мыслителя, проникающего в самую суть вещей. Правда, воля человеческая слаба в сравнены с космическими силами. А между тем, отправляя поезд из Парижа в Марсель, судно из Марселя в Суэц, я свободно перемещаю бесконечно малую часть земной массы и изменяю течение луны. Слепцы XIX столетия, вспомните Мантуанского лебедя[30]: Mens agitat molem[31]. Разлагая материю, я нахожу в основе всего – невидимый атом: материя исчезает, разлетается как дым. Если б глаза мои были одарены способностью видеть действительность, они видели бы сквозь стены, состояния из атомов, разделенных расстояниями, сквозь тела, представляющие собою лишь вихри атомов. Но наши телесные очи не видят то, что есть. Надо смотреть духовными очами. Не будем исключительно доверяться свидетельству наших чувств: днем столько же звезд над нашими головами, как и ночью. В природе нет ни астрономии, ни физики, ни химии, ни механики: все это субъективные способы наблюдения. Но вселенная представляет собою одно целое. Бесконечно великое тождественно с бесконечно-малым. Пространство бесконечно, не будучи большим. Время вечно, не будучи долгим. Звезды и атомы – одно и то же. Единство вселенной заключается в невидимой невесомой, невещественной силе, движущей атомы. Если б хоть один атом перестал быть движимым силой, вся вселенная остановилась бы. Земля вращается вокруг солнца, солнце тяготеешь вокруг звездного фокуса, также подвижного. Миллионы, миллиарды солнц, населяющих вселенную, несутся быстрее пушечного ядра. Звезды, которые кажутся нам неподвижными, пущены в вечную пустоту со скоростью десяти, двадцати, тридцати миллионов километров в сутки. Все они – солнца, планеты, земли, спутники, блуждающие кометы, мчатся к неведомой цели… Неподвижный пункт, центр тяжести все убегаешь по мере того, как стремятся к нему, и в действительности не существуешь нигде. Атомы, из коих состоят тела, вращаются сравнительно так же быстро, как и звезды на небе. Движение всем управляешь, движете все образует… Невидимый атом – есть точка приложения силы… То, чем живет человеческое существо, что составляет главную основу его организма – не есть его материальное вещество, – это не протоплазма, не клеточка, и не эти чудесные плодотворные соединения углерода с водородом, кислородом и азотом. Нет, это сила – духовная, невидимая, невещественная. Это она группирует и удерживает в связи между собою неисчислимые атомы, образующие дивную гармонию живого тела. Никогда не видано, чтобы материя и сила существовали отдельно друг от друга. Существование одной непременно предполагает существование другой. Быть может, они, в сущности, тождественны. Что тело наше разлагается сразу после смерти, между тем, как оно разлагается и возобновляется постоянно при жизни – это имеет мало значения. Душа остается. Психически, организующий атом есть центр этой силы. Он также неуничтожим. Все, что мы видим – обманчиво. Одно только невидимое действительно существуете.

Георг принялся ходить по комнате большими шагами. Девушка слушала его как апостола, возлюбленного учителя, и, хотя, в сущности он говорил для вея одной, он, по-видимому, не обращал внимания на ее присутствие, так она вся затихла и замолкла. Наконец она подошла к нему и взяла его за руку.

– Если ты еще не отыскал истины, она от тебя не ускользнет! – уверенно сказала она.

Потом, воодушевившись сама, она продолжала:

– Ты думаешь, что невозможно для существа земного доискаться истины, потому что у нас только пять чувств и множество явлений природы чужды нашему сознанию, за недостатком путей, чтобы дойти до нас. Подобно тому, как мы не видели бы, если б были лишены зрительного нерва, и не слышали бы без слухового нерва и так далее, так точно нам остаются неизвестными колебания, проявления силы, не задевающие струи нашего организма. Я согласна с тобой, что обитатели известных миров, может быть, несравненно совершеннее нас. Но, мне кажется, что хотя ты и земной житель, однако нашел истину.

– Дорогая моя, несомненно, что в нашей земной арфе недостает струн, и весьма вероятно, что обитатель системы Сируса посмеялся бы над нашими притязаниями, – отвечал он, садясь с ней рядом на широкий диван библиотеки. – Самый маленький кусочек магнитного железа скорее отыщет магнитный полюс, чем Ньютон и Лейбовиц, а ласточке лучше известна разница широт, нежели Христофору Колумбу или Магеллану… Но о чем, бишь, я говорил сейчас… О том, что видимое обманчиво и что сквозь оболочку материи наш ум должен распознавать невидимую силу.

Это самое надежное. Материя не то, чем она кажется, и ни один человек, посвященный в новейшие успехи положительных наук, не мог бы ныне назвать себя материалистом. Надо уметь различать неосязаемое и невещественное сквозь плотность тел.

– И так, психически: ментальный атом, начало человеческого организма – бессмертен, как и все, впрочем, атомы, если допустить основные положения химии, – продолжала она. – Но он отличается от других тем, что принадлежит, так сказать, к высшему разряду, ибо с ним связана душа. Однако, сохранит ли он сознание своего существования? Можно ли уподобить душу сущности электричества? Я раз видела, как молния пронеслась по гостиной и потушила свечи. Когда их зажгли снова, то увидели, что с каминных часов сошла позолота, а серебряная люстра оказалась позолоченной в нескольких местах. Тут проявилась какая-то утонченная сила.

– Не будем делать сравнений, они останутся слишком далекими от действительности. Весь свет земной науки – не более как слабый луч, пробивающийся сквозь двери неизвестного. Мы знаем, что все должны умереть, но мы этому не верим, да и как можем мы верить? Как можем мы понять смерть, которая есть лишь переход из состояния известного нам в неизвестное, из видимого в невидимое. Что душа существует, как сила – не подлежит сомнению. Что она составляет одно целое с организмом это мы можем допустить. Что таким образом разрушение тела – конечная цель.

– Но что будет с душой? Куда она девается?

– Большинство душ не сохранит своего существования. Из 1.400 человеческих существ, населяющих нашу планету. Но они неспособны логически размышлять. Что бы они сделали, одари их бессмертием, скажи на милость? Они напоминают желток яйца – они бессознательны, только в голове редких гениев порой мелькают гениальные мысли – словно частички водорода в капле воды, которую прибой потом уносит в море, где ее никогда не найти.

– Могут ли они переноситься из одного Мира в другой?

– Нет ничего труднее, как понять то, чего мы не знаем, и нет ничего проще того, что мы знаем. В настоящее время, кто удивляется тому, что электрический телеграф мгновенно переносит мысль человеческую через материки и моря? Кто удивляется, что притяжение Луны поднимает валы океана и производит приливы и отливы? Кто удивляется тому, что свет передается от одной звезды к другой со скоростью трехсот тысяч километров в секунду? К тому же, одни мыслители способны оценить величие этих чудес; профана же ничем не удивишь. Если, благодаря какому-нибудь новому открытию, мы имели бы возможность послать сигналы жителям Марса и получать от них ответы, то на другой же день три четверти всех обитателей Земли не нашли бы в этом ничего удивительного… Да, духовный силы могут перемещаться из одного Мира в другой, но не всегда, конечно, и не все без исключения. На это существуют законы и условия. Моя воля может поднять мою руку, заставить ее бросить камень при помощи мускулов. Если я возьму в руку гирю в двадцать килограммов, моя воля опять-таки подымет мою руку. Но если я захочу поднять гирю в тысячу килограммов, я уже не могу этого сделать. Известные умы неспособны ни к какой деятельности. Другие, наоборот, одарены гениальными свойствами. Моцарт шести лет поражал своих слушателей могуществом своего музыкального гения, а в восемь лет уже издал свои первых два сборника сонат, между тем как Шекспир, величайший из всех когда либо существовавших драматических писателей, до тридцати лет еще не написал ни одной пьесы, достойной его имени. Не надо думать, что душа принадлежит к какому-нибудь сверхъестественному миру. Ничто не выходит из области природы. Прошло не более ста тысяч лет с тех пор, как земное человечество вылупилось из хризалиды животного. В течение миллионов лет – первичного, вторичного и третичного периодов, на Земле не было ни единого мыслящего создания, чтобы оценить это грандиозное зрелища. Прогресс медленно развивал низшие души растений, животных и постепенно доводил их до высших степеней развития. Но человек лишь недавно существует на нашей планете Природа неустанно идет к усовершенствованиям. Вселенная вечно движется в прогрессу. Стремление к возвышенно – вот высший закон… Но все эти миры обитаемы в настоящее время, – прибавил он. – Одни на заре жизни, другие уже на закате. Например, в нашей солнечной системе Марс, Венера, Сатурн и некоторые из его спутников, по-видимому, находятся в море полной жизненной деятельности. Юпитер, как кажется, еще не пережил своего первичного периода, на Луне же, может быть, больше нет обитателей. Наша современная эпоха имеет столь же мало значения в общей истории вселенной, как и наш муравейник в сравнении с бесконечностью. До Земли существовали миры, населенные разумными существами. Когда наша планета испустить дух и последняя человеческая семья заснет последним сном на берегах последней лагуны океана, скованного льдом, бесчисленные солнца по-прежнему будут гореть в бесконечности. По-прежнему будет утро и вечер, весна и цветы, надежды и радости. Другие солнца, другие земли – другие человечества. Беспредельное пространство полно и колыбелей, и могил. Но жизнь, мысль, вечный прогресс – являются конечной целью мироздания… Земля – спутник звезды. И в настоящее время, и в будущем – мы граждане неба. Знаем ли мы это или не знаем, но в действительности мы жители звезд…

Так беседовали между собою молодые люди о том, что осаждало их помыслы. Когда случалось им придти к какому-нибудь решению, хотя бы даже неполному. Они искренно радовались тому, что сделали шаг к открытию истины, и потом могли спокойнее разговаривать об обыденных житейских предметах. Умы их одинаково жаждали знания. С чисто юношеским увлечением они воображали, что могут уединиться от окружающего мира, побороть человеческие ощущения, и в ментальном полете достигнуть звезды Истины, сиявших над их головами, в глубоких безднах бесконечности.

IV. Amor[32]

В этой жизни вдвоем, при всей ее прелести и задушевности, однако чего-то недоставало. Беседы о страшных тайнах бытия и небытия, обмен мыслей о сущности человечества, исследований о конечной цели мироздания, астрономического созерцания и эти размышления вслух, удовлетворяли их разум, но не сердце. Наговорившись досыта, сидя в беседке сада, откуда открывалась панорама громадного города, или в тиши библиотеки, ученый, мыслитель не мог оторваться от своей подруги. Они сидели молча, рука об руку, словно их притягивала друг к другу какая-то непреодолимая сила. Он любовался ею, смотрел ей в глаза, но словно боялся слишком долго подвергаться опасным чарам, и искал предлог, чтобы уйти, но тотчас же опять возвращался к ней, наслаждаясь этой живой поэзией – ее очами, горевшими небесным пламенем, ее идеальными устами, похожими на спелую вишню, ее нежной, прозрачной, как опал кожей, сквозь которую было видно, как переливается алая кровь. Расставшись, оба чувствовали какую-то странную болезненную пустоту, невыразимое томление в груди, точно порвалась какая-то связь, необходимая для их жизни – и оба только и мечтали о новой встрече. Он любил ее не для себя, а для нее самой любил, привязанностью, почти чуждой эгоизма, чувством, полным как глубокого уважения, так и горячей любви. Ежеминутно борясь с телесными желаниями, он сумел устоять против них. Но однажды, когда они сидели вместе на широком диване библиотеки, заваленном, по обыкновенного, книгами и листками, настала вдруг минута молчания. Молодому ученому приходилось прикладывать слишком мучительные усилия, чтобы устоять против непреодолимого влечения. Незаметно его рука очутилась на плече его подруги и почти в то же мгновение губы их встретились…

О, несказанные радости взаимной любви! Беспредельное упоение существа, жаждущего счастья, нескончаемые восторги воображения, сладкая музыка сердец – на какую эфирную высоту вы возносите избранников, которым дано испытать ваше высшее блаженство! Сразу забыв о житейских треволнениях, они уносятся одним взмахом крыла в волшебный рай, теряются в облаках и витают в блаженных областях страсти. Мир с его комедиями и пошлостями, более не существует для них. Какое благополучие! Они живут в сферах света, огня, как саламандры, как фениксы, сбросив с себя всю тяжесть земную, легкие как пламя. Они сжигают самих себя и снова возрождаются из пепла, всегда лучезарные, пламенные, неуязвимые, непобедимые…

Первые восторги, так долго сдерживаемые, повергли любовников в состояние экстаза, и на минуту они позабыли метафизику с ее загадками. Эта «минута» продолжалась ровно шесть месяцев. Самое сладостное, самое неумолимое из чувств – любовь – восполнило то, что было неудовлетворенного в их интеллектуальной жизни и сразу поглотило, почти уничтожило их жажду к знанию. Со дня этого первого поцелуя, Георг Сперо не только исчез совершенно из света, но и перестал писать, так что даже я потерял его из виду, не смотря на нашу долгую и искреннюю дружбу. Логики могли бы пожалуй вывести отсюда заключение, что впервые в своей жизни он был доволен и что он отыскал наконец решение великой загадки – высшую цель бытия существ.

Они жили той эгоистичной жизнью вдвоем. Жизнью которая, отделяя от нашего оптического центра остальное человечество, как будто это умаляет его недостатки и заставляет его казаться прекраснее. Наслаждаясь своей взаимной привязанностью, им казалось, что все вокруг – и природа, и люди поют для них неумолкаемую песнь счастья и любви.

Часто вечером они бродили по набережной Сены и задумчиво любовались чудными эффектами света и тени на парижском небе, столь прекрасном в сумерках, в тот час, когда темные силуэты башен и зданий вырисовываются на ярком фоне запада. Розовые и пурпурные облака, озаренные отблеском далекого моря, на котором именно в этот час отражается отблески исчезнувшего от нас солнца, придают нашему небу какой-то особый характер. Это не то, что неаполитанское небо, окаймленное на западе зеркалом Средиземного моря. Но парижское небо, может быть, еще превосходить красотою венецианское с его восточным бледным освещением. Иногда они направляли шаги к старинной части города, спускались по течению реки, минуя Собор Богоматери, черный силуэт которого проступал на светлом, лучезарном небе. Или, еще чаще, привлеченные прелестью заката и стремясь за город, они шли вдоль набережной до самых укреплений громадного города и доходили до уединенных местностей Булонского леса и Бильянкура, замкнутых черными холмами Медона и Сен-Клу – и всюду они созерцали природу, забывали шумный город, оставшийся позади, шагая рука об руку, нога в ногу.

Теперь мой друг смотрел на вещи с глубоким оптимизмом, какого не знал прежде, не смотря на свою природную доброту. Он отбрасывал жестокие, безотрадные идеи, потому что они казались ему результатом неполного знакомства с причинами и фактами. Панорама природы и человечества являлась ему в новом свете. Иклея тоже мало-по-малу возобновила занятия, начатый с ним сообща. Но какое-то новое, всесильное чувство наполняло теперь ее душу и ум ее уже не был так свободен, как прежде, для интеллектуальная труда. Поглощенная своей безграничной привязанностью к одному существу, которым она всецело овладела, она видела только его глазами и делала все только для него одного. В тихие вечерние часы она садилась за фортепьяно, играла ноктюрны Шопена, удивляясь, как это она до сих пор не понимала их, или пела своим чистым, обширным голосом норвежские песни Грига и Булля, или мелодии Шумана, и ей невольно казалось, что ее возлюбленный – единственное существо, способное понимать эти вдохновенный излияниями сердца.

Какие блаженные часы проводил он в просторной библиотеке в Пасси, полулежа на диване, следя взором за причудливыми спиралями дыма своей папироски, между тем как его возлюбленная, отдаваясь воспоминаниям, пела песни своей родины, серенаду Дон-Жуана, «Озеро» Ламартина или пробегая искусными пальцами по клавишам, оглашала воздух мелодично-мечтательными звуками менуэта Боккерини.

Настала весна. В мае месяце открылись в Париже празднества всемирной выставки, о которых мы упоминали в начале этого рассказа, а сад на высотах Пасси обратился в Эдем для влюбленной четы. Отец Иклеи, внезапно вызванный в Тунис, теперь вернулся оттуда с коллекцией арабского оружия для своего музея в Христиании. Он имел намерение скоро ехать в Норвегию и было решено, что свадьба его дочери состоится на ее родине, как раз в годовщину таинственного видения.

Любовь их по самому существу своему была далека от тех банальных светских союзов, из коих одни основаны на грубой чувственности или на минутной прихоти, а другие просто на расчете, более или менее замаскированном в личину любви. Их развитой ум, так сказать, изолировал их в высших областях мысли; деликатность их чувств окружала их идеальной атмосферой, где они забывали о всем земном и материальном. Крайняя впечатлительность, необыкновенная утонченность чувств погружала их в эйфорию – бесконечное наслаждение. Если любовь существует в других мирах, то и там она не может быть ни глубже, ни восхитительнее. Для физиолога эти два существа могли бы служить живым доказательством того факта, что все наслаждения, вопреки общепринятому взгляду, должны исходить из мозга, причем сила ощущений соответствует психической чувствительности данного существа.

Для них Париж был не городом, не миром, а театром мировой истории. Они проводили долгие часы в чудных музеях, в особенности среди древних и новейших шедевров Лувра, где искусство увековечило всю историю мысли человеческой, выраженной в бессмертных памятниках. Они любили встречаться в этих галереях, а оттуда отправлялись вместе в кварталы старого Парижа, где переживали мысленно события давно минувших веков. Старые кварталы, еще не уничтоженные новейшими перестройками – древний город с церковью Богоматери. Храм св. Юлиана, стены которого напоминают Хильперика и Фредегонду[33], старинные жилища, где обитали Альберт Великий[34], Данте, Петрарка, Абеляр[35], старый Университет, существовавши раньше Сорбонны. Затем, принадлежавший той же отдаленной эпохе, монастырь Сен-Мерри с его темными закоулками, аббатство св. Мартина, башня Хлодвига на горе св. Женевьевы, церковь Сен-Жермен-де-Пре – памятник времен Меровингов[36], церковь Сен-Жермен д'Оксерроа, с колокольни которого били в набат в Варфоломеевскую ночь, Капелла ангелов во дворце Людовика IX – все эти исторические памятники служили им предметом для паломничества. Среди толпы они уединялись в созерцании прошлого и видели то, чего почти никто не умеет находить.

Таким образом огромный город говорил с ними на своем старинном языке, когда они забирались на башни и галереи Собора Богоматери, затерянные среди всех этих химер, грифов, капителей, колонн, и видели у ног своих человечески улей, засыпающий в вечерней мгле, или когда, поднявшись еще выше на вершину Пантеона, они старались воспроизвести на память древний вид Парижа, проследить его вековое развитие, начиная с римских императоров, живших в термах, и кончая Людовиком Филиппом[37] и его преемниками.

Часто весеннее солнце, сирень в цвету, веселое майское утро, веселое пение птиц, их собственное нервно-возбужденное состояние манили их за город и они бродили наугад по лесам и лугам. Часы летели, как веяние ветерка. День исчезал точно сон, а ночью продолжались дивные грезы любви. Едва ли даже на Юпитере часы летят с такой быстротою для влюбленных; а ведь он вращается со скоростью вихря. Дни и ночи там слишком вдвое короче наших и не продолжаются и десяти часов. Мера времени – в нас самих.

Однажды вечером они сидели вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, на крыльце без перил древней башни замка Шеврёз, откуда открывается вид на весь окрестный ландшафт. Они вдыхали теплый воздух долины, насыщенный благоуханием соседних лесов. Еще не замолкло пение малиновки, а соловей уже начинал в сгущающемся мраке рощи свой гимн звездам. Солнце только что закатилось в ослепительном сиянии из золота и пурпура, один лишь запад еще оставался озаренным довольно сильным светом. Все как будто засыпало в необъятной природе.

Немного бледная, но освещенная отблеском западного небосклона, Иклея была как бы вся пронизана светом и казалась освещенной изнутри, до такой степени лицо ее было бело и прозрачно. Полуоткрыв свой детский ротик, устремив вдаль взор глаз, подернутых истомой, она казалась погруженной в созерцание сияния, еще не потухшего на западе. Она предавалась грезам, прижавшись к груди Сперо и обвив руками его шею, как вдруг падучая звезда пронеслась по небу, как раз над самой башней. Иклея вздрогнула от суеверного страха. Уже самые блестящие звезды загорались в бездонной глубине небес, очень высоко, почти в зените, ярко золотом блестел Аркту. Ближе к Востоку, на довольно значительной высоте, горела ослепительной белизны Вега. На севере – Капелла, на западе – Кастор, Поллукс и Процион. Были обозначены и семь звезд Большой Медведицы, звезды Колоса, Девы, Регула. Незаметно одна за другой звезды усеивали весь небосклон блестящими точками. Полярная звезда намечала единственную неподвижную точку на небесной сфере. Но вот поднялся красноватый диск луны, уже начавший убывать. На юго-восток между Поллуксом и Регулом сверкал Марс, а на юго-западе – Сатурн. Сумерки постепенно сменялись таинственным царством ночи.

– Не находишь ли ты, что все эти светила точно очи, которые смотрят на нас? – заметила она.

– Да, небесные очи, столь же прекрасный, как и твои! едва ли они увидят на земле что-нибудь прекраснее тебя… и нашей любви.

– А все же…

– Да, я понимаю твои мысли. Кроме того есть свет, семья, общество, обычаи, законы нравственности – мало ли еще что? Мы позабыли обо всем этом и повинуемся одному лишь взаимному влечению, как повинуются притяжению солнце, светила, соловей, вся природа наконец. Но скоро мы отдадим должное этим общественным приличиям и открыто провозгласим нашу любовь. Будем ли мы от этого счастливее?.. Возможно, ли быть счастливее нас, хоть в эту самую минуту?

– Я вся твоя, – отвечала она. – Для себя я не существую. Я неразличима в твоем сиянии, в твоей любви, в твоем счастье, лично я ничего больше не желаю. Нет, я не то хотела сказать. Глядя на эти звезды, на эти очи, устремленные на нас, я задумалась о том, где теперь все те человеческие очи, что созерцали их в течете нескольких тысяч лет, как мы созерцаем их нынче? Где сердца, которые бились так, как бьется в настоящую минуту наше сердце, где все души, сливавшиеся в бесконечных поцелуях, в таинственном мраке давно минувших ночей?

– Все они существуют и теперь. Ничто не уничтожается в природе. В своих понятиях мы объединяем небо и землю и совершенно основательно. Во все века, у всех народов, во всех верованиях человечество всегда выпытывало у этого звездного неба тайну своей судьбы. Это был своего род гадания. Земля такое же небесное светило, как Марс и Сатурн, которых мы видим вон там, как все эти небесные земли, темные сами по себе, но освещаемые тем же солнцем, что и мы, и как все эти звезды, которые ничто иное, как отдаленные солнца. Мысль твоя выражает то, что думало человечество с тех пор, как оно существует. Все взоры искали на небе ответ на великую загадку и с первых же дней ответы давала одна Урания. Да, и она будет отвечать всегда, эта божественная Урания. Она держит в руках своих небо и землю и дает нам возможность жить в бесконечности… Олицетворяя в ней изучение вселенной, поэтическое чувство наших отцов как будто хотело дополнить науку жизнью, красотой и любовью. Это муза из муз. Красота ее как будто говорила нам. Чтобы действительно понять астрономию и бесконечность надо… быть влюбленным.

Наступала ночь. Луна, медленно подымаясь на восточном небосклоне, разливая в воздухе яркий свет, постепенно вытеснявший сумерки, и в городе, расстилавшемся у ног наших влюбленных, уже кое-где замелькали огни. Молодые люди поднялись с парапета и стояли, обнявшись, на средине башенной площадки. Белокурые волосы Ивлеи окружали словно ореол ее прелестное лицо и развевались по плечи. Весенний ветерок приносил из окрестных садов благоухание фиалок, желтофиоли, сирени, майских роз; насыщенное ароматами, теплое дыхание мечтательной ночи неслось к звездам. Кругом тишина и безмолвие. Губы их встретились в поцелуе – чуть не в сотый раз за этот весенний день, полный неги.

Ивлея еще не очнулась от своих грез. Мимолетная улыбка озарила вдруг лицо ее и исчезла как тень.

– О чем это ты думаешь? – спросил он.

– Так, ни о чем. Мне пришла в голову одна мысль, пустая, житейская, так, вздор…

– Скажи, что такое? – настаивал он, снова заключив ее в свои объятия.

– Ну, хорошо – мне хотелось бы знать, есть ли в других мирах у людей губы… видишь ли, поцелуй – это так хорошо!..

Так проводили они часы, дни, недели, месяцы в тесном единении всех помыслов, всех чувств, всех впечатлений. Оба презирали пошлые людские страсти и инстинктивно искали в природе самых величественных зрелищ, самых живописных видов, служивших как бы рамкой дивной поэме их сердец. Часто они удалялись от людской суеты, бродили в глухой чаще леса или наслаждались великолепным зрелищем моря. Тенистые овраги Фонтенебло, мирные цветущие берега Сены, парк Рамбулье, старинные феодальные башни Этампа и Монлери, устья Сены у Гавра, мыс Гев, откуда открывается вид на беспредельный горизонт моря, зеленеющие утесы Гранвилля, словно нависавшие над пучиной, древних укреплений горы Сен-Мишель, и его чудное аббатство, возвышающее свои башни до облаков, – все эти места поочередно служили целью их экскурсий. Как птицы, жаждущие свободы и любви, они прилетали туда мечтать и петь. Величественные лунные ночи с нежным перламутровым светом, закаты солнца, сверкающие как золото, и эти безмолвные звезды, мерцающие над бездонным морем – никогда еще людской взор не восхищался вами с таким упоением, никогда еще человеческие сердца не трепетали в таком тесном единении любви, которая управляет миром!

Прошла весна как сладкая соль. Миновало и жаркое лето. Июльское солнце уже достигло точки своего поворота и для Иклеи настала пора возвратиться на родину. В назначенный день она уехала с отцом в Христианию. Но могли ли они долго оставаться в разлуке? В математике один и один составляют два, а в любви один и один составляют одно целое.

Сперо последовал за ними несколько дней спустя. Молодой ученый намеревался провести в Норвегии август и сентябрь, чтобы продолжать начатая им еще в прошлом году наблюдения над явлениями атмосферного электричества и северным сияниями, особенно интересовавшими его.

Пребывание в Норвегии было продолжением сладкого сновидения. Они посещали вместе тихие уединенные озера, дикие утесы, поросшие вереском, пустынные унылые места, напоминающие Шотландию, воспетую лирами древних бардов. Все говорило им о любви и о бесконечности. Белокурая дочь Севера окружала своего друга каким-то ореолом беспрерывного очарования, и он способен был забыть навсегда даже наслаждения науки, если б сама Иклея не была одержима ненасытной жаждой знания.

Наблюдения, предпринятые неутомимым ученым, заинтересовали ее не менее его самого, и она не замедлила принять в них горячее участие в качестве помощницы. Ей хотелось понять сущность таинственных сияний, которые вспыхивают по вечерам в высотах атмосферы. Целый ряд исследований привел Георга к мысли подняться на воздушном шаре, чтобы наблюдать любопытное явление в самом его источнике, то и она пожелала сопровождать его. Сначала он старался отговорить ее, так как эти воздушные полеты не совсем безопасны. Но одной мысли об опасности, которую она могла разделить, было достаточно, чтобы молодая женщина осталась глухой к просьбам своего возлюбленного. После долгих колебаний, Сперо решился взять ее с собой и стал готовиться к полету, в первую же ночь, когда появится северное сияние.

V. Северное сияние

Еще до заката солнца волнения магнитной стрелки возвестили о наступлении северного сияния. Тотчас же рабочие стали наполнять аэростат чистым водородом. Действительно, вскоре над магнитным полюсом показался зеленовато-золотистый прозрачный свет, который обыкновенно служит верным предвестником северного сияния. За несколько часов приготовления были окончены. Атмосфера была чиста, без малейшего облачка, воздух необыкновенно прозрачен, звезды сияли на безлунном небе в глубокой тьме, лишь слегка смягчаемой на севере нежным светом, подымавшимся дугою над темным сегментом и бросавшим кверху легкие розовые и немного зеленоватые снопы, в которых как бы трепетала какая-то неведомая жизнь. Отец Иклеи, присутствовавший при снаряжении аэростата, не подозревал о намерении дочери также отправиться в воздушное странствие. Но в последнюю минуту она вошла в корзину, под предлогом осмотреть ее. А Сперо подал знак, и шар медленно, величаво поднялся над Хрисианией. Город с его бесчисленными огнями развернулся как на ладони перед глазами воздушных путешественников, потом постепенно начал становиться все меньше и меньше, и, наконец, исчез в глубоком мраке ночи.

Вскоре воздушный корабль, подымавшийся в косвенном направлении, понесся над темными полями и деревнями и огни совсем померкли, в то же время смолк городской шум – глубокая, абсолютная тишина, возможная только на высотах, окружала путешественников. Пораженная этой сверхъестественной тишиной и в особенности новизной положения, Иклея прижималась к груди своего отважного друга. Они быстро возносились вверх. Северное сияние как будто опускалось, расстилаясь под звездами, как муаровый покров из золота и пурпура, трепещущий от электрических сполохов. При помощи хрустального шарика, в котором содержались светящиеся червячки, Сперо наблюдал свои инструменты и записывал их показания на различных высотах. Аэростат продолжал подыматься. Какая великая радость для естествоиспытателя! Еще несколько минуть, и он очутится над вершиной северного сияния. Он найдет ответ на вопрос: на какой высоте происходить это явление, вопрос, над которым тщетно трудились многие физики, между прочим, любимые его наставники, два великих «психолога и философа» – Эрстед[38] и Ампер[39].

Волнение Иклеи улеглось. Небесное сияние озаряло ее прозрачным, розовым светом.

– Ты и в самом деле испугалась? – спросил ее молодой человек. – Аэростат безопасен. Нет основания бояться несчастного случая. Все рассчитано. Мы опустимся через час. На земле нет ни малейшего ветра.

– Нет, я не боюсь, – отвечала она. – Но все это так странно, так прекрасно, так божественно! Какое величие! Я чувствую себя совсем маленькой, ничтожной! В первую минуту я вздрогнула. Мне кажется, что я люблю тебя более, чем когда либо…

И, обвив его шею руками, она прильнула к его губам бесконечно-долгим, страстным поцелуем.

Одинокий аэростат – прозрачный газовый шар в тонкой шелковой оболочке, беззвучно плыл в воздушном пространстве. Из лодки можно было различить все вертикальные швы, сходившиеся на вершине у клапана, между тем как нижняя часть шара оставалась широко раскрытой для свободного расширения газа. Не будь северного сияния, то и тусклого света звезд было бы достаточно, чтоб различить общие очертания аэростата. Лодка, подвешенная к сетке, облекавшей шелковую ткань, прикреплялась восемью крепкими веревками, вплетенными в самую корзину и скрещивавшимися под ногами воздухоплавателей. Кругом царило глубокое, торжественное безмолвие. Исследователи могли слышать биение собственных сердец. Последние, слабые земные звуки давно замолкли. Шар летел теперь на высоте пяти тысяч метров, но скорости его нельзя было определить. Ветер верхних слоев уносил воздушный корабль, причем в лодке не ощущалось ни малейшего ветерка. Шар, погруженный в массу движущегося воздуха, как и всё частицы этой массы, находился в относительном покое среди уносившего его течения. Единственные обитатели этих горних областей, наши путешественники наслаждались тем невыразимым чувством блаженства, которое знакомо всякому воздухоплавателю. Вдыхать этот легкий, живительный воздух, витать в выси, забыть среди тишины и безмолвия все житейские мелочи земли!.. И наши влюбленные, более чем кто либо, могли оценить прелесть этого необычайного состояния, еще удвоенную, удесятеренную чувством их собственного счастья. Они говорили тихо, словно боялись, чтобы их не услыхали ангелы и чтобы не рассеялись волшебные чары, поддерживавшие их по соседству с небом… Порою внезапные вспышки, лучи северного сияния ослепляли их, затем все снова погружалось в глубокий, непроницаемый мрак.

Так плыли они в звездном пространстве, погруженные в мечты, как вдруг какой-то шум поразил их слух. Он напоминал глухой свист. Они стали прислушиваться, нагибаясь над корзиной. Но этот шум доносился не с Земли. Что же это такое? Электрически звуки в северном сиянии? Или магнитная гроза в высоте? Точно молнии сверкали из глубины бездны, озаряли их и мгновенно исчезали. Путешественники прислушивались, затаив дыхание. Источник шума был совсем рядом… Это газ вырывался из аэростата…

Открылся ли клапан сан собою, или они нечаянно задали соединенную с ним веревку, но газ вытекал!

Снеро скоро заметил причину тревожного шума, заметил с ужасом, потому что невозможно было закрыть клапан. Он взглянул на барометр. Стрелка того стала медленно понижаться, следовательно аэростат опускался. Падала, сначала медленно, но неизбежно, ускоряясь в математической пропорции. Заглянув вниз, в бездну, Сперо заметил, что лучи северного сияния отражаются в громадном озере.

Шар быстро опускался и теперь находился всего на расстоянии трех тысяч метров от земли. Сохраняя наружное спокойствие, но вполне сознавая неизбежность катастрофы, несчастный воздухоплаватель стал выбрасывать заборт оставшиеся два мешка балласта, одеяла, инструменты, якорь, словом совершенно опорожнил корзину. Но это незначительное облегчение только на мгновение уменьшило приобретенную скорость. Опускаясь, или, вернее, падая теперь стремглав с неимоверной быстротой, шар очутился уже всего на расстоянии нескольких сот метров над озером. Сильный ветер, подув снизу, засвистел в ушах аэронавтов. Шар завертелся, словно подхваченный смерчем. Вдруг Георг Сперо почувствовал крепкое объятие, долгий поцелуй на своих губах:

– Учитель мой, божество мое, люблю тебя… воскликнула Иклея и, раздвинув канаты, она бросилась в бездну.

Облегченный шар взвился вверх стрелою. Сперо был спасен.

Падение тела Иклеи в глубокие воды озера произвело глухой, страшный шум среди безмолвия ночного. Обезумев от горя и отчаяния, чувствуя, что волосы его подымаются дыбом, широко раскрыв глаза от ужаса, быстро уносимый вверх аэростатом на несколько тысяч метров высоты, Сперо уцепился за веревку клапана, в надежде упасть тотчас же на тот самый пункт, где произошла катастрофа: но веревка не действовала. Он стал искать, ощупывать – все напрасно. Ему попалась под руку вуаль его возлюбленной, оставшаяся на одной из веревок – легкая надушенная вуаль, еще пропитанная опьяняющим ароматом его прекрасной подруги. Он стал рассматривать веревки и ему показалось, что на них видны следы судорожно сжатых ручек… Тогда он схватил веревки на том же месте, где за несколько секунд перед тем держала их Иклея, и бросился вниз.

На одно мгновение нога его запуталась в веревках, но у него достало силы высвободиться и, завертевшись, он полетел в пространство.

Рыбачья лодка, бывшая свидетельницей конца драмы, поспешила к тому месту озера, куда бросилась молодая девушка. Удалось отыскать ее и втащить в лодку. Она была еще жива. Но, не смотря на все старания и заботы, у нее началась сильная лихорадка. Поутру рыбаки причалили к маленькой пристани и перенесли ее в свою скромную хижину. Она долго не приходила в сознание.

– Георг! – позвала она, открывая глаза. – Георг!

И это было все. На другое утро, услышав унылый, похоронный звук церковного колокола, она опять повторила:

– Георг! Георг!

Тело ее друга нашли в виде бесформенной массы, на некотором расстоянии от берега. Падение его с высоты более тысячи метров началось над озером, но тело, сохранив горизонтальную скорость, приобретенную аэростатом, упало не вертикалью. Оно опустилось по касательной, словно скользнуло по нити, протянувшейся из шара во время его полета. Несчастный свалился как тяжелая масса, брошенная с неба на лужайку, окаймлявшую озеро, глубоко врезалось в землю и затем отскочило на целый метр над точкой падения. Даже кости раздробились в порошок, и мозг выскочил из черепа. Едва успели зарыть его могилу, как уже пришлось копать рядом с нею другую, для Иклеи, которая скончалась, не переставая повторять угасающим голосов:

– Георг! Георг!

Общая надгробная плита покрыла их могилы и одна и та же ива распростерла свои ветви над местом их вечного успокоения. До сих пор жители побережья прекрасного озера Тирифиорден сохраняют в сердце своем печальное воспоминание о катастрофе, обратившейся почти в легенду, и, указывая путешественнику на могильный камень, они с грустью рассказывают повесть о погибшей сладостной мечте.

VI. Вечное совершенствование

Быстро мчатся дни, недели, месяцы, годы на нашей планете. Да и на других, вероятно, не менее быстро. Уже более двадцати раз Земля совершила свой годичный путь вокруг Солнца, с тех пор, как судьба так трагически прервала короткое счастье наших молодых друзей. Утро их жизни угасло как заря. Если я и не забыл их, то, по крайней мере, потерял из виду[40], как вдруг недавно, на гипнотическом сеансе в Нанси[41], где я остановился на несколько дней по пути в Вогезы[42], мне случилось беседовать с одним замечательным «субъектом», при помощи которого ученые экспериментаторы академии Станислава достигли известишь результатов, поистине поразительных, о которых научная литература сообщаете нам за последние годы. Не помню, по какому поводу, но разговор наш коснулся планеты Марса.

Описав мне страну, лежащую на берегу моря, известного под названием «Песочного», и уединенного острова, брошенного среди этого океана, изобразив живописные пейзажи, красноватую растительность берегов, утесы, омываемые волнами, и песчаные береговые наносы, «субъект», отличавшийся крайней чувствительностью, вдруг побледнел и поднес руку к голове. Глаза его закрылись, брови сдвинулись. Он, видимо, силился уловить какую-то мысль, но она упорно ускользала от него.

– Смотрите! – воскликнул доктор Б. повелительно. – Я приказываю вам видеть!

– У вас там друзья! – заметил мне субъект.

– Меня это не удивляет, – отвечал я, смеясь, – потому что я немало для них потрудился.

– Двое друзей, – прибавил он. – В настоящую минуту они говорить о вас.

– Ого! Так эти люди меня знают?

– Они знали вас здесь?

– Где это – здесь.

– Здесь, на Земле.

– А! И давно?

– Не знаю.

– С которых же пор они живут на Марсе?

– Не знаю.

– Что же они, молоды?

– Да, это двое влюбленных; они обожают друг друга.

Тогда прелестные образы моих дорогих друзей, как живые, явились моему воображению. Но едва успел я представить их себе, как субъект воскликнул, на этот раз более уверенным тоном:

– Это они самые!

– Откуда вы это знаете?

– Я вижу. Это те же души, те же цвета.

– Как – цвета?

– Да, ведь души – свет. Несколько минут спустя, он прибавил:

– Впрочем, есть разница.

Затем он умолк, видимо напрягая мысли. Но вот опять лицо его приняло ясное, спокойное выражение, и он продолжал:

– Он превратился в нее – в женщину. А она теперь стала мужчиной. Но они любят друг друга еще больше прежнего.

Как будто сам не поняв того, что сказал, он, очевидно, стал доискиваться объяснения, болезненно напрягая разум, что заметно было по судорожному сокращению мускулов лица. И вдруг он впал в каталептическое состоите, из которого доктор Б. скоро вывел его. Но момент ясновидения миновал.

Передаю читателям этот факт в таком виде, в каком он произошел на моих глазах, при чем воздерживаюсь от комментариев. Следует ли в этом случае допустить, что субъект подчинился влиянию моей собственной мысли, когда доктор приказал ему отвечать мне? Или же он, независимо от меня, «отрешился» и видел вне пределов нашего мира? Не берусь решать. Быть может, это отчасти объяснится дальнейшим ходом этого рассказа.

Однако, признаюсь откровенно, возрождении моего друга и его обожаемой спутницы на Марсе, соседнем с нашим и замечательно похожем на тот, который мы обитаем, хотя он древнее и, вероятно, более подвинут на пути прогресса, это возрождение, повторяю, может казаться в глазах мыслителя логическими и естественным продолжением их земного существования, так скоро прерванного.

Без сомнения, Сперо был прав, объявив, что материя не такова, какой она кажется; что видимое обманчиво; что всего реальнее невидимое; что душевная сила неуничтожима; что с абсолютной точки зрения бесконечно-великое тождественно с бесконечно-малым; что небесные пространства не суть непроходимы, и что души – это семена планетных человечеств. Кто знает, может быть философию динамизма разоблачат когда-нибудь апостолы астрономии будущего? Не держит ли Урания в своих руках светоч, без которого никакая задача не может быть разрешена, без которого вся природа осталась бы для вас покрытой непроницаемым мраком? Земля должна познать тайну Неба, бесконечное должно объяснить загадку души и ее невещественных способностей.

Что неизвестно сегодня, то завтра обратится в истину.

Последующая страницы, может быть, дадут нам почувствовать таинственную связь, соединяющую преходящее с вечным, видимое – с невидимыми; Землю – с небом.

Часть III. Небо и земля

I. Телепатия

Магнетически сеанс в Нанси произвел на меня глубокое впечатлите. Часто вспоминал я о своем погибшем друге, об его исследованиях неизведанных еще областях природы и жизни, об его искренних и оригинальных стремлениях решить таинственную загадку бессмертия. Но воспоминаете о нем всякий раз наводило меня на мысль о возможности нового воплощения на планете Марс.

Идея эта представлялась мне, пожалуй, смелой, фантастичной, но ничуть не нелепой. Расстояние отсюда до Марса – равно нулю в смысле передачи силы тяготения; оно также очень незначительно для передачи света, так как всего нескольких минуть достаточно для того, чтобы световая волна могла перенестись через эти миллионы верст. Я думал о телеграфе, о телефоне, о фонографе, о внушении магнетизером своей воли субъекту на расстоянии нескольких километров и часто задавался вопросом, не может ли какое-нибудь чудесное открытие науки перебросить мост между нашим миром и его родственниками в бесконечном пространстве?

В следующие вечера, наблюдая Марса, я был рассеян и думал о разных посторонних вещах. А между тем планета была чрезвычайно интересна, в особенности тогда – весной и летом 1888 года. На одном из его материков, а именно в Ливии, произошли сильные наводнения, подобные тем, которые астрономы наблюдали в 1882 году, и в других случаях. Можно было убедиться, что его метеорология и климатология неодинаковы с нашими, и что воды, покрывающая приблизительно половину поверхности этой планеты, подвергаются странным перемещениям и таким периодическим изменениям, о коих земная география не может дать ни малейшего понятая. Снега северного полюса значительно убыли. Это доказывает, что лето в этом полушарии было довольно жаркое, хотя температура и не была так повышена, как на южном полушарии. Впрочем, замечалось очень мало облаков на Марсе во все время наших наблюдений. Но странное дело, меня более всего интересовали не эти астрономические факты, весьма важные и служащие основой для наших выводов, а именно то, что загипнотизированный субъект сказал мне о Георге и Иклее. Фантастические образы, мелькавшее в моей голове, мешали мне делать серьезные научные наблюдения. Я упорно размышлял о том, может ли существовать общение между двумя существами, очень отдаленными друг от друга, и даже между мертвым и живым, и каждый раз я старался убедить себя, что подобный вопрос сам по себе противен науке и не достоин обсуждения.

Однако, что же, наконец, мы называем «наукой?» Что есть в природе «ненаучного?» Где границы настоящей науки? Разве скелет птицы в действительности имеет более научный характер, нежели ее яркие, цветистые перья и ее нежное, мелодичное пение? Разве скелет хорошенькой женщины более достоин внимания, чем строение ее тела и ее живой образ? Разве анализ душевных волнений не «научен»? Почему же «ненаучно» доискиваться, может ли душа видеть вдаль и каким образом? И потом, что за странное тщеславие, что за наивное самомнение воображать, будто наука сказала свое последнее слово, будто мы уже знаем все, что можно знать, будто наших пяти чувств достаточно для познания природы и вселенной? Если мы сумели распознать некоторые силы, действующие вокруг нас – тяготение, теплоту, свет, электричество – из этого еще не следует, что не существовало других сил, которые ускользают от нас, потому что наши чувства не способны их воспринимать. Не эта гипотеза нелепа, а нелепа наивность педагогов и классиков. Мы смеемся над идеями астрономов, физиков, врачей, богословов, живших три века тому назад, а не пройдет еще трех веков, как наши преемники в науке будут смеяться в свою очередь над понятиями тех, кто имеет претензии все знать.

Врачи, которым я сообщал пятнадцать лет тому назад рассказ о магнетических явлениях, наблюденных мною при известных опытах, все отрицали. Недавно я встретился с одним из них в Институте.

– О, – отвечал он не без лукавства, – тогда это был магнетизм, а нынче – гипнотизм, и мы занимаемся его изучением. Это дело совсем другое.

Мораль такова: не будем ничего отрицать с предвзятым намерением. Станем лучше изучать, наблюдать; объяснение придет само собой после.

Находясь в таком состоянии духа, я стал ходить взад и вперед по своей библиотеке и вдруг случайно мне попалось на глаза прелестное издание Цицерона, которое я что-то давно не замечал. Я взял один из томов, машинально открыл его наугад и прочел следующее:

Двое друзей прибыли вместе из Мегары и остановились на разных квартирах. Едва успел один из них заснуть, как увидел перед собой своего товарища по путешествию, который объявляет ему с печальным видом, что хозяин гостиницы замышляет убить его, поэтому он умоляет своего приятеля поспешить к нему на помощь. Тот просыпается, но, убежденный, что это простой сон, немедленно опять засыпает. Друг является ему вторично и заклинает его поспешить, потому что убийцы сейчас войдут в его комнату. Встревоженный и удивленный упорством этого сновидения, он собрался было идти к своему приятелю. Но здравое размышление и усталость одерживают верх; он снова ложится. Тогда друг является в третий раз – бледный, окровавленный, обезображенный.

– Несчастный, – говорить он, – ты не пришел, когда я умолял тебя! Все кончено: теперь отомсти за меня. На восходе солнца ты встретишь у городских ворот повозку с навозом. Останови ее и вели выгрузить – ты найдешь мой труп, спрятанный внизу. Позаботься о том, чтобы мне оказали погребальные почести и преследуй моих убийц.

Такая неотвязность сновидения, такая последовательность в подробностях не позволяют колебаться далее; друг встает, бежит к указанным воротам, застигает повозку, останавливает возницу, который смущается, и после недолгих поисков труп убитого найден.

Этот рассказ как будто нарочно попался мне на глаза, чтобы подтвердить мои взгляды насчет того, что в задаче науки много неизвестных. Без сомнения, нет недостатка в гипотезах для объяснения этого явления. Можно сказать, что дело происходило вовсе не так, как рассказывает Цицерон, что оно прикрашено, преувеличено, что двое приятелей, прибывших в чужой город, всегда могут опасаться несчастья; что если тревожатся за жизнь близкого человека, да еще после утомительного путешествия и среди ночной тишины, то легко может присниться, будто он жертва убийства. Что касается эпизода с повозкой, то путешественники, может быть, видели ее во дворе гостиницы и, вследствие ассоциации идей, она оказалась связанной с сновидением. Да, можно привести сколько угодно гипотез в объяснение, но все это не более как гипотезы. Допустить, что действительно существовало общение между мертвым и живым – также гипотеза.

Но, может быть, происшествия такого рода редки? Не думаю. Я помню, между прочим, рассказ одного старого друга моей юности, Жана Беста, основавшего журнал «Magasin pittoresque»[43] в 1833 году, вместе с моим знаменитым другом, Эдуардом Шартоном, умершим несколько лет тому назад. Это был человек серьезный, хладнокровный, методичный. Всем знавшим его известно, насколько он был спокоен и как разум его был далек от всего фантастического. И что же? С ним, когда он еще был ребенком пяти-шести лет, произошел такой случай:

Случилось это в Туле, на его родине. Однажды вечером он лежал в своей постельке, но не спал. Вдруг он увидал, что мать его входит в комнату, идет дальше в соседнюю гостиную, где отец его играл в карты с приятелем. А между тем больная мать его находилась в то время в По. Ребенок тотчас же вскочил с постели и побежал за матерью в гостиную… где, конечно, не нашел ее. Отец побранил его с некоторой раздражительностью и велел идти спать, сказав, что верно это ему приснилось. Ребенок, поверив, что это в самом деле сновидение, постарался заснуть. Но несколько часов спустя, когда он опять-таки лежал с открытыми глазами, он вторично и очень отчетливо увидал мать, снова проходившую мимо него. На этот раз ребенок бросился к ней, желая обнять ее. Но она немедленно скрылась. После этого он не захотел больше ложиться и оставался в гостиной, где отец его продолжал играть.

В тот же день, в тот же час мать его умерла в По.

Этот рассказ я слышал от самого Веста, сохранившего об этом происшествии неизгладимое воспоминание на всю жизнь. Как объяснить его? Можно сказать, что ребенок, зная о болезни матери, часто о ней думал и что это породило галлюцинацию, случайно совпавшую со смертью матери. Весьма возможно. Но очень может быть также, что существовала симпатическая связь между матерью и ребенком, и что в эту торжественную минуту душа матери действительно пришла к ребенку. Спросят: каким образом? Этого мы не знаем. Но то, что нам неизвестно, находится в такой же пропорции к тому, что нам известно, как океан сравнительно с каплей воды.

Галлюцинации! Это легко сказать. Сколько медицинских сочинений написано на эту тему! Всем знакомь труд Бриерра-де-Буамон. Из множества наблюдений, приведем два следующих:

Наблюдение 84.

Когда король Яков прибыль в Англию во время моровой язвы, свирепствовавшей в Лондоне, он поселился в поместье сэра Роберта Коттона вместе с стариком Кэмпденом. Однажды ночью ему приснился его старший сын, живший тогда в Лондоне, с кровавым крестом на лбу, как будто он был ранен мечом. Испуганный этим видением, король встал на молитву, а утром отправился к сэру Кэмпдену и рассказал ему о происшествии, случившемся ночью. Кэмпден старался его успокоить, говоря, что это простой сон и что не стоить тревожиться. В тот же день король получил от своей супруги письмо, в котором она сообщала ему о потере сына, умершего от чумы. Когда ребенок являлся отцу, он имел рост и облик взрослого человека.

Наблюдение 87.

Девица Р., особа чрезвычайно рассудительная, набожная без ханжества, жила до своего замужества в доме своего дяди Д. знаменитого доктора, члена Института. Она была в разлуке с матерью, которая находилась в провинции и страдала довольно серьезной болезнью.

Один раз ночью молодой девушке приснилось, что она видит перед собой мать, бледную, с искаженным лицом и при последнем издыхании. Она скорбела о том, что около нее нет детей ее, так как сын, священник одного из парижских приходов, переселился в Испанию, а дочь находится в Париже. Девушка явственно услыхала, что умирающая зовет по имени. Лица, окружавшие постель ее матери, думая, что она зовет свою внучку, носившую то же самое имя, пошли за девочкой в соседнюю комнату. Но больная знаком показала, что не ее хочет видеть, а дочь, жившую в Париже. Лицо ее выражало глубокое огорчение, вызванное отсутствием дочери. Вдруг черты ее исказились, подернулись смертной бледностью и она откинулась на подушки мертвая.

На другое утро девица Р. была необыкновенно грустна. Дядя спросил ее, что с ней, и она рассказала ему все подробности сна, так сильно расстроившего ее. Д., воспользовавшись таким состоянием ее духа, нежно обнял ее и признался ей, что все это правда, что мать ее действительно умерла. В подробности он не вдавался.

Несколько месяцев спустя, девица Р. в отсутствии дяди стала приводить в порядок его бумаги, к которым он не любил, чтобы кто-нибудь прикасался, как и большинство ученых. Между прочим она нашла письмо, сообщавшее все обстоятельства смерти ее матери. Каково же было ее удивление, когда она прочла именно те самые подробности, которые она видела во сне.

Галлюцинация! Случайное совпадете! Но разве это удовлетворительное объяснение? Во всяком случае такое объяснение ровно ничего не объясняет.

Толпа невежд всех возрастов, всех профессий – капиталисты, коммерсанты, депутаты – скептики по темпераменту или ради моды – прямо заявляют, что не верят всем этим историям и что в них нет ни слова правды. Но такое решение вопроса тоже нельзя считать серьезным. Умы, привыкшие к исследованию, не могут довольствоваться таким легкомысленным отрицанием.

Факт остается фактом. Нельзя его не признать, даже в том случае, если он не поддается объяснению при нынешнем состоянии наших познаний.

Конечно, в летописях медицины удостоверяется, что действительно бывают галлюцинации разного рода и что жертвой их являются натуры нервные. Но отсюда вовсе не следует заключение, будто все необъяснимые психологические явления – галлюцинации.

Наука нашего века стремится высвободить все эти факты из обманчивого тумана сверхъестественности, в виду того, что нет в сущности ничего сверхъестественного. Природа, сила которой бесконечна, включает себе еще много непознанного. Нисколько лет тому назад в Англии основано ученое общество, специально с целью изучения подобных явлений – «Общество психических исследований» (Society for psychical research). Во главе его стоят некоторые из самых выдающихся ученых страны. Видения, являющиеся на расстоянии, подведены под общую категорию телепатии (теле – даль, патос – ощущение). Общество проводит тщательные проверки каждого факта. Последние чрезвычайно разнообразны. Просмотрим один из этих сборников и заимствуем кое-какие документы, строго проверенные и подтвержденные с научной точки зрения.

В следующем случае, происшедшим недавно, наблюдатель находился в состоянии несомненного бодрствования, как вы и я в настоящую минуту. Это некто Роберт Би, живущий в Вигане (Англия). Приводим это любопытное сообщение, сделанное самим наблюдателем.

18 декабря 1873 года, мы с женой отправились навестить родных моей жены в Соутпорте, оставив дома моих родителей, по-видимому, совершенно здоровыми. На другой же день по приезде мы вышли после полудня погулять на берег моря; по вскоре я почувствовал такую глубокую, безотчетную тоску, что не мог ничем интересоваться и мы почти тотчас же вернулись домой.

Вдруг жене моей тоже стало грустно, и она сказала мне, что пойдет на несколько минуть в комнату своей матери. Через минуту и я встал с кресла и прошел в гостиную.

В это время из соседней спальни появилась и прошла мимо меня какая-то дама, одетая для улицы. Я не заметил ее лица, потому что она не смотрела в мою сторону. Однако я тотчас же раскланялся и заговорил с ней, что именно я сказал, теперь не припомню.

Пока она проходила мимо меня, жена моя вернулась из комнаты своей матери и прошла как раз по тому месту, где я видел эту даму, но не заметила ее. Я воскликнул с удивлением:

– Кто же эта дама, с которой ты только что встретилась?

– Я ни с кем не встречалась! – отвечала моя жена, еще более удивленная.

– Как! – возразил я. – Ты не видала дамы, которая сейчас прошла вот здесь? Вероятно она была у твоей матери и теперь уже в передней?

– Это невозможно, – отвечала она. – В настоящую минуту, кроме моей матери и нас, никого нет в доме!

В самом деле, никто не приходил и осмотр, сделанный нами немедленно, оказался напрасным. Тогда было без десяти минуть восемь. На другое утро я получил телеграмму, извещавшую нас о внезапной смерти моей матери, от разрыва сердца; кончина последовала именно в этот час. Мать моя находилась в то время на улице и была одета совершенно так же, как незнакомка, которая прошла мимо меня.

Таков рассказ наблюдателя. Справки, наведенные обществом психических исследований, подтвердили безусловную достоверность показаний и согласие их между собой. Это факт столь же положительный, как и всякое наблюдете метеорологическое, астрономическое, физическое или химическое. Как объяснить его? Простое совпадете, ответят нам. Но может ли строгая, научная критика удовлетвориться этим словом?

Другой случай:

Фредерик Вингфильд, живущий в Бель-Иле, во Франции, пишет, что 25 марта 1880 года, отправившись спать довольно поздно, так как он часть вечера провел за чтением, – он увидал во сне своего брата, жившего в графстве Эссекс, в Англии. Брат будто бы находился тут же в комнате, но вместо того, чтобы ответить на какой-то вопрос, он покачал головой, встал со стула и вышел. Впечатление было до того живо, что рассказчик в полусне вскочил с постели и проснулся лишь в тот момент, когда ставил ногу на ковер и звал брата. Три дня спустя он получил известие, что брат его разбился, упав с лошади, именно 25 марта 1880 года вечером (в 20 с половиной часов), за несколько часов перед тем, как Вингфильду приснился вышеприведенный сон.

Следствие удостоверило, что день смерти показан верно и что рассказчик занес свой сонь в записную книжку в тот же самый день, а не после полученного известия.

Вот еще другой случай:

Некто С. и Л., оба чиновники в каком-то ведомстве, были в тесной дружбе в продолжении восьми лет. В понедельник, 19 марта 1883 года, Л., идя на службу, почувствовал себя дурно и зашел в аптеку; там ему дали лекарства, предупредив его, что он страдает болезнью печени. В четверг ему все еще не было лучше. В субботу он также не появлялся в своей канцелярии.

В субботу, 24 марта, вечером, С, чувствуя головную боль, лег в постель и, минуту спустя, увидал перед собой своего друга Л., одетого в свой обычный костюм. С. хорошо заметил подробности одежды: на шляпе у него был черный креп, пальто было не застегнуто, а в руке он держал трость. Л. пристально посмотрел на С. и прошел мимо. Тогда С. вспомнил слова из книги Иова: «Дух прошел перед лицом моим и волосы на теле моем встали дыбом». В эту минуту он действительно почувствовал дрожь во всем теле и волосы его поднялись дыбом. Он спросил жену:

– Который теперь час?

– Девять часов без двенадцати минут, – отвечала она.

– Я спрашиваю это, сказал он потому, что Л. умер, – я только что видел его.

Жена старалась убедить его, что это пустая иллюзия. Но он утверждал самым положительным образом, что никакие доводы не заставят его изменить мнете.

Так рассказывает С. Он узнал о смерти своего друга Л. лишь на другой день, в воскресенье, в три часа пополудни. Л. действительно умер в субботу вечером, около девяти часов без десяти минут.

С этим рассказом можно сопоставить историческое происшествие, сообщенное Агриппой д'Обинье[44] относительно смерти кардинала Лотарингского[45]:

Когда король находился в Авиньоне, 23 декабря 1574 года, там умер Карл, кардинал Лотарингский. Королева (Катерина Медичи) легла в постель раньше обыкновенного. В ее опочивальне находились между прочими вельможами король Наваррский, архиепископ статс-дамы де-Рец, Линьероль и Сов (две из них подтвердили этот рассказ). Королева, спешившая отпустить свою свиту, вдруг вздрогнула, откинулась на изголовье, закрыла лицо руками и громкими криками позвала на помощь окружающих, показывая им на кардинала, стоявшего у подножия ее кровати и протягивавшего ей руку. Несколько раз она прокричала:

– Кардинал Гиз, уходите, вы мне не нужны.

Король Наваррский тотчас же послал одного из своих приближенных в дом кардинала и посланный принес извете, что кардинал скончался в эту самую минуту.

В своей книге о «Загробном человечестве», появившейся в 1882 году, Адольф Ассье[46] рассказывает, вполне ручаясь за достоверность, следующей факт, сообщенный ему г-жей де-Сен-Годан и случившийся с нею самою:

Я была еще совсем молоденькой девочкой и спала вместе со своей сестрой, которая была немного постарше меня. Однажды вечером, мы только что улеглись и потушили свечу. Огонь, еще не совсем погаснув в камине, слабо освещал комнату. Взглянув на камин, я увидала, к своему величайшему удивлению, какого-то священника. Тот сидел у огня и грелся. Своей дородной фигурой, чертами лица и осанкой он походил на одного из наших дядей, архиепископа, жившего в окрестностях города. Я тотчас же сообщила обо всем сестре. Та взглянула на камин и увидала то же самое явление, узнав в нем, как и я, нашего дядю, архиепископа. Несказанный ужас овладел нами и мы закричали:

– Помогите!

Отец мой, спавши в соседней комнате и разбуженный криками, пришел тотчас же со свечей. Но призрак исчез; в комнате никого не оказалось. На другой день мы узнали из письма, что наш дядя, архиепископ, умер накануне вечером.

Тот же самый ученик Огюста Конта[47] рассказывает следующий факт, записанный им во время его пребывания в Рио-де-Жанейро:

Это было в 1858 году, во французской колонии, проживающей в этой столице, много было разговоров о странном видении, случившемся несколько лет тому назад. Семейство эльзасцев, состоящее из мужа, жены и маленькой дочери, отплыло в Рио-де-Жанейро, чтобы поселиться там вместе с соотечественниками, эмигрировавшими уже раньше. Путешествие было продолжительное; жена занемогла и, вероятно вследствие дурного питания и недостатка ухода, умерла на пути. В день своей смерти она упала в обморок и, придя в себя, сказала мужу, сидевшему у ее постели:

– Я умираю спокойно, потому что теперь уже не тревожусь за судьбу нашего ребенка. Я только что была в Рио-де-Жанейро и увидала на улице дом нашего приятеля, плотника Фрица. Он сам стоял на пороге. Я показала ему малютку и уверена, что по приезде твоем он узнает ее и позаботится о ней.

Муж был удивлен этим рассказом, но не придал ему особенного значения. В тот же день, в тот же час, плотник Фриц, также эльзасец, стоял у дверей своего дома, как вдруг ему показалось, что мимо проходит одна из его соотечественницу державшая на руках маленькую девочку. Женщина посмотрела на него умоляющим взглядом и как будто показывала ему ребенка, которого несла. Лицо ее, страшно исхудалое, напоминало, однако, черты Латты, жены его друга и земляка Шмидта. Выражение ее лица, странная походка, напоминавшая скорее духа, нежели живого человека, произвели глубокое впечатлите на Фрица. Желая убедиться, что он не жертва иллюзий, плотник позвал одного из своих подмастерьев, работавших в лавке, тоже эльзасца, из той же местности.

– Посмотри-ка, – пробормотал он. – Видишь идет по улице женщина с ребенком – не правда ли, как она похожа на Латту, жену нашего земляка Шмидта?

– Не могу сказать наверное, – отвечал рабочий, – я не различаю ее лица.

Фриц не сказал больше ни слова; но обстоятельства этого явления – действительная или воображаемого – глубоко врезались в его память. Он в точности заметил день и час. Несколько времени спустя, он увидал своего соотечественника Шмидта с маленькой девочкой на руках. Тогда посещение Латты ожило в его памяти, и не успел Шмидт раскрыть рта, как Фриц сказал ему:

– Мой бедный друг, я все знаю: жена твоя умерла во время морского путешествия и перед смертью являлась мне, прося, чтобы я позаботился о ея ребенке. Вот день и час ее посещения.

Это был именно тот час, та самая минута, которую Шмидт записал на корабле.

В своем сочинении о высших явлениях, изданном в 1864 г., Гужено де-Муссо рассказывает о следующем случае, гарантируя его безусловную достоверность:

Сэр Роберт Брюс, происходивши из известной шотландской семьи, служил помощником капитана на одном судне. Однажды, когда плыли близь Новой Земли, ему показалось, что капитан сидит за своей конторкой, но, присмотревшись внимательнее, он убедился, что это вовсе не капитан, а какой-то незнакомец, остановивши на нем пристальный, холодный взор. Брюс поднялся наверх, отыскал капитана и с удивлением спросил:

– Кто это сидит за вашей конторкой?

– Вы ошибаетесь, там никого нет!

– Напротив, сидит какой-то посторонний человек! Как он туда попал?

– Вам пригрезилось… или вы смеетесь.

– Нисколько; сойдите вниз, пожалуйста, и убедитесь сами.

Спустились вниз: за конторкой никого не оказалось. Весь корабль был обыскан сверху до низу – ни малейших следов незнакомца.

– А между тем, тот, кого я видел, писал на вашей грифельной доске; но писанье наверное еще осталось на ней, – заметил Брюс.

Осмотрели доску и нашли на ней следующие слова:

Steer to the North-Weste

т. е. «Держите на северо-запад».

– Но это написали вы сами или кто-нибудь из экипажа?

– Нет!

Всех заставили написать ту же самую фразу и ни один почерк не оказался похожим на почерк того, кто писал на доске.

– Хорошо же, послушаемся этих слов: будем держать путь на северо-запад. Ветер благоприятный и позволяет сделать эту попытку.

Три часа спустя вахтенный известил, что показалась в виду ледяная гора, а неподалеку квебекское судно, полное пассажиров и шедшее в Ливерпуль. Оно находилось в самом жалком состоянии, без мачт и снастей. Пассажиров немедленно перевезли в шлюпках на корабль, где служил Брюс.

В тот момент, когда один из них входил на палубу спасительного судна, Брюс вздрогнул и отшатнулся в сильном волнении: он узнал незнакомца, писавшего на грифельной доске. Он тотчас же рассказал капитану о своем новом приключении.

– Не угодно ли вам написать слова: «Steer to the North-Weste» вот на этой грифельной доске, – попросил капитан новоприбывшего пассажира, указывая ему ту сторону доски, где ничего не было написано.

Незнакомец написал требуемую фразу.

– Отлично, теперь признаете вы это за свой обыкновенный почерк? – спросил капитан, пораженный тождественностью почерков.

– Но вы сами видели, как я писал это. Возможно ли тут какое-нибудь сомнение?

Вместо ответа капитан повернул доску. Но знакомец изумился, увидав с обеих сторон слова, написанные его же рукой.

– Снилось вам, что вы писали на этой доске? – спросил пассажира капитан квебекского судна.

– Нет; по крайней мере, я не помню.

– А что делал этот господин в полдень? – осведомился капитан Брюс у своего собрата.

– Сильно утомленный, он заснул крепким сном – насколько мне помнится. Это случилось немного ранее полудня. Час спустя, он проснулся и объявил мне: «Капитан, мы будем спасены сегодня же! Мне снилось, что я нахожусь на каком-то другом корабле, и что он спешит к нам на помощь». При этом он описал судной его оснастку. Когда вы подошли к нам, мы с величайшим удивлением заметили, до какой степени описание оказалось верным.

Пассажир же прибавил в свою очередь:

– Особенно странно, что все, что я здесь вижу, кажется мне знакомым, а между тем я никогда здесь не бывал.

Барон Дюпотэ в своем курсе «Животного магнетизма» приводит следующий факт, опубликованный в 1814 году знаменитым Юнгом Штиллингом[48], который слышал о нем от самого наблюдателя, барона Зульца, камергера шведского короля.

Однажды летом, возвращаясь домой около полуночи, когда в Швеции еще настолько бывает светло, что можно читать самый мелкий шрифт, я встретил у ворот моего поместья отца моего, который шел мне навстречу из парка. Он был одет в обыкновенный костюм и держал в руках разную трость, сделанную для него моим братом. Я поздоровался с ним и мы долго беседовали. Так дошли мы до самого дома и до дверей его спальни. Войдя туда, я увидал отца моего, уже раздетого и спящего. В тот же момент видение исчезло, немного спустя, отец проснулся и вопросительно посмотрел на меня.

– Милый Эдуард, – начал он, – слава Богу, ты жив и здоров, а я очень беспокоился о тебе во сне; мне почудилось, что ты упал в воду и чуть не утонул.

А именно в этот день, я отправился с приятелем ловить крабов и едва не был унесен течением. Тут я рассказал отцу, что видел его призрак у входа в поместье и что мы имели продолжительный разговор. Он отвечал, что подобные факты случаются часто.

В этих различных рассказах мы видим явления произвольный и явления, так сказать, вызванные желанием и напряжением воли. И так, спрашивается, может ли внушение мысли быть доведено до такой степени? Авторы сочинения «Phantasms of livinge» (Прижизненные призраки) отвечают утвердительно и приводят в доказательство семь веских примеров; из них я представлю только один вниманию читателей:

Преподобный С. Годфрей, живший в Истбурне, в кантоне Сёссекс, прочитав рассказ о преднамеренном видении, был так сильно поражен, что решил сделать подобную попытку.

15 ноября 1886 г., около одиннадцати вечера, он сосредоточил всю силу своего воображения и все напряжете воли на мысли желая явиться одной знакомой даме у ее постели. Усилия эти продолжались восемь минуть; после этого Годфрей почувствовал усталость и заснул. На другой день дама, служившая предметом опыта, сама пришла к Годфрею и рассказала ему, что видела. Ее попросили изложить свой рассказ письменно, и вот что она написала:

«Прошлой ночью я вдруг проснулась с таким ощущением, как будто кто-то вошел ко мне в комнату. Вместе с тем я услыхала шум, но предположила, что это шорох, производимый птицами в плюще за окном. Затем я почувствовала беспокойство и смутное желание выйти из спальни и опуститься в нижний этаж. Это чувство стало до того сильным, что я наконец встала, зажгла свечу и отправилась вниз, с намереньем принять чего-нибудь, чтобы успокоиться. Подымаясь назад по лестнице, я увидала Годфрея, стоявшего у большого окна, освещавшего лестницу. Он был одет в обыкновенный костюм и лицо его имело то выражение, какое я всегда замечала у него, когда он очень внимательно во что-нибудь всматривается. Он стоял неподвижно, а я, подняв свечу, смотрела на него в крайнем изумлении. Это продолжалось три-четыре секунды, после этого я продолжала подниматься по лестнице, а он исчез. Я не испугалась, но это очень меня взволновало, и я не могла заснуть».

Годфрей думал, и совершенно основательно, что сделанный им опыт получит гораздо большее значение, если повторится. Вторая попытка не удалась, за то третья имела полный успех. Само собою разумеется, что дама, над которой производились опыты, не была предупреждена, как и в первый раз.

«В прошлую ночь, 7-го декабря», пишет она, «я легла спать в половине одиннадцатая и скоро заснула. Внезапно я услыхала голос:

– Проснитесь! – и почувствовала чью-то руку на левой стороне головы (на этот раз намерение Годфрея заключалось в том, чтобы дать почувствовать свое присутствие голосом и прикосновением), я тотчас же очнулась от сна. В комнате раздался странный шум, точно звук арфы. В то же время я чувствовала, что меня обдает холодным дыханием. Сердце мое сильно забилось и я отчетливо увидала какую-то фигуру, склонившуюся надо мной. Комната слабо освещалась наружной лампой, бросавшей длинную светлую полосу на стену, поверх туалета; эта полоса света отчасти заслонилась темной фигурой. Я повернулась резким движением и рука, по-видимому, упала с головы моей на подушку. Фигура наклонилась надо иной; я чувствовала, что она опирается об край кровати. Все время я видела руку, лежащую на подушке. Я различала даже очертания лица, но словно в тумане. Это было около половины первого. Фигура слегка раздвинула полог, но сегодня утром я убедилась, что он висит в прежнем положены. Без всякого сомнения, это была фигура Годфрея, я узнала его по складу плеч и по очертанию лица. Во все время его присутствия в комнате стоял холодный сквозняк, как будто оба окна были открыты».

Вот факты.

При нынешнем состоянии наших познаний, было бы слишком смелым доискиваться объяснений. Наша психология еще недостаточно подвинулась вперед. Много есть вещей, которые мы вынуждены допустить, не будучи в состоянии объяснить их каким бы то ни было образом. Отрицать то, что нельзя объяснить – было бы чистейшим безумием. Разве могли объяснить систему мироустройства тысячу лет назад? И даже в настоящее время можем ли мы объяснить природу тяготения? Но наука идет вперед.

Разве известны нам размеры и пределы человеческих способностей? Что существуют силы еще неизвестные нам, как было неизвестно электричество менее столетия тому назад, что есть во вселенной иные существа, одаренные иными чувствами, иными способностями – в этом мыслитель не может сомневаться ни минуты. Да и знаем ли мы вполне венного жителя, человека? Не думаю.

Есть факты, реальность которых мы волей-неволей принуждены допустить, хотя объяснить их нельзя никоим образом.

В жизни Сведенборга[49] было три случая подобная рода. Оставим пока в стороне его планетные и звездные видения, которые, невидимому, более субъективны, нежели объективны. Заметим также, что Сведенборг был первоклассный геолог, минеролог, кристаллограф, он состоял членом академий наук Уэльса, Санкт-Петербурга и Стокгольма. Мы ограничимся приведением трех следующих фактов:

19-го июля 1759 г., возвращаясь из путешествия в Англию, этот философ высадился в Готтенбурге и отправился обедать к некоему Вильяму Костелю, у которого было большое собрание гостей. В 6 часов вечера Сведенборг вышел на улицу и вскоре вернулся в гостиную, бледный и перепуганный, говоря, что в эту самую минуту вспыхнул пожар в Стокгольме, в квартале Сюдериольм, на той улице, где он живет, и что пламя с неистовой силой распространяется по направлению к его дому. Затем Сведенборг вышел снова и, вернувшись, горько посетовал, что дом одного приятеля уничтожен пожаром и что его собственный дом в большой опасности. В восемь часов он в третий раз вышел на улицу и на этот раз, вернувшись, объявил с радостью:

– Слава Богу, пожар прекращен за три дома до моего.

Весть об этом разнеслась по всему городу и взволновала всех. Губернатор обратил на это внимание и многие тревожились за свое имущество и за своих друзей… Два дня спустя, королевский курьер привез из Стокгольма известие о пожаре. Его сообщение во всех подробностях согласовались со словами Сведенборга. Пожар был потушен в 8 часов.

Этот рассказ был записан знаменитым Эммануилом Кантом, который хотел заняться исследованием этого факта: «Что можно возразить против достоверности этого события?» прибавляет он.

Готтенбург, как известно, отстоит на двести километров от Стокгольма. Сведенборгу шел в то время семьдесят второй год. А вот и другой факт:

В 1761 г. г-жа Иартевиль, вдова голландского посланника в Стокгольме, получила от кредитора своего мужа повестку с требованием уплаты 25 тысяч флоринов, а между тем она хорошо помнила, что эти деньги уже были уплачены ее мужем, и вторичный платеж поставил бы ее в очень затруднительное положение, почти разорил бы ее. Расписки же она не могла нигде отыскать. Она отправилась к Сведенборгу. Неделю спустя, ей вдруг приснился покойный муж, который указал ей на конторку, где находилась расписка вместе с головной шпилькой, украшенной двадцатью бриллиантами, которую она считала давно потерянной.

Это случилось в два часа ночи. Сильно обрадованная, она встала с постели и нашла все в указанном месте. Потом она снова легла и заснула до девяти часов. Около одиннадцати к ней зашел Сведенборг. Не успела она сообщить ему о случившемся, как он сам рассказал, что прошлой ночью ему явился дух Мартевилля, который объявил, что намерен посетить свою вдову.

А вот и трети факт:

В феврале 1772 года, находясь в Лондоне, Сведенборг послал преподобному Джону Уэсли[50] записку, в которой выражал желание познакомиться с ним. Пылкий проповедник получил записку в тот момент, когда собрался ехать в далекую миссии, и отвечал, что воспользуется любезным приглашением уже по возвращении из путешествия, которое продолжится приблизительно шесть месяцев. Сведенборг отвечал, что в таком случае они не увидятся в этом мире, так как 29-е марта будет днем его смерти.

Действительно, Сведенборг умер именно в день, предсказанный им самим более чем за месяц вперед.

Вот три факта, достоверность которых отрицать невозможно, хотя при настоящем состоянии наших знаний никто, конечно, не возьмется их объяснить.

Мы могли бы привести бесконечное количество таких же достоверных рассказов. Факты, подобные вышеприведенным, случаи сообщений на расстояний в момент смерти или в нормальном состоянии жизни – не настолько нередки – не будучи, однако, очень частыми, – чтобы каждый из наших читателей не слыхал о подобных случаях или, может быть, даже что-нибудь подобное и не раз. Впрочем, опыты, производимые в области магнетизма, доказывают также, что в известных психологических случаях гипнотизер может действовать на своего субъекта на расстоянии не только нескольких метров, но и нескольких километров, даже свыше ста километров, смотря по чувствительности и ясновидению субъекта и, без сомнения, также смотря по силе воли магнетизера. С другой стороны расстояние вовсе не то, что мы себе представляем. Расстояние от Парижа до Лондона велико для пешехода и оно было непроходимым до изобретена судов: но для электричества оно – ничто. Расстояние от Земли до Луны велико при наших способах передвижения, но оно не существует для тяготения.

В сущности расстояние, отделяющее нас от Сириуса, ни чем не отличается от расстояние между Парижем и Версалем или даже между вашим правым и вашим левым глазами.

Мало того, расстояние между Землей и Луной, или между Землей и Сириусом – одна иллюзия, зависящая от нашей недостаточной восприимчивости. Луна беспрерывно воздействует на Землю и шевелить ее. Притяжение Марса точно также чувствительно для нашей планеты, а мы в свою очередь тревожим Марса в его пути, подчиняясь влиянию Луны. Мы даже действуем на Солнце и заставляем его двигаться, как будто бы мы к нему прикасались. В силу притяжения Луна заставляете Землю делать ежемесячное обращение вокруг их общего центра тяготения – точки, движущейся на расстоянии 1,700 километров над поверхностью нашего шара. Земля заставляете Солнце совершать годичное обращение вокруг их общего центра тяготения, лежащего в 456 километрах от солнечного центра. Все миры неустанно действуют друг на друга, так что они в действительности не разъединены, не изолированы друг от друга. Пространство не пустота, разделяющая миры, а скорее служит для сообщения между ними.

Но если тяготение таким образом постоянно непрерывно воздействует на планеты – а это несомненно согласно точным астрономическим наблюдениям – то между Землей и ее сестрами в беспредельном пространстве, то не понимаю, по какому праву мнимые позитивисты берутся утверждать, что никакое общее невозможно между двумя существами, более или менее отдаленными друг от друга, не важно на Земле ли это происходит, или даже на двух различных мирах?

Почему же два мозга, вибрирующих в унисон на расстоянии нескольких километров друг от друга, не могут быть приведены в колебание на одной и той же частоте, одной и той же психической силой? Почему не может возбуждение, исходящее из одного мозга, пронестись через эфир – как и тяготение, – и передаться другому мозгу, вибрирующему на любом расстоянии, подобно тому, как какой-нибудь звук, перелетая через комнату, заставляете дрожать струны фортепьяно или скрипки? Не надо забывать, что наш мозг состоит из частичек, которые не соприкасаются и находятся в постоянной вибрации.

Но для чего говорить о мозге. Разве не может мысль, воля, психическая сила какого-нибудь существа, действовать издали на другое существо, связанное с первым неразрывными узами симпатии и интеллектуального родства? Разве трепетание одного сердца не сообщается внезапно другому сердцу, которое бьется с ним в унисон?

Следует ли допустить в случаях видений, упомянутых выше, что дух мертвеца действительно принимал телесную оболочку поблизости от наблюдателя? В большинстве случаев такое предположение даже и не нужно. В снах нам чудится, что мы видим разных лиц, хотя их вовсе нет у нас перед глазами. Но мы видим их совершенно ясно, как на яву, разговариваем с ними, слышим их голос. Разумеется, мы видим их не с помощью наших глаз, нашего зрительного нерва, а слышим их не ушами. Тут действуют одни только наши мозговые клеточки.

Иные видения могут быть объективными, внешними, вещественными. Другие – внутренними. В последнем случае, существо являющееся может воздействовать на расстоянии на существо воспринимающее, и такое влияние на мозг последнего может вызвать видение внутреннее, которое, однако, кажется внешним, вам в снах, оставаясь чисто субъективным, не будучи вследствие этого химерой или иллюзией.

Недавние исследования и опыты, произведенные в области явлений гипнотизма, внушения, сомнамбулизма, если и не навели нас на путь объяснения этих явлений, то, по крайней мере, позволяют допускать известные факты. Очевидно, здесь один дух действуете на другой дух. Конечно душа, переносясь таким образом, не воплощается в реальную личность, одетую у портного или у модистки. Перед видящим субъектом является не существо, облеченное в пальто, платье или накидку, и снабженное различными принадлежностями мужского или женского туалета – тростью, зонтиком и тому подобное. Но очень может быть, что дух, желая явиться другому, непосредственно воздействует на него и производите в нем такое впечатление, как будто он видит, слышите, даже осязает особу, являющуюся ему как раз под тем видом, который ему известен.

Как мысль, воспоминание вызывает в разуме нашем образ, иногда очень ясный и живой, так и существо, воздействующее на другое существо, может заставить явиться перед ним образ, который на минуту даст ему иллюзию действительности. В настоящее время достигают подобных явлений при изучении гипнотизма и внушения мысли, и хотя эти исследования пока еще только начались, однако уже дают результаты, положительно достойные серьезного внимания, как с психологической, так и с физиологической точки зрения. В этих случаях не сетчатая оболочка воспринимает реальные впечатления, а возбуждаются оптические слои мозга с помощью психической силы. Само мыслящее существо воспринимает впечатлите. Каким образом? Мы этого не знаем.

Таковы наиболее рациональные заключения, которые, по-видимому, можно вывести из явлений такого рода – явлений необъясненных, но далеко не новых, так как примеры их встречаются в истории всех народов, начиная с глубокой древности. Их трудно отрицать или игнорировать.

Но неужели, возразят нам, в наш век экспериментального метода и положительной науки, мы должны допустить, что умирающий, или даже умерший, может войти с нами в общение?

Что же такое мертвец?

Каждую минуту умирает по одному человеческому существу на всем пространстве земного шара, то есть приблизительно 86,400 человек в день, или около 31 миллиона в год и более 3 миллиардов в столетие. В десять веков более 30 миллиардов трупов были преданы земле и пущены в общее обращение, в виде различных продуктов, – воды, газа и тому подобное. Если принять в расчет убыль человеческого населения с ходом исторических веков, то мы найдем, что за десять тысяч лет, по крайней мере, двести миллиардов человеческих тел образовались из земли и атмосферы путем дыхания и питания и вернулись в них обратно. Частицы кислорода, водорода, углекислоты, азота, входившие в состав этих тел, удобрили собою землю и вернулись в воздух.

Да, Земля, где мы живем, в настоящее время составлена частью из миллиардов когда-то мысливших мозгов, из миллиардов организмов, когда-то живших. Мы попираем ногами наших предков, точно так же как они будут попирать нас. Умы мыслителей, очи, которые созерцали, плавали, улыбались, сердца, которые любили и страдали, уста, воспевавшие любовь, розовые губы и мраморные груди красавиц, утробы матерей, руки тружеников, мускулы воинов, кровь побежденных, дети и старцы, добрые и злые, богатые и бедные – словом все, что когда-то жило и мыслило, покоится в этой земле. Нельзя шагу сделать на нашей планете, не наступив на прах мертвецов. Нельзя есть и пить, чтобы не поглотить снова частицы того, что уже было съедено и выпито тысячи раз; нельзя дышать, не принимая в себя дыхание мертвецов. Составные элементы тел, почерпнутые из природы, возвращаются в природу, и каждый из нас носить в себе атомы, предварительно уже принадлежавшие другим телам.

И что же! Неужели вы думаете, что в этом заключаемся все человечество? Неужели оно не оставляете по себе ничего более благородного, более возвышенного и духовного? Будто бы каждый из вас, испуская дыхание, отдаете земле только каких-нибудь полтораста-двести фунтов мяса и костей, которые разлагаются и снова перерождаются в элементы? Но разве душа, оживляющая нас, не сохраняется на тех же основаниях, как и всякая частица кислорода, азота или железа? И неужели все души людей, живших когда либо, не продолжают существовать вечно?

Мы не имеем права утверждать, что человек состоите исключительно из материальных составных частей в что способность мыслить есть свойство его организации. Наоборот, мы имеем самые серьезные основания допустить, что душа есть индивидуальная сущность, и что она-то и управляете частицами, образуя из них живые формы человеческого тела.

Ясное, почти улыбающееся выражение на лице только что умершего человека, проглядывающее как луч счастья после мучительной агонии… Не служит ли оно доказательством того, что в смертный час последним впечатлением души, разлучающейся с телом, было впечатление светлое, радостное, как луч избавления?

Куда деваются невидимые и неосязаемые частицы, образовавшие наше тело при жизни? Они входят в состав новых тел. Куда деваются души, столь же невидимые и неосязаемые? Мощно предположить, что они также воплощаются в новые организмы, каждая, смотря по своей природе, способностям и судьбе.

Душа принадлежит к миру психическому. Без сомнения, есть на земле бесчисленное множество душ, еще грубых, тяжеловесных, едва освободившихся от материи, неспособные воспринимать интеллектуальные истины. Но зато есть другие, живущие наукой, созерцанием, углубленные к изучение мира психического, духовного. Эти последние могут оставаться пленницами на Земле. Их удел жить жизнью уранической.

Душа ураническая даже во время своих земных воплощений живете в мире высшем, божественном. Она знает, что, обитая на Земле, она в сущности находится на небе, так как наша планета есть небесное светило.

Каково внутреннее свойство души? Сохраняет ли она сознание своей тождественности? Под какими разнообразными формами и оболочками может она существовать? На какие расстояния может переноситься? Какая степень интеллектуального родства существует между различными планетами одной и той же системы? Когда будем мы в состоянии войти в общение с соседними небесными телами, когда проникнем мы в глубокую тайну Судьбы? Пока полное неведение и неизвестность. Но то, что было неизвестно еще вчера, становится истиной завтра.

Но вот исторический и научный факт, безусловно неоспоримый: во все века, у всех народов, во всех религиозных формах, самых разнообразных, идея о бессмертии всегда оставалась и остается неприкосновенной, в глубине человеческого сознания. Воспитание придавало ей различные формы, но не оно создало ее. Эта неискоренимая идея существует сама по себе. Всякое человеческое существо, появляясь на свете, приносит с собой, в более или менее смутной форме, это внутреннее сознание, это желание, эту надежду.

II. Iter exaticum coeleste[51]

Изучение этих вопросов по психологии и телепатии, которым я посвящал целые часы и даже дни, не мешали мне наблюдать Марса в телескоп и снимать географические чертежи каждый раз, как это позволяла наша атмосфера, столь часто облачная. Впрочем, надо признаться, что не только все эти вопросы соприкасаются в деле изучения природы и вообще в науках, но что астрономия и психология близки, в виду того, что обиталищем мира психического служит мир материальный, а предмет астрономии – изучение областей вечной жизни. И мы не могли бы иметь ни малейшего понятия об этих областях, если б не изучили их астрономически. Известно это нам, или нет, но мы обитаем в этот самый момент в одной из областей неба и все существа, кто бы они ни были, вечные граждане неба. Повинуясь какому-то таинственному предчувствию, люди еще в древности назвали Уранией музой всех наук.

И так, мысли мои были долго заняты нашей соседкой, планетой Марсом. Однажды, во время одинокой прогулки, в жаркий июльский день, я остановился отдохнуть на опушке леса, сел под группой дубов и вскоре задремал.

Жара была нестерпимая. Кругом стояла мертвая тишина. Сена, казалось, остановила свое течение и дремала как канал в глубине долины. Очнувшись после легкой дремоты, я с изумлением уже не мог более узнать ни окрестного ландшафта, ни соседних деревьев, ни реки, извивавшейся у подошвы пригорка, ни волнистого луга, расстилавшегося вдаль, теряясь на горизонте. Солнце уже садилось, но оно было гораздо меньше, чем мы привыкли его видеть. Воздух трепетал какими-то гармоническими звуками, неведомыми на Земле, и насекомые, крупные как птицы, порхали по деревьями не имевшим листьев, но усеянным исполинскими красными цветами. В изумлении я вскочил как на пружинах и одним прыжком очутился на ногах, чувствуя какую-то странную легкость в теле! Не успел я сделать нескольких шагов, как почувствовал, что более половины веса моего тела как будто испарилось во время сна: это внутреннее ощущение еще более поразило меня, нежели метаморфоза окружающей природы.

Я почти не верил глазам своим и другим чувствам. Впрочем, глаза мои были не совсем такие, как прежде, и слышал я иначе; почти с первой минуты я заметить, что организм мой оказался одарен несколькими новыми чувствами, новыми струнами, совершенно различными от тех, которыми обладаете земная арфа, называемая человеком, а именно чувством магнетическим, при помощи которого можно приходить в общение с другим существом, не имея надобности выражать свои мысли словами. Это чувство напоминает способность магнитной иглы, которая находясь в глубине подвала в парижской обсерватории, вздрагиваете и волнуется, когда вспыхиваете северное сияние в Сибири, или когда разразится электрически взрыв на Солнце.

Дневное светило только что потухло в далеком озере и розовые лучи заката еще догорали на небесах, как последняя светлая мечта. Две луны зажглись на разных высотах: первая – в виде сердца, взошла над тем озером, за которым скрылось Солнце. Вторая, в виде первой четверти, появилась гораздо выше на восточной стороне неба. Обе были очень малы и напоминали лишь издалека нашу Луну – громадный светоч земных ночей. Словно нехотя изливал он свой блестящий, но слабый свет. Я смотрел на них, пораженный удивлением. Но самое странное в атом странном зрелище было то, что западная луна, бывшая втрое больше своей восточной подруги, но все-таки впятеро меньше нашей земной спутницы, двигалась по небу весьма заметно для глаза и как будто бежала справа налево, чтобы догнать на востоке свою небесную подругу.

В последних отблесках заката появилась еще третья луна, или, вернее, блестящая звезда. Еще меньше размерами, нежели оба спутника, она не представляла резко очерченного диска, но свет ее был чрезвычайно яркий. Она витала в вечерних сумерках, как Венера на наших небесах, когда в период своего самого яркого блеска «вечерняя звезда» царит над томными весенними ночами, навивая радужные грезы.

Загорались и другие яркие звезды. Можно было узнать Арктура с его золотистыми лучами, белую, непорочную Бегу, семь звезд Севера в несколько созвёздий зодиака. Вечерняя звезда, эта новая Венера, блестела тогда в созвездие Рыб. Изучив хорошенько ее положение на небе, ориентировавшись по созвездиям, рассмотрев обоих спутников и приняв во внимание облегчение моего собственного веса, я вскоре убедился, что нахожусь на планете Марс, и что эта прелестная вечерняя звезда ничто иное как… Земля. Взор мой остановился на ней с тем меланхолическим чувством любви, которое щемить сердце, когда мысль наша уносится к любимому существу, разлученному с нами неумолимым расстоянием. Я долго и пристально созерцал эту родину, где столько разнообразных чувств перепутываются и сталкиваются в водовороте жизни.

«Как жаль, – думалось мне, – что бесчисленные человеческие существа, обитающие на этой маленькой звезде, не знают, где они находятся! Как прелестна эта миниатюрная Земля, освещаемая Солнцем, с ее микроскопической Луной, которая кажется возле нее крошечной точкой. Несомая в беспредельном пространстве в силу божественных законов тяготения, как атом, плавающий в необъятной гармонии небес. Она витает в выси, как ангельски островок. А жители ее этого даже не знают. Странное человечество! Оно находит, что Земля слишком обширна. Помимо этого, они всю свою жизнь посвящают обожание материи! Они не придают цены умственным и душевным качествам, остаются равнодушны к самым дивным проблемам мироздания и живут без цели. Какая жалость! Парижский житель, никогда не слыхавший названия этого города или слова Франция, был бы не более чужд, чем они в своем собственном отечестве. Ах, если б они могли видеть Землю отсюда, с каким удовольствием они вернулись бы туда и как преобразились бы все их общие и частные понятия! Тогда, по крайней мере, они узнали бы страну, в которой живут. Это было бы началом. А затем они постепенно изучили бы чудную действительность, окружающую их, вместо того, чтобы прозябать в каком-то тумане, без горизонта; вскоре они зажили бы настоящей жизнью, – жизнью интеллектуальной и духовной!»

– Однако, какую честь он оказывает этой планете! Право, можно подумать, что он оставил друзей в этой тюрьме!

Я не произнес ни слова. Но я совершенно отчетливо слышал эту фразу, как будто отвечавшую на мои тайные мысли и рассуждения с самим собою. Двое жителей Марса смотрели на меня и поняли мои помыслы в силу шестого чувства – магнетического восприятия, о котором я говорил выше. Я был немного удивлен и, признаюсь, обижен этим замечанием.

«Как бы то ни было, – подумал я, – Земля мне мила, это мое отечество, и я не лишен патриотизма!»

На этот раз мои соседи рассмеялись оба.

– Да, – продолжал один из них с неожиданной приветливостью, – вас есть патриотизм. Сейчас видно, что вы явились сюда с Земли.

А другой, постарше прибавил:

– Полноте, оставьте ваших соотечественников, они никогда не поумнеют и навсегда останутся такими же слепыми. Вот уже восемьдесят тысяч лет, как они там живут; и, как вы сами признаетесь, они до сих пор еще неспособны мыслить. Удивительно, право, как это вы можете смотреть на Землю такими умиленными глазами. Это уж чересчур наивно.

Не случалось ли вам, любезный читатель, встречать на пути своем людей, проникнутых невозмутимым самомнением и совершенно искренно считающих себя выше остальных смертных? Когда подобные гордецы очутятся перед личностью недюжинной, они тотчас же чувствуют к ней антипатии. Они просто выносить ее не могут. Так и я, произнося вышеприведенный дифирамб, чувствовал себя неизмеримо выше генного человечества, так как относился к нему с жалостью и желал для него наступления лучших дней. Но когда оба эти жителя Марса в свою очередь отнеслись ко мне как будто с состраданием, и когда я заметил их спокойное превосходство надо мною, я на минуту превратился в одного из тех нелепых гордецов. Кровь моя вскипела, и хотя я старался сдерживать себя, по привычке к французской вежливости, однако, уже раскрыл рот, чтобы сказать им:

– Все-таки, господа, жители Земли вовсе не так глупы, как вы полагаете, и, может быть, даже лучше вас.

К несчастью, они не дали мне даже начать фразы, угадав ее заранее, покуда она составлялась путем колебания частичек моего мозга.

– Позвольте мне сказать вам прежде всего, что вашу планету постигла неудача, благодаря одному обстоятельству, случившемуся десять миллионов лет тому назад, – начал младший. – Это было еще во время первичного первообразования Земли. Существовали уже растения и даже чудные растения, а в глубине морей, как и на суше, появлялись первые животные – моллюски безголовые, немые, глухие и бесполые. Вам известно, что одного дыхания достаточно растениям для полного их питания, что ваши самые могучие дубы, самые исполине кедры никогда ничего не ели, что, однако, не помешало им вырасти. Они питаются исключительно путем дыхания. К несчастью, по какой-то роковой случайности, у первого моллюска прошла сквозь тело капля воды несколько плотнее окружающей среды. Может быть она показалась ему вкусной. Это послужило источником происхождения первого пищеварительного канала, который должен был оказать такое пагубное влияние на все животное царство, а впоследствии даже и на человечество. Первым убийцей был моллюск, начавши есть… Здесь, у нас, никто не ест, никогда не ел и не будет есть. Мироздание развивалось постепенно, мирно, благородно, так же, как оно и началось. Организмы питаются, иначе сказать, возобновляют свои частицы путем простого дыхания, как ваши деревья, у которых каждый лист является маленьким желудком. В вашем милом отечестве вы дня не можете прожить, чтобы не убивать. У вас закон жизни – это закон смерти… Здесь же никогда никому не приходило в голову убить хотя бы птицу. Всё вы, более или менее, мясники. Ваши руки обагрены кровью. Желудки ваши переполнены пищей. Как же вы хотите, чтобы при таких грубых организмах вы могли иметь мысли здравые, чистые, возвышенные – скажу даже – простите мою откровенность, – мысли опрятные? Катя души могут обитать в подобных телах? Призадумайтесь-ка над этим и не убаюкивайте себя слепыми иллюзиями, чересчур идеальными для такого мира.

– Как! – воскликнул я, перебивая его. – Вы отказываете нам в возможности иметь возвышенные идеи! Вы принимаете людей за животных? Но разве Гомер, Платон, Фидий, Сенека, Виргилий, Дант, Колумб, Бэкон, Галилей, Паскаль, Леонардо, Рафаэль, Моцарт, Бетховен никогда не имели возвышенных вдохновений? Вы находите наши тела грубыми и отталкивающими: если б вы видали вереницу красавиц – Елену, Фрину, Аспазию, Сафо, Клеопатру, Лукрецию Борджиа, Агнесу Сорель, Диану де-Пуатье, Маргариту Валуа, Боргезе, Тальен, Рекамье, Жорж и их чудных соперниц, может быть, вы изменили бы мнение. Да, мой любезный житель Марса, позвольте и мне в свою очередь пожалеть, что вы знаете Землю только издали!

– Ошибаетесь, – возразил он. – Я пятьдесят лет прожил в том мире. Этого довольно, и, право, у меня нет охоты возвращаться туда. Все там неудачно, даже… и то, что кажется самым прелестным. Представьте себе, что если бы на всех небесных мирах из цветов рождались плоды одинаковым!» образом? Не было бы это слишком жестоко? Что касается до меня, то я люблю белые буквицы и бутоны роз.

– Однако, что ни говорите, но на Земле существовали велите гении и, действительно очаровательные создания, – возразил я. – Нельзя разве лелеять мечту, что красота физическая и нравственная будут постепенно все более и более совершенствоваться, как это и было до сих пор, и что умы будут прогрессивно просвещаться? Не все же время уходит на еду. В конце концов люди, не смотря на свои материальные труды, будут посвящать ежедневно несколько часов своему умственному развитию.

– Нет, друг мой, если б они этого захотели, они уже давно бы это исполнили. Но они остерегаются таких стремлений. Земной человек – животное, которое с одной стороны не чувствует потребности мыслить, не пользуясь даже независимостью души, а с другой стороны любит драться и бесцеремонно основывает свою власть на силе. Таков его каприз, такова его натура. Никогда вы не заставите терновый куст производить персики… Земная планета находится еще в состоянии варварства.

– Ну, так что же, все это дело поправимое, – отвечал я. – Настанете время, через сто тысяч лет, может быть, когда человечество, достигнув разумного возраста, образует одну единственную семью, говорящую одним языком, а патриотические чувства, давно уже разъединяющие ее, уступят место общему, единому, всеобъемлющему, абсолютному чувству человеческой солидарности. Тогда только планета преобразится и заживет интеллектуальной жизнью.

– Никогда, ваша посредственная планета не достигнет совершенства нашей планеты, – возразил один из обитателей Марса. – Вы слишком тяжелы. Подумайте также и о том, что самые восхитительные земные красавицы, о которых вы только что упоминали, ни что иное, как грубые чудовища в сравнены с нашими воздушными женщинами, которые живут воздухом наших весен, ароматом наших цветов. В одном трепете их крыльев, в идеальном поцелуе их уст, никогда не прикасавшихся к пище, столько сладострастия, что если бы Беатриче Данте была так создана, то никогда бессмертный флорентинец не написал бы и двух песен своей «Божественной комедии». Он начал бы с Рая и никогда бы не спустился оттуда. Представьте себе, что наши юноши одарены от природы такими научными познаниями, как Пифагор, Архимед, Эвклид, Кеплер, Ньютон, Лаплас и Дарвин после своих усидчивых трудов. Наши двенадцать чувств приводят нас в непосредственное общение со вселенной. Отсюда вы ни чувствуете притяжение Юпитера, проходящего на расстоянии ста миллионов миль. Мы видим простым глазом кольца Сатурна. Мы угадываем приближение кометы, а наше тело пропитано солнечным электричеством, приводящим в вибрацию всю природу. Здесь никогда не было ни религиозного фанатизма, ни палачей, ни мучеников, ни деления на народности, ни войн. Но с первых же дней своего существования, человечество, от природы миролюбивое и избавленное от всяких материальных нужд, жило независимой телесной и духовной жизнью, постоянной умственной деятельностью, неустанно возвышаясь в познании истины. Но пойдемте лучше с нами.

Я сделал несколько шагов с моими собеседниками на вершине горы, и когда передо иной открылся противоположный склон ее, я увидел множество огней различных оттенков, порхающих в воздухе. То были жители Марса, которые ночью могут светиться, когда того пожелают. На воздушных колесницах, как будто составленных из фосфорических цветов, плыли оркестры и хоры. Одна из таких колесниц проехала мимо нас, и мы сели в нее среди благоухающего облака. Странные ощущения, которые я испытывал, были совершенно чужды темь, которые я знал на Земле. Эта первая ночь на Марсе пролетела как мимолетное сновидение, так как на заре я все еще находился на воздушной колеснице, разговаривая с своими собеседниками, их друзьями и их идеальными подругами. Какая панорама при восходе Солнца! Цветы, плоды, ароматы, волшебные дворцы оживали на островах, покрытых оранжевою растительностью, воды расстилались как прозрачный зеркала, и веселые воздушные пары спускались роями на эти волшебные берега. Там все физические работы исполняются машинами и управляются несколькими усовершенствованными породами животных, развит которых приблизительно принадлежит к тому же порядку, как развитие земных людей. Сами же жители Марса живут только духом и для духа. Их нервная система достигла такой степени совершенства, что каждое из этих существ, в то же время и очень изящное, и очень сильное, кажется электрическим снарядом, и что их ощущения самые чувственные, воспринимаемые более их душой, нежели телом, превосходят во сто раз все те впечатления, катя могут нам доставить наши земные пять чувств, вместе взятия.

Под нашей воздушной гондолой открылся вдруг какой-то летний дворец, озаренный лучами восходящего солнца. Моя соседка, крылья которой трепетали от нетерпенья, ступила своей нежной ножкой на цветок между двумя струями ароматических фонтанов.

– Неужели ты вернешься на Землю? – сказала она, протягивая мне руки.

– Никогда, – воскликнул я и бросился к ней.

Но в эту минуту я очутился один на опушке леса, на склоне холма, у подножия которого змеилась Сена.

– Никогда, – повторил я, стараясь уловить все детали сна. – Где же я это был? Как там хорошо.

Солнце только что село, и планета Марс, очень яркая в то время, загоралась на небе.

– Ах! – воскликнул я, вдруг вспомнив, я был там. Убаюканные тяготением, соседние планеты смотрят друг друга сквозь прозрачное пространство. Не заключается ли в этом небесном братстве первообраз вечного странствия? Земля не одна в мире. Панорама бесконечности начинает раскрываться перед нами. Живем ли мы здесь или рядом, все равно мы граждане не одной какой-нибудь страны, или какого-нибудь отдельного мира, а в сущности граждане небес.

III. Планета Марс

Был ли это сон? Или дух мой действительно переносился на планету Марс? Или, наконец, я был жертвой иллюзии, фантастической с начала до конца?

Ощущение действительности было до того живо и сильно, виденные мною предметы так согласовались с научными сведениями, которые мы уже имели о физической природе Марса, что я не мог допустить сомнений в этом отношении. Как бы то ни было, я был ошеломлен этим путешествием и задавал себе пропасть вопросов, противоречивши! друг другу.

Немного интересовало меня отсутствие Сперо во всем этом видении. Его дорогая намять была все также близка моему сердцу, и мне казалось, что я бы должен был угадать его присутствие, полететь прямо к нему, увидеть, услыхать его и говорить с ним. Но, может быть, замагнетизированный субъект в Нанси был игрушкой воображения – моего, своего собственного, или магнетизера, производившего опыт. С другой стороны, если допустить даже, что оба моих друга живут сызнова на этой соседней планете, я возражал самому себе, что не легко встретиться с знакомыми, проезжая по одному и тому же городу, а тем более в целом обширном мире. Однако, в этом случае, конечно, нельзя было основываться на расчетах теории вероятной, так как чувство взаимного влечения, подобное тому, что соединяло нас, должно было повлиять на случайность встреч, бросить на весы такой элемент, который мог бы перетянуть все остальное.

Рассуждая так сам с собою, я вернулся в свою обсерваторию в Жювизи[52], где я приготовил несколько электрических батарей для опытов оптических сообщений с башней Мондери. Удостоверившись, что все в порядке, я поручил своему помощнику подать условленные сигналы от десяти до одиннадцати часов, а сам отправился на старую башню, где и устроился час спустя. Наступила ночь. С вышки старинной башни горизонт представляется совершенно открытым по всей своей окружности, радиус которой имеет 20–25 километров от этой центральной точки. Третий наблюдательный пост, в Париже, также находился в сношениях с нами. Целью опыта было узнать – все ли разноцветные лучи светового спектра путешествуют с одинаковой скоростью, равняющейся тремстам тысячам километров в секунду. Полученные результаты дали утвердительный ответ.

Опыты были окончены к одиннадцати часам. Ночь была чудная, звездная; начала всходить Лупа. Убрав свои инструменты внутрь башни, я опять поднялся на верхнюю площадку полюбоваться пейзажем, освещенным первыми лучами восходившей Луны. Воздух был тихий, теплый, почти жаркий.

Дойдя до последней ступеньки лестницы, я вдруг остановился, окаменев от ужаса, и испустил крик, который замер в моем горле. Сперо, да, сам Сперо был передо мною и сидел на парапете. Я поднял руки к нему и готов был лишиться чувств; но он проговорил своим кротким голосом, так хорошо знакомым мне:

– Разве я испугал тебя?

Я не имел силы ни отвечать ему, ни двинуться вперед. Впрочем, я осмелился взглянуть в лицо моему другу; он улыбался. Это милое лицо, освещенное Луною, было точь-в-точь таким, каким я его помнил, до отъезда Сперо из Парижа в Христианию – лицо молодое, приятное, задумчивое, с очень блестящим взором. Я переступил последнюю ступень и первым моим побуждением было броситься к другу и обнять его. Но я не решался и, остановившись, смотрел на него. Наконец я пришел в себя и воскликнул:

– Сперо! Это ты?

– Я все время присутствовал при твоих опытах. Это я подал тебе мысль сравнить фиолетовый цвет с красным, в отношении скорости световых волн. Только я был невидим, как ультра-фиолетовые лучи.

– Полно! Да неужели это возможно? Дай мне рассмотреть тебя хорошенько, ощупать руками…

Я провел рукою по его лицу, волосам, по всему телу – впечатление получилось такое, как будто это было действительно живое существо. Рассудок мой отказывался верить свидетельству моих глаз, ушей и рук, а между тем я не мог сомневаться, что это в самом деле он. Таких двойников не бывает. Да и, к тому же, мои сомнения разлетелись бы при первых словах его:

– Тело мое спит в настоящее время на Марсе.

– И так, ты все еще существуешь, продолжаешь жить? – воскликнул я. – И как ты узнал наконец решете великой проблемы, так сильно мучившей тебя?.. А Иклея?

– А вот сейчас поговорим, – отвечал он. – Многое мне надо сообщить тебе.

Я сел около него на краю широкого парапета, окружающего старинную башню, и вот что я от него услышал:

* * *

Вскоре после катастрофы на озере, он почувствовал, как будто просыпается от долгого, тяжелого сна. Он очутился один, среди глубокого мрака, на берегу озера, но не мог ни видеть себя, ни осязать. Воздух был не только легок, но как будто невесом. Ему казалось, что единственное, что осталось от него – это способность мыслить.

Мало по малу он припомнил все случившееся и его первой мыслью было, что он приходит в себя после своего падения в норвежское озеро. Но когда настал день, он увидал, что находится в другом мире.

Луны, быстро двигавшиеся на небе в противоположных направлениях, заставили его думать, что он очутился на соседней с нами планете Марсе. Вскоре и по другим признакам он убедился в справедливости своих догадок.

Некоторое время он жил там в состоянии духа и узнал о существовали человечества, чрезвычайно утонченного и изящного, где женский пол царит безусловно, благодаря неоспоримому превосходству его над мужским полом. Организмы легки и нежны, плотность тел очень незначительна, тяжесть еще меньше. На поверхности этого мира материальная сила играет лишь второстепенную роль в природе. Решающее значение принадлежит тонкости ощущений. Там есть множество пород животных и несколько человеческих рас. Во всех этих породах и видах женский пол – наиболее красивый и сильный (сила заключается в тонкости ощущений). Он-то и управляете этим миром.

Страстное желание узнать жизнь, открывшуюся перед ним, привело его к решению не оставаться долго в состоянии созерцающего духа, а возродиться в телесной человеческой оболочке – и в силу органического закона этой планеты – именно в образе женщины.

В числе земных душ, витавших в атмосфере Марса, он уже встретил душу Иклеи и последовал за нею, повинуясь какому-то непрестанному притяжению. Она, с своей стороны, почувствовала желание воплотиться в образе мужчины.

Так соединились они, в одной из самых благодатных стран этого мира. Снова им суждено было устроиться в жизни, разделить одни и те же чувства, мысли и труды. Хотя воспоминание об их земном существовании оставалось в них туманным, как бы изгладилось, однако, как только они увиделись, их тотчас же связало какое-то духовное сродство и непреодолимое влечение друг к другу. Их психическое превосходство, свойство их постоянных помыслов, склад их ума, привыкшего во всем доискиваться причин и целей, придало им обоим какое-то внутреннее ясновидяще, освобождавшее их от обычного невежества живущих. Они полюбили друг друга так внезапно, они так пассивно подчинились магнетическому влиянию друг на друга, поразившей их как ударом молнии, что они вскоре обратились в одно и то же существо, слились в одно целое, как и в момент земной разлуки. Они помнили, что уже встречались раньше, и были убеждены, что эта встреча происходила на Земле, этой соседней планете, что сверкает таким ярким блеском на небесах Марса, и часто в своих полетах над холмами, поросшими воздушными растениями, они любовались «вечерней звездой», стараясь связать порванную нить своих воспоминаний.

Неожиданное событие помогло им уяснить свои воспоминания и доказало им, что они не ошибались.

Жители Марса стоят несравненно выше земных людей по своей организации, по числу и тонкости чувств, а также и по своим умственным способностям.

Плотность весьма незначительна на поверхности этого мира и вещества, входящие в состав тела, гораздо менее тяжелы там, нежели здесь на Земле. Благодаря этому на Марсе могли образоваться существа, несравненно менее тяжеловесные, более воздушные, нежные и чувствительные.

Атмосфера там отличается питательными свойствами, вследствие этого организмы обитателей Марса избавлены от грубых материальных нужд. Это совсем другая жизнь, совсем иное состоите. Свет там менее ярок, так как эта планета более удалена от Солнца, нежели Земля, а оптический нерв у тамошних жителей более чувствителен. Электрическая и магнетическая составляющая там очень сильны и жители обладают чувствами, незнакомыми земным организмам. Благодаря этим чувствам, они имеют возможность воспринимать эти влияния. В природе все находится в связи между собою. Всюду существа приспособлены к среде, где они возникли и где живут. Организмы не могут быть земными на Марсе, точно так же как они не могут быть воздушными на дне морском.

Это состоите совершенства, подготовленное таким порядком вещей, развилось само собой еще благодаря легкости, с какой исполняется там всякая интеллектуальная работа. Природа как будто повинуется мысли. Архитектор, желающий построить здание, инженер, задумавши изменить поверхность почвы – углубить или воздвигнуть, срыть возвышенность или засыпать долину, – не наталкиваются там, как на Земле, на разные затруднения, как например тяжесть материалов. Поэтому искусство уже с самого начала сделало быстрые успехи.

Кроме того, так как человечество на Марсе появилось на несколько сот тысяч лет раньше земного, то оно гораздо раньше пережило все фазисы своего развития. Нынешние успехи наших наук не более как пустая детская забавы в сравнении с наукой обитателей этой планеты.

Особенно в астрономии они ушли гораздо дальше нас и несравненно лучше знают Землю, чем мы знаем их отечество.

Между прочим, они изобрели телефотографический аппарат, в котором на свитке материи, постепенно развертывающемся, беспрерывно отпечатываются картины нашего мира, сохраняющийся в неизменном виде. В громадном музее, специально посвященном планетам солнечной системы, сохраняются в хронологическом порядке все эти фотографические изображения, запечатленные навеки. Здесь можно проследить всю историю земли. Можно видеть Францию времен Карла Великого, Грецию при Александре, Египет при Рамзесе. С помощью микроскопа там можно даже различить исторические подробности, например: Париж во французскую революцию, Рим во время папства Борджиа, вступление в Америку испанского флота Христофора Колумба, захват Галлии франками Хлодвига[53], армию Цезаря, остановленную в Англию морским отливом, унесшим их суда, и наконец войска царя Давида – основателя постоянных армий… И множество других исторических событий, которые легко узнать по их отличительным признакам.

Однажды, когда оба друга осматривали этот музей, воспоминали их, до сих пор мутный пейзаж, вдруг озарились, как ночной пейзаж при блеске молнии. Сразу они узнали картину Парижа во время выставки 1867 г. Они стали припоминать подробности. Каждый из них в отдельности почувствовал, что он там жил, и под этим живым впечатлением их тотчас же охватила уверенность, что они жили там вместе. Память их прояснилась постепенно, уже не случайными вспышками молнии, а как бы светом занимающейся зари.

С этого дня они уже не сомневались насчет того, что раньше существовали на Земле и в глубине души были убеждены, что продолжают предыдущую жизнь на планете Марсе. Они принадлежали к циклу гениальных умов всех веков, которые знают, что судьбы человеческие не ограничиваются настоящей жизнью, а продолжаются на небе; знают, что каждая планета – Земля, Марс и другие – небесные светила.

Странный факт перемены пола, имевши на мои глаза некоторое значение, оказался совсем не важным. В противоположность принятому у нас мнению, как сообщил мне Сперо, души бесполы и имеют одинаковое назначено. Я узнал также, что на этой планете, не столь материальной, как наша, устройство организмов нисколько не похоже на устройство земных тел. Зачатие и рождения происходить совершенно иным способом, напоминающим – но в духовной форме – оплодотворение цветов и их расцвет. К наслаждению не примешивается никакой горечи. Там неизвестны ни земные тягости, ни раздирающие страдания. Все там более воздушно, более эфирно, менее вещественно. Можно было бы назвать обитателей Марса живыми цветами, крылатыми и мыслящими. Но в сущности никакое земное существо не может служить для сравнения и дать нам понятие об их внешнем виде и образе жизни.

* * *

Я слушал рассказ души моего покойного друга, почти не прерывая его; мне все казалось, что она исчезнет так же внезапно, как явилась. Однако, вспомнив свой сон, благодаря совпадению предыдущих описаний с тем, что я видел, я не мог удержаться, чтобы не сообщить моему небесному Другу об этом поразительном сне и выразить ему мое удивление, что я не видал его при своем посещении Марса, так что я даже усомнился в действительности этого путешествия.

– Но я видел тебя, – возразил он. – Совершенно ясно видел, да и ты меня; ты даже говорить со мною. Ведь это был я…

При этих последних словах звук его голоса стал таким странным, что я вдруг узнал голос прекрасной марсианки, так сильно поразившей меня.

– Да, – продолжал он. – Это был я. Мне хотелось, чтоб ты узнал меня, но ослепленный зрелищем, так сильно поразившим твой ум, ты не мог освободиться от земных ощущений. Ты оставался земным и чувственным, тебе не удалось возвыситься до чистых помыслов. Да, это я протягивал тебе руки, чтобы помочь тебе сойти с воздушной колесницы в наше жилище, как вдруг ты проснулся.

– Но в таком случае, если ты женщина, обитательница Марса, то каким же образом ты являешься здесь в образе Сперо, уже не существующего? – воскликнул я.

– Я действую не на сетчатую оболочку твоих глаз и не на твой зрительный нерва на твой ум, на твой мозг, – отвечал он. – Я нахожусь в настоящую минуту в общении с тобою, я непосредственно влияю на мозговой центр твоего ощущения. В действительности мое духовное существо бесплотно, как и твое, как и все души вообще. Но когда я прихожу, как теперь, в прямое общение с твоей мыслью, ты можешь меня видеть только таким, каким ты знал меня. То же самое бывает и во время сна, то есть в продолжении более четверти вашей земной жизни – двадцать лет из семидесяти. Вы видите, слышите, осязаете с таким же точно впечатлением, с такой же ясностью и уверенностью, как во время нормальной жизни, а между тем глаза ваши закрыты, барабанная перепонка нечувствительна, руки повисли без движения. Такое же явлениее замечается и в состоянии сомнамбулизма, гипнотизма, внушения. Ты меня видишь, слышишь, осязаешь посредством твоего мозга, подчиняющегося известному влиянию. Но я вовсе не имею той формы, под какой ты меня видишь, подобно тому, как радуга существуете только в глазах того, кто ее видите.

– И ты мог бы явиться мне также и в том образе, в какой ты облечен на Марсе?

– Нет, разве только если б ты действительно перенесся духом на эту планету. Это был бы совершенно иной способ сообщения. Здесь, в нашей беседе, все для тебя субъективно. Элементов моего марсианского образа нет в земной атмосфере и твой мозг не мог бы представить их себе. Ты мог бы увидеть меня только по воспоминанию твоего сегодняшнего сна. Но как только ты попытался бы анализировать подробности, образ исчез бы мгновенно. Ты видел нас не совсем такими, каковы мы в действительности, потому что твой ум можете судить только на основании того, что видят земные глаза, нечувствительные ко многим лучам, а также потому, что вы не обладаете всеми нашими чувствами.

– Признаюсь, я не понимаю вашей жизни на Марсе, в качестве существ с шестью конечностями, – заметил я.

– Если б эти формы не были так изящны, они показались бы тебе чудовищными. У каждого мира есть свои организмы, приспособленные к условиям его жизни. Признаюсь в свою очередь, что для обитателей Марса ваш Аполлон Бельведерский и ваша Венера Милосская – настоящие чудовища, вследствии тяжеловесности и животности их форм… У нас все отличается восхитительной легкостью. Хотя наша планета гораздо меньше вашей, но существа на ней больше, чем здесь, потому что тяжесть у нас слабее и организмы могут подыматься выше, не встречая препятствия со стороны своего веса и не подвергая опасности своей устойчивости… Они крупнее и легче, потому что материалы, входящие в состав этой планеты, отличаются очень незначительной плотностью. Там произошло то, что произошло бы на земле, если б тяжесть не была на ней так значительна. Крылатые породы овладели бы миром вместо того, чтобы атрофироваться вследствиее невозможности развита. На Марсе органическое развитие совершалось в ряде крылатых пород. В сущности человечество на Марсе есть племя шестиногих существ. Но в настоящее время оно двуногое, двурукое и, можно сказать, двукрылое, так как эти создания имеют по два крыла… Их образ жизни совершенно отличается от земного, во-первых, потому, что там люди столько же времени проводят на воздухе и на воздушных растениях, как и на поверхности почвы, а во-вторых – там не едят, так как атмосфера сама по себе питательна. И страсти там другие. Убийство вовсе неизвестно. Не зная материальных нужд, тамошнее человечество никогда, даже в первобытные времена, не находилось в состоянии варварства, не жило грабежом и войной. Идеи и чувства у них совершенно интеллектуального свойства… Тем не менее в жизни этой планеты можно найти если не близкое сходство, то по крайней мере некоторую антологию с земной жизнью. Там как и на земле, сутки чередуются в таком же порядке, причем нет существенного различия с землею, так как на Марсе продолжительность суток равняется 24 часам, 39 минутам, 35 секундам. В марсианском году 668 дней, следовательно мы имеем больше времени для наших трудов, наших исследований и удовольствий. Наши времена года также почти вдвое продолжительнее ваших, но сила и свойства их почти одинаковы. В климате нет слишком резких различи. Какая-нибудь страна Марса, лежащая на берегах экваториального моря, менее разнится по климату от Франции, как, например, Лапландия от Нубии… Земной житель не почувствовал бы себя там слишком чуждым. Самое значительное различие между обоими мирами заключается, конечно, в великом превосходстве нашего человечества над вашим. Превосходство это зависит главным образом от успехов, достигнутых астрономической наукой, и от широкого распространена этой науки между обитателями этой планеты. Без этой науки невозможно правильно мыслить; без нее получаешь самые ложные понятия о жизни, о мироздании и о судьбах вселенной. Мы пользуемся самыми благоприятными условиями в этом отношении, благодаря остроте наших чувств, а также и ясности нашего неба. На Марсе гораздо меньше воды, чем на земле, и гораздо меньше облаков… Небо у нас почти постоянно ясно, в особенности в умеренном поясе.

– Однако, у вас часто бывают наводнения?

– Да, и еще недавно ваши телескопы заметили одно из таких наводнений, простиравшееся на обширное пространство, по берегам моря, которому твои товарищи дали название, столь дорогое для меня, хотя я уже далеко от земли. Большая часть наших берегов – плоские равнины. Гор у нас мало, а моря не глубоки. Жители пользуются наводнениями для орошения обширных полей. Они расширили, исправили, канализировали течете рек и соорудили на материках целую сеть громадных каналов. Самые материки эти не усеяны, как материки земные, возвышенностями, подобно Альпам или Гималайским горам, они представляют обширные равнины, пересекаемые по всем направлениям канализованными реками и каналами, соединяющими все моря между собою… Когда-то было, – сравнительно с размерами планеты – почти такое же количество воды на Марсе, как и на Земле. Но мало по малу с течением веков часть дождевой воды проникала сквозь глубокие слои почвы и уже не выступала на поверхность. Она химически соединялась с камнями и уже не возвращалась в атмосферу. Точно также, из века в век, дожди, снега, ветра, зимние морозы и летние засухи разрушали скалы, а реки уносили эти обломки в бассейн морей, дно которых, благодаря этому, постепенно повышалось. У нас нет больше ни великих океанов, ни глубоких морей, а есть одни только средиземные моря. Множество проливов, заливов, морей, похожих на Ла-Манш, Красное море, Адриатику, Балтийское или Каспийское море. Приятные, тихие гавани, озера и широкие реки. Флоты скорее воздушные, нежели водяные, небо всегда ясное, в особенности утром. На земле не бывает таких лучезарных небес, как у нас. Метеорологические учения существенно отличаются от земных, потому что атмосфера более разряжена и воды, находящаяся почти все на поверхности, испаряются гораздо легче. Снова сгущаясь, они вместо того, чтобы образовать устойчивый облака, почти немедленно переходят из газообразного в жидкое состояние. Поэтому здесь мало облаков и туманов… Астрономия у нас очень развита, благодаря чистому небу. Наша планета имеет двух спутников. Один из них подымается на западе и закатывается на востоке, совершая свой путь от запада к востоку в пять с половиной часов, и переходит с одной фазы в другую через промежутки, менее чем в три часа. Это явление единственное в солнечной системе. Оно сильно способствовало тому, что внимание обитателей обратилось к изучению небес. Кроне того, у нас почти каждый день бывают лунные затмения, но никогда не случается полных солнечных затмений, потону что наши спутники слишком малы… Земля представляется нам в таком виде, как Венера вам. Для нас Земля бывает утренней и вечерней звездой, и в древности, до изобретения оптических инструментов, благодаря которым мы узнали, что это обитаемая планета, подобная нашей, хотя и стоящая ниже ее, наши предки поклонялись ей и олицетворяли в ней божество-покровителя. Население всех миров имело в период младенчества какую-нибудь мифологию и основой, предметом этой мифологии были небесный тела в их кажущемся виде. Иногда Земля, сопровождаемая луной, проходит для нас перед солнцем и проектируется на его диске в виде маленького черного пятнышка, сопровождаемого другим, еще меньше. Здесь все с интересом следят за небесными явлениями. Наши газеты гораздо больше занимаются наукой, нежели театрами, литературными фантазиями, политическими распрями или судами. Солнце кажется нам немного меньше, и мы получаем от него меньше света и теплоты. Глаза наши, более чувствительные, видят лучше, чем ваши. Температура немного более возвышена.

– Как же это, вы находитесь дальше от солнца и все-таки у вас теплее, чем у нас? – возразил я.

– Шамуни немногим дальше от солнца, нежели вершина Монблана, – отвечал он. – Не одно расстояние от солнца влияет на температуру. Кроме того, надо принимать во внимание и состав атмосферы. Наши полярные льды легче таят, нежели ваши под лучами летнего солнца.

– Какие же страны на Марсе наиболее населены?

– Одни лишь полярные области остаются у нас ненаселенными. С Земли вы можете видеть, как каждую весну там таят снега и льды. В умеренных странах население очень густо, но наиболее населенные области все-таки экваториальные, а в особенности берега морей, не смотря наводнения. Множество городов построены почти на воде, они парят в воздухе, в безопасности от наводнений, которые, впрочем, вычислены и ожидаются заранее.

– А ваши искусства, промышленность, похожи они на наши? Есть у вас железные дороги, паровые суда, телеграфы, телефоны?

– Нет, у нас все иначе. У нас никогда не было ни пара, ни железных дорог, потому что мы всегда знали электричество, а воздухоплавание присуще нам по природе. Наши флоты приводятся в движете электричеством и скорее воздушные, нежели водные. Живем мы преимущественно в атмосфере и не строим жилищ из камня, железа и дерева. Нам незнакома суровая зимняя стужа, потому что никто не мерзнет. Те, кто не живет в экваториальных странах, переселяются туда каждую осень, как ваши птицы. Но тебе было бы очень трудно составить себе точное представление о нашем образе жизни.

– Много ли на Марсе людей, раньше обитавших на Земле?

– Нет, немного. Большинство граждан вашей планеты невежественны, равнодушны, или скептики и не подготовлены к духовной жизни. Они привязаны к земле, и надолго. Многие души погружены в спячку. Только те, которые живут, действуют, стремятся к познанию истины. Они призваны к сознательному бессмертию. Одни эти души интересуются миром духовным и им одним дано уразуметь его. Такие души, покидая землю, могут оживать в других мирах. Иные прилетают на планету Марс и живут там некоторое время – это первый этап путешествия с Земли, удаляясь от Солнца, или на Венеру, первое местопребывание по ту сторону. Но Венера мир аналогичный с Землею и даже еще менее развитый, вследствие слишком быстрой смены времен года, подвергающей организмы воздействию резкого контраста температур. Другие духи непосредственно улетают в звездные пространства. Как тебе известно, расстоянии не существует. Вообще справедливость царит в системе мира духовного, подобно тому, как равновесие господствует в мире физическом, и удел душ лишь прямой результате их способностей, их стремлений и, следовательно, их дел и поступков. Небесный путь открыт для всех, но душа лишь тогда может быть действительно небесной, когда она совершенно отрешится от бремени материальной жизни. Настанет день, когда даже на вашей планете не будет иных верований, иной религии кроме, как познания вселенной и уверенность в бессмертии среди ее бесконечных пространств.

– Как странно, что никто на Земле не знает этих высоких истин! – заметил я. – Никто не смотрит на небо. Здесь, на Земле, живут так, как будто наш островок один существуете в мире.

– Земное человечество еще юно, – возразил Сперо. – Не следуете отчаиваться. Оно находится в состоянии младенчества и первобытного неведения. Оно тешится пустяками. Вы губите и убиваете друг друга и все-таки не можете жить, не забирая у Земли вашего хлеба насущного. Прискорбное, печальное положение, но оно удовлетворяет большинство обитателей вашей планеты. Если и попадаются натуры, с более возвышенными стремлениями, которые помышляют о задачах высшего порядка, о свойстве души, о существовании Бога. От этого не легче. Они создают себе странных кумиров, существует только в их развращенном воображении, и во имя этих кумиров совершают величайшие преступления – вопиющие насилие против человеческой совести. Нечего удивляться, что земные жители так глупы и грубы. Но закон вечного совершенствования управляет миром. Теперь вы все-таки ушли вперед сравнительно с вашими предками каменного века, все жалкое существовало которых проходило в борьбе с дикими зверями, денно и нощно. Через несколько тысячелетий вы еще более подвинетесь вперед. И тогда Урания будет царить в сердцах ваших.

– Чтобы убедить и просветить людей, нужен разительный наглядный факт. Если б, например, мы могли в один прекрасный день войти в общение с соседним миром, в котором ты обитаешь, или в психическое общение с единичной личностью, вот как я с тобою в настоящую минуту, а с самой планетой при сотнях и тысячах свидетелей. Это был бы исполинский скачок к прогрессу.

– Вы могли бы сделать это когда вам угодно, потому что мы, жители Марса, к этому приготовлены и даже не раз делали подобный попытки. Но вы никогда нам не отвечали. Солнечные рефлекторы, начертавшие на наших обширных равнинах геометрические фигуры, доказывают вам, что мы существуем. Вы могли бы отвечать нам такими же фигурами, точно также начерченными на ваших равнинах – днем при солнце, или же ночью при электрическом свете. Но вы и не думаете об этом, и если б кто-нибудь из вас предложить попробовать, ваши судьи отдали бы его под опеку, до такой степени одна эта мысль недоступна общему уровню граждан вашей планеты. Чем занимаются ваши ученые общества охраняющего прошлого. А политические собрания?.. Но не надо отчаиваться, повторяю. Прогресс влечет вас вперед, даже помимо вашей воли. Когда-нибудь и вы узнаете, что вы граждане неба. Тогда вы будете жить в области света, знания, в истинном мире духа.

Пока житель Марса объяснял мне в главных чертах свое новое отечество, земной шар поворачивал к востоку, горизонт наклонялся и луна постепенно подымалась на небе, озаряя его своим ярким светом. Вдруг, опустив глаза на то место, где сидел Сперо, я не мог удержаться от крайнего изумления. Луна освещала всю его фигуру, точно так же как и меня, но тело мое бросало тень на перила, а от его тела не падало ни малейшей тени.

Я быстро вскочил, чтобы лучше проверить факт, и протянул руку к его плечу, следя на ограде за тенью моей руки. Но мой посетитель мгновенно исчез. Я остался один-одинешенек на уединенной башне. Мой силуэт, очень отчетливый и черный, ясно рисовался на парапете. Луна ярко светила. У ног моих селение было погружено в глубокий сон. Ни малейшего ветерка в тихом, теплом воздухе. Вдруг мне послышались шаги. Я насторожил уши и действительна услыхал грузные шаги, постепенно приближающиеся. Очевидно, кто-то подымался на башню.

– А вы, сударь, еще не сошли вниз? – удивился сторож, дойдя до верхней площадки. – Я все ждал, чтобы запереть двери. Мне казалось, что опыты уже кончены.

IV. Неподвижная точка Вселенной

Воспоминание об Урании, о небесном странствии, в которое она уносила меня, об истинах, которые она дала мне почувствовать; история Сперо, его борьбы, его стремление постигнуть абсолютное; наконец его явление и рассказы об ином мире – все это не переставало поглощать мои помыслы. В голове моей неотступно возникали все те же вопросы – частью уже получившие ответ, частью туманные, благодаря неопределенности наших наук. Я чувствовал все-таки, что постепенно возношусь к познанию истины, и что, в самом деле, видимая вселенная только кажется нам такой. Надо проникнуть глубже, чтобы добраться до истины.

Свидетельство наших чувств обманчиво. Земля не то, чем она нам кажется. Природа, не то, что мы думаем.

Возьмем хоть мир физически. Спрашивается, где неподвижная точка, на которой зиждется равновесиее материального мироздания?

Наблюдая природу, получаешь непосредственное, естественное впечатление, что мы живем на земле, прочной, устойчивой, неподвижной, в центре вселенной. Понадобились долгие века научных трудов и отважная смелость ума, чтобы отрешиться от этого естественного впечатления и познать, что шарик, где мы находимся, изолирован в пространстве без всякой поддержки и быстро вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца. Но для минувших веков, предшествовавших научному анализу, для первобытных народов, да и поныне, по убеждению трех четвертей рода человеческого, мы упираемся ногами на устойчивую, неподвижную Землю, прикрепленную к основанию вселенной и фундамент которой простирается вглубь до бесконечности.

С того самого дня, когда было признано, что одно и то же Солнце восходит и закатывается ежедневно, что одна и та же Луна, одни и те же звезды и созвездия вращаются вокруг нас – уже по этому самому должны были допустить неоспоримый факт, что под землей находится пустое пространство, необходимое для пропуска всех светил небесной тверди, с их заката до восхода. Признание этой истины имело громадное значение. Допустив изолированное положение Земли в пространстве, одержали первую великую победу в области астрономии. Это был первый шаг, и, действительно, самый трудный. Только подумайте: упразднить, уничтожить основы Земли! Подобная мысль никогда не зародилась бы ни в чьем мозгу, если б не наблюдали звезд и если б, например, атмосфера не была прозрачна. Под небом, постоянно облачным, человеческая мысль осталась бы навеки прикованной к Земле, как устрица, приросшая к своей скале.

Раз, как уже признали, что Земля уединена в пространстве. Первый шаг был сделан. До этого переворота, имеющего одинаково важное значение, как для философии, так и для науки, нашему подлунному жилищу приписывали самые разнообразный формы. Сперва представляли себе Землю островом среди безбрежного океана, причем основы этого острова уходят в бесконечную глубину. Затем предполагали, что Земля с ее морями имеет форму плоского, круглого диска, на края которого опирается свод небесной тверди. Еще позже, измышляли другие формы – кубическую, цилиндрическую, многогранную и так далее. Между тем развивающееся мореплавание стало указывать на сферическую форму Земли, и когда была признана изолированность ее со всеми неоспоримыми доказательствами, то и шарообразность Земли была допущена как естественный вывод из этой уединенности и кругообразного движения небесных сфер вокруг шара, который считался центром.

С тех пор, как признали изолированность земного шара в пустоте, «привести его в движение» было уже не трудно. В прежние времена, когда думали, что небо имеет форму купола, увенчивающего массивную, устойчивую Землю, основание которой идет вглубь до бесконечности, предположить, что она движется – было бы величайшей нелепостью и несообразностью. Но с того дня, как мы стали мысленно представлять себе Землю в виде шара в центре небесной механике, весьма естественно могло придти в голову мыслителя предположение, что, может быть, и этот шар сам движется вокруг своей оси, чтобы избавить небо – всю необъятную вселенную от труда ежедневно совершать подобный путь вокруг него. И действительно, предположение о суточном вращении Земли уже существовало у цивилизованных народов древности: у греков, египтян, индийцев и других. Достаточно прочесть несколько глав у Птоломея и Плутарха, чтобы заметить подобные попытки. Но эта новая гипотеза, хотя и подготовленная первой, тем не менее являлась очень смелой и противоречила впечатлению, порождаемому непосредственным созерцанием природы. Мыслящему человечеству пришлось выжидать до XVI столетия нашей эры, или, вернее, до XVII, чтобы узнать действительное положение нашей планеты во вселенной и доискаться веских доказательств ее двойного движения, суточного вокруг оси и годичного – вокруг Солнца. И только с этой эпохи, со времени Коперника, Галилея, Кеплера и Ньютона, было положено основание современной астрономии.

Но это было лишь начало, так как сам Коперник, великий обновитель мировой системы, не подозревал ни других движений Земли, ни расстояний от звезд. Только в нашем веке в первый раз могли измерить расстояние некоторых звезд, и лишь в недавнее время открыт в области звезд доставили нам данные, ведущие к познанию сил, поддерживающих равновесие мироздания.

Понятия древних о бесконечных корнях, приписываемых Земле, очевидно не удовлетворяло увы, стремящихся вникнуть в самую суть вещей. Положительно невозможно представить себе плотный столб какой угодно ширины (например, равняющейся диаметру Земли), который углублялся бы до бесконечности, точно так же, как нельзя допустить реального существования палки об одном конце. Как бы далеко наш умственный взор не спускался к основе этого вещественного столба, он должен придти к такой точке, откуда виденного конец. Эту трудность старались замаскировать, представив себе небесную сферу материальной и поместив Землю внутри, как бы заполняющей всю нижнюю ее область. Но при таком положении не легко было уяснить себе с одной стороны движение светил, а с другой стороны, сама эта вещественная вселенная, заключенная в громадном хрустальном колпаке, также ничем не поддерживалась, так как бесконечное пространство должно было простираться вокруг него, как снизу, так и сверху. Пытливые умы должны были прежде всего отрешиться от общепринятого понятая о тяжести.

Изолированная в пространстве, как игрушечный шар, носящийся в воздухе, но при том изолированная еще в большей степени, так как шар носится в воздушных волнах, между тем как миры тяготеют в пустоте, Земля является игрушкой невидимых космических сил, которым она повинуется – настоящий мыльный пузырь, чувствительный к малейшему дуновению. Впрочем, не трудно составить себе понятие об этой чувствительности, если бросить взгляд на совокупность одиннадцати главных движений Земли. Может быть, эти движения помогут нам отыскать ту «неподвижную точку», которой домогается наша философия.

Брошенная на расстоянии 37 миллионов льё от Солнца и совершающая на этом расстоянии свой годичный путь вокруг лучезарного светила, Земля движется таким образом со скоростью 643,000 льё в сутки, то есть 26,800 льё в час или 29,450 метров в секунду. Такая скорость в 1,100 раз больше скорости поезда, пробегающего 100 километров в час.

Это ядро, несущееся с быстротою в семьдесят пять раз превосходящей скорость пушечного снаряда, и притом летящее беспрерывно, никогда не достигая своей цели. Через 365 суток, 6 часов, 9 минут и 10 секунд, земной снаряд возвращается к той же точке своей орбиты по отношению к Солнцу и продолжаете лететь. Солнце с своей стороны перемещается в пространстве, по линии, наклонной к плоскости годичного движения Земли и направленной к созвездию Геркулеса. И так, из этого следуете, что вместо того, чтобы описывать замкнутую кривую, Земля описываете спираль и ни разу еще, с тех пор, как существуете, не проходила она дважды по одному и тому же пути.

Следовательно, в ее годичном обращению вокруг Солнца присоединяется еще второе движение – уже самого Солнца, которое увлекает ее вместе со всей солнечной системой по направлению к созвездию Геркулеса.

В то же самое время наш шар кружится вокруг своей оси, делая оборот в течете 24 часов, и дает нам последовательно смену дней и ночей. Суточное вращение – третье движете Земли.

Но она вертится вокруг самой себя не прямо, как волчок, вертикально поставленный на стол, а наклонена на 23°27′, как всякому известно. Кроме того, этот наклон не постоянно: оно меняется из года в год, из века в век, медленно наклоняясь в течете вековых периодов. Вот – это четвертый род движения.

Орбита, по которой наша планета совершает свое годовое обращение вокруг Солнца, не кругообразная, а эллиптическая. Этот эллипс также меняется из году в год, из века в век: то он приближается к правильной окружности, то удлиняется, представляя сильно растянутую, продолговатую форму. Это нечто в роде упругого обруча, который можно растягивать более или менее. Это уже пятое усложнение в движении Земли.

Но и этот эллипс но стоит неподвижно в пространстве, а поворачивается в собственной плоскости в течение периода в 21,000 лет. Перигелий, который в начале нашей эры приходился в 65 градусах долготы, считая от точки весеннего равноденствия, отстоит теперь от нее на 101 градус. Это вековое перемещение аспидов составляете уже шестое усложнение в движениях обитаемой нами планеты.

А вот и седьмое. Мы уже упоминали выше, что ось вращения нашего шара наклонена, и каждому известно, что воображаемое продолжение этой оси упиралось бы в полярную звезду. Сама ось не неподвижна. Она обращается в течете 25,765 лет, сохраняя свой наклон от 22 до 24 градусов. Так что продолжение ее описываете на небесной сфере, вокруг полюса эклиптики круг, имеющий от 44 до 48 градусов в диаметре, смотря по эпохам. Благодаря этому перемещение полюса, Бега превратится в полярную звезду по прошествии 12 тысяч лет, подобно тому, как она уже была ею 14 тысяч лет тому назад. Это седьмой род движения.

Восьмое движете, зависящее от воздействия Луны на экваториальную выпуклость Земли, – мутация, заставляет полюс экватора описывать маленький эллипс в течете периода в 18 лет и 8 месяцев.

Девятое движете, точно также производимое притяжением нашего спутника, непрестанно изменяете положение центра тяжести земного шара и всей Земли в пространстве. Когда Луна впереди нас, она ускоряет движение венного шара. Когда Луна позади, она, напротив, удерживаете нас, как уздой. Это ежемесячное усложнение также надо присоединить ко всем остальным.

Когда Земля проходить между Солнцем и Юпитером, притяжение последнего, не смотря на то, что он отстоит на 155 миллионов льё, заставляете Землю уклоняться на 2 минуты 10 секунд наружу от своей абсолютной орбиты. Притяжение Венеры заставляете ее уклоняться на 1 метр 25 сантиметров внутрь этой орбиты. Сатурн и Марс также действуйте на нее, но уже слабее. Эти внешние пертурбации составляют десятый род усложнений, которые следуете прибавить к движению нашей небесной ладьи.

Так как все планеты в совокупности висят приблизительно одну семисотую долю веса Солнца, то центр тяжести, вокруг которого Земля совершает годовое обращение, никогда не находится в самом центре Солнца, а далеко от этого центра. Иногда даже вне солнечного шара. Говоря абсолютно Земля не вращается вокруг Солнца, но оба светила вместе – Солнце и Земля – вращаются вокруг их общего центра тяжести. И так, центр годового движения нашей планеты постоянно перемещается – вот одиннадцатое усложнение.

Мы могли бы даже прибавить сюда еще много других движений; но предыдущего достаточно, чтобы дать поте о подвижности, чувствительности нашего плавучего острова, подверженного всевозможным небесным влиянием. Математически анализ проникаете гораздо глубже в исследование этого вопроса, изложенного здесь лишь в общих чертах. У одной луны, которая, по-видимому, так спокойно обращается вокруг нас, математически анализ открыл более шестидесяти отдельных причин различишь движений!

И так, выражение, употребленное нами, нисколько не преувеличено. Наша планета действительно является игрушкой космических сил, управляющих ею в небесных областях. То же самое происходить и с другими мирами, да и со всеми, что существует во вселенной. Материя покорно повинуется силе.

Но где же неподвижная точка, на которую мы стремимся опереться?

В действительности наша планета, когда-то считавшаяся основанием мира, поддерживается на расстоянии Солнцем, которое заставляет ее обращаться вокруг себя со скоростью, соответствующей этому расстоянию. Эта скорость, зависящая от солнечной массы, удерживает нашу планету на одной и той же средней дистанции от центрального светила. При менее значительной скорости, притяжение преобладало бы и привело бы к падению Земли на Солнце. Наоборот, при большей скорости, наша планета прогрессивно и до бесконечности удалялась бы от очага, дающего ей жизнь. Но, благодаря скорости, соответствующей притяжению, наше блуждающее жилище поддерживается в постоянной устойчивости. Точно также и Луна поддерживается в пространстве силой притяжения Земли, которая заставляет ее вращаться вокруг себя со скоростью, требуемой для того, чтобы постоянно держать ее на том же среднем расстоянии. Таким образом, Земля и Луна составляют в пространстве чету планет. Если б земной шар существовал один на свете, он оставался бы во веки неподвижным на той точке беспредельной пустоты, куда его поставили бы с начала, не будучи в состоянии ни подыматься, ни опускаться, ни вообще как бы то ни было изменять положение, и самые эти термины опускаться налево, направо не имели бы никакого абсолютного смысла. Если б эта Земля, оставаясь в одиночестве, получила бы какой-нибудь толчок, была бы брошена с известной скоростью по какому-нибудь направленно, она вечно неслась бы по прямой лиши в этом самом направлении и не могла бы ни остановиться, ни замедлить движения, ни изменить его. То же самое было бы и в том случае, если б её сопровождала только Луна. Они обе вращались бы вокруг своего общего центра тяжести, исполняя свое назначение в одном и том же месте пространства, и летя по тому направлению, по какому они были бы пущены. Но так как существует Солнце и составляете центр своей системы, то Земля, все планеты и все их спутники зависите от него и судьбы их неразрывно связаны с его судьбой.

Где же искомая неподвижная точка, прочное основание, к которому мы стремимся, чтобы увериться в устойчивости вселенной. Уж не в этом ли колоссальном и тяжелом солнечном шаре?

Конечно нет, так как само Солнце не находится в состоянии покоя, а увлекает нас со всей своей системой по направленно созвездия Геркулеса.

Тяготеет ли наше Солнце вокруг какого-нибудь другого громадного Солнца, притяжение которого достигаете до него и управляете его судьбами, подобно тому, как и оно управляет судьбами планет? Исследование звездной астрономии приводит к заключению о возможности существовала мощного светила находящегося под прямым углом от нашего пути по направлении к Геркулесу? Нет. Правда, наше Солнце подвергается притяжению звезд. Но ни одна, по-видимому, не преобладаете над другими и не царствуете полновластно над нашим центральным светилом.

Хотя вполне вероятно, мало того несомненно, что наше Солнце и солнце ближайшее к нему – звезда Альфа Центавра испытывают взаимное притяжение. Однако нельзя считать, что эти две системы образуют пару, подобную наре двойных звезд. Все известные до сих пор системы двойных звезд состоят из тел, гораздо более приближенных друг к другу. Затем, если и допустить эту гипотезу, то при громадности орбиты, описываемой этими светилами, нельзя предположить, чтобы притяжения соседних звезд оставались без всякого влияния. И наконец, действительная скорость движения этих солнц гораздо больше, нежели та, которая могла бы произойти от их взаимного притяжения.

Но здесь есть другой фактор, важнее всех предыдущих. Млечный путь с его 18-ю миллионами солнц, для которых было бы действительно очень смелым искать центра тяжести.

Но опять-таки, что такое весь Млечный путь перед миллиардами звезд, созерцаемых вами на лоне звездной вселенной? Разве самый Млечный путь не перемещается, подобно архипелагу плавучих островов? Каждая туманность, каждое скопление звезд – не есть ли тот же Млечный путь, движущийся под действием тяготения других вселенных, которые призывают их, влекут к себе сквозь мрак бесконечной ночи?

Переносясь от звезды к звезде, от системы к системе, от одной страны к другой, мысль наша всюду встречаете необъятное величие, небесные движения, скорость которых мы еще только начали измерять, но которые уже превосходят всякое воображение. Собственное годичное движете солнца Альфы превышаете 1,488 миллионов льё в год. Собственное движение 61-й звезды Лебедя (второго солнца по расстоянии от нас) равняется 370 миллионам льё в год, что составляете около одного миллиона льё в день. Звезда Альфа Лебедя мчится на нас по прямой лиши со скоростью 500 миллионов льё в год. Собственное движете звезды 1,830-й по каталогу Грумбриджа[54] равняется 2,590 миллионам льё в год, что составляете семь миллионов льё в день, 115,000 километров в час, или 320,000 метров в секунду! Все эти данный представляют только минимум, так как мы, разумеется, видим измеряемый нами перемещения не прямо с лица, а косвенно.

Какие могучие снаряды! И все это – солнца, в несколько тысяч, в несколько миллионов раз тяжелее Земли, пущенная в неизмеримую пустоту с головокружительной скоростью, движущиеся в беспредельном пространстве, под влиянием тяготения всех светил вселенной. И эти миллионы, эти миллиарды солнц, планет, звездных скоплений, туманностей, миров, начинающих свое существование, и миров, уже отживших – мчатся с такими скоростями к неведомым им целям, с такой энергией, с такой силой действия, что перед ними порох и динамит – дыхание младенца в колыбели.

И все они бегут, быть может, навеки вечные, никогда не будучи в состоянии приблизиться к несуществующим границам бесконечности… Всюду движение, деятельность, свет и жизнь. К счастью, это так. Если б все эти бесчисленные солнца, планеты, земли, луны, кометы были неподвижны, устойчивы, подобно царям, окаменевшим в их усыпальницах, то такая вселенная представляла бы еще более величавое, но вместе с тем безотрадно грустное зрелище! Представьте себе мироздание, остановившиеся, застывшее, окаменелое как мумия! Одна эта мысль эта невыносима и навевает ужас и печаль.

Но что является причиной этих движений? Что поддерживает их? Что управляет ими? Мировое тяготение, невидимая сила, которой повинуется видимая вселенная – все, что мы называем материей. Тело, притягиваемое из бесконечного пространства Землей, достигло бы скорости 11,300 метров в секунду. Точно также тело, брошенное с Земли с такою скоростью, никогда не вернулось бы на нее. Тело, притягиваемое из бесконечного пространства Солнцем, приобрело бы скорость 608,000 метров в секунду; точно также тело, брошенное с Солнца с такой же скоростью, никогда не вернулось бы к точке отравления. Скопления звезд могли бы вызвать скорости, еще более значительные, но вполне объяснимые теорией тяготения. Достаточно бросить взгляд на карту собственных движений звезд, чтобы получить понятия о разнообразии этих движений и их величии.

Тяготение еще не объясняет происхождение движения. Если б существовало оно одно испокон веку, вся вселенная представляла бы сплошную глыбу. Происхождение движения кроется в основной причине всех причин.

И так звезды, солнца, планеты, миры, кометы, падающие звезды, уранолиты – словом, все тела, входящие в состав необъятной вселенной, зиждутся не на твердых основах, согласно ребяческому, первобытному представлению наших предков, а на невидимых невещественных силах, управляющих их движениями. Само движение этих миллиардов небесных тел является причиной их устойчивости, и они взаимно поддерживают друг друга в разделяющей их пустоте. Если б ум ног отрешиться от времени и пространства, то Земля, планеты, солнца, звезды представились бы ему в виде дождевых капель, беспрерывно льющихся с беспредельного неба, словно гонимые исполинской бурей и притягиваемые не каким-нибудь твердым основанием, а взаимным притяжением каждой в отдельности и всех вместе. Каждая из этих космических капель, каждый из этих миров и солнц мчится с такой невероятной быстротой, что полет пушечных снарядов сравнительно с нею представляется покоем. Это не сто, не пятьсот, не тысяча метров в секунду, а десять, двадцать, пятьдесят, сто и даже двести-триста тысяч метров в секунду!

И как это не случается столкновений при подобных движениях? Может быть они и бывают. На это, по-видимому, указывают «временные звезды», как бы возрождаются из своего пепла. Но, в сущности, трудно произойти таким встречам, так как пространство необъятно, сравнительно с размерами небесных тел и, кроме того, движете каждого из этих тел как раз препятствует ему пассивно подчиняться притяжению другого тела и упасть на него. Оно сохраняет свое собственное неуничтожимое движение и скользит вокруг притягивающего его фокуса, как бабочка, привлекаемая пламенем, но не обжигающая себе крыльев. Впрочем, с абсолютной точки зрения, движения эти даже «не такие быстрые».

Действительно, все вокруг бежит, летит, падает, катится, мчится в пустоте, но на таких расстояниях, что все представляется как бы в состоянии покоя! Если б мы захотели вместить в рамке города Парижа все светила, расстояния которых измерены до сих пор, то самая близкая звезда находилась бы в двух километрах от Солнца. Земля отстояла бы от него на 1 сантиметр. Юпитер на 5 сантиметров, а Нептун – на 30. 61-я звезда Лебедя находилась бы на расстоянии 4 километров от Солнца. Сириус – на расстоянии 10 километров. Полярная звезда – на 27 километров и так далее. А громадное большинство звезд осталось бы за пределами Сенского департамента. И что же! Если б все эти тела пришли в то относительное движете, какое им свойственно в природе, то Земле понадобился бы год, чтобы пройти свою орбиту, имеющую один сантиметр в радиусе, а Юпитеру – 12 лет для прохождения орбиты с радиусом в 5 сантиметров, а Нептуну – сто шестьдесят лет. Собственное движение Солнца и звезд были бы в таком же роде. Это значит, что все казалось бы в состоянии покоя, даже под микроскопом. Урания мирно и безмятежно царит в беспредельной вселенной.

А устройство вселенной – подобие устройства тел, которые мы называем материальными. Всякое тело, органическое или неорганическое: человек, животное, растете, камень, железо, бронза, состоит из частичек, находящихся в постоянном движении и не соприкасающихся. Эти частички в свою очередь состоять из атомов, которые тоже не соприкасаются. Каждый из атомов бесконечно мал и невидим не только для простого глаза, или в микроскоп, но даже и для мысли. Вычислено, что в булавочной головке не меньше восьми секстильонов-атомов, или восемь тысяч миллиардов, и что в кубическом сантиметре воздуха – не менее секстильона молекул. Все эти атомы и молекулы находятся в движении под влиянием сил, управляющих ими и сравнительно с их размерами их, отделяют больше расстояния. Мы можем даже предполагать, что в принципе существует лишь один род атомов и что только число первоначальных атомов, простых и однородных, способ их размещения и их движение определяют различие между молекулами. Молекула золота, железа разнится от молекулы серы, кислорода, водорода и так далее, только числом, расположением и движением простых атомов. Таким образом, каждая молекула составляет сама по себе целую систему – микрокосм.

Но какое бы мы ни составляли себе понятие о внутреннем устройстве тел, ныне признана и бесспорно установлена истина, что неподвижной точки, искомой нашим воображением, не существует нигде. Тщетно Архимед искал бы точки опоры, чтобы сдвинуть с места вселенную. Миры, подобно атомам, зиждутся на невидимому на силе невещественной; все движется, повинуясь притяжению и как бы отыскивая неподвижную точку; но она ускользает, по мере того, как ее преследуют, и не существует вовсе, так как в бесконечном пространстве центр – и везде, и нигде. Умы якобы позитивные, утверждающие, что в мире «царствует одна материя с ее свойствами», и презрительно относящиеся к исследованиям мыслителей, должны бы прежде всего объяснить нам, что именно они подразумевают под пресловутым словом «материя»? Если б они не относились к этому вопросу поверхностно, если б они подозревали, что под видимой внешностью скрывается неосязаемая действительность, они были бы скромнее.

Но мы добиваемся истины без предвзятой мысли – не руководясь духом известной системы, и нам, кажется, что сущность материи остается столь же таинственной, как и сущность силы. Так как видимая вселенная вовсе не то, чем она представляется нашим чувствам. В действительности, эта видимая вселенная состоит из невидимых атомов. Она зиждется на пустоте и силы, управляющие ею сами по себе, не материальны и невидимы. Было бы менее смелым думать, что материя не существует, что все – один динамизм, нежели браться утверждать, что все исключительно состоит из материи. Что касается материальной составляющей мира, то она исчезла (замечание довольно пикантное), – исчезла именно одновременно с победами механики, провозгласившей торжество невидимого. Неподвижная точна исчезает в мировом равновесии сил, в идеальной гармонии колебаний эфира. Чем усерднее ее ищут, тем труднее ее отыскать, и последнее усилие нашей мысли будет осознать последнее самое важное понятие – Бесконечность.

V. Душа, одетая воздухом

Она стояла во всем блеске своей целомудренной наготы, подняв вверху руки и закручивая массу своих густых, шелковистых волос, которые она старалась укрепить на затылке. Это была совсем юная красавица, еще не достигшая расцвета и полного развития форм, но уже приближавшаяся к совершенству, в лучезарном сиянии своих семнадцати лете.

Очаровательное дитя Венеры, она поражала белизной своего тела, с легким розоватым оттенком. Под прозрачной кожей пульсирующая горячая, здоровая кровь. Глаза ее сияли таинственным, опьяняющим блеском.

Она была чудно хороша, и если б какому-нибудь новому Парису пришлось присудить ей пальму первенства, не знаю, за что именно он сложил бы эту пальму к ногам ее – за грацию, за изящество или за красоту, до такой степени она соединяла в себе живую прелесть современных чар с спокойными совершенствами классической красоты.

Самый счастливый, самый неожиданный случай привел нас сюда – художника Фалеро и меня. Прошлой весной в светлый, прекрасный день, прогуливаясь с ним по берегу моря, мы забрели в одну из оливковых рощ с печальной листвой, которые встречаются между Ниццей и Монако, и, сами того не замечая, попали в чей-то сад, открытый со стороны побережья. Живописная тропинка извивалась вверх по холму. Мы прошли над померанцевой рощей, золотые плоды которой напоминали сад Гесперид[55]. Воздух был напоен благоуханием, небо сияло синей лазурью. Мы беседовали между собой, проводили параллель между наукой и искусством, как вдруг мой спутник остановился, словно очарованный, сделав мне знак, чтобы я молчал и смотрел.

В нескольких шагах перед нами за зарослями кактусов и варварских смоковниц глазам нашим представилась роскошная ванная. В открытое окно, куда врывался ярки свет солнца, у мраморного бассейна, в который с тихим журчаньем падала струя воды, мы увидали незнакомую девушку. Она стояла перед огромным трюмо, отражавшим всю ее фигуру с ног до головы. Вероятно, плеск воды помёшал ей услышать наше приближено. Мы скромно, или, вернее сказать, нескромно остановились за кактусами и замерли в немом созерцании.

Она как будто даже не сознавала своей красоты. Стоя на тигровой коже, она не торопилась одеваться.

Решив, что ее длинные волосы еще слишком влажны, она опять распустила их вдоль спины, повернулась в нашу сторону, взяла розу с маленького столика возле окна, потом, подойдя к громадному зеркалу, принялась за свою прическу, спокойно закончила ее, воткнула розу между двух жгутов волос и, обернувшись спиной к солнцу, нагнулась, вероятно, чтобы достать свою одежду. Вдруг она выпрямилась, пронзительно вскрикнула, закрыла себе лицо руками и бросилась бегом в темный угол.

Мы догадались, что, вероятно, движение наших голов выдало наше присущее или, может быть, она увидала вас в зеркале. Как бы то ни было, мы тотчас же ушли из сада и по той же тропинке спустились к морю.

– Признаюсь, что между всеми моими моделями я не видал ни одной до такой степени совершенной, считая и тех, что служили мне образцами для моих картин – «Двойные звезды» и «Цель»! – воскликнул мой спутник. – А вы как полагаете? Это, видите, пришлось очень кстати, как бы в подтверждение моих доводов. Как бы красноречиво вы не воспевали хвалу наслаждениям науки, согласитесь, однако, что искусство тоже имеет свои прелести. Разве земные звезды не могут соперничать с небесными красотами? Разве вы не любуетесь, как и мы, изяществом этих форм? Каше восхитительные тона! Какое тело!

– У меня не настолько дурен вкус, чтобы не восхищаться тем, что действительно прекрасно, – возразил я. – Согласен с вами, что человеческая красота (в особенности женская) представляет самое совершенное творение на нашей планете. Но знаете ли, чем я более всего любуюсь в этом создании? Не художественной, или эстетической его стороной, а именно научным доказательством действительно чудного факта. В этом прелестном теле я вижу душу, одетую воздухом.

– Какой вы, однако, охотник до парадоксов! Душа в одежде из воздуха! Это слишком идеально для такого реального тела. Что у этой прелестной особы есть душа, в этом я не сомневаюсь. Но позвольте художнику полюбоваться ее телом, его жизнью, его формами и колоритом!

– Я вам этого и не запрещаю. Но именно эта же самая физическая красота заставляет меня восхищаться в ней душой, невидимой силой, создавшей это тело.

– Что вы под этим разумеете? У всякого несомненно есть тело. Существование же души менее осязательно.

– Для чувств – пожалуй; но для ума – нет. А чувства наши положительно обманывают нас на каждом шагу. Возьмите движете Земли, свойство неба, видимую твердость тел, наконец сущность созданий и предметов, все это представляется нам иначе, чем есть на самом деле. Не хотите ли проследить за моими рассуждениями:

– Когда я упиваюсь ароматом розы, любуюсь красотой ее формы, нежностью колорита, изяществом этого цветка, меня более всего поражает действие невидимой, таинственной силы, которая управляет жизнью растения, умеет направить его в поддержании его существования, выбирает частицы воздуха, воды и земли, нужные для его питания, а в особенности умнеть ассимилировать эти частицы и искусно группировать их, чтобы образовать этот грациозный стебель, тонкие зеленые листочки, эти лепестки нежно-розового оттенка, эти дивные краски и упоительный аромат. Эта таинственная сила – душа растения, ее анемическое начало. Посадите в землю рядом семя лилии, дубовый желудь, хлебное зерно и косточку персика – каждый зародыш создаст соответствующей ему организм… На моих глазах один клен погибал среди развалин ветхой стены, в нескольких метрах от хорошего чернозема во рву. В отчаянии, он выпустил корень наудачу, добрался до желанной почвы, внедрился в нее, и таким образом, незаметно, при всей своей неподвижности, переменил место. Оставив старые свои корни погибать среди камней, он сам зажиль новой жизнью, преобразившимся на доброй почве. Я знавал вязы, которые поедали землю под плодородным полем. Их лишили продовольствия, вырыв перед ними глубоки ров. Но они решились-таки перекинуть на другую сторону свои уцелевшие корни. Им это удалось вполне и они вернулись в прежней своей пище, в великому удивлению садовода. Я знал один жасмин, который восемь раз прокладывал себе путь сквозь дырявую доску, заслонявшую от него свет, так что назойливый экспериментатору нарочно поворачивавший его в темноту, в надежде наконец сломить настойчивость цветка, признал свою неудачу… Растение дышит, питается, пьет, выбирает, ищет, работает, живет и действует, согласно своим инстинктам. Какое-то растение обладает «цветущим здоровьем», другое хиреет, третье находится в нервном, возбужденном состоянии. Недотрога трепещет и падает в обморок при малейшем прикосновении… При проявлениях неведомой жизни, философ не может не признать, что и мир растений участвуете в общем хоре вселенной… Не стану пока распространяться о душе человеческой, хотя она несравненно выше души растения и хотя она создала интеллектуальный мир, который настолько же выше стоите над остальной жизнью на Земле, как звезды выше Земли. Я рассматриваю ее здесь не с точки зрения духовных способностей, а только как силу, воодушевляющую человеческое существо… Я восхищаюсь этой силой, группирующей атомы, которые вы вдыхаете в себя. Взгляните на эту молодую девушку, проследите мысленно с самого дня рождения развита этого маленького тела, в детстве, в эпоху неблагодарного возраста первого расцвета юношеской грации и до полного развит форм в эпоху зрелости. Как поддерживается, развивается, слагается человеческий организм? Вы сами знаете: путем дыхания и питания… Путем дыхания воздух на три четверти питает нас. Кислород в воздухе поддерживает пламя жизни. Тело наше, подобно пламени, постоянно возобновляется притоком горючих материалов. От недостатка кислорода жизнь потухает, как лампа. Благодаря дыханию, бурая венозная кровь превращается в артериальную, красную и возрождается. Легкие представляют тонкую ткань, пронизанную маленькими дырочками – их от 40 до 50 миллионов. Эти дырочки настолько малы, чтобы сквозь них могла просачиваться кровь, и достаточно велики, чтобы пропускать воздух. Постоянный обмен газов происходить между воздухом и кровью. Воздух доставляете в кровь кислород, а кровь выделяете в воздух углекислоту. С одной стороны атмосферный кислород сжигаете в легких углерод. С другой стороны – легкие выдыхают углекислоту, азот и водяные пары. Растения дышат (днем) совершенно обратным способом, а именно поглощают углерод и выдыхают углекислоту, поддерживая таким контрастом процессов дыхания часть общего равновесия в земной жизни… Из чего состоит тело человеческое? Взрослый человек весить средним числом 70 килограмм; из этого количества около 52 килограмм воды заключается в крови и в мясе. Анализируйте вещество нашего тела, вы найдете в нем органические вещества, в составь которых входят четыре главных газа: кислород, азот, водород и углекислота. Вы найдете в нем и вещества, не содержания азота, как например: клей, сахар, крахмаль, жиры. Эти вещества проходят также через наш организм. Их углерод и водород сжигаются кислородом, входящим при дыхании затем выдыхаются в виде углекислоты и воды… Вода же, как вам известно, есть соединение двух газов – кислорода и водорода. Воздух – смесь двух газов – кислорода и азота, к которым в менее значительной пропорции примешаны – вода, в виде паров, углекислота, аммиак, азот, – последний, впрочем, ничто иное, как сгущенный кислород и так далее… И так, тело наше состоит исключительно из преобразованных газов.

– Но, не живем же мы одним воздухом, – прервал меня мой товарищ. – Нам необходимо в известные часы, указанные желудком, делать к этому кое-какие добавления, не лишенные приятности, например, крылышко фазана, кусок рыбы, стакан сухого вина или шампанского, или же, смотря по вкусу, немного спаржи, винограду, персик…

– Да, все это проходить через наш организм и возобновляет его ткани, и даже довольно быстро, так как в несколько месяцев (а не в семь лет, как сначала думали) наше тело совершенно обновляется. Опять возвращаюсь к очаровательному существу, явившемуся перед нами. И что же! Все это тело, которым мы любовались, не существовало вовсе три-четыре месяца тому назад. Эти плечи, это лицо, эти волосы, эти глаза, руки, до самых кончиков ногтей – весь этот организм ничто иное, как движущийся поток молекул, пламя, беспрерывно возобновляемое, река, которую созерцаешь всю жизнь, хотя никогда не видишь в ней одной и той же воды. Все это опять-таки один газ, ассимилированный, сгущенный, видоизмененный, а главным образом воздух. Самые кости, ныне твердые, образовались и уплотнились незаметно и нечувствительно. Не забудьте, что все наше тело состоит из невидимых молекул, не соприкасающихся между собою и постоянно возобновляющихся… И действительно, если стол наш состоит из овощей и плодов, если мы, вегетарианцы, поглощаем вещества, почти исключительно почерпнутые из воздуха: этот персик ничто иное, как вода и воздух. Груша, виноград, миндаль – те же вода и воздух, газообразные или жидкие элементы, привлеченные в эти плоды соком, солнечной теплотой, дождем. Спаржа и салат, горошек или артишоки, латук и цикорий, земляника, вишни, малина – все кто живет в воздухе и воздухом. То, что дает земля, что усваивается соками – это опять-таки газы и те, же самые газы – азот, кислород, водород, углерод и так далее. Если же наша пища состоит из бифштексов, цыпленка или какого-нибудь другого мяса – и тогда разница не велика. Овца, бык питаются травой. Что бы мы ни ели – куропатку с капустой, жареную утку, индейку с трюфелями, или тушеного зайца, – всё это ничто иное как растительная пища в ином виде, а растение само по себе есть лишь соединение молекул, почерпнутых из газов, о которых мы говорили, из воздуха и элементов воды – молекул, почти невесомых и абсолютно невидимых простым глазом. И так, каков бы ни был род пищи, тело наше, образованное, поддерживаемое, развивающееся благодаря поглощению молекул, приобретенных путем дыхания и питания, в сущности ничто иное, как поток, беспрестанно возобновляемый, в силу этой ассимиляции, управляемый, организуемый невещественной силой, оживляющей нас. Эту силу мы несомненно можем назвать душой. Она группирует нужные ей атомы, удаляет бесполезные и, исходя из точки, почти неуловимой, из неосязаемого зародыша, создаете такие существа, как Аполлон Бельведерский, Венера Капитолийская. Пигмалион, Микеланджело, Бенвенуто-Челлини создавали лишь статуи. Но насколько выше та сила, которая может сотворить живые тела мужчин и женщин! Эта сила есть невещественная, невидимая, неосязаемая, подобно тяготению, поддерживающему миры в гармонии вселенной и тело, как бы оно ни казалось нам материальным, есть не более как гармоническая группировка атомов, созданное благодаря притяжению этой внутренней силы. Отсюда вы видите, что я не выхожу из строгих пределов позитивной науки, называя эту молодую девушку душой, одетой воздухом; таковы же, впрочем, и мы с вами. Со времени появления человечества и до нынешних веков полагали, что ощущение воспринимается в том именно месте, где мы его чувствуем. Думали, например, что боль, ощущаемая нами в пальце, там и находится. Дети, да и многие взрослые до сих пор в этом убеждены. Физиология, однако, доказала, что ощущение передается от кончика пальца в мозг, через посредство нервной системы. Если отрезать нерв, то можно хоть жечь палец, не чувствуя боли. Удалось даже определить, сколько нужно времени, чтобы какое-нибудь впечатление передалось из любой точки тела головному мозгу. Теперь уже известно, что скорость этой передачи равняется приблизительно двадцати восьми метрам в секунду. С тех пор уже начали приписывать ощущение мозгу, но остановились на полпути… Мозг такая же материя, как и палец, и ни в коем случае это не материя устойчивая и неизменяемая. Это вещество, быстро меняющееся, не остающееся одним и тем же… Не существует и не может существовать во всей мозговой массе ни одной частицы, ни одной клеточки, ни одной молекулы, которая бы не изменялась. Остановка в движении, в обращении, в преобразовании повлекла бы за собой смерть. Мозг существует и ощущает лишь при тои условии, чтобы он подвергался, подобно остальным частям тела, беспрерывным преобразованиям органического вещества. В этих преобразованиях заключается жизненное обращение. И так, не в этом мозговом веществе, не в известной группе молекул зиждется наша личность, наше индивидуальное «я», то «я», которое приобретает и сохраняет личное достоинство, нравственное, или умственное, развивающееся наукой, ваше «я», которое сознает себя ответственным в поступках, совершенных месяц тому назад, год, десять лет, двадцать лет, хотя за этот период времени группировка молекул успела перемениться несколько раз. Физиологи, утверждающе, будто душа не существует, похожи на своих предков, которые думали, что боль ощущается непосредственно в ноге иди руке. Правда, они немного менее удалены от истины, но, останавливаясь на мозге и утверждая, что человеческое чувство сосредоточивается в впечатлениях, они застряли на полпути. Эта гипотеза тем менее извинительна, что те же физиологи прекрасно знают, что ощущение личности всегда сопровождается изменением вещества. Другими словами, личное «я» субъекта может сохраняться лишь тогда, если не сохраняется тождество его вещества… Наше чувствующее начало не может быть предметом материальным. Оно приводится в общение с вселенной путем мозговых впечатлении, путем химических сил, действующих в мозгу вследствие сочетания материальных частиц. Но это начало совсем иное. И наше органическое устройство преобразуется беспрерывно под управлении психического начала. Такая то частица, ныне входящая в составь вашего организма, вдруг удаляется из него путем выдыхания, испарины в так далее, затеи будет находиться в атмосфере в продолжении большего или меньшего срока времени и перейдет в составь другого организма – растения, животного, или человека. Молекулы, из которых состоит в настоящее время ваше тело, не все находились в ней вчера и ни одной из них не было в вас нисколько месяцев тому назад. Где же они были? Или в воздухе, или в составе других тел. Все молекулы, составляющие теперь ваши ткани, ваши летя, глаза, мозг, ноги и так далее, уже находились в составе других органических тканей. Все мы – воскресшие мертвецы, вылепленные из праха наших предков. Если б ожили все люди, жившие до нынешней эпохи, их пришлось бы пятеро на каждый квадратный фут Земли на материках, и они вынуждены были бы влезть друг другу на плечи. Но они не могли бы воскреснуть все вместе, так как множество молекул служило поочередно нескольким телам. Точно также и наши органы когда-нибудь распадутся на мельчайшие частицы и воплотятся в наших потомках… Следовательно, каждая частица воздуха вечно переходить из одной жизни в другую, от смерти до смерти. Попеременно она является то ветром, то волной, то землей, то животным или цветком, словом, она последовательно воплощается в бесчисленных организмах. Неистощимый источник, откуда почерпает свое дыхание все живущее – воздух, является громадным резервуаром, принимающие последний вздох всего, что умирает; в нем рождаются разнообразные организмы, растения и животные, и затем в нем же гибнуть. И жизнь, и смерть равно находятся в воздухе, которым мы дышим, и чередуются беспрерывно, путем обмана газообразных молекул. Частичка кислорода, выдыхаемая старым дубом, летит в легкие ребенка в колыбели. Последний вздох умирающего образует ткань блестящего цветочного венчика или разливается, подобно улыбке, на зеленеющем лугу. И так, посредством бесконечного сплетения частных смертей, атмосфера беспрерывно питает и поддерживает жизнь, распространенную по всей поверхности Земли… И если вы придумаете еще какое-нибудь возражение, я пойду дальше, прибавлю, что сама одежда наша, как и тело, состоит из веществ, которые первоначально все были газообразными. Возьмите нитку, потяните ее – какая крепость! Сколько тканей – батист, шелк, полотно, сукно, промышленность выделала при помощи этих ниток и основ! А между тем, что такое эта льняная, пеньковая или бумажная нитка? Шарики воздуха, расположенные друг подле друга и державшиеся только своей молекулярной силой? Что такое эта толковая или шерстяная нитка? Такой же ряд молекул. Сознайтесь же, что и наша одежда – тоже воздух, газ, вещества, почерпнутые в принципе из атмосферы – кислород, азоте, углерод, водяные пары и так далее.

– Я с радостью вижу, что искусство не так далеко от науки, как полагают в известных сферах, – отвечал Фалеро. – Если ваша теория научна, с вашей точки зрения, то для меня она является теорией искусства и притом высшего искусства. А впрочем, разве существуют в природе эти различия? В природе нет ни искусства, ни науки, ни живописи, ни скульптуры, ни музыки, ни физики, ни химии, ни астрономии, ни механики, ни метеорологии. Взгляните на небо, на море, на Альпы, на розовые вечерние облачка, на лучезарную перспективу Италии. Все это представляет полное единство. И хотя молекулярная физика доказываете нам, что больше нет твердых тел, что даже в стальной или платиновой полосе атомы не соприкасаются между собою, у нас остаются, по крайней мере, души.

– Да, это факт, о который разбиваются все предрассудки – живые существа – суть души, одетые воздухом… Жалею о мирах, лишенных атмосферы…

После долгой прогулки по берегу моря мы вернулись почти на то же место, откуда вышли, и прошли мимо зубчатой ограды виллы, направляясь от Болье к мысу Ферра, как вдруг встретили двух очень элегантных дам. Это были герцогиня В. с дочерью, которых мы видели в прошлый четверть на балу в префектуре. Мы раскланялись и повернули в оливковую рощу. Бессознательная дочь Евы, молодая девушка, невольно обернулась, и мне показалось, что внезапно яркий румянец разлился по ее лицу. Вероятно, это был отблеск заходящего солнца.

– Вы думаете, вы заставите меня с меньшим усердием поклоняться красоте? – также оборачиваясь продолжал художник. – Ничуть! Я еще более ценю ее. Я преклоняюсь перед ее гармонией, и признаться ли? Тело человеческое, рассматриваемое как осязательное проявление души, управляющей им, по-моему приобретает еще более благородства, красоты и блеска.

VI. Ad veritatem per scientiam[56]

Я работал в своей библиотеке над очерком о жизни на поверхностях иных миров, управляемых и освещаемых несколькими солнцами различных величин и цветов. Вдруг, подняв глаза к камину, я был поражен выразительностью – скажу более – оживлением на лице моей милой Урании. Это было то самое живое, прелестное выражение, которое когда-то, в дни юности, очаровало мою мысль и воспламенило мое сердце. Ох, как быстро вертится Земля и как мало длится четверть века: мне кажется, как будто это было только вчера! Я не мог удержаться, чтобы не взглянуть на нее и не полюбоваться ею по-прежнему. Право, она была так же прекрасна и мои впечатления не изменились. Она притягивала меня, как пламя привлекаешь насекомое. Я встал из-за стола, чтобы подойти к ней и посмотреть на странный эффект дневного освещения на ее изменчивой физиономии, и невольно простоял довольно долго, забыв о своей работе.

Взор Урании был как будто устремлен вдаль. Тем не менее он казался живым но прикованным к чему-то. Но к чему? Или к кому? У меня явилось впечатление, что она действительно видит; проследив за направлением этого пристального, неподвижного, торжественного, хотя несурового взгляда, я остановил глаза на портрете Сперо, висевшем между двух книжных шкафов.

В самом деле, Урания пристально смотрела на него.

Вдруг портрет сорвался со стены и упал. Рамка разбилась в дребезги.

Я бросился к нему. Портрет лежал на ковре и кроткое лицо Сперо было обращено ко мне. Подымая его, я нашел большой лист пожелтевшей бумаги, занимавшей все пространство портрета и исписанной с обеих сторон почерком Сперо. Как это я никогда не замечал этой бумаги? Правда, что она могла остаться скрытой под картоном, с обратной стороны рамки. Действительно, когда я привез эту акварель из Христиании, я и не подумал осмотреть устройство рамы. Но кому это могла придти в голову странная мысль положить туда этот лист? С сильным удивлением я узнал руку моего друга и пробежал обе страницы. По-видимому, они были написаны в последний день земной жизни молодого мыслителя, перед его полетом на аэростате и, вероятно отец Иклеи захотел надежнее сохранить эти последние мысли, вложив лист в рамку портрета Сперо. Он забыл сказать мне об этом впоследствии, подарив мне на память это дорогое изображение, в то время, как я посетил могилу безвременно погибших любовников.

Как бы то ни было, но осторожно поставив акварель на свой письменный стол, я почувствовал живейшее волнение, вглядываясь в каждую черту этого дорогого лица. Это именно его глаза, столь кроткие, глубокие, по-прежнему загадочные, его высоки лоб, по-видимому спокойный, эти изящные скромно-чувственные губы, этот белый цвет лица, шеи и рук; взор его следил за мною, как бы я ни поворачивал портрет. Он устремлялся также на Урании и в то же время направлялся во все стороны. Странная идея художника! Я невольно вспомнил о глазах богини, с грустью и лаской направленных на изображение ее молодого обожателя. Как сумерки омрачают ясный день, так и тут – божественная грусть разлилась по этому благородному лицу.

Я задумался над таинственным листком. Он был исписан четким, чистым почерком, без всяких помарок. Воспроизвожу эту рукопись целиком, не изменив ни единого слова, ни единой запятой, так как считаю ее естественным заключением рассказов, составляющих предмет этой книги:

В этой рукописи заключается научное завещание разума, который уже во время пребывания на Земле всеми силами старался отрешиться от тяжести материи и питал надежду, что эти усилия удались ему.

Мне хотелось бы оставить после себя результат своих исследователей в виде афоризмов. Мне кажется, постигнуть истину можно только путем изучения природы, то есть путем науки. Вот выводы, которые, по-моему, основаны на этом методе наблюдения.

Вот ее дословное содержание:

I

Вселенная, видимая, осязаемая, весомая, находящаяся в беспрерывном движении, состоит из атомов невидимых, неосязаемых, невесомых и инертных.

II

Чтобы эти атомы могли образовать тела и создавать живые существа, нужны управляющая ими силы.

III

Сила представляет собою необходимую сущность.

IV

Видимость, осязаемость, твердость, прочность, все – суть свойства относительные, а не абсолютная действительность.

V

Атомы, образующее тела, бесконечно малы. Опыты, производимые над расплющиванием золота, показали, что десять тысяч листочков помещаются в толщине одного миллиметра. На стеклянной пластинке удалось разделить и миллиметр на тысячу равных частей. Существуют инфузорий столь малые, что все тело их, положенное между двумя такими давлениями, не восполняет пространства. Члены и органы этих существ состоять из клеточек, клеточки из молекул, а молекулы из атомов. Двадцать кубических сантиметров прованского масла, вылитых в озеро, могут покрыть собою до 4000 квадратных метров, так что слой масла, распространившегося таким образом, имеет толщину одну двухсотую миллиметра.

Спектральный анализ света открывает в пламени присутствие одной миллионной части миллиграмма натрия.

Световые волны помещаются в пространстве от 4 до 8 десятитысячных долей миллиметра от фиолетового до красного края спектра. Надо 2300 волн света, чтобы покрыть один миллиметр. В течение секунды эфир, передающий свет, совершает 700,000 миллиардов колебаний, из коих каждое вычислено математически. Обоняние воспринимает 64 000 000 миллиграмма меркаптана в вдыхаемом воздухе. Размер атомов в диаметре должен быть меньше одной миллионной доли миллиметра.

VI

Неосязаемый, невидимый атом, едва уловимый для нашего ума, привыкшего к поверхностным суждениям, составляете единственную действительную материи, а то, что мы называем материей, ничто иное как впечатление, производимое на наши чувства движением атомов, то есть это непрерывная возможность ощущений.

Из этого следует, что материя, как и проявления энергии, ничто иное как только способ движения. Если б движете остановилось, если б сила могла быть уничтожена, если б температура тела была доведена до абсолютного нуля, материя в том виде, как она известна нам, перестала бы существовать.

VII

Видимая вселенная состоит из невидимых тел. То, что мы видим, составлено из невидимого. Есть один только род первичных атомов: молекулы, образующая различные тела – железо, кислород, водород и так далее, отличаются друг от друга только числом, группировкой и движением составляющих их атомов.

VIII

То, что мы называем материей, исчезает, как только научный анализ, по-видимому, улавливает ее. Но опорой всей вселенной и началом всех форм является сила – динамически элемент. Усилием своей воли я могу отклонить ее Луну с ее пути.

Движете всякого атома на нашей Земли – математическая равнодействующая всех колебаний эфира, достигающих его с течением времени из бездны бесконечности.

IX

Основным началом человеческого существа является душа. Тело – не более как видимая, преходящая форма.

X

Атомы неуничтожаемы.

Энергия, которая движет атомами и управляет вселенной, неуничтожаема. Душа человеческая неуничтожаема.

XI

Индивидуальность души – недавнее явление в истории Земли. Наша планета была туманностью, потом солнцем, потом хаосом, и тогда не было никаких земных существ. Жизнь началась с самых простых организмов; она развивалась постепенно из века в век и, наконец, достигла нынешнего состояния. Но оно еще не есть окончательное. Ум, рассудок, сознание, что мы называем душевными способностями – новейшие явления. Дух постепенно освободился от материи, подобно тому, как, например, газ высвобождается из угля, аромат выделяется из цветка, пламя из горючего материала.

XII

Психическая сила стала утверждаться в высших сферах земного человечества только тридцать, сорок веков тому назад. Деятельность ее находится только на заре своего существования.

Души, сознающие свою индивидуальность, или еще бессознательные, по самому свойству своей природы, находятся вне условий пространства и времени. После смерти существ, как и при жизни, они не занимают места. Некоторые из них могут переселяться в другие миры.

Сознавать свое вне телесное существование и свое бессмертие могут лишь те, которые освободились от материальных уз.

XIII

Земля – только область вечной отчизны; она составляет часть неба. Небо же бесконечно. Все миры суть части неба.

Сама наша планета – эфирный корабль, уносящий по небу население, состоящее из душ, со скоростью 643,000 льё в сутки вокруг звезды и приблизительно 185 миллионов лье в год по направлению созвездия Геркулеса.

XIV

Планетные и звездные системы, составляющие вселенную, находятся в различных степенях организации и развития. Разнообразие их бесконечно. Существа всюду находятся в соответствии с мирами.

XV

Не все миры обитаемы в настоящее время. Нынешняя эпоха не имёет более важного значения, нежели предыдущие и последующие. Одни миры были обитаемы в прошлом, миллиарды веков тому назад, другие миры будут обитаемы в будущем, через несколько миллиардов веков. Когда-нибудь ничего не останется от Земли. Рассеется и сам прах ее.

Но бездна небытия никогда не заступит места вселенной. Если б существа и предметы не возрождались из своего пепла, не осталось бы ни одной звезды на небе, и солнца потухли бы.

Продолжительность существования земного человечества представляет лишь один момент в вечности.

XVI

Земная жизнь не есть тип и образец других жизней. Безграничное разнообразив царит во вселенной. Есть миры, где сила тяжести очень сильна, где свет неизвестен, где нет иных чувств, кроме осязания, обоняния и слуха; где оптический нерв не развит и, следовательно, всё существа слепы. Есть и другие, где тяжесть едва чувствительна, где существа так легки и так нежны, что они были бы невидимы для человеческого глаза, где привилегированные существа одарены чрезвычайной тонкостью чувств, так что им доступны ощущения, неведомые земному человечеству.

XVII

Пространство, окружающее миры, рассеянные в беспредельной вселенной, не изолирует их друг от друга. Все они находятся в постоянном общении между собою в силу притяжения, действующего мгновенно на всевозможных расстояниях и устанавливающего неразрывную связь между всеми мирами.

XVIII

Вселенная представляет собой одно целое.

XIX

Система физического мира составляет материальную основу, вместилище системы нравственного или духовного мира. И так, астрономия должна служить основой всякого философского и религиозного верования.

Всякое мыслящее существо носит в себе смутное, неопределенное сознание бессмертия. Это потому, что мы микроскопические колесики неведомого нам механизма.

XX

Человек сам создает свою судьбу. Он возвышается, или падает, смотря по делам своим. Существа, привязанный к материальным интересам, скупцы, честолюбцы, лицемеры, лжецы, сыны Тартюфа остаются, как и нечестивцы, в низших сферах. Исконный, абсолютный закон управляет мирозданием: это закон вечного совершенствования. Все возвышается до бесконечности. Ошибки – это падения.

XXI

При постоянном подмене душ нравственные качества имеют не менее значения, нежели качества интеллектуальный. Доброта, самоотверженность, преданность, самопожертвование очищают душу и возвышают ее, точно так же как наука.

XXII

Вся вселенная представляет полную гармонию. Земля это только частица ее – частица ничтожная, довольно грубая и пошлая.

XXIII

Природа представляет постоянное совершенствование. Прогресс – вот основной и вечный закон ее.

XXIV

Вечного существования души не было бы достаточно, чтобы посетить всю бесконечность и все познать.

XXV

Назначение души заключается в том, чтобы отрешаться все более и более от мира материального и в конце концов принадлежать к высшей уранической жизни. Тогда душа может господствовать над материей и уже не страдать.

Конечная цель существ – постепенное приближение к абсолютному совершенству и Божественному блаженству.

Таково научное и философское завещание Сперо. Не было ли оно продиктовано самой Уранией?

Девять муз древности были родными сестрами. Современные научные познания также стремятся к единству. Астрономия или познание мира и психология, или познание существа, соединяются воедино, чтобы установить общий базис, на котором может быть основана истинная философия.

PS. Предшествующие эпизоды, исследования и размышления, сопровождающие их, соединены здесь в виде «Опыта», цель которого заключается в том, чтобы установить несколько «вех» на пути решения величайшей из проблем, интересующих многих людей. В этом смысле настоящий труд предлагается вниманию тех, кто хоть иногда останавливается, по выражение Данте, «на пути жизни» и задается вопросом – где он и что он такое? Кто доискивается, мыслит и мечтает.

Примечания

1

Дафнис и Хлоя – один из пяти канонических греческих романов. Написан Лонгом около II века. Роман Лонга начинается с короткого введения, где рассказывается, как автор во время охоты на острове Лесбосе в пещере Нимф обнаружил картину. Рассмотрев изображённые на картине любовные сцены и восхищённый ими, он решил, «соревнуясь с картиной», создать такое произведение, которое прославило бы Эрота, нимф и Пана, а всем людям было на радость: «болящему на исцеление, печальному на утешение, тому, кто любил, напомнит о любви, а кто не любил, того любить научит». На острове Лесбосе в окрестностях города Митилены козопас Ламон находит в кустарнике мальчика, которого кормит коза, а два года спустя пасущий овец Дриас обнаруживает в гроте Нимф девочку, вскармливаемую овцою. Возле обоих подкидышей были приметные знаки, положенные их родителями и свидетельствующие об их благородном происхождении. Оба пастуха берут детей на воспитание, надеясь впоследствии найти их родителей, и заботятся о них, как о собственных детях. Когда мальчику Дафнису исполняется пятнадцать лет, а девочке Хлое – тринадцать, воспитатели по наущению богов посылают их вместе пасти стада коз и овец. Неведомое до сих пор чувство любви овладевает подростками, оно растёт изо дня в день, мучает и терзает их, попавших во власть Эрота. В это время тирские пираты нападают на прибрежные луга, ранят насмерть пастуха Доркона, влюблённого в Хлою, угоняют его стада и уводят Дафниса. Умирающий Доркон дарит Хлое свою свирель, и она играет на ней. При звуках знакомой свирели стадо Доркона, находящееся на корабле, бросается к берегу и опрокидывает судно. Разбойники тонут, Дафнис спасается из плена и возвращается к Хлое. Наступает осень, время сбора винограда. Любовь Дафниса и Хлои растёт с каждым днём, но юные влюблённые не понимают своих чувств. Из-за случайной ссоры богатых юношей с пастухами между городами Метимной и Митиленой вспыхивает война. Жители Метимны, сделав набег на прибрежные поля митиленцев, угоняют стада Дафниса и похищают Хлою. При покровительстве богов Хлое удаётся спастись, причём ей явно для всех присутствующих помогает сам Пан. Время идёт, зима сменяется весной. Расцветающая красота Хлои привлекает много женихов. Так как Дафнис беден и не может рассчитывать получить согласие приёмного отца Хлои на брак с нею, то нимфы помогают юноше, и с их помощью он находит на морском побережье кошелёк с тремя тысячами драхм, попавший туда с корабля метимнян. Согласие Дриаса получено, он готов выдать Хлою за Дафниса, но на этот брак нужно ещё разрешение господина: ведь они рабы и не могут сами распоряжаться своей судьбой. Хозяин Ламона (приемного отца Дафниса), владелец поместья, богатый митиленец Дионисофан в конце лета приезжает в деревню вместе со своей женой и сыном Астилом. Прельстившись красотой Дафниса, парасит Астила Гнафон выпрашивает его для себя, чтобы увезти в город. Не желая отдавать юношу развратному бездельнику, Ламон рассказывает господину историю найденного им Дафниса и показывает отличительные знаки, обнаруженные при нём. Дафнис оказывается сыном богатых родителей: Дионисофана и его жены Клеаристы. В то время как Дафнис находит свою семью, Хлою вновь похищают, на этот раз отвергнутый ею пастух Лампид. Она освобождается с помощью парасита Гнафона, желающего теперь заслужить прощения Дафниса за свою дерзость. Приёмный отец Хлои Дриас рассказывает в свою очередь, как он нашёл Хлою. Красота девушки и её явно не рабское происхождение приводят к тому, что Дионисофан даёт согласие на брак Дафниса с нею. Вскоре при покровительстве нимф происходит и второе возвращение в семью. Отцом Хлои оказывается богач Мегакл. Таким образом, наступает «благополучная развязка»: Дафнис и Хлоя, дети богатых и влиятельных людей, сочетаются браком и справляют свадьбу – не в шумном городе, а в кругу семьи на лоне природы, отдавая себя покровительству сельских божеств, опекающих их с самого дня рождения. «Дафнис и Хлоя» является единственным образцом древнегреческого пасторального романа: в произведениях этого жанра все события, равно как и переживания героев, развертываются на фоне описаний природы, проникнутых искусственностью и обилием литературных реминисценций. Используя поэтический жанр идиллии с ее несколько манерными описаниями природы, Лонг выводит пастухов в качестве идеализированных героев. Повесть написана ритмической прозой с регулярными стихотворными вставками, возникающими спонтанным образом в наиболее поэтических фрагментах текста. В «Дафнисе и Хлое», в отличие от других античных романов, авантюрный элемент не играет главной роли. Забытый в Средние века, этот роман был вновь опубликован лишь в эпоху Ренессанса, став родоначальником ренессансного пасторального романа.

2

Ликэнион, женщина, влюблённая в Дафниса.

3

Урбен Жан Леверрье (1811–1877) – известный французский астроном. С 1853 г. занимал пост директора Парижской Обсерватории. Из его работ, посвященных главным образом вычислению планетных орбит, особенно замечательно исследование орбиты планеты Урана, приведшее его к заключению, что должна существовать еще одна, неизвестная до тех пор, большая планета. Леверрье изучил движение этой новой планеты и указал ее место в междупланетном пространстве. В 1846 г. немецкий астроном Галле, пользуясь данными Леверрье, действительно обнаружил описанную им планету, известную теперь под названием Нептуна.

4

Первая Французская империя (1804–1815) Эпоха империи Наполеона Бонапарта во Франции.

5

Жан Жак Прадье (1790–1852) – французский художник и скульптор швейцарского происхождения.

6

Жан Леро́н Д’Аламбе́р (1717–1783) – французский учёный-энциклопедист. Широко известен как философ, математик и механик. Член Парижской академии наук (1740), Французской Академии (1754), Петербургской (1764) и других академий.

7

Уильям Гершель (Фридрих Вильгельм Гершель) (1738–1822) – выдающийся английский астроном немецкого происхождения, отец Джона Гершеля. Джон Фредерик Вильям Гершель (1792–1871) – английский астроном и физик.

8

Джова́нни Домени́ко Касси́ни (1625–1712) – итальянский и французский астроном и инженер.

9

Лудовико Ариосто (1474–1533) – итальянский поэт и драматург эпохи Возрождения.

10

Синоним слову гермофродит.

11

Триллион равен биллиону миллионов, т. е. цифре 1 000 000 000 000 000 000. Миля приблизительно равна четырем верстам.

12

Золотистого цвета куколка, из которой выходит бабочка.

13

Гиппа́рх Нике́йский (ок. 190 до н. э. – ок. 120 до н. э.) – древнегреческий астроном, географ и математик II века до н. э., часто называемый величайшим астрономом античности. Главной заслугой Гиппарха считается то, что он привнёс в греческие геометрические модели движения небесных тел предсказательную точность астрономии Древнего Вавилона.

14

Птолемеи (Лагиды) – династия правителей Египта в IV–I веках до н. э. – в эпоху эллинизма. Основана диадохом Александра Македонского Птолемеем I.

15

Верцинге́ториг или Верцинге́торикс (82 до н. э. – 46 до н. э.) – вождь кельтского племени арвернов в Галлии. Его имя на галльском означает «повелитель над» «воинами». Сын вождя арвернов Кельтилла, казненного по обвинению в желании править всей Галлией. По некоторым предположениям, обучался в Британии у друидов, а также, возможно, служил в римской армии. По свидетельству Диона Кассия, был другом Цезаря. Во время Галльской войны Верцингеториг возглавил восстание объединённых галльских племён против Цезаря в 52 до н. э.

16

Пигмалион – в греческой мифологии скульптор, создавший прекрасную статую из слоновой кости и влюбившийся в своё творение.

17

Пасси – район Парижа на правом берегу Сены, прилегающий к Булонскому лесу. Как и многие другие кварталы, Пасси стал частью города 1 января 1860 года и дал название 16-му округу.

18

Всемирную выставку, проходившую с апреля по ноябрь 1867 года в Париже на Марсовом поле, посетило около 9 миллионов человек, в том числе российский самодержец Александр II. На выставке было представлено множество технических новинок, свидетельствовавших не только о новом применении электричества – телеграфный аппарат Хьюга, электрические фары, подводный кабель; также были продемонстрированы гидравлический лифт, шарикоподшипники, механическая тестомешалка и более совершенные земледельческие орудия. Начиная с этой выставки свои экспозиции страны-участницы стали размещать в специально построенных ими национальных павильонах: на этой выставке посетитель смог увидеть тирольскую деревню, русскую избу, египетский караван-сарай, восточный минарет, турецкие бани, китайский театр, английский коттедж, американское ранчо, голландскую ферму, японский киоск и реконструкцию римских катакомб.

19

Пантео́н – архитектурно-исторический памятник, образец французского классицизма в Латинском квартале 5-го округа Парижа, Франция. Первоначально церковь св. Женевьевы, позже – усыпальница выдающихся людей Франции.

20

Христиания (Свободный город Христиания, Вольный город Христиания) – частично самоуправляемое, неофициальное «государство внутри государства», расположившееся в районе Христиансхавн Копенгагена, датской столицы. Христиания, вопреки противникам среди датских властей, имеет особый полулегальный статус в Дании и частичную независимость.

21

Хемседал любят называть «северным Шамони» и «норвежскими Альпами». Возможно, потому, что пейзаж вокруг трех местных вершин – Тоттен, Тинден и Рогьин – действительно сильно напоминает альпийский.

22

Риги – гора в центральной Швейцарии, относится к Альпам. Риги расположена между Цугским и Люцернским озёрами, на границе кантонов Люцерн и Швиц. Ближайшие крупные населённые пункты (расположены у подножия горы) – Гольдау и Вицнау. Высота – 1797 м над уровнем моря. На склонах горы расположено несколько небольших деревень и отдельностоящих хуторов.

23

Антигелий (противосолнце) – редкое атмосферное оптическое явление, при котором на небе появляется яркое белое пятно – «второе солнце», расположенное на той же высоте над горизонтом, что и настоящее, но противоположно последнему. Появление антигелия обусловлено преломлением и внутренним отражением света во взвеси мельчайших кристалликов льда в атмосфере. Иногда антигелием называют слабый ореол, окружающий тень от предмета, отброшенную на облако или слой тумана.

24

Согласно Ветхому Завету, Лот вышел с Авраамом, его женой Сарой из Ура Халдейского в Ханаан. После того, как Авраам вышел из Египта, где благодаря тому, что отдал свою жену фараону, приобрёл много рабов и скота, вместе они двинулись до Вефиля. У Лота тоже был мелкий и крупный скот, а также шатры. Их имущества было так много, что пастухи Авраама спорили с пастухами Лота. Чтобы избежать раздора, Лот отделился и ушёл на восток, в окрестности Иордана, недалеко от Содома. Во время нападения Кедорлаомера и союзных ему царей на Содом Лот попал в плен, а имущество его было забрано. Однако Авраам напал ночью на противника и освободил Лота вместе со всем имуществом, а также женщинами и народом. Когда Лот сидел у ворот Содома, к нему пришли два ангела, желавшие проверить, действительно ли в Содоме творится то, что о нём говорят. Лот приглашал ангелов к себе в дом, но они сказали, что будут спать на улице. Лот их сильно упрашивал и наконец упросил. Он сделал им угощение и испёк пресные хлебы. Однако не успели они ещё лечь спать, как жители всего города пришли к его дому с требованием вывести к ним гостей, чтобы содомляне занялись с ними сексом. Лот вышел к содомлянам с отказом, предложив взамен двух своих девственных дочерей, чтобы те делали с ними, что им вздумается. Жителям города это не понравилось и они стали проявлять агрессию по отношению к самому Лоту. Тогда ангелы ослепили содомлян, а Лоту и его родне велели покинуть город, поскольку он будет разрушен. Зятьям, которые брали за себя дочерей Лота, показалось, что это шутка, и из Содома вышел только Лот, его жена и две дочери. Ангелы велели бежать на гору, нигде не останавливаясь и не оборачиваясь, чтобы спасти душу. Но Лот заявил, что на гору спастись не сможет и укроется в городе Сигор, на что Бог согласился и оставил Сигор целым. По дороге прочь жена Лота нарушила указания и обернулась, в результате чего превратилась в соляной столп.

25

«Мысли о религии и других предметах», – собрание идей французского философа Блеза Паскаля, записанных в 1657–1658 годах. Основная направленность – на поддержку христианства и защиту его от критики со стороны атеизма. «Мысли» представляют собой разрозненные и порой незавершённые идеи, однако считается, что Паскаль планировал объединить их в книгу «Оправдание христианской религии». Уже после смерти философа в 1662 году возникло название «Pensées» (Мысли). Работа была отредактирована и опубликована в 1670 году.

26

Тет-а-тет, наедине вдвоём, с глазу на глаз (фр.).

27

Сент-Бёв Шарль Огюстен (23.12.1804, Булонь-сюр-Мер, – 13.10.1869, Париж), французский критик и писатель. В книге "Исторический и критический обзор французской поэзии и театра XVI в." (1828) утверждал романтизм как литературную программу, возникшую под воздействием Великой французской революции, требуя свободы творчества, обновления поэтических форм, введения в литературу новых героев из народной среды.

28

Сады Трокадеро занимают одно из почетнейших мест среди многочисленных парков Парижа. Они занимают площадь в 10 га. У дворца Шайо располагается большой бассейн, украшенный бронзовыми и каменными статуями, которые особенно прекрасно смотрятся в вечернее время. Приятно поражает необычайная зелень газонов и лужаек.

29

Було́нский ле́с, занимающий площадь 846 га, находится в 16-м округе на западе Парижа. Так называемое «лёгкое» французской столицы (второе «лёгкое» – Венсенский лес на востоке города). Находится на территории старинного леса Руврэ; посредине леса обустроен парк Багатель.

30

Мантуанским лебедем называли Вергилия.

31

Мысль приводит в движение материю (лат.).

32

Амур, купидон.

33

Хильперик I, (Хильперих) франкский король, 561–583, все правление его прошло в междоусобиях из-за стремления его к захвату чужих земель; женился на Фредегунде, убившей первую жену Галесвинту, что повлекло за собою долголетнюю войну с Брунгильдой, сестрой убитой.

34

Альбе́рт Вели́кий (1193–1280) – Св. Альберт, Альберт Кельнский, Альберт фон Больштедт – философ, теолог, учёный. Видный представитель средневековой схоластики, доминиканец, признан Католической Церковью Учителем Церкви, наставник Фомы Аквинского.

35

Пьер (Пётр) Абеляр или Абелар (1079–1142) – схоласт и богослов средневековой Франции, неоднократно осуждавшийся католической церковью за еретические воззрения.

36

Мерови́нги – первая династия франкских королей в истории Франции. Короли этой династии правили с конца V до середины VIII века на территории современных Франции и Бельгии. Они происходили из салических франков, которые в V веке обосновались в Камбре (Хлодион Длинноволосый) и в Турне (Хильдерик I).

37

Людоваик Филип (Луи-Филипп I) (1773–1850) – лейтенант-генерал королевства с 31 июля по 9 августа 1830 года, король Франции с 9 августа 1830 по 24 февраля 1848 года, получил прозвище «король гражданин», представитель Орлеанской ветви династии Бурбонов. Последний монарх Франции, носивший титул короля.

38

Ханс Христиан Э́рстед (1777–1851) – датский учёный, физик, исследователь явлений электромагнетизма.

39

Андре-Мари Ампер (1775–1836) – знаменитый французский физик, математик и естествоиспытатель, член Парижской Академии наук (1814). Член многих академий наук, в частности иностранный почётный член Петербургской Академии наук (1830). Джеймс Максвелл назвал Ампера «Ньютоном электричества».

40

Странные бывают совпадения. В тот день, когда Сперо предпринял воздушный полет, окончившейся для него столь роковым образом, я наблюдал в Париже магнитную стрелка, которая возвещала о появлении северного сияния и, помня, с каким нетерпением он ожидает этого явления, знал наверное, что он поднимается на аэростате. Но еще более удивило меня то, что как раз в момент катастрофы, я ощущал необъяснимую тоску, в роде предчувствия, что с ним случилось несчастие, так что телеграмма, извещавшая меня о его смерти, почти не была для меня неожиданностью.

41

Нанси́ – город во Франции, административный центр (префектура) департамента Мёрт и Мозель в регионе Лотарингия.

42

Воге́зы – горный массив на северо-востоке Франции, составляющий западную границу Верхнерейнской низменности.

43

Живописный журнал (фр.)

44

Теодор Агриппа д’Обинье (1552–1630), французский поэт, писатель и историк конца эпохи Возрождения. Стойкий приверженец кальвинизма. Дед возлюбленной Людовика XIV госпожи де Ментенон. Некоторые исследователи сравнивают масштаб Агриппы д’Обинье-поэта с вкладом в поэзию Шекспира и Мильтона.

45

Карл Гиз, кардинал лотарингский (1525–1574).

46

Ассье Адольф де (1828–?) – фр. ученый-математик.

47

Исидо́р Мари́ Огю́ст Франсуа́ Ксавье́ Ко́нт (1798–1857) – французский философ и социолог. Родоначальник позитивизма. Основоположник социологии как самостоятельной науки. Основные труды: «Курс позитивной философии» (1830–1842) и «Система позитивной политики» (1851–1854).

48

Юнг-Штиллинг, Иоганн-Генрих, немецкий писатель (1740–1817), первоначально портной, с 1804 профессор государствоведения в Гейдельберге. Известен преимущ. как мистик, стремившийся раскрыть небесное в земном; соч. его мн. переводились русск. Масонами.

49

Эммануил Сведенборг (1688–1772) – шведский ученый-естествоиспытатель, теософ, изобретатель. Его отец, Еспер Сведберг, был профессором богословия в Уппсальском университете и настоятелем собора. Позднее он стал епископом в Скаре. Сведенборг закончил философский факультет Уппсальского университета. Изучал физику, астрономию и главные из естественных наук. Позднее занимался космологией, механикой, математикой, анатомией, физиологией, политикой, экономикой, металлургией, геологией, горным делом и химией. Является автором трудов по обработке металлов. Считается родоначальником таких дисциплин, как минералогия, физиология мозга. 1744 и 1745 годы – период духовного перелома в его жизни. 6 апреля 1744 года он был, по его словам, удостоен посещения Господом Иисусом Христом.

50

Джон Уэ́сли (1703–1791) – английский протестантский проповедник, один из основателей (вместе с Джорджем Уайтфильдом) методизма. Сын английского писателя и богослова, учился в Оксфорде. Под влиянием сочинений Фомы Кемпийского и Тейлора он уже в 1729 г. основал в Оксфордском университете вместе со своим братом Чарльзом (1708–1788) и другими 15 студентами «Общество для чтения Библии, молитвы и добрых дел». За свой спокойный, правильный, методический образ жизни они были прозваны в насмешку «методистами». Уэсли в 1735 г. отправился в Америку; там он отказался от всех радостей жизни, не пил вина, не ел мяса, спал на голой земле. Своим фанатизмом и нетерпимостью он нажил себе много врагов и в 1738 г. вернулся в Англию. В Англии, действуя сначала в союзе с гернгутерами, он основал по образцу братских общин самостоятельные религиозные общества. Он ежегодно посещал все общины методистов; очень часто говорил проповеди, которых произнёс всего около 50000. В деревне Кингсвуд под Бристолем Уэсли устроил семинарию для методистских проповедников.

51

Путь небесного движения (лат.)

52

Город Жювизи-сюр-Орж расположен в Франции, Иль-де-Франс.

53

Хлодвиг I (около 466–511) – король франков, правил в 481/482–511 годах, из династии Меровингов. Сын короля Хильдерика I и королевы Базины Тюрингской. Хлодвиг был, безусловно, одним из самых крупных политиков своего времени и, пожалуй, единственным великим королём династии Меровингов.

54

Сти́вен Гру́мбридж (1755–1832) – британский астроном, составитель каталога звёзд. Несколько звёзд, впервые указанных в каталоге Грумриджа, названы его именем.

55

Геспери́ды (др. – греч. Έσπερίδες) – в древнегреческой мифологии нимфы, дочери Геспера – Вечерней Звезды и Никты – Ночи (по другой версии – дочери Форкиса и Кето), охраняющие золотые яблоки. По Гесиоду, рождены Никтой. Живут за Океаном, рядом с Горгонами, Гесиод называет их «певицы». Они же Атлантиды, по версии, яблоки находятся у гипербореев. Рассказ о яблоках был уже в «Титаномахии» (поэме VIII в. до н. э.), Гесперид упоминал Стесихор. Согласно Ферекиду, когда Гера выходила замуж за Зевса, Гея подарила ей золотые яблоки. Гера посадила их в саду богов у Атланта, а так как дочери Атланта воровали их, поставила змея их охранять. Яблок было три. По рассказу Диодора, это 7 дочерей Атланта и Геспериды. Разбойники, посланные египетским царем Бусиридом, похитили девушек, когда те играли в саду, и высадились на мысу. Геракл прибыл туда, перебил разбойников и девушек отвез к отцу. В благодарность Атлант отдал ему яблоки. По истолкованию, владели золотыми яблоками, либо отарами овец («золотыми агнцами»). Изображение яблони было в Олимпии. По рассказу Аполлония Родосского, они стали деревьями.

56

К истине через знание (лат.)

Content

Камиль Фламмарион
Урания. Путешествие в небесные просторы

Часть I. Урания

I

II

III

IV

V

Часть II. Георг Сперо

I. Жизнь

II. Видение

III. Быть или не быть

IV. Amor

V. Северное сияние

VI. Вечное совершенствование

Часть III. Небо и земля

I. Телепатия

II. Iter exaticum coeleste

III. Планета Марс

IV. Неподвижная точка Вселенной

V. Душа, одетая воздухом

VI. Ad veritatem per scientiam

Примечания